Нас - четырнадцать.
Прорубаемся вдоль берега, через джунгли. Зыбкая линия факелов. Отвязные дермаки, по которым виселица плачет. Худой Йен теребит обугленную карту. Мы с Овсянкой тащим сундук испанского золота - на обмен.
Место зовется Парк Костяков. Скрюченные пальцы ветвей хватаются за фату тумана. На черных, осклизлыми грибами и мохом поросших стволах там-сям что-то белеется. Скелеты приколоченные. Скалят зубы - улыбаются.
Под ногами хлюпает. Несет тухлым. Темень разгоняют светлячки - трепещут, роятся меж изогнутых стволов.
Паршивое место.
В самом сердце этой тьмы, в хижине на сваях, и обретается колдунья.
Зовут ее Шоколадницей.
Баркентина наша села на мель на северной оконечности острова.
По палубе разгуливает обезумевший капитан. Шмаляет через фальшборт из пистолей. Не прицельно, для куражу. Пороха и пуль у него в избытке.
Мы ушли. Нам не нужна его посудина: подуй - уже кормой черпает.
У нас есть Дело Поважнее.
На второй день скормили аллигаторам боцмана. Утверждал, что мы рехнулись.
Может и так.
К хижине Шоколадницы вышли на четвертый - Я, Худой Йен и Овсянка. Все, что осталось от экипажа.
У нее улыбка сфинкса и трескающийся по шву корсаж, черные зубы и змеиные зрачки. По-прежнему mad. По-прежнему hot.
- Давненько не видались, - будто маракасы шуршат. - Чем могу услужить?
Мы говорим.
Она хихикает, звенит косами, заплетенными бусами, монетками и птичьими костями:
- Уверены? А может кисломолочного кофе? Йогурта с шоколадной стружкой?
Мы уверены.
Я возвращаюсь один. Еще чувствую на губах привкус. Такое не забывается. До самого Армаггедона и Второго Пришествия.
Бреду на север, к барку, когда встречаюсь с ними.
Темные круги под блестящими глазами, грязные драные камзолы. Побеги лиан цепляются за шляпы. Брызжут соком, крошимые абордажными саблями.
У них обтрепанная карта. И окованный железом сундук - на обмен.
Я сторонюсь, пропуская.
Идут вперед, не замечая меня.
Пока хлюпают сапогами мимо, ругаясь, харкая и отмахиваясь от мошкары, я считаю:
Их - четырнадцать.