, мне это сошло с рук».
— Элита Норвуд , восемьдесят семь лет,
самый долго работавший британский шпион КГБ,
в интервью репортеру газеты Times.
после разоблачения в сентябре 1999 года
КРАСНАЯ ДЖОАН
Сидкап , январь 2005 г.
ВОСКРЕСЕНЬЕ , 11:17
СОн знает причину смерти, и ему не нужно об этом говорить.
Записка, переданная лично адвокатом, краткая и бесстрастная, в ней приложены подробности похоронных мероприятий в пятницу, а также копия некролога из Daily Telegraph . В некрологе описывается ранняя жизнь сэра Уильяма Митчелла в Шерборне, Дорсет, где в возрасте восьми лет он переболел полиомиелитом (она об этом не знала), чудесным образом выздоровел, а затем проявил себя особенно способным в изучении латыни и древнегреческого языка в школе. Затем он изучал современные и средневековые языки в Кембридже, во время войны был призван в Управление специальных операций, а позже занял высокую должность в Министерстве иностранных дел, консультируя британское и правительство Содружества по вопросам разведки и получив ряд почетных докторских степеней от различных университетов. По-видимому, он никогда не был так счастлив, как во время прогулок по шотландским холмам со своей ныне покойной женой. Она тоже об этом не знала.
Она уже знала одно: он, по всей видимости, мирно умрет во сне.
Она кладет статью и письмо на стол перед собой, дыхание у нее короткое и прерывистое. Под ногтями и на фартуке грязь, оставляющая следы на кремовом конверте. Три терракотовых горшка на кухонном столе стоят так же, как она их оставила: каждый наполовину заполнен утрамбованной землей вокруг черенков герани, срезанных утром в палисаднике соседки. Но они как будто изменились после этого события, уже не хрупкие и не ликующие от того, что пережили английскую зиму до января, а растрепанные и добытые нечестным путем.
Она вспоминает серебряное ожерелье, подаренное ей Уильямом шестьдесят лет назад, идентичное тем, что носили он и Руперт: гравированный кулон Святого Христофора, изображающий потрепанного жизнью святого, несущего Иисуса на плечах через бушующее море. Она не знала, что скрывает этот кулон, приняв его значение за нечто другое. Не было и следа от кончика иглы, пропитанного кураре, веществом, выбранным за его неуловимые свойства, которое настолько эффективно расслабляет мышцы, что легкие почти мгновенно перестают двигаться. Смерть от удушья. Настолько неподвижная, что это можно принять за мирную смерть. Она бы не приняла этот подарок от Уильяма, если бы знала, что это такое, но к тому времени, как она прочитала инструкции, было уже слишком поздно возвращать его. Он так всё устроил. Он хотел, чтобы у неё тоже был выбор. На всякий случай.
Неужели это всё? Неужели они наконец-то пришли за ним, спустя столько лет? Если да, то это может означать только то, что появились какие-то новые, неопровержимые доказательства, заставившие его поверить, что нет смысла пытаться защитить себя и свою репутацию. Лучше умереть, чем рисковать лишением рыцарского звания, терпеть публичные обвинения и позор, которые принесут такие разоблачения, а также неизбежный уголовный суд. И почему он должен терпеть такое унижение? Его жена умерла; у него нет детей. Ничто не может его остановить.
У нее нет сына, которого нужно защищать, в отличие от нее.
Некролог сопровождается фотографией Уильяма в молодости, с ясными и безупречными чертами лица, таким же, каким он был в последний раз, когда она его видела. Его взгляд устремлен прямо в камеру, на губах играет легкая улыбка, словно он знает что-то, чего не должен знать. Она предполагает, что для остального мира туманность черно-белого изображения может показаться привлекательной и полной пафоса, картиной молодости ушедшей эпохи. Но для Джоан это все равно что смотреть на призрака.
Позже тем же утром за ней приезжают. Джоан наблюдает из окна своей спальни, как длинный черный автомобиль въезжает на тихую пригородную улицу с выложенными галькой террасными домами, где она живет с тех пор, как пятнадцать лет назад вернулась в Англию из Австралии после смерти мужа. Этот автомобиль неуместен в этой части юго-восточного Лондона. Она наблюдает за мужчиной и женщиной, которые выходят из машины, и оглядывается по сторонам, впитывая окружающую обстановку. Женщина в туфлях на высоком каблуке и элегантном плаще верблюжьего цвета, а мужчина несет портфель. Они стоят рядом, совещаясь, лицом через дорогу к ее дому.
По рукам и шее у нее пробежали мурашки. Почему-то она всегда думала, что они придут за ней ночью. Она и представить себе не могла такой день – холодный, яркий и совершенно безветренный. Она наблюдает, как они переходят дорогу и открывают ее входные ворота. Возможно, она параноик. Это может быть кто угодно. Социальные работники или работники службы доставки еды на дом. Она и раньше прогоняла таких людей.
Стук громкий и отрывистый, звучит как официальный. «Откройте. Охранная служба».
Она быстро отступает назад, сердце замирает, когда занавеска опускается перед ней. Слишком стара, чтобы бежать. Она думает, что они сделают, если она не откроет дверь. Выломают ли они ее? Или просто поверят, что ее нет, и вернутся завтра? Она могла бы остаться здесь, пока они не уйдут, а потом могла бы… Она останавливается. Могла бы что? Куда она могла бы пойти на какое-то время, не вызвав подозрений? И что она скажет сыну о том, где она находится?
Ещё один стук, на этот раз громче.
Джоан сжимает руки на животе, когда ей приходит в голову мысль, что если ее не найдут здесь, то ее могут попытаться найти в доме ее сына. У нее горит шея от мысли, что кто-то из сыновей Ника откроет дверь, с грязными волосами и в небрежной футбольной форме, крича, что пришли люди из-за бабушки. Если бы Ник увидел этих двоих в их нарядной одежде и черной машине, он бы подумал, что они пришли сообщить ему о смерти матери, и Джоан чувствует укол вины, представляя себе его шок от этой новости.
А затем его ждет еще больший, ужасный шок, когда он узнает, что нет, они пришли сказать ему совсем не это.
А какой из них был бы хуже?
Это щекочущая, подкрадывающаяся мысль, такая смелая и в то же время такая нежная, проникающая в ее разум, и она чувствует, как холодный спазм страха пробегает острым пальцем по ее спине. Да, она понимает, почему Уильям мог решить, что лучше покончить с собой. Она могла бы сделать это прямо сейчас, достать медальон Святого Христофора из прикроватного ящика, открыть его, чтобы увидеть кончик иглы, а затем она могла бы в последний раз устроиться в постели, и ей никогда не пришлось бы встречаться с ними. Все было бы кончено, закончено, и когда они нашли бы ее, она выглядела бы такой же умиротворенной, как Уильям, такой же невинной. Как это было бы легко.
Но кому это будет проще?
Во-первых, наличие кураре в её крови теперь может быть обнаружено, даже если шестьдесят лет назад это было невозможно, и это будет выявлено при вскрытии. Или же это может не сработать, возможно, это слишком старый препарат, возможно, он действует лишь наполовину. И, независимо от того, удастся ли обнаружить следы или нет, они всё равно могут продолжить начатые расследования. Ник останется один на один с обвинениями, и совершенно неожиданно Джоан с абсолютной уверенностью понимает, что в таких обстоятельствах он не успокоится, пока не очистит имя своей матери от любых предъявленных ей обвинений. Он адвокат и по натуре яростный защитник. Он будет защищать её до последнего вздоха, если будет считать это правильным поступком. Всё это кажется слишком надуманным, слишком нехарактерным для матери, которую он знал всю свою жизнь.
В отражении стекла она видит, как мужчина и женщина идут обратно по тропинке и останавливаются на тротуаре, чтобы посмотреть на окна дома, а затем отворачиваются. Она отступает еще дальше. Ей трудно поверить, что это происходит. Не сейчас. Не после всех этих лет. Раздается щелчок одной дверцы машины, открывающейся и захлопывающейся, а затем другой. Они садятся обратно в машину, либо чтобы подождать ее там, либо чтобы поехать к Нику. Она не знает, что именно.
Так не должно было закончиться. Внезапное воспоминание о себе в юности внезапно обрушивается на нее с резким толчком; яркий, красочный образ жизни, в которую, с этого расстояния, она не может поверить, что она когда-либо принадлежала ей. Она кажется такой далекой от спокойной жизни, которую она ведет сейчас, где единственное, что заполняет ее неделю, — это уроки акварели по вторникам после обеда и бальные танцы по четвергам, перемежающиеся регулярными визитами Ника и его семьи. Спокойная и безмятежная жизнь, но не совсем та необыкновенная жизнь, которую она когда-то себе представляла. Но все же это ее жизнь. Ее единственная жизнь. И она не молчала столько лет, чтобы теперь, когда она так близка к концу, эта жизнь у нее отняли.
Она делает глубокий вдох и быстро идет через комнату, больше не заботясь о том, видна ли она с улицы. Она должна разобраться с этим сейчас, одна. Она не может позволить Нику узнать об этом таким образом. Послеполуденное солнце падает белыми лучами сквозь окно над узкой лестницей, когда она торопливо спускается к входной двери. Она отстегивает серебряную цепочку и дергает дверь за ту часть коврика, которая имеет свойство цепляться за нижнюю сторону дерева, моргая, пока ее глаза привыкают к яркому дневному свету, а затем выходит на порог, сердце бешено колотится в груди. Она видит, как женщина оборачивается, когда машина начинает отъезжать, и на мгновение их взгляды встречаются.
«Подождите!» — кричит она.
Они отводят её в большое здание на узкой улочке недалеко от Вестминстерского аббатства и здания парламента, в сорока минутах езды от дома Джоан. Они не разговаривают с ней, лишь проверяют, удобно ли ей, и ещё раз спрашивают, не хочет ли она вызвать адвоката. Она отвечает, что ей вполне комфортно, и что нет, она не желает присутствия адвоката. Он ей не нужен. Её же не арестовали, правда?
«Технически нет, но…»
«Вот видите? Мне он не нужен».
«Это вопрос государственной безопасности. Я бы настоятельно посоветовала…» Женщина колеблется. «Ваш сын, кажется, адвокат, миссис Стэнли. Не хотели бы вы, чтобы мы связались с ним?»
«Нет», — резко отвечает Джоан. — «Я не хочу, чтобы его беспокоили». Пауза. — «Я ничего плохого не сделала».
Они сидят в тишине до конца пути, руки Джоан крепко сложены, словно в молитве. Но она не молится. Она думает. Она старается все запомнить, чтобы ее не застали врасплох.
Когда они подъезжают, ей отстегивают ремень безопасности. Она выходит из машины вслед за женщиной, мисс Харт, а мужчина, мистер Адамс, идет позади них по ступенькам к небольшой деревянной двери, вставленной в резную каменную раму. Он ничего не говорит, но протягивает руку и прикладывает свой пропуск к небольшому черному ящику. Дверь щелкает, и он открывает ее.
Мисс Харт ведет Джоан по узкому коридору. Она заталкивает ее в квадратную комнату со столом и тремя стульями и забирает портфель у мистера Адамса. Он не следует за ними внутрь, а ждет снаружи, а затем закрывает за ними дверь. На столе установлены микрофоны, а в дальнем углу комнаты к потолку прикреплена камера. Стеклянное окно отражает взгляд Джоан, и она быстро отводит взгляд, но не раньше, чем замечает слабую тень мистера Адамса за ширмой. Мисс Харт садится сбоку от стола и жестом предлагает Джоан сделать то же самое.
«Вы совершенно уверены, что вам не нужен адвокат?»
Джоан кивает.
«Хорошо». Мисс Харт достает из портфеля две папки. Она кладет их на стол и подвигает более узкую папку к Джоан. «Давайте начнем с этого».
Джоан откидывается на спинку кресла. Она не будет прикасаться к файлу. «Я ничего плохого не сделала».
«Миссис Стэнли, — продолжает мисс Харт, — я бы посоветовала вам сотрудничать. У нас достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора. Министр внутренних дел сможет проявить к вам снисхождение только в случае признания вины или признания вины. Информация». Она делает паузу. «В противном случае вы сделаете невозможным проявление снисхождения с нашей стороны».
Джоан ничего не говорит. Она скрестила руки на груди.
Мисс Харт опускает взгляд на блестящий пол комнаты для допросов, поправляя портфель безупречным кончиком туфли. «Вас обвиняют в двадцати семи нарушениях Закона о государственной тайне, что фактически является государственной изменой. Уверена, вы понимаете, что это не простое обвинение. Если вы заставите нас передать дело в суд, максимальное наказание составит четырнадцать лет лишения свободы».
Тишина. Джоан считает годы в уме, каждый из которых вызывает болезненное сжатие в груди. Она не двигается.
Мисс Харт бросает взгляд на тень мистера Адамса за ширмой. «Вам будет полезно, если все, что вы хотите сказать в свою защиту, будет записано до того, как ваше имя будет обнародовано в Палате общин в пятницу». Она делает паузу. «Сейчас я должна сказать вам, что от вас ожидается заявление в ответ».
Пятница. День похорон Уильяма. Она бы все равно не пошла. Она собирается с духом, чтобы, когда говорит, ее голос был тихим и твердым. «Я до сих пор не понимаю, о чем вы говорите».
Мисс Харт достает фотографию из бокового кармана портфеля и кладет ее на стол между ними. Джоан мельком смотрит на нее, а затем снова отводит взгляд. Конечно, она узнает фотографию. Это фотография из некролога.
Мисс Харт кладет ладони на стол и наклоняется вперед. «Вы, кажется, знали сэра Уильяма Митчелла в Кембридже. Вы учились там примерно в одно и то же время».
Джоан безучастно смотрит на мисс Харт, не подтверждая и не опровергая ничего.
«На данном начальном этапе мы просто пытаемся составить общую картину, — продолжает г-жа Харт. — Расставить все по своим местам».
«Картина чего?»
«Как вы, несомненно, знаете, сэр Уильям довольно внезапно скончался на прошлой неделе. Было проведено расследование, и в результате осталось несколько вопросов без ответа».
Джоан хмурится, гадая, как именно она может быть связана с Уильямом. «Не знаю, чем, по-вашему, я могу вам помочь. Я не очень хорошо его знала».
Мисс Харт поднимает бровь. «Дело против сэра Уильяма второстепенно по отношению к делу против вас, миссис Стэнли. Выбор за вами. Либо мы будем молчать, пока вы не начнете сотрудничать, либо мы просто приступим к делу». Она ждет. «Давайте начнем с университета».
Джоан не двигается. Ее взгляд скользит по экрану, а затем к запертой двери за спиной мисс Харт. На этом все не закончится — она не позволит этому случиться, — но она понимает, что некоторое сотрудничество может быть полезным и даже дать ей немного времени, чтобы решить, насколько им все известно. У них должны быть какие-то доказательства того, что Уильям совершил то, что совершил.
«Я действительно поехала», — наконец говорит она. — «В 1937 году».
Мисс Харт кивает. «А что вы изучали для получения степени?»
Взгляд Джоан внезапно сосредоточился на руках мисс Харт, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что в них необычного. Они загорелые. Загорелые в январе, и эта мысль вызвала неожиданный приступ тоски по Австралии. Впервые с момента возвращения в Англию Джоан пожалела, что вернулась. Ей следовало знать, что это небезопасно. Ей не следовало позволять Нику уговаривать её.
«Сертификат», — наконец произносит она.
'Извини?'
«Женщины получали сертификаты, а не дипломы. Тогда». Еще одна пауза. «Я изучала естественные науки».
«Но, насколько я понимаю, вы специализировались в физике».
«Неужели?»
'Да.'
Джоан бросает взгляд на мисс Харт, а затем снова отводит взгляд.
«Хорошо». Пауза. «А зачем вы хотели поехать? В те времена это вряд ли было чем-то обычным».
Джоан медленно выдыхает, понимая, что всё, что она говорит, должно быть абсолютно точным. Нет, это было ненормально, но единственными другими вариантами казались замужество, преподавание или обучение машинописи, а она не хотела ничего из этого. Она закрывает глаза и заставляет себя вернуться к тому году, когда впервые уехала из дома, желая быть абсолютно уверенной в воспоминании, прежде чем говорить, и, произнося слова, обнаруживает, что всё ещё с абсолютной ясностью помнит ощущение того года: одышку, вызванную осознанием того, что если она никуда не пойдёт и ничего не сделает, то её лёгкие могут просто вырваться из груди. Сейчас это странно вспоминать: такое давно забытое чувство. Она никогда раньше не испытывала ничего подобного и с тех пор тоже, но, теперь, когда она об этом думает, она вспоминает, как наблюдала за той же самой статической энергией, исходящей от её собственного сына, когда ему исполнилось восемнадцать. Не старый, но и не молодой. Впечатляющий возраст, как называла это её мать.
Осенью 1937 года Джоан уезжает из дома, чтобы поступить в Ньюнхэмский колледж в Кембридже. Ей восемнадцать лет, и она с нетерпением ждёт отъезда. Особой причины для этого нетерпения нет, кроме подсознательного ощущения, что жизнь происходит где-то в другом месте, далеко от увитого плющом здания женской частной школы недалеко от Сент-Олбанса, где она прожила всю свою жизнь. Школа – это крепкое учебное заведение, где особое внимание уделяется организованным играм, которые (согласно школьному проспекту) должны прививать девочкам любовь к справедливости, а также умение быстро принимать решения и с радостью признавать поражение. Джоан вынуждена проводить несколько часов каждую неделю, бегая по школьному полю в фартуке и с деревянной палкой в руках, стремясь к этим высоким идеалам.
Будучи дочерьми директора, Джоан и ее младшая сестра — не обычные ученицы: у них нет кроватей в общежитии, ролей в школьной пьесе или коробок со сладостями, приходящих по почте. И хотя родители настаивают, что это привилегия, для Джоан это кажется не более чем формой постоянного наблюдения и, по ее мнению, неизбежно приведет к развитию астмы у обеих. Она понимает, что должна быть более благодарной, ей часто напоминают о том, как ей повезло, что ее поколение не отправилось в окопы, и что ей не приходится бежать из дома, чтобы стать медсестрой во время Первой мировой войны, как это сделала ее мать в шестнадцать лет. Но в то же время она чувствует, что в этой юношеской демонстрации самостоятельности есть что-то притягательное, что только усиливает ее беспокойство.
Существует целый мир, который едва узнаваем с безопасного, уютного места в Сент-Олбансе. Она знает это, потому что видела его в хромоте своего отца, в кинохронике, показывающей валлийские угольные шахты и заброшенные верфи Севера; в газетах, книгах и фильмах; на фотографиях маленьких детей в дверях с грязными коленями и босиком. Она мельком увидела его, когда несколько лет назад через Сент-Олбанс прошел Великий Марш Голода – разрозненная процессия мужчин и женщин, настолько грязных, что их кожа, казалось, приобрела глубокий угольно-серый оттенок. Джоан помнит, как один из участников марша остановился у домика, когда уезжал из города утром, прислонившись к садовому забору и согнувшись пополам от кашля.
«Что с ним?» — спросила Джоан отца. «Не позвонить ли врачу?»
Ее отец покачал головой. «Это угольная пыль, — сказал он. — С силикозом ничего не поделаешь. Она поражает легкие и отмирает ткани. А он идет в Лондон вместе со всеми остальными, потому что хочет вернуть себе работу».
«Почему бы ему просто не взять другой?»
Ее отец не сразу ответил на этот вопрос. Он наблюдал, как мужчина выпил стакан воды, который принесла ему Лалли, а затем с трудом догнал остальных участников марша. Он отвернулся от нее и, хромая, вышел из комнаты, бормоча: «Зачем же?»
На следующий день он ответил на этот вопрос, прервав капеллана прямо перед чтением школьной молитвы так, как это может сделать только директор школы. Он поднял газету и заявил всем ученикам, что правительство, отказывающееся признавать реальность жизни в так называемых «особых зонах» Британии, — это преступное правительство. Это было либо отсутствие воображения, либо умышленное игнорирование, но в любом случае это было предательством. Он велел каждому ребенку и учителю в школе закрыть глаза и представить себе жизнь в городах, где строились корабли, представить себе заколоченные досками магазины, чиновника, проверяющего нуждаемость, который заявляет, что единственный ковер семьи должен быть продан, прежде чем ей будет оказана какая-либо помощь. Представьте себе нищету. А затем представьте ее зимой.
Он процитировал Рамсея Макдональда, лидера коалиции, который должен был спасти страну от экономического кризиса. «Разве кто-либо, — как сообщается, спросил Рамсей Макдональд в Палате общин в ответ на просьбу участников марша о встрече, — кто приезжает в Лондон пешком или в вагонах первого класса, имеет конституционное право требовать встречи со мной, занимать мое время, нравится мне это или нет?»
Вопрос был риторическим, и многие из младших школьниц не поняли его смысла, но отец Джоан позволил словам повиснуть в сумбурной тишине, прежде чем с отвращением сложить газету. «Наш премьер-министр, возможно, этого не знает, но у нас есть долг, — сказал он, нахмурившись на шум, доносившийся от группы девочек из старших классов, — сделать этот бедный и голодный мир лучше для всех в нем. Быть ответственными».
Снова пауза, дольше первой, так что, когда отец снова заговорил, его голос прогремел в балочном потолке школьного зала.
«От каждого, — помнит она его точные слова, — по его способностям».
К разочарованию Джоан, её способности, похоже, ограничивались хоккеем и учёбой. Сначала она не была уверена, как эти занятия можно было бы применить на практике так, как это представлял себе её отец, но подозревала, что одно из них может оказаться более полезным, чем другое. Её учительница естествознания, мисс Эбботт, первой предложила ей попробовать поступить в университет, и именно по её настоянию Джоан подала документы на факультет естественных наук для получения диплома с отличием в Кембридже; в этом плоском, обветренном городке, где мисс Эбботт когда-то провела свои самые счастливые годы, прежде чем Первая мировая война пришла и отняла у неё жизнь, которую она планировала.
Джоан в восторге от предстоящей поездки, хотя ее интересует не столько сама квалификация, сколько перспектива отправиться куда-нибудь, куда угодно. А еще ее привлекает перспектива узнать то, чего она никогда бы не узнала, если бы не поехала, посещать лекции по утрам, читать книги весь день и проводить вечера в кино, наблюдая, как Гэри Купер увозит на лошадях Мэри Брайан и Норму Ширер, а затем копируя их прически на случай, если с ней когда-нибудь случится то же самое.
Конечно, она понимает, что в Кембридже вряд ли встретит Гэри Купера. Там будут только настоящие мужчины, мужчины, чьи зубы не блестят в лунном свете и которые ездят на велосипедах вместо лошадей, но все же, бесконечные, щедрые мужчины. Некоторые из них будут мальчиками, но даже они станут желанным перерывом от бурлящего моря девочек в школе. Джоан не упомянула об этом ни отцу, ни мисс Эбботт во время подготовки к собеседованию («И почему вы хотите продолжить свое академическое обучение в Кембриджском университете?»), но теперь это тлеет под поверхностью ее энтузиазма. Она знает, что это большая честь – ехать туда, и ей постоянно напоминают об этом и отец, и стипендиальный фонд колледжа, но, честно говоря, она поехала бы куда угодно.
Отец Джоан рад ее отъезду. Он говорит ей, что это будет замечательно — получить образование в области религии разума. Это его слова, а не ее, хотя она понимает, что он имеет в виду. Джоан и ее отец понимают друг друга, разделяя тихую, но тесную связь, которая недостаточно разговорчива для ее матери или Лалли. Другие говорят Джоан, как сильно ее младшая сестра похожа на нее, что они могли бы быть близнецами, если бы не пятилетняя разница в возрасте, и хотя Лалли краснеет от удовольствия, Джоан считает это до смешного глупым, хотя ей приходится скрывать это от Лалли. У ее сестры милый и наивный характер, и если Джоан не помнит, чтобы когда-либо с удовольствием ходила с матерью по магазинам за тканью для платья или плела венки из ромашек в саду, то Лалли, кажется, делает это с удовольствием. Только ее отец не видит этого сходства и ворчит, выражая свое несогласие, когда кто-либо другой намекает на него. Он замешан в планах Джоан по побегу, и Джоан любит его за это больше всего на свете.
Напротив, мать Джоан явно неблагодарна за всё это предприятие. Ясно, что она хотела бы ворваться в эту школу и хорошенько поговорить с мисс Эбботт за то, что та обрекла Джоан на вечное одиночество, дав ей образование, лишённое всяких перспектив на будущее счастье. Даётся понять, что она не намерена допустить того же самого с Лалли, нет-нет. Её вторую дочь она будет держать подальше от мисс Эбботт.
Когда Джоан предполагает, что поступление в университет ничем не хуже, чем побег из дома, чтобы стать медсестрой, её мать качает головой и настаивает, что это совершенно разные вещи. «Это были беспрецедентные времена, Джоани. Ты не представляешь. Ты не представляешь себе, какие звуки издавали эти мальчики, которых приносили к дверям больницы, которые кричали, зовя своих матерей, когда мы выгружали их из тележек, повозок и машин скорой помощи, пока они не заполнили коридоры. Ужасное, ужасное время».
Джоан уже слышала эту речь раньше и знает, что лучше не говорить то, что она на самом деле думает, а думает она так: да, звучит ужасно, но все времена беспрецедентны. Конечно, и ее времена тоже беспрецедентны. Но она также знает, что ее мать не сможет ее остановить, и поэтому, пока некоторые другие девушки из ее класса осенью поступят в секретарский колледж, а другие выйдут замуж и переедут в собственные дома, Джоан — единственная, кто поступит в университет.
Перед отъездом ей нужно организовать университетское приданое; это компромисс, тактический ход, позволяющий матери взглянуть на события под другим углом. Они вместе составляют список необходимых Джоан вещей, и её отправляют в местный универмаг за большим количеством ткани, чтобы она могла как следует переодеться перед отъездом. Необходимо какое-нибудь твидовое платье, темно-синий костюм, вязаный наряд для лекций, элегантные брюки (элегантные — это слово её матери, которое для них обеих невозможно определить), три блузки, два пояса, две сумки (одна красивая, одна практичная), плащ, простое шерстяное платье и одно нарядное танцевальное платье. Мать настаивает на том, чтобы у неё была ещё и меховая шуба, и она ни за что не отступит. Это огромная роскошь, о покупке не может быть и речи: её нужно найти.
«Джоани, ты должна соответствовать образу», — говорит ей мать, окруженная булавками, хлопчатобумажными тканями и материалами, вырезанными в невероятных формах на ковре в гостиной, хотя ни одна из них не знает, как именно должна выглядеть эта роль. Они знают только, что не знают, и этого недостаточно.
Ни слова не говорится о приобретении обязательных учебников, оборудования, необходимого для практических занятий по естественным наукам, или чего-либо еще, что, по мнению Джоан, могло бы пригодиться на курсе. Университет, похоже, в основном сводится к текстильному делу.
В первые несколько дней жизни в Кембридже в одиночестве Джоан обнаруживает, что она невероятно, восхитительно счастлива просто от того, что живет. Она обожает свой новый дом с его архитектурой в стиле королевы Анны из красного кирпича, с ухоженными газонами, спортивным полем и теннисными кортами. Физически она сравнивает это волнение с ощущением в животе, когда она очень быстро едет на велосипеде по горбатому мосту за Клэр-колледжем, с внезапным приливом головокружения в желудке, а затем с восторгом от стремительного спуска с горы.
По утрам она посещает лекции, оставляя свой велосипед прислоненным к перилам научного факультета на Пембрук-стрит, а затем, с сумкой под мышкой, пробирается в задний ряд лекционного зала. Времена сопровождающих прошли, но преподаватели по-прежнему в основном игнорируют женское присутствие, обращаясь к аудитории как к «джентльменам». Они, как правило, стоят прямо перед тем, что написали, бормоча «возведите это в квадрат» и «вычтите то», а затем вытирают доску, чтобы перейти к следующему вычислению, прежде чем кто-либо успеет понять, что они должны делать, но Джоан остается непоколебимой. Она рассматривает каждую лекцию как маленькую точку знаний, которая однажды соединится с другой точкой, затем с еще одной и еще с одной, пока она, наконец, не поймет хотя бы некоторые цифры, написанные мелом в виде мельчайших пятнышек на доске, и она надеется, что это произойдет до летних экзаменов.
Ее комната в Ньюнхэме находится на первом этаже Пейл-Холла, относительно нового корпуса с современными ванными комнатами и мини-кухнями, а также видом на безупречные сады. Она такая же большая, как гостиная у нее дома, с небольшой раскладной кроватью, придвинутой к одной стене, и толстым мягким диваном у другой, оставляя посередине огромное пространство ковра, где она может тренировать стойки на руках, не опасаясь ничего сломать. На мини-кухне есть одна газовая плита, на которой она еще не пыталась готовить, предпочитая пропускать завтрак яблоком по дороге на лекции, затем брать с собой упакованный обед из хрустящего хлеба с сыром или вареной ветчины, а затем ужинать в Холле, большом, светлом зале с красивыми лепными потолками и длинными общими столами. Хотя в первые несколько дней она ни с кем сразу не сближается, она не чувствует себя одинокой. Все удивительно дружелюбны, и эти ужины — приятные, шумные мероприятия. После школьных группировок и иерархий она к этому не привыкла, и объясняет это тем, что здесь, в Кембридже, все немного зубрилы, поэтому на этот раз в ней нет ничего необычного.
На третью ночь Джоан просыпается от резкого стука в окно, за которым следует скрежет на подоконнике снаружи, словно очень большая кошка пытается проникнуть в ее комнату. Она высовывается из кровати, зажимает нижний угол занавески между большим и указательным пальцами и отодвигает ее. Ее хоккейная клюшка прислонена к стене, и в ее близости есть что-то успокаивающее. Она откашливается, готовая закричать, если потребуется, и выглядывает наружу.
На её подоконнике стоят две алые туфли на высоком каблуке.
Она немного отодвигает занавеску и смотрит вверх. Девушка, наполовину стоящая, наполовину присевшая в туфлях, блистательно выглядит в черном шелковом платье и белом шарфе. Увидев, как поднимается занавеска, она улыбается и прикладывает палец к губам. Она приседает так, что ее лицо оказывается почти на одном уровне с лицом Джоан.
«Поторопись и впусти меня», — беззвучно произносит она сквозь стекло.
Джоан на мгновение заколебалась, затем выскользнула из постели, чтобы расстегнуть защелку, и девушка шагнула через оконную раму в комнату Джоан. «Моя комната на третьем этаже», — объяснила девушка, снимая по одной туфлю и спрыгивая с подоконника. «Проклятый комендантский час», — пробормотала она, массируя пальцы ног, которые натерлись от обуви. «Извини, что разбудила тебя. Окно в прачечной было закрыто».
Джоан потирает глаза. «Не за что».
Девушка оглядывает комнату, замечая тяжелые зеленые шторы и диван с множеством несовпадающих подушек. Ее волосы и глаза темные, щеки гладкие и слегка припудренные, а губы обрамлены яркой красной помадой. Джоан внезапно осознает, как она, должно быть, выглядит, стоя босиком в ночной рубашке с небольшими полосками муслина, завязанными в волосах. Она отступает к своей кровати, полагая, что это может подтолкнуть девушку уйти, но девушка, похоже, никуда не спешит.
«Ты тоже первокурсник?»
Джоан удивлена тем, что в вопросе подразумевается, будто эта девушка тоже недавно приехала. Она кажется такой уверенной в себе, такой строгой в соблюдении правил, что трудно поверить, что она здесь не уже много лет. «Да».
«Английская литература?»
Джоан качает головой. «Естественные науки».
«Ах. Меня обманули ваши наволочки». Она делает паузу. «Я читаю «Языки». Скорее современные, чем средневековые». Я говорю: «Не могли бы вы, пожалуйста, одолжить мне халат? Я не хочу, чтобы меня застали гуляющей в таком виде. Лучше притвориться, что мы всю ночь пили какао или что-то подобное, как остальные».
Джоан кивает и отворачивается, не желая показывать, что именно так она провела вторую половину вечера перед сном, что она одна из них . Она подходит к шкафу и достает халат.
«Это что, норковая шуба?» — спрашивает девушка из-за плеча Джоан, и в ее голосе внезапно появляется любопытство.
«Хм, да, думаю, так и есть». Джоан слегка пожимает плечами, смущаясь тем, что в её гардеробе есть такая вещь, взятая на бессрочное пользование у двоюродной сестры, которая больше в ней не нуждалась, но Джоан не может представить, что когда-нибудь осмелится её надеть. «Она немного ужасна, не правда ли?»
«Ну, это уже скорее конец века », — говорит девушка с лукавой улыбкой, подходя к шкафу. Она протягивает руку, гладит пальто, снимает его с вешалки, наклоняет голову, чтобы осмотреть, и накидывает на плечи. «Хотя, по крайней мере, это не арктическая лиса. Сейчас они повсюду».
«За исключением арктических регионов».
Девушка коротко и удивленно смеется. Она оборачивается и смотрит на свою спину в зеркало. Затем она поднимает руки и кружится, так что ее шелковое платье облегает грудь, а норковая шуба развевается, словно наряд девушки-флэппера: чудесным образом преображаясь, становясь гламурной так, как Джоан никогда не могла себе представить. «Так вот как ее нужно носить», — думает Джоан. «Не драпировать, не застегивать на пуговицы и не подпоясывать. Просто накинуть».
«Я не думаю, что это ужасно, — говорит девушка. — Это просто что-то другое».
Джоан улыбается. Она предполагает, что оно отличается от других, потому что было сшито так давно, что его крой уже неузнаваем. Но в нем есть что-то богатое, что-то роскошное и мягкое, чем-то, чем она не может не восхищаться, когда девушка бросает его на кровать Джоан. Она должна не забыть как следует поблагодарить мать за то, что та нашла его в следующем письме. «Полагаю, оно не так уж и плохо», — признает Джоан. «Просто я еще к нему не привыкла».
«Завтра я принесу твой халат», — говорит девушка, на цыпочках подходя к двери и поворачивая ручку. Она выглядывает, чтобы убедиться, что коридор пуст, а затем снова кивает в сторону пары алых туфель на шпильках, лежащих посреди комнаты Джоан. «И тогда я заберу свои туфли, если ты не против? Из них не очень-то и тапочки смотрятся».
«Конечно». Джоан ждет, пока девушка закроет за собой дверь. Она берет меховую шубу и идет вешать ее в шкаф, а затем бросает взгляд на туфли девушки, такие яркие на фоне ее бежевого ковра. Как можно в них ходить, не говоря уже о том, чтобы забраться на подоконник? Все еще раздумывая, она просовывает ноги в крутые углубления ярко-красной кожи, плотно облегающие, но не доставляющие дискомфорта. Она мельком видит себя в зеркале и на мгновение замирает, уже не сонная, а головокружительная и неустойчивая, прежде чем прийти в себя, снять их, поставить рядом со своими поношенными туфлями на низком каблуке и вернуться в постель.
OceanofPDF.com
Воскресенье , 14:39
МС. Харт достает из папки фотографию и кладет ее на стол рядом с фотографией Уильяма. «Вы узнаете эту?»
«О», — шепчет Джоан. Это фотография с ее пропуска в лабораторию во время учебы в Кембридже. Она не видела ее много лет, и все же она настолько знакома, что кажется, будто смотришь в зеркало; зеркало цвета чая, затуманенное, да, но все же зеркало. Ее лицо на фотографии напудрено и накрашено румянами, а глаза выглядят отстраненными, серебристо-серыми в черно-белом спектре. На губах, вероятно, помада, чтобы сделать их такими темными и выразительными, и они слегка приоткрыты в улыбке. Как же она отличается на фотографии от того, как выглядит сейчас. Такая молодая, невинная и, ну, красивая. Она не использовала это слово, чтобы описать себя, уже много лет. «Конечно, я узнаю ее».
«Это фотография, которая будет прилагаться к пресс-релизу в пятницу».
Джоан поднимает на нее взгляд. «Но зачем прессе нужна моя фотография?»
Мисс Харт скрещивает руки. «Думаю, вы знаете, не так ли, миссис Стэнли?»
Джоан качает головой, стараясь сохранить выражение недоумения. Она понимает, почему эта фотография может заинтересовать представителей прессы, если они знают об этом столько, сколько, по-видимому, знал Уильям. В горле у нее подступает комок, и впервые в глазах мисс Харт появляется проблеск сочувствия.
«Где ты это взял?» — шепчет она.
«Боюсь, я не могу вам сказать».
'Почему нет?'
«Это секретная информация». Последовала пауза. Мисс Харт сидела, скрестив руки. «То, что я смогу вам сказать, будет зависеть от того, сколько вы мне расскажете».
«Мне нечего рассказать».
«Но ведь это неправда, правда?»
Сердце Джоан трепещет, но она не отводит взгляда. Ее голос становится громче: «Я не знаю, что вы думаете о том, что я сделала».
Мисс Харт опускает взгляд на свои записи. Она переворачивает страницу, что-то обводит кружком, а затем говорит: «Вы говорили, что ваш отец был социалистом…»
«Я этого не говорила», — перебивает Джоан.
«Вы сами это намекнули».
Джоан пожимает плечами. Она раздражена собой за то, что сказала что-то, что можно было бы исказить, пытаясь обвинить отца в… в чём? Она не знает. Всё, что она знает, это то, что ей нужно тщательно подбирать слова в присутствии этой женщины. «Но я этого не говорила».
«Ну и что? Кем он был?»
Джоан хмурится, обдумывая вопрос мисс Харт. Она хочет убедиться, что правильно выразила убеждения своего отца, учитывая, что он всегда был очень щепетилен в таких вопросах. «Он никогда бы не использовал это слово, чтобы описать себя. Он просто считал, что правительство могло бы сделать больше для помощи людям. В политическом и социальном плане. Мой отец придавал большое значение институциям. Это было в его характере. Государственная школа, университет, офицер армии, директор школы. Он считал, что правительство как институт подводит людей».
«Значит, он не состоял ни в какой политической организации?»
'Нет.'
«А ваша мать?»
Вопреки своему желанию, Джоан поднимает бровь. «Совершенно точно нет».
«То есть вы бы не сказали, что кто-то конкретно побуждал вас интересоваться политикой?»
Джоан смотрит на нее и задается вопросом, когда все изменилось. Когда было решено, что интерес к политике – это нечто подрывное? Как она помнит, в молодости ее вполне устраивали подобные вещи. В те времена общество имело значение. Это было не так, как сейчас, когда новости полны одних лишь сплетен о людях, которые ничего не сделали и ничего не достигли, которые, кажется, понятия не имеют о грамматике или этимологии слова «знаменитость» , которые выглядят как куклы, слишком яркие, и все же почему-то одинаковые. Какое общество романтизирует таких людей? Она знает, что сказал бы ее муж: что гниль началась с миссис Тэтчер, и, возможно, так и было, но она также знает, что это произошло и с левыми, после всей этой шумихи с профсоюзами в семидесятые. Никому больше не во что было верить, и осознание этого огорчает ее, не только из-за себя самой, но и потому, что она понимает, что это мысль пожилого человека. Излишняя и ненужная. Она качает головой.
«Пожалуйста, говорите громче для диктофона», — говорит мисс Харт твердым и непоколебимым голосом.
«Никто меня не поддерживал. Никто конкретно».
Мисс Харт смотрит на нее так, словно ожидает другого ответа. Ее взгляд не моргает. Она ждет еще немного. «Хорошо, — наконец говорит она. — Полагаю, вы собирались рассказать мне о вашей дружбе с Соней Галич, как ее тогда звали. Если, конечно, мы будем излагать все в хронологическом порядке».
Джоан вздрагивает. Она опускает взгляд на свои ноги, пытаясь оценить, сколько она может им рассказать, и сколько они уже знают.
*
Как и было обещано, на следующее утро девушка приходит в комнату Джоан, чтобы вернуть халат. Джоан как раз пишет эссе о дифракционных методах в изучении атомных частиц и не слышит, как она приближается. Подняв глаза, она видит девушку, прислонившуюся к дверному косяку, одетую в синий брючный костюм и шерстяные тапочки. Ее волосы собраны в пучок и завязаны шоколадно-коричневым шарфом так, как, по мнению Джоан, ее мать назвала бы «стилем прачки», но на этой девушке она выглядит так, будто только что сошла со съемочной площадки. Она достает тонкую серебряную коробочку и открывает ее. Серебро блестит и сверкает в ее руке. «Сигарета?»
Джоан курит изредка, но только в компании и никогда в своей комнате. Это вызывает у нее легкое, но приятное чувство неловкости. Ей нравится обязательная надутая губка, которую требует затяжка, прищуренные глаза, клубы дыма. Ее забавляет мысль о том, как бы разозлилась мать, если бы увидела ее сейчас, курящую перед обедом в будний день — « Кем ты себя возомнила? Какой-то роковой женщиной?» — но мать не может ее видеть, поэтому она пожимает плечами в знак согласия, и девушка воспринимает это как приглашение войти. Она протягивает Джоан сигарету, и Джоан зажимает ее между губами, как ей кажется, в манере роковой женщины. Девушка зажигает спичку, чтобы зажечь сигарету, а затем протягивает ее Джоан, чтобы та сделала то же самое. Джоан наклоняется вперед, закрывает глаза и осторожно затягивается, пока сигарета не загорится.
Наступает короткая тишина, но она не вызывает дискомфорта. Девушка оглядывает комнату, с удовольствием замечая аккуратно расставленные у двери туфли. «Спасибо за вчерашний вечер. Извините, если я вас напугала».
Джоан ухмыляется. «Лучше бы ты и сделала». Она идёт на маленькую кухню в поисках пепельницы, роется в шкафчиках над газовой плитой и, наконец, находит керамическую чашу, которую когда-то сделала на уроках гончарного дела в школе. Она постукивает в неё пеплом, возвращается в комнату и ставит чашу между ними на стол. «Где ты вообще была? Где-нибудь в хорошем месте?»
«Я был со своим двоюродным братом и несколькими его друзьями».
«Он тоже здесь учится?»
«Он учится в колледже Иисуса. Защищает докторскую диссертацию».
Джоан ждет, что та расскажет подробнее, но та молчит. Вместо этого она наклоняется над столом, чтобы прочитать недописанное эссе Джоан, положив руку на бедро и бегло просматривая страницу. К удивлению Джоан, она понимает, что рада тому, что эта девушка решила залезть в ее окно прошлой ночью. Ей нравится ее уверенность в себе, ее непринужденность. Джоан замечает приглашение, стоящее на книжной полке. «Ты идешь сегодня вечером на вечеринку с хересом?» — спрашивает она.
«Вечеринка с хересом у преподавателей?» Девушка тихонько смеется, и Джоан слегка смущается, что упомянула об этом. Девушка тушит сигарету и поворачивается к Джоан. «Только если я смогу надеть твою меховую шубу».
Ее зовут Соня, экзотическое, необычное имя, подходящее для девушки, которая не идет по жизни, а плывет, врываясь в комнаты и выходя из них, не спотыкаясь и не падая. Она превращает совершенно обычных людей в зрителей, даже когда они этого не хотят. Они думают, что принимают участие, но это не так. Не совсем. Не так, как Соня. У нее нет того скромного самомнения, которое преследует большинство девушек ее возраста. Кажется, она знает, что она другая, и ее это не беспокоит. Даже ее одежда другая, но не так, как у Джоан. Одежда Джоан слишком новая, слишком самодельная, чтобы выглядеть хорошо. Когда Джоан смотрит на себя в зеркало, она выглядит так, будто одета в чужую одежду, которая ей не совсем подходит. Подолы слишком длинные, талия слишком свободная. Эта мысль неприятна, и ей бы хотелось, чтобы она не приходила ей в голову, но сколько бы она ни убеждала себя, что благодарна матери за все усилия, которые она вложила в создание ее университетского приданого, за то, как она его подгоняла, прикалывала и шила допоздна, она никак не может избавиться от этой мысли.
Соня, напротив, носит то, что ей нравится: черные шелковые платья по вечерам, а днем – цельные брючные костюмы и странные платья горчичного цвета без силуэта, без вытачек, складок или подгибок, которые на любой другой женщине выглядели бы как старая мешковина, перевязанная слишком тонким поясом, но на Соне каким-то образом умудряются выглядеть стильно. Не совсем шикарно, но намеренно. А еще высокие каблуки, платок на голову, ярко-красная помада. Это почти заявление против моды, презрительное пожатие плечами по отношению к подвязкам, корсетам и чопорности в те времена, когда платья еще не должны были быть средством самовыражения. Почти антимода, но не совсем. Потому что скоро все захотят выглядеть как она.
Вечером, когда Джоан готовится к вечеринке, Соня возвращается в комнату Джоан и предлагает обмен: тушь для ресниц на норку. Джоан возражает, что ничего взамен не хочет. Соня может просто одолжить пальто. Нет необходимости торговаться. Тушь для ресниц ей все равно вряд ли подойдет, поэтому она предпочтет ее не использовать.
Соня отмахивается от ее возражений и приглашает ее обратно в комнату. «Его не нужно снимать. Если нанести правильно, никто не узнает, что ты его носишь. Все будут просто ослеплены тем, как внезапно увеличились твои глаза. Иди сюда и садись». Она показывает Джоан, как его наносить, смачивая тюбик черной краски каплей воды, а затем растушевывая смесь вверх по ресницам маленькой кисточкой. «Вот! Что думаешь?»
Джоан смотрит на себя в зеркало и невольно признает, что преображение просто поразительное. Раньше она и раньше пользовалась бриллиантином для ресниц, но такого эффекта не было. Теперь ее ресницы подрагивают и завиваются, а если она опускает их и слегка смотрит вверх, как велит Соня, то непроизвольно трепещут. «Вот как это делается», — с восторгом думает она.
«Что я тебе говорила? Ты выглядишь как Грета Гарбо в «Анне Карениной» ». Соня ухмыляется ей, затем поворачивается к шкафу Джоан, чтобы достать меховую шубу — свою часть сделки, — эффектно накидывает ее на плечи и кружится посреди комнаты.
«С ним нужно быть осторожной, — говорит Джоан. — У меня будут большие неприятности, если я его потеряю».
Соня смеется. Она достает из сумки платок — малиновый, украшенный мелкими белыми цветочками — и завязывает его вокруг волос. «Конечно, я буду осторожна. А теперь поторопись, Гарбо. Мы опоздаем».
Их туфли цепляются за булыжники, а норковая шуба развевается позади, когда они переходят реку у паба «Якорь». Из дверного проема паба доносятся свистки, когда они бегут по Сильвер-стрит и выходят на Кингс-Парад, полунасмешливые, но в то же время забавляющиеся. Джоан не привыкла к такому вниманию, с удивлением замечая, что столько же внимания уделяется ей; это отраженное сияние. Она задается вопросом, так ли чувствует себя Соня. Всегда под пристальным взглядом, всегда в восхищении.
Вечеринка с хересом проходит в старинном здании в центре города, в квадратной комнате с деревянными панелями, украшенной книгами и свечами. Приезд Джоан и Сони практически не сопровождается разговорами ученых посреди комнаты. Соня идет в гардероб, чтобы повесить меховую шубу, и просит Джоан принести ей что-нибудь выпить. Официанты в черных униформах с отглаженными белыми воротничками несут серебряные подносы с крошечными бокалами, в которых сверкает и переливается херес.
«Сухое или средней прожарки?» — спрашивает официант.
«Ох». Джоан бросает взгляд на поднос со стаканами, а затем снова смотрит на официанта. «Я не знаю».
У официанта суровое выражение лица, но, заметив ее замешательство, он ухмыляется, и вокруг его глаз появляются морщинки. Он наклоняется к ней. «Вы здесь новенькая?»
Джоан кивает.
«Возьмите сухой. Средней крепости слаще, но если вы скажете, что любите сухой херес, это будет звучать так, будто вы знаете, о чем говорите». Он взглянул на группу ученых, а затем повернул поднос к ней. «И, похоже, здесь это имеет наибольшее значение. Это тот, что слева от вас».
Джоан благодарно улыбается и выбирает с подноса два бокала: один для себя, а другой для Сони. «Спасибо».
Она видит, как входит Соня, и машет ей рукой, чтобы привлечь ее внимание, а затем замечает, как Соня обменивается взглядом с официантом. Официант кланяется в знак приветствия — небольшое движение, но явный признак того, что он ее узнал, — а затем отворачивается, чтобы поприветствовать следующих гостей.
«Откуда ты его знаешь?» — спрашивает Джоан, когда он уже не слышит.
Соня делает глоток хереса. «Кто, Питер? Я встретила его вчера вечером. Мой кузен знает его еще со времен прошлогодней забастовки официантов. Он делал для них листовки».
«Почему они бастовали?»
«Всё как обычно. Заработная плата, сверхурочные, отпуск».
Их прерывает одна из преподавательниц, высокая женщина с длинными седыми волосами, которая намеренно уговаривает Джоан записаться на её курс зоологии. Недавно её статья, посвященная исследованию паразитических насекомых, находящих себе хозяина, была принята к публикации в « Журнале экологии животных» , и она намерена рассказать кому-нибудь о более сложных аспектах этой работы, но Джоан слишком вежлива, чтобы ускользнуть с Соней, когда становится ясно, что работа не будет короткой. Она видит, как Соня присоединяется к группе девушек из их класса, с которыми Джоан ужинала в первый вечер. Она хорошо помнит их разговор: лошади, игры в лакросс в школе-интернате, парусные регаты в Соленте. Их лица напряжены от интереса, когда Соня говорит, и она видит, как Соня вежливо смеется в ответ, но она также замечает, что в том, как Соня разговаривает с ними, есть что-то отстраненное, как будто она не совсем знает, как с ними взаимодействовать. После еще нескольких мучительных минут разговоров о паразитах, Джоан извиняется перед репетитором и незаметно переходит через комнату к Соне.
«Слава богу, ты здесь», — шепчет Соня, протягивая ей еще один бокал хереса, который она умудрилась взять с проходившего мимо подноса. «Выпей это и пойдем отсюда. Наверняка в этом городе происходит что-то более интересное».
Джоан колеблется. «Давайте останемся еще немного. Я не хочу показаться невежливой».
Соня смотрит на неё с едва скрываемым раздражением, но затем пожимает плечами и слегка улыбается. «Хорошо. Ещё час, а потом нам обязательно нужно уходить».
Они остаются до конца, так как к концу часа Соня находит благодарную аудиторию из студентов-лингвистов, которые поражены тем, как хорошо она говорит по-немецки, и она беззаботно принимает их комплименты. Однако Джоан оказывается в ловушке у девушки, которую она никогда раньше не встречала: Маргарет, студентки-классициста, которая подробно рассказывает ей о тайной помолвке с молодым человеком, работающим на семейной ферме. Когда Джоан наконец удается вырваться из рук Маргарет, появляется кто-то еще, кто хочет рассказать ей об увлекательном исследовании, которое она проводит о контактах между северными тунгусскими оленями и русскими казаками на северо-западе Маньчжурии. Джоан пытается изобразить интерес, но это дается ей с трудом, и она сбивается со счета, сколько маленьких бокалов сухого хереса ей приходится выпить. Когда Соня подходит, чтобы забрать ее, Джоан с облегчением понимает, что у нее есть повод уйти.
Они идут домой под руку, обе опьяненные избытком алкоголя и хихикая, вспоминая, как другие девочки реагировали на декламацию Соней немецких стихов. Соня пародирует одну из девочек. «В какой школе-интернате в Суррее ты училась?»
Джоан смеется, хотя ей тоже любопытно узнать ответ. У Сони нет и следа иностранного акцента, только затяжная протяжная речь, которая звучит скорее по-американски, чем по-европейски, но Джоан почти уверена, что она не англичанка.
Словно читая ее мысли, Соня внезапно произносит: «Я пробыла там всего два года».
«В школе-интернате?»
Она кивает. «Это было в Фарнхеме, в графстве Суррей». Пауза. «Но я родилась в России».
В воздухе повисает тишина, пока Джоан осмысливает этот факт. В тоне голоса Сони ясно, что это тщательно оберегаемая информация. «Твои родители тоже здесь, в Англии?» — спрашивает Джоан.
Соня не смотрит на нее, и Джоан требуется несколько секунд, чтобы понять, что это был бестактный вопрос. «Мой отец погиб через несколько лет после революции. Небольшое восстание. Ничего страшного», — быстро добавляет она, качая головой, чтобы предотвратить любые попытки Джоан выразить ей сочувствие. «Я его даже не видела». Она замолкает. «А моя мать умерла от пневмонии, когда мне было восемь».
Джоан вдруг почувствовала себя очень молодой. Она протянула руку и сжала руку Сони. «Мне очень жаль».
«Всё в порядке. Я тоже мало что о ней помню. После этого я переехала жить к дяде и двоюродному брату в Лейпциг». Она улыбается. «Там я научилась говорить по-немецки».
«Ты видела вчера вечером кузину?»
«Да, Лео. Он позвал меня сюда, когда дядя Борис переехал в Швейцарию». Она делает паузу. «Понимаете, мы евреи».
«Ох, — снова говорит Джоан. — Наверное, тебе было ужасно».
«Не знаю. Суррей не так уж плох». Она бросает на Джоан хитрый, косой взгляд. «К тому же, у меня был Лео, так что я была не совсем одна».
Джоан чувствует укол жалости к ней, хотя и понимает, что лучше не говорить об этом вслух. Как же это отличается от её собственного детства, такого лёгкого по сравнению с тем, что было после войны, которую ей никогда не придётся знать. Да, она знает все эти истории: что её отец служил во Франции офицером в окопах, что её мать была медсестрой, что они познакомились в полевом госпитале на Сомме, недалеко от того места, где сейчас похоронена левая нога её отца. Предполагается, что это счастливая история, рассказ о первой встрече её родителей, история надежды и спасения. Она представляет, как её мать вводит анестезию, а врач делает надрез на раздробленной, испещрённой осколками плоти ноги её отца, гангренозной и бесполезной, на этот раз прямой разрез, обнажающий гладкую белизну его кости, толстой, как слоновий бивень. Ах да, счастливая история; Отец Джоан лежит на больничной каталке, ожидая, когда ему установят деревянный протез ноги, — двадцатидвухлетний старик, у которого еще осталась смелость протянуть руку, взять за руку медсестру и попросить ее выйти за него замуж.
«Моя мама научила меня играть на пианино», — говорит Соня, прерывая мысли Джоан. «Она рисовала мелом клавиши на кухонном столе, и мы играли под аккомпанемент граммофона. Это самое яркое мое воспоминание о ней. Она могла сыграть что угодно — Шопена, Шостаковича, Бетховена». Она делает паузу. «По крайней мере, так она говорила. Она продала пианино, когда я была совсем маленькой, поэтому я никогда не слышала, как она играет».
Джоан представляет себе мать Сони: высокую, элегантную, возможно, немного худее Сони, но в остальном — точно такую же. Она наблюдает, как Соня неуверенно ставит сумочку на булыжник перед собой, а затем проводит пальцами по волосам, словно это действие может вернуть ей самообладание. Она откидывает волосы, собирая их в свободный хвост, затем скручивает его, собирает на голове и ловко закрепляет карандашом, вынутым из кармана. Как ей это удается? Наверняка, он не будет держаться. Но держится. Тусклый свет уличного фонаря отражается от копны темных волос, выявляя множество оттенков: ржавый, шоколадный, золотой. Ее кожа покрыта мелкими веснушками, которые теперь бледнеют, поскольку лето прошло, но все еще выглядят мягкими и здоровыми. Да, думает Джоан, мать Сони тоже была бы прекрасна.
«Что ты собираешься делать завтра вечером?» — внезапно спрашивает Соня, когда они въезжают через ворота колледжа.
«Я подумал, что мог бы сходить на благотворительное мероприятие в поддержку нового здания».
Соня смеется. «Правда? Только не говори, что тебя соблазнила лотерея».
«Только продажа выпечки. А ты не пойдешь?»
«Нет, и вам тоже не стоит. Я иду смотреть фильмы в ратуше со своей кузиной». Она делает паузу и смотрит на Джоан, выражение её лица одновременно пристальное и любопытное. «Почему бы вам не пойти с нами? Думаю, вам они понравятся».
OceanofPDF.com
Воскресенье , 16:08
Кембридж, 12 октября 1937 года
Кому: Начальнику полиции
Сэр,
С удовольствием сообщаю, что 12 числа текущего месяца в 19:30 вместе с детективом-констеблем Бригстоком я отправился в ратушу Кембриджа, где мы посмотрели два фильма студии KINO под названиями « Заводские огни» и «Если начнётся война» .
Встреча проходила без участия какой-либо конкретной организации, но, несомненно, в ней чувствовался коммунистический дух.
Первый фильм, «Заводские огни» , изображал ряд сцен, якобы произошедших во время русской революции, а второй, « Если начнётся война», показывал действия советских войск против вымышленного врага. Ни в одном из фильмов не было ничего, что могло бы вызвать возражения, хотя эти фильмы рассматриваются на предмет повторной классификации как запрещённые материалы в соответствии с предыдущими фильмами, распространяемыми KINO.
В зале присутствовало приблизительно 300–350 человек, большинство из которых были мне незнакомы.
Я, господин, ваш покорный слуга.
Дж. У. Дентон
Джоан устала. День был долгий, и свет на улице уже померк. «Как долго вы собираетесь меня здесь держать?»
Мисс Харт бросает взгляд на часы. Она поджимает губы. «До пятницы нужно многое успеть».
Джоан поднимает на нее взгляд, внезапно осознав, что если объявление отложить на неопределенный срок, то из этого ничего не выйдет. Она может умереть естественной смертью раньше. «Но почему именно пятница? Это же не окончательная дата, правда?»
Мисс Харт не смотрит на нее. Она что-то подчеркивает в своих записях, а затем повторяет это действие три раза. «Я уже говорила вам, что ваше имя будет обнародовано в пятницу в Палате общин. Если вы собираетесь что-либо представить в свою защиту, вы должны заявить об этом до этого времени, чтобы это было допустимо в качестве доказательства».
«Но я имею в виду именно это: почему именно в пятницу? Ведь повестку дня в Палате общин можно изменить».
«Нет, это невозможно», — говорит г-жа Харт.
'Но-'
«Я спрошу вас ещё раз. Хотите, чтобы мы вызвали для вас адвоката? Вы имеете полное право на адвоката. Существует юридическая помощь по безработице…»
Джоан прерывает разговор, покачав головой. Она прекрасно понимает, что любой адвокат, которому она позвонит, скорее всего, знаком с Ником или, по крайней мере, знает о нем. Она не готова рисковать. «Нет. Вам не нужно продолжать спрашивать».
Мисс Харт смотрит на нее, затем бросает взгляд на экран за спиной Джоан и слегка пожимает плечами. «Это моя работа — спрашивать». Она делает паузу. «Хорошо, давайте продолжим».
«Но я бы хотел знать, где я буду ночевать сегодня».
«Вам разрешат вернуться домой. Мы отвезем вас на машине. Как я уже говорил, на данный момент вы не арестованы, но ваша свобода будет ограничена до тех пор, пока министр внутренних дел не рассмотрит ваше дело. Разумеется, вы будете находиться под комендантским часом и будете носить электронный браслет».
«Отмечены? Как несовершеннолетний правонарушитель?»
Последовала пауза. «Нет, миссис Стэнли. Как и в случае с любым человеком, местонахождение которого представляет чрезвычайный интерес для служб безопасности. Это продлится только до пятницы».
'А потом?'
«Ну, это, конечно, зависит от обстоятельств».
«Конечно». Джоан опускает взгляд на руки, смиряясь с перспективой дальнейших допросов, но в то же время немного успокаивая себя мыслью, что в конце дня ей разрешат вернуться домой, пусть и с электронным браслетом. С неохотой она берет полицейский протокол, переданный ей мисс Харт, и рассматривает его сквозь очки для чтения. К нему прикреплена реклама, небольшой квадратный листок бумаги — « Увидьте могучую Красную Армию в действии!» — который пытается привлечь зрителей обещаниями массовых парашютных спусков. Производство KINO Films, вход 5 пенсов, оплата на входе.
Мисс Харт внимательно за ней наблюдает. «Вы там были?»
— Откуда мне знать? — возражает Джоан, повышая голос от раздражения. — Это было почти семьдесят лет назад. Вы же не можете ожидать, что я буду помнить, была я там или нет.
«Значит, вы, возможно, ушли?»
«Я сказал, что не помню».
«Но вы же не отрицаете, что существовала вероятность того, что вас могло бы заинтересовать подобное мероприятие».
Джоан открывает рот, а затем снова закрывает его. «В те времена все ходили на подобные мероприятия». Она замолкает. Ее щеки краснеют. Она помнит этот фильм — как она могла его забыть? — но тревожно осознавать, что они тоже могут об этом знать. Как они могли? Как ее присутствие могло оставить след? «Я правда не помню. И я не понимаю, почему это так важно».
Мисс Харт смотрит на Джоан. Ее выражение лица сосредоточено. «Это была ваша первая встреча с ним?»
'ВОЗ?'
«Лео Галич».
Ох. Звук его имени словно взрыв в груди. Так давно она не слышала, чтобы кто-то произносил его вслух. Она чувствует ручку мисс Харт, зависшую над блокнотом, маленький красный индикатор камеры в углу комнаты и невидимое присутствие мистера Адамса за стеклянной перегородкой, неподвижного, слушающего.
Когда они прибывают, Джоан удивляется тому, сколько людей уже заполнило зал. Она и Соня платят за вход и получают вместо билетов небольшие клочки бумаги, но четкой системы рассадки нет. Свет приглушен, и молодые люди несут скамейки в зал из боковой кладовой. В задней части зала стоит киоск с напитками, большой металлический чайник и ряды разнородных кружек. Это совсем не похоже на кинотеатр в Сент-Олбансе с его бархатными креслами и потолком, который в течение программы меняет цвет с сумеречных облаков на звездное ночное небо, и где весь зал наполнен ароматом лаванды Yardley's. И совсем не похоже на утонченную атмосферу благотворительного мероприятия, мимо которого они проходили по пути: девушки под присмотром мисс Страчи, директора колледжа, высокой, худой, умной женщины с короткой стрижкой и круглыми очками, устанавливали торговые палатки в Пейл-холле, а директор колледжа, высокая, худая, умная женщина с короткой стрижкой и круглыми очками, не знала, что делать со всей этой неразберихой.
Джоан и Соня занимают места в задней части зала, и Соня идет за напитками перед началом фильма. Оставшись одна, Джоан складывает руки на коленях, пытаясь выглядеть расслабленной в этой незнакомой обстановке, и оглядывается по сторонам, пытаясь угадать, кто из них может быть кузиной Сони.
Проходит несколько минут, прежде чем она замечает человека, в котором почти уверена, что это Лео. У него копна темных волос, выделяющаяся на фоне белоснежного воротника, такая же полупрозрачная, почти золотистая кожа, как у Сони, такие же темно-карие глаза за очками в проволочной оправе, такая же высокая, стройная фигура. Он стоит прямо перед сценой, руки засунуты в карманы брюк, так что пиджак слегка скомкан. Он находится в группе из трех других мужчин и внимательно слушает одного из них, все его тело повернуто к говорящему, словно он не может пропустить ни единого слова. Именно это убеждает Джоан в том, что это именно он: в нем чувствуется та же энергия, или, возможно, энтузиазм, который так привлекает ее в Соне. Она наблюдает за ним издалека, сначала рассеянно, а затем более внимательно, когда он наклоняет голову в ответ на слова другого мужчины. Как замечательно, когда тебя так слушают, думает она.
Он, кажется, замечает Соню, когда она несёт две кружки чая к своему месту, и направляется к ней. Он знает, что на него смотрят. Не Джоан (хотя, да, она смотрит на него), а другие люди в зале. Женщины с сумочками на коленях бросают на него взгляды, когда он проходит мимо, а ряд девушек из педагогического колледжа в Бедфорде (она может определить это по их учебникам) почти одновременно скрещивают ноги, отчего на его лице появляется лёгкая усмешка. Когда он подходит к Соне, они целуются в обе щеки по-европейски. Он, кажется, что-то говорит о меховой шубе, которую она снова одолжила сегодня вечером, проводя пальцами по её мягкому рукаву, и Джоан ждёт, пока Соня обернётся и обратит на неё внимание, но Соня этого не делает. Она говорит что-то ещё, а затем смеётся, отворачивается от него и продолжает двигаться обратно к Джоан.
«Это он?» — спрашивает Джоан, когда Соня протискивается вдоль скамьи к своему месту. Ее голос звучит напряженно и не так непринужденно, как ей хотелось бы.
'ВОЗ?'
«Твой кузен».
Соня подает Джоан две кружки чая, снимая меховую шубу. «Да. Красивый, правда?»
Джоан открывает рот и снова закрывает его. Да, думает она, это именно то описание. Конечно, он не такой брутальный, как Гэри Купер, но в нем есть что-то такое гладкое, такое идеально симметричное, что этого было бы недостаточно, чтобы назвать его красавцем. «Правда? Я не заметила».
«Что ж, у тебя будет ещё один шанс через секунду. Он сейчас подойдёт». Соня откидывается назад, ожидая его приближения. Он садится на скамью перед ними и поворачивается к Джоан, протягивая ей руку.
«Вы, должно быть, Джоан», — говорит он, слегка кланяясь. — «Я о вас много слышал».
Джоан чувствует, как краснеют ее щеки, и с облегчением встречает Соню, которая вмешивается, легонько ударив Лео по руке тыльной стороной ладони. «Почему ты всегда так кланяешься? Иногда мне кажется, что ты самый типичный представитель среднего класса, которого я когда-либо знала».
«Сколько раз я должен тебе повторять?» — говорит Лео, обращаясь к Соне, но всё ещё глядя на Джоан. — «Я социалист, а не анархист. Мы должны соблюдать приличия».
Внезапно раздается громкий шум: громкость звуковых усилителей сначала слишком сильно увеличивают, а затем снова уменьшают. Экран мерцает. «О, смотри, Лео, начинается». Соня дергает его за руку, нетерпеливо желая, чтобы он отошел в сторону.
Лео бросает на нее взгляд и кивает, но вместо того, чтобы отойти в сторону, он наклоняется еще ближе к Джоан, так что Соня на мгновение оказывается вне разговора. Его внезапная близость, его присутствие, заставляет ее задуматься, не случился ли у нее небольшой сердечный приступ. «Надеюсь, вам будет интересно. Вы должны рассказать мне, что вы об этом думаете, если мой кузен разрешит».
«Конечно», — говорит она, с трудом сдерживая эмоции и немного опуская глаза, чтобы посмотреть на него сквозь накрашенные тушью ресницы, но он не задерживается, чтобы оценить это представление. Вместо этого он резко поворачивается, похлопывает Соню по плечу и затем направляется обратно к своему месту в передней части зала.
Вечер начинается с исполнения «Красного флага», которое сопровождается аплодисментами. После начала действия Джоан быстро понимает, что на самом деле в спектакле семь или восемь главных героев (Джоан не может быть в этом уверена), которых играют всего три актера с разной степенью растительности на лице и акцентом, по которым их и нужно отличать друг от друга. Спектакль называется «Заводские огни» и, кажется, имеет слегка скандальный сюжет о женщине, вынужденной делить маленькую квартиру с двумя мужчинами из-за нехватки жилья в промышленном городе России.
На полпути катушка заканчивается, и экран вспыхивает белым светом. Наступает минута тишины, пока в проектор вставляют вторую катушку.
«Ну?» — Соня наклоняется и громко шепчет Джоан.
Джоан колеблется. Что тут скажешь? Что это худший фильм из всех, что она видела, и что ей гораздо больше нравится «Яркие глаза »? Что она надеется увидеть Гэри Купера во второй половине фильма? «Интересно».
Соня смеется: «Этому меня научил мой дядя, когда мне что-то не нравится».
Джоан начинает возражать, но тут же раздается громкая музыка, возвещающая о начале второй части спектакля, и Соня откидывается на спинку кресла, seemingly unconcerned by Joan’s response. Но что еще она могла сказать? Здесь нет романтики, нет приключений. Она знает, что не сможет сказать это Лео, если он, как и обещал, подойдет к ней в конце, чтобы узнать ее мнение. Она должна сказать ему что-то более существенное, что-то проницательное и умное.
Второй фильм короче и является почти точной копией первого после очередной смены кадров. Он начинается с высадки Красной Армии на Германию, в ходе которой сотни солдат спускаются с парашютами с самолетов, словно летающие муравьи, а затем, используя палки, атакуют ряд немецких танков, с такой силой расправляясь с противниками, что Джоан отворачивается. Ближе к концу фильма один персонаж поворачивается к другому и говорит: «Не совсем справедливо, правда, эта битва?»
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает другой. — Что у нас палки, а у них танки?
Первый мужчина качает головой, музыка стихает, замолкает, а затем плавно нарастает позади него, пока он говорит: «Вы бы стали бить слепого? У нас может и нет танков, но по крайней мере мы знаем, за что воюем».
Камера резко отъезжает назад, когда двое мужчин обнимаются, и вслед за титрами раздается всплеск перкуссии, подтверждающий подозрения Джоан о нехватке персонала в труппе, после чего зрители разражаются аплодисментами. Джоан присоединяется к ним, не желая показаться невежливой.
Вокруг них раздается оживленный разговор, все обсуждают различные аспекты фильмов. Что подразумевалось в той или иной сцене? Был ли цветок на заводском полу метафорой надежды или подавленного индивидуализма? Джоан слушает и чувствует себя упрекнутой этими подслушанными разговорами. Она даже не заметила цветок. Она поворачивается к Соне. «Я не уверена, что поняла все отсылки».
Соня смеется. «Так всегда бывает вначале. В следующий раз будет проще», — добавляет она, оглядываясь в поисках Лео. Она замечает его, стоящего в передней части комнаты и разговаривающего со стройной девушкой в черном пальто, накинув на светлые локоны шляпку-таблетку.
«С кем он разговаривает?»
Соня прищурилась и насмешливо улыбнулась. «Значит, на этот раз ты заметила?»
Джоан краснеет и в знак протеста качает головой. «Я просто… я имела в виду, что не думала, что нам следует прерывать вас, если…»
«Всё в порядке. Я просто шучу. Я не знаю, кто она». Она застегивает меховую шубу у горла, а затем откидывает её на плечи так, что она ниспадает, как накидка. Это совершенно неуместно для случая, но, кажется, никто этого не замечает. Возможно, это платок на голове смягчает образ, придавая ему сибирский шарм, который контрастирует со всей этой норковой роскошью. «Никто важный, не волнуйтесь».
«Я не хотел…»
Соня машет рукой, отмахиваясь от протестов Джоан. «Пойдем. Уходим отсюда, пока Лео нас не загнал в угол. Я голодна».
Джоан не упоминает об этой поездке, когда пишет домой на следующее утро. Она думает рассказать об этом отцу, которому, несомненно, было бы интересно, но было бы странно отправлять письмо только ему, и она опасается вызвать подозрения у матери, поскольку советские пропагандистские фильмы, скорее всего, попали бы в категорию вещей, вызывающих неодобрение. Вместо этого она пишет о других новостях, о хоккейных матчах и своем участии в спектакле первокурсников, и упоминает, как доволен был ее научный руководитель ее первым эссе. Она пишет отдельную записку Лалли, в которой рисует котенка из колледжа и принимает притворно-серьезный тон — «Надеюсь, тритоны в школьном пруду в порядке», — а затем складывает их в конверт, чтобы отправить по пути на факультет естественных наук.
Она уже опаздывает на свою первую лекцию. Сегодня тротуары полны людей. Вокруг свежий воздух и ясное небо. Три девушки, которых Джоан узнала по вечеринке с хересом, сидят на скамейке на широкой части моста на Силвер-стрит, мимо которых спешит Джоан. Каждая из них вяжет фиолетовые шарфы. Над ними висит баннер «ВЯЖИ ДЛЯ ИСПАНИИ». Девушки разговаривают и смеются, вяжа, и Джоан немного замедляет шаг, думая, что, возможно, ей тоже стоит этим заняться. Она знает, что британское правительство официально объявило себя нейтральным в Испании, но отправлять шарфы и носки нуждающимся людям – это не может быть плохо, даже если это противоречит политике правительства. Пожилой мужчина останавливается, чтобы бросить несколько монет в ящик для пожертвований.
Идя дальше, она слышит, как кто-то зовет ее по имени, оглядывается и делает шаг в сторону, на дорогу. И тут, так быстро, что она не успевает осознать точную последовательность событий, раздается сильный удар в бок, словно кто-то бьет ее в живот и бока, затем ее руки поднимаются к голове, дорога подпрыгивает, и ее тело падает на землю.
«Еще один шаг, юная леди, и вам конец».
Голос звучал совсем рядом, и хотя его трудно было определить, в акценте было что-то знакомое. Она почувствовала руку на шее и позволила ему подняться и сесть. Бетонная стена моста на противоположной стороне тротуара была ослепительно белой, и у нее болело тело. Она посмотрела на своего спасителя и поняла, почему его голос ей так знаком. Это был Лео. Вблизи он оказался еще красивее, чем она помнила.
«Что случилось?» — спрашивает она.
«Ты вышел перед велосипедом», — усмехнулся он. — «Хотя велосипедисту, вероятно, пришлось хуже».
«О нет!» — восклицает она, оглядываясь. Немного дальше по дороге она видит светловолосого мужчину, который тянет велосипед к обочине. Одной рукой он потирает голову, а другой держит кепку. Он поправляет куртку, разматывает шарф и завязывает его заново. Цепь болтается на заднем колесе велосипеда, а руль больше не выровнен должным образом.
«Он ранен?»
Мужчина поворачивается и кивает Лео, который в ответ извиняющимся жестом разводит руками.
«С ним все в порядке», — усмехнулся Лео. Он взял ее сумку и протянул ей руку. «Ну, пойдем».
Джоан колеблется. Она берет протянутую Лео руку и позволяет ему помочь ей подняться на ноги. Ноги у нее слабые и дрожат, по спине пробегает жар. Она держит его руку немного дольше, чем нужно, затем оглядывает его с ног до головы и улыбается.
Он сопровождает ее до факультета естественных наук. Это всего лишь короткая прогулка по узкому тротуару рядом с Куинс-колледжем, а затем короткий путь по Ботольф-лейн. Тело Джоан все еще болит от удара, и голова кружится, но в целом она считает, что отделалась не так уж плохо. «Простите, что устроила такой переполох», — говорит она, когда они начинают идти. «Не знаю, почему я вышла, не посмотрев по сторонам».
Лео смотрит на неё, слегка прищурив глаза. «Ну, если бы я тебя не окликнул, этого бы никогда не случилось. А я всё равно хотел тебя найти. Вчера я отвернулся всего на минуту, а когда оглянулся, вы оба исчезли. Как две тыквы из сказки».
Джоан смеется. «Или принцессы», — поправляет она его, удивленная тем, что Лео сделал такое замечание. Он кажется слишком серьезным, чтобы интересоваться сказками, слишком отвлечен тяжелыми красными книгами, которые несет под мышкой, чтобы уделять много времени фантастическим историям.
Но оказывается, у Льва Галича есть слабость к сказкам. Он их любит. Он говорит ей, что они напоминают ему о доме, о чистом зеркальном озере рядом со старым летним домиком его семьи в России, до того, как они переехали в Германию, о бескрайних полях, раскинувшихся, словно пол под огромным потолком неба. Зерно, пение птиц, слишком жаркое лето, сменяющееся по колено зимой. Невозможно быть русским, говорит он ей, и не любить сказки.
«Коммунизм, — продолжает он после долгого периода молчаливых размышлений, — вот это сказка. Вся русская революция была построена на сказке».
«Я думал, это из-за войны. И из-за нехватки хлеба».
Лео замешкался, услышав это прерывание, и она заметила кривую белизну его зубов, когда он ответил: «И это тоже».
«Значит, эти тяжелые книги, которые ты несешь, — всего лишь приманка?» — спрашивает Джоан. «Они выглядят серьезно, но на самом деле полны тыкв и принцесс».
Лео хмурится, затем понимает, что она шутит, и удивленно коротко смеется. Он смотрит на нее, склонив голову, словно оценивая ее. «Соня сказала, что ты отличаешься от остальных», — наконец произносит он, нарушая молчание.
«Правда?» — спрашивает Джоан, польщенная таким косвенным комплиментом.
Он кивает и указывает на книги, которые несёт. «На самом деле это документы с цифрами. Читать их не очень интересно, если не знаешь, что ищешь».
«И что же вы ищете?»
Он бросает на неё взгляд. «Доказательство».
'Доказательство?'
«Это работает».
'Коммунизм?'
«Да. Или, по крайней мере, что советская система работает».
Джоан удивленно смотрит на него. «И правда?»
«Скажем так, Советская Россия — единственное государство в мире, предлагающее полную занятость. Здесь нет очагов хронической безработицы, как в Джарроу или Южном Уэльсе. Британское правительство утверждает, что безработица — это всего лишь незначительный сбой в системе, временная неисправность рынков. Но это неправда».
Он останавливается, берет Джоан за руку и поворачивает ее к себе. Она чувствует тепло его пальцев на своей коже, и ей приходится прикусить губу, чтобы заставить себя сосредоточиться на том, что он говорит. «Ну, если дело не в этом, то в чем же причина?»
Лео кивает, явно довольный вопросом. «Краткосрочность. Маркс много лет назад показал, что безработица — неизбежный побочный продукт капитализма, но правительству выгодно допускать это. Это способ позволить рынку самому прийти в себя без каких-либо усилий с их стороны».
«Так вы считаете, что Великобритании следует делать то же, что и Америке? Своего рода британский Новый курс с проектами общественных работ?»
Лео качает головой. Он постукивает по книгам под мышкой. «Если общество правильно спланировано и организовано, то безработицы никогда не будет. Каждый сможет внести свой вклад. Никаких отходов, никакого излишка. Посмотрите на цифры. Промышленное производство в СССР в этом году в шесть с половиной раз больше, чем в 1928 году. Накопление капитала в девять раз больше. Эти цифры просто невероятны. И все это потому, что вся советская система была заранее спланирована в промышленных масштабах». Он ухмыляется. «Это работает. Это сказка».
Джоан поднимает на него взгляд, гадая, как Сталин вписывается в эту картину социального совершенства. «И ни одна сказка не обходится без волка. Так ли это?»
«Это отдельный вопрос. Волк на самом деле не обязателен для сюжета. Сначала нужно показать, что система работает».
«Значит, его могут исключить из продолжения?»
Лео улыбается, хотя выражение его лица ничего не выдает. «Возможно, да», — говорит он и замолкает. Они приближаются к факультету естественных наук, и внезапно возникшая неловкость смягчается гулом самолета над ними. Они оба поднимают взгляды, но шум слишком громкий для разговора.
Лео смотрит на Джоан и ухмыляется. «Ты знаешь русское слово, обозначающее самолет?» — спрашивает он, когда тот пролетает мимо.
'Нет.'
« Самолет. Это значит «волшебный ковер». Разве это не чудесное описание?»
Джоан улыбается. Пока он говорит, она смотрит на него снизу вверх, замечая, что сияющая кожа вокруг его глаз кажется почти светящейся, и на мгновение ей приходит в голову мысль, не светится ли так всё его тело.
OceanofPDF.com
Понедельник , 8:42 утра
ТВ дверь дома постучали, повисла пауза, а затем снова стук. Веки Джоан отяжелели, шея болезненно дернулась, когда она попыталась сесть. Она увидела, что на улице светло, а это значит, что она проспала всю ночь без перерыва. Сколько лет прошло с тех пор, как ей в последний раз удавалось это сделать? Она прижала ладони к глазам и задержала их, словно, заслонив свет на достаточно долгое время, она могла бы заставить воспоминания вернуться внутрь и полностью стереть вчерашний день.
Ещё один стук. Она тянется за очками, подносит их к глазам и бросает взгляд на электронные часы рядом с кроватью. Ещё рано. Надо было поставить будильник.
Она поднимает голову и садится. При движении у нее болит все тело, суставы напряжены и опухли. На ней все еще одежда с предыдущего дня, у нее не было сил переодеться перед сном после того, как накануне вечером мисс Харт и мистер Адамс проводили ее домой. Ее проездной на автобус и паспорт были конфискованы, а на лодыжку ей надели электронный браслет, и она была слишком уставшей, чтобы возражать против таких мер предосторожности. По вечерам ей установлен комендантский час, и ожидается, что она будет сотрудничать с ежедневными допросами MI5 до дальнейшего уведомления. Или, точнее, до тех пор, пока ее имя не будет обнародовано в Палате общин в пятницу.
И что дальше?
Она не хочет об этом думать. Не сейчас. Пока нет. Она должна оставаться сильной в предстоящий день. Она не должна ничего упустить.
В дверь снова звонят, а затем раздается нетерпеливый стук.
Она надевает купленные женой Ника сапоги из овчины, которые, судя по всему, не только удобны, но и модны, и натягивает поверх одежды халат. Холодно, и ей бы хотелось, чтобы было совершенно очевидно, что она только что проснулась. Ей понадобится еще несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем снова начнутся допросы. Сегодня они будут опрашивать ее дома, согласившись привезти оборудование в дом в качестве уступки ее возрасту, хотя она настаивала, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы поехать, если они не будут против забрать ее с конца улицы, так как она не хочет, чтобы соседи сплетничали. Или она может поехать на автобусе, но тогда возникнет вопрос о ее проездном.
Но они настояли на том, чтобы прийти к ней домой, и теперь она предполагает, что это может сыграть ей на руку. Конечно, видеть лицо мистера Адамса было бы гораздо менее неприятно, чем знать, что он наблюдает за ней из-за темного экрана. Ее беспокоит только то, что подумают люди обо всем этом постоянном перемещении с портфелями и камерами. Не потому, что ей важно, что кто подумает, а потому что кто-то может предупредить Ника, а она этого не хочет.
Она слегка проводит щеткой по волосам. Бросив взгляд в зеркало, она откладывает щетку. Нет смысла придавать себе больше привлекательности, чем она себя чувствует. «Я не понимаю, о чем ты говоришь», — шепчет она своему отражению, ее глаза печальны и немигают, брови нахмурены от недоумения; она тренируется. Она делает глубокий вдох и отворачивается, готовая спуститься по лестнице и открыть дверь, но прежде чем она успевает пересечь площадку, слышит, как ключ вставляется в замок, поворачивается, и защелка щелкает, открывая дверь.
«Мама?» — раздается голос. «Мама? Ты здесь?»
У Джоан перехватило дыхание. Ник. О Боже. Что он здесь делает? Во-первых, ему вход воспрещен. Это одно из условий министра внутренних дел: все посетители должны пройти проверку перед входом. Но это не главная забота Джоан. Его не должно быть здесь, когда они прибудут. Он не должен узнать, что происходит.
Джоан поднимается по лестнице, ноги внезапно подкашиваются, и она заглядывает за перила. Ник стоит в коридоре, вытирает ноги о коврик и хмурится. Ему сорок девять лет, он высокий и стройный, с копной седых волос. Раньше у него была борода, но, получив звание королевского адвоката, он решил, что гладко выбритое лицо придаст ему солидности в суде, и поэтому он сбрил ее. Джоан соглашается, что он был прав. Это действительно делает его более серьезным. Николас Стэнли, королевский адвокат. Она уже слышала, как он вел себя подобным образом, и каждый раз ее переполняет гордость за достижения сына.
Просто притворись, думает Джоан. Притворись, что ничего не происходит. Веди себя как обычно. Может быть, МИ-5 опоздает, и он уже уйдет до их приезда. Возможно, это просто обычный визит, Ник в этом плане добросовестно заглядывает к ней время от времени, просто чтобы проверить, особенно если он не видел ее на выходных. Чтобы проверить что, он не говорит: что она правильно питается, что дом чистый, что она не упала замертво на коврик в ванной. Обычный перечень забот, касающихся 85-летних женщин. Визиты недолгие. Если бы она только смогла выпроводить его из дома достаточно быстро…
«Вот вы где». Он поднимает взгляд, снимает пальто, демонстрируя свой обычный судебный наряд: черный костюм и элегантные черные туфли. «Вы в порядке? Мне только что позвонили очень странным образом».
У Джоан сжалось сердце. Он знает! «О?» — говорит она, стараясь говорить тише, словно не могла знать, что он скажет дальше.
«Это был Кит, один из юристов Королевской прокуратуры. Он услышал слух». Он останавливается и проводит рукой по волосам. Он нервничает и волнуется. «Простите. Мне вообще не следовало вам этого рассказывать. Я просто хотел предупредить вас на случай, если кто-нибудь придет. Я бы не хотел, чтобы вы были в шоке».
Джоан смотрит себе под ноги. Она хочет быть внизу, на твердой земле, а не зависать наверху лестницы. Она хватается за перила и медленно, обдуманно спускается вниз, пока ее сын продолжает говорить.
«Вероятно, это просто ошибка идентификации, но нам нужно это прояснить. Этот слух, я имею в виду. А потом у нас даже может появиться основание для иска о клевете, в зависимости от того, насколько далеко он зашёл. Но мы подумаем об этом позже. Возможно, проще будет отказаться от иска».
Внизу лестницы Джоан колеблется, протягивая руку, чтобы обнять сына. Она хочет почувствовать его тепло, его силу. Она не знает, что сказать. Она думает, что бы сказала, если бы уже ничего не знала. Что бы убедило ее? Она морщит лоб, словно в замешательстве. «Какой слух?» — шепчет она.
«Это нелепо». Он наклоняется, чтобы снять обувь, точно так же, как она всегда заставляла его делать, когда он был мальчиком.
Джоан отворачивается от него и направляется к кухне. Откуда этот Кит вообще что-то знает? Они же говорили, что никому не расскажут. Пока нет.
Чайник, думает она. Нужно наполнить чайник. А потом нужно сделать тосты. Нужно утолить голод.
Он следует за ней на кухню в носках с узором «пейсли», где три горшечные герани Джоан остаются нетронутыми рядом с пепельницей, в которой лежат обгоревшие остатки письма адвоката и некролог Уильяма. Она берет горшки с растениями и ставит их на подоконник, расставляя в аккуратный ряд, а затем высыпает почерневшие обрывки бумаги из пепельницы в мусорное ведро. «Он сказал, что нашли двух старых советских шпионов. Первого начали допрашивать на прошлой неделе, но он умер довольно внезапно. Вероятно, самоубийство, — сказал Кит, — но невозможно заставить провести вскрытие, когда нет фактических доказательств каких-либо правонарушений. Или нет допустимых доказательств».
Она берет тряпку и вытирает землю и пепел со стола. На полу тоже грязь, но сейчас она не может об этом думать. Ее руки дрожат, когда она достает масло из холодильника. Она не хочет думать о Уильяме. Она знает, что никогда не упоминала об их связи с Ником, хотя он стал довольно известной личностью за последние несколько десятилетий, и Нику это было бы интересно. У Ника нет причин подозревать, что у нее может быть какая-либо связь с ним.
«Конечно, они попросили его брата разрешить вскрытие, но он отказался. Семьи обычно так и делают. Сказали, что ему следует позволить покоиться с миром. Вот почему…»
Джоан заглушает голос Ника и включает гриль. Она так и не освоила этот тостер. Да и зачем тостер, если есть гриль?
«Мама, ты слушаешь? Министерство внутренних дел сейчас готовит дело против второго шпиона. Они надеются, что это подтвердит их подозрения в отношении первого — того, кто умер, — чтобы они могли провести вскрытие».
Варенье. Нож. Наполнить чайник. Чайные пакетики в чайнике.
«Я знаю, это нелепо, — продолжает Ник. — Он сказал, что ничего мне сказать не может, но упомянул ваше имя. В связи с вашей работой во время войны, когда вы были секретарем».
Нарежьте хлеб. Будьте тверды и решительны. Положите его на решетку. Не оборачивайтесь. Не позволяйте ему увидеть.
«Мама, ты слушаешь?»
Подложите хлеб под гриль. Этот запах. Как же ей будет не хватать этого запаха, если…
Она чувствует руку Ника на своем плече. Ее тело медленно, очень медленно отворачивают от гриля, пока она не оказывается лицом к сыну. Вода в чайнике яростно пузырится, и ее руки дрожат, когда он берет их и крепко сжимает.
«Мама, — говорит он. — Они думают, что это ты».
Наступает тишина. На мгновение Джоан вспоминает семилетнего Ника, который, возвращаясь из школы, объявил о невероятной новости, которую услышал в тот день: откуда берутся дети. Она помнит ужас на его лице, когда Джоан подтвердила, что это действительно правда, и помнит ужасное чувство, которое это откровение вызвало в ней, потому что это означало, что время пришло. Они договорились, что никогда не будут лгать ему о его происхождении, что расскажут ему, как только он спросит. Поэтому, когда Ник прижал палец к животу Джоан и спросил, откуда он взялся, Джоан знала, что ей придется взять своего маленького сына на колени, крепко обнять его и сказать, что где-то есть другая мама, которая очень его любит, но эта другая мама была слишком молода, чтобы оставить его себе, и поэтому они выбрали его, выбрали его среди всех остальных, потому что, как только они увидели его, они поняли, что он — самое совершенное существо, которое они когда-либо видели.
Джоан помнит маленькое личико Ника, с открытым ртом и нахмуренным лицом, когда он осознал эту информацию. И она помнит телефонный звонок из школы на следующее утро с просьбой забрать его, потому что он ударил мальчика по лицу и не хотел извиняться. Она держала Ника на руках, пока он плакал, пока наконец не признался, что ударил мальчика за то, что тот смеялся над ним, потому что у него нет настоящей матери.
Джоан тогда пожалела, что сказала ему об этом, думая, что, возможно, им следовало подождать, пока ему исполнится восемнадцать, как советовало агентство по усыновлению, хотя это и казалось каким-то обманом. Она задавалась вопросом, можно ли было выразиться мягче, не лучше ли это сделал бы ее муж. Она не знает. Возможно. Но всякий раз, когда она вспоминает этот момент, она всегда помнит один его аспект с абсолютной ясностью: последний вздох невинности, когда палец Ника прижался к ее животу, вопросительное выражение его лица и мгновение перед тем, как она ответила на вопрос, когда еще была возможность сказать своему любимому мальчику что-то другое, что-то простое; что да, он весь их, и да, он появился оттуда.
Теперь она смотрит на него. «Я знаю», — шепчет она.
'Что ты имеешь в виду?'
«Они были здесь вчера. Они будут здесь и сегодня».
'ВОЗ?'
«МИ-5».
У Ника от удивления отвисла челюсть.
«На меня наложен запрет на приближение. Формально, вам здесь находиться без разрешения нельзя».
«На тебя наложен запрет на приближение? Почему? Такие запреты выдаются террористам, которых собираются депортировать, а не тебе». Он обнимает ее. «Почему ты мне не сказала?»
Джоан не может говорить. Ее тело словно тает от горя, она прижимается к сыну, уткнувшись лицом ему в плечо, чтобы не смотреть на него, когда будет говорить. «Я не хотела тебя беспокоить».
Ник раздраженно вздыхает, но не отпускает ее, качает головой и гладит по спине, как Джоан делала это много раз для него, когда он был мальчиком, и как он теперь делает для своих сыновей. «О, мама, что это с вашим поколением, что вы все считаете, что не беспокоить людей — это какая-то услуга?» Он останавливается. «Я не понимаю, почему ты не попросила о помощи. Это то, чем я занимаюсь. Это моя работа. Ты, должно быть, очень испугалась».
Джоан кивает.
«Хорошо». Ник осторожно отпускает её и достаёт из кармана пальто свой BlackBerry, словно намереваясь всё уладить здесь и сейчас с помощью этого странного маленького устройства. «Нам нужно составить план. Прежде всего, нам нужны доказательства. Они не могут держать тебя здесь фактически в заключении, не предоставив хотя бы достаточного количества доказательств, чтобы ты поняла предъявленные тебе обвинения. А когда они не смогут их предоставить», — Ник презрительно фыркает и продолжает печатать на телефоне, — «тогда мы подумаем о компенсации».
И вот снова эта короткая пауза между одним и другим, в которой Джоан может лишь смотреть на Ника и всем сердцем желать, чтобы этот момент замер на неопределенный срок, навсегда застыл во времени.
Но это невозможно. Она знает, что это невозможно. Слышен звук подъезжающей машины, открывающиеся и захлопывающиеся двери, стук каблуков по дорожке. Точно в срок.
Ник вздрагивает от шума. «Они здесь?» Он подходит к окну и отдергивает занавеску. «Это они?»
«Пожалуйста, Ник. Пожалуйста, уходи». Голос Джоан в её голове звучит пугающе громко. Она не может позволить ему остаться. Она должна защитить его от этого. «Ты можешь незаметно выйти через задний выход, и мне даже не придётся говорить им, что ты был здесь. Я позвоню тебе позже, когда всё уладится».
Ник поворачивается к ней и качает головой. Он делает шаг вперед и кладет руку на плечо Джоан. «Не глупи, мама. Я никуда не уйду, пока этот запрет не будет снят и они не пообещают, что больше никогда не вернутся».
«Но разве вас сегодня не ждут в суде?»
«Я только что отправил электронное письмо в Chambers. Они пришлют одного из младших сотрудников, чтобы меня заменить».
«Пожалуйста, Ник, — шепчет Джоан, ее голос внезапно дрожит. — Пожалуйста, уходи. Со мной все будет в порядке».
'Нет.'
Какое же это плохое предзнаменование — брать из университетской библиотеки «Кембриджскую книгу романтической поэзии» ! Джоан тайком проносит её в свою комнату, пряча под учебником по физике, чтобы почитать в постели после какао — единственное время, когда она считает допустимым немного помечтать. После инцидента с велосипедом она несколько раз видела Лео, но каждая встреча была случайной и незапланированной, поэтому она стала одеваться на практические занятия по естественным наукам более тщательно, чем это строго уместно, и хранить пудреницу в нагрудном кармане лабораторного халата на всякий случай. Он обычно заходит, когда заканчивает свою работу, что может произойти в любое время, начиная с обеда, и каждый раз Джоан спешит закончить, чтобы пойти с ним домой и послушать его последние размышления о плановой экономике, а также полюбоваться гладкостью кожи вокруг его глаз и идеальной, почти неестественной, очертаниями его губ.
Он говорит ей: «Дело не в том, что Сталин хочет контролировать экономику. Все нюансы неверны. Правильнее было бы сказать, что экономикой управляют » .
И ещё: «В СССР ставки слишком высоки, чтобы что-то пошло не так. Нет места для проб и ошибок. Бедные страны могут делать ставку только на гарантированное будущее».
И ещё: «Разнообразие — роскошь для богатых. Обеспечивать изобилие чего-то одного для одной группы людей, одновременно не предоставляя достаточно еды и тепла другим, — это грубая ошибка в планировании».
И ещё: «Неплановая экономика — это медленная, неэффективная система. Ни один человек, действующий в одиночку, не может получить достаточной выгоды, чтобы оправдать риски экспансии. Да, такое случается. Но не часто. И не достаточно быстро, чтобы совершить скачок от феодализма к индустриализации за одно поколение».
В подобных ситуациях его манера поведения отличается напряженностью, рассудительностью, и именно это качество убеждает Джоан в том, что Лео Галич — безусловно, самый умный человек, которого она когда-либо встречала.
Стихи глупые, она это знает. Она никогда не была поклонницей поэзии. Она считает, что в ней есть что-то неудовлетворительное, и задается вопросом, почему безнадежная любовь всегда должна быть выражена в рифме. По ее мнению, в науке больше романтики, чем в поэзии — в знании того, что тела всегда будут двигаться навстречу друг другу в пространстве, в неумолимой уверенности числа пи и в возможности итерации алгоритмов в лепестках ромашки, — чем во всей любовной поэзии в той тяжелой темно-коричневой книге, которую она будет хранить под кроватью, пока ее не придется вернуть в библиотеку. Но все же она студентка. Ей восемнадцать лет. Поэзия неизбежна.
Она не рассказывает Соне об этих разговорах с Лео. Дело не в том, что она намерена хранить секреты, но она пока не готова делиться ими с кем-либо, кто мог бы увидеть, как ей нравится его слушать. Она представляет себе выражение лица Сони, если бы та дала понять, резкий взрыв смеха, который сопровождал бы любое подобное признание. Эти моменты слишком деликатны, слишком ценны, чтобы выдержать такой шквал. Кроме того, она не могла смириться с мыслью, что Соня расскажет Лео, и что они вдвоем будут смеяться над этим, возможно, даже с блондинкой в шляпке-таблетке, о которой Лео никогда не упоминал и которую Джоан не видела со времен фильмов, но которая иногда появляется в снах Джоан как красивая, но угрожающая фигура.
Сегодня Лео ждет ее у здания факультета естественных наук, когда она выходит после утренних лекций. «Я хотел спросить, свободна ли ты на обед?» — спрашивает он, показывая небольшой пакет с покупками, подразумевая, что принес с собой еду.
Джоан улыбается, не желая показаться слишком обрадованной такой перспективой, но в то же время польщенная тем, на какие хлопоты он, должно быть, потратился. «С удовольствием», — говорит она и делает паузу, оглядываясь на преподавателей естественных наук. «Но мне нужно вернуться к двум. У нас сегодня после обеда практические занятия».
Он кивает. «Времени предостаточно». Он поворачивается и начинает идти, а затем оглядывается назад. «Пойдем. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел».
Они идут вместе через Рыночную площадь, а затем по Роуз-Кресент к Тринити-стрит. Эта часть города ей незнакома, здесь расположены старые мужские колледжи, в которые Джоан разрешено входить только в сопровождении мужчины. Они более величественные и менее гостеприимные, чем Ньюнхэм, но Лео не позволяет ей задерживаться. Он ведет ее мимо книжного магазина и почтового отделения и проводит через ворота церкви Святого Иоанна в конце улицы, жестом показывая, что она должна подождать у сторожки, пока он сходит за большим железным ключом. Через несколько секунд он появляется снова и ведет ее к небольшой двери внизу башни часовни в дальнем углу мощеного двора. Ключ легко вставляется в замочную скважину, замок поворачивается со щелчком, и Лео толкает дверь. «Ты первая», — говорит он.
Джоан входит внутрь. Она моргает, глаза привыкают к полумраку крошечной комнаты. Там есть небольшое пространство, где можно стоять, а затем узкая винтовая лестница, ведущая вверх вокруг каменной опоры. Она делает несколько ступенек вверх, мимо птичьего пера и засохшего помета. Дальше становится еще темнее, и лестница сужается, пока не становится невозможно устоять на ступеньке. Когда Лео закрывает за собой дверь, ей приходится на ощупь подниматься по лестнице, пока она не войдет в ритм. Она слышит, как поворачивается ключ в замке, и этот звук заставляет ее слегка вздрогнуть, хотя она не может быть уверена, вызвано ли это тем, что Лео пригласил ее сюда на пикник, или тем, что она теперь заперта на темной лестнице с мужчиной, которого едва знает, и никто, ни единой душой, не знает, где она находится.
По мере подъема по стенам, в темноте виднеются небольшие щели, и, поднявшись на высоту несколько минут, Джоан останавливается у одной из них, чтобы перевести дыхание. Она выглядывает наружу и видит шпили часовни соседнего колледжа на уровне глаз, а когда смотрит вниз, то видит современные водосточные желоба на крышах колледжа, скрытые за башенками XVI века.
Идя дальше, они проходят мимо небольшого выступа рядом с шиферной крышей и продолжают подниматься вверх, мимо колокольни и механизма звона, пока наконец не доходят до крошечной деревянной двери наверху лестницы. Джоан почти ожидает увидеть белого кролика, сжимающего в руках карманные часы. Она отдергивает тяжелый засов, и дверь распахивается, открывая плоскую квадратную крышу, окруженную четырьмя декоративными башнями. Солнечный свет ослепительно яркий. Лео приходится почти согнуться пополам, чтобы пройти в дверной проем, и к тому времени, как он выходит наружу, Джоан уже стоит на краю крыши, прислонившись к каменной стене, обозначающей ее периметр. Ее тело горит от напряжения, и она расстегивает кардиган, надетый поверх блузки, и снимает его.
Лео подходит и встает рядом с ней, и вместе они смотрят на церковь Святого Иоанна и на Большой двор Тринити-колледжа, центральный фонтан которого издалека кажется гораздо меньше. За ним находится библиотека Рена, а затем река Кэм, извивающаяся мимо Кингс-колледжа вдоль Бэкс в сторону Ньюнхема. Через мгновение Джоан поворачивается к Лео и замечает, как его взгляд скользит по мелким веснушкам на ее плече, прежде чем встретиться с ее взглядом. Это смелый взгляд, и Джоан чувствует, как по коже пробегает дрожь.
«Вот», — говорит он. — «Что вы думаете?»
«Здесь прекрасно, — говорит она. — И так тихо».
«Да. Это чудесно, не правда ли?»
Джоан нахмурилась. Она не ожидала такой реакции. «Я не думала, что вам все это понравится…» — она сделала паузу, обводя взглядом окрестности в поисках подходящего слова, — «…излишества».
«Откуда у тебя взялась эта идея?»
Джоан смеется. «Все, что касается тебя. Твоя диссертация, эти фильмы, все, что ты говоришь, тот факт, что это не спланировано. Все это хаотично, со статуями, гербами и…»
Лео улыбается и качает головой. «Но дело не в этом. Почему все думают, что коммунизм — это разрушение?» Он смотрит на нее так пристально, что ей трудно дышать. «Я не хочу все это разрушить».
Он так близко к ней, что она могла бы протянуть руку и прикоснуться к его лицу, и от одной мысли об этом по ее телу пробегает дрожь. «Тогда чего ты хочешь?»
Лео улыбается, словно ответ совершенно очевиден. «Я хочу, чтобы это было у всех».
Он садится и открывает свою сумку с покупками. Достает две сливы, кусок хлеба, немного холодной ветчины, несколько помидоров и две бутылки имбирного пива. Джоан улыбается и садится рядом с ним. Она уже знает, что сегодняшний день будет отличаться от всех предыдущих. Он начинается сейчас. Жизнь начинается сейчас. Она устраивает пикник на крыше часовни с Лео Галичем, а небо – глубокого, ярко-синего цвета.
— Так, — говорит он, разрывая хлеб пополам и протягивая ей половину, — почему вы решили изучать естественные науки?
Джоан делает глоток имбирного пива и щурится на солнце, обдумывая вопрос. Сказать, что она выбрала это, потому что у нее это хорошо получалось, кажется недостаточным. «Головастики», — внезапно говорит она и поворачивается к нему с улыбкой. «В школьном саду, где я выросла, был пруд. Он всегда был грязным и вонючим, но мы с сестрой ловили головастиков, чтобы держать их в стеклянных банках и наблюдать, как они превращаются в лягушек. Мне казалось, это какой-то фокус». Она смеется, не понимая, почему ее так тянет рассказать ему это, но она не может остановиться. Она предполагает, что это потому, что хочет, чтобы он знал, что она отличается от других девушек из Кембриджа, так же как она знает, что он другой. Она хочет, чтобы он видел ее такой, какая она есть. «Однажды мы собрали всех лягушек из пруда и положили их в ведро, чтобы искупать. С помощью нашатырного спирта, лепестков роз и горячей воды из кухни».
Он улыбается ей, когда она говорит, той редкой, непринужденной улыбкой, и нежно кладет руку ей на колено. От его кожи исходит тот же лимонный запах мыла и табака, который Джоан помнит с первого его прикосновения.
«Но когда мы вышли посмотреть, как у них дела, все они умерли», — говорит она, полусмеясь, полууныло вспоминая о множестве перевернутых лягушачьих туш. «Сварены заживо. Мы думали, что угощаем их чем-то вкусненьким».
Она делает ещё один глоток имбирного пива и замечает, что Лео странно на неё смотрит.
«Что?» — спрашивает она.
«Значит, вы решили изучать науку, чтобы искупить свою вину за убийство этих лягушек?»
«В каком-то смысле. Они заставили меня захотеть понять вещи, — говорит она, теперь уже более серьезно. — И мне нравится, что это полезно».
'Кому?'
Джоан пожимает плечами. «Надеюсь, все».
Она чувствует жар тела Лео, когда он немного приближается, и решает, что если он попытается ее поцеловать, она не отойдет. Да, думает она, она позволит это, и эта мысль заставляет ее нервничать и волноваться.
Но он этого не делает. Не сейчас. «Вот ты где», — говорит он. «Я знал, что ты один из нас».
'Что ты имеешь в виду?'
«Наука — это истинная форма коммунизма».
Джоан, осмысливая полученную информацию, делает глоток имбирного пива, а затем откусывает кусочек хлеба с ветчиной.
«Его цель — сознательное подчинение себя общему благу всего человечества», — продолжает Лео, и хотя его слова звучат высокопарно, в его тоне сохраняется оттенок прежней игривости. Он улыбается ей, и она улыбается ему в ответ. «В этом нет ничего индивидуалистического, что является редким качеством».
«Полагаю, да», — говорит она, пытаясь показать, что выбранная ею специальность действительно благородна, хотя до сих пор она никогда не видела ее в таком свете.
Они сидят вместе, едят сливы и любуются видом, пока Лео не бросает взгляд на часы и не отводит руку. «Нам лучше спуститься вниз. Тебе нужно идти на свою послеобеденную сессию».
Джоан чувствует легкий треск в груди, когда он начинает все убирать, и размышляет, стоит ли сказать ему, что она, честно говоря, не против пропустить эксперимент. Она сможет наверстать упущенное позже или просто переписать записи у одной из других девушек. Но она чувствует, что Лео тоже куда-то спешит, поэтому помогает ему собрать остатки пикника. Она не должна злиться на него за то, что он так внимательно следит за временем, говорит она себе. Она должна радоваться, что он беспокоится о ней. Он идет вперед, а она останавливается, чтобы в последний раз взглянуть на город с этой новой точки зрения, и он оборачивается, чтобы убедиться, что она идет за ним, только когда доходит до маленькой деревянной двери.
Они молча спускаются вниз, их ноги цепляются за камень. Ступени заметно крутые на спуске, но из-за изгиба стены, когда она протягивает руку, чтобы удержать равновесие, у нее возникает странное головокружение, как будто ее затягивает в длинный туннель, и это только еще больше выводит ее из равновесия. Она с облегчением встречает, когда ступени расширяются, и она снова может идти прямо; головокружение проходит.
Когда Лео спускается по лестнице, он резко останавливается, и из-за резкости движения Джоан сталкивается с ним. Она пытается отступить, но места нет, и теперь они стоят так близко друг к другу, что она уверена, что он слышит, как бешено колотится ее сердце в груди. В темноте он наклоняется, чтобы поцеловать ее, очень нежно, даже слишком нежно, в губы. Она закрывает глаза и открывает рот, и в этот момент чувствует покалывание его кожи, твердость его зубов, и кажется, что края ее тела на мгновение растворяются.
«Прости», — внезапно прошептал он, покачав головой и повернувшись, чтобы отпереть дверь, так что у нее не было времени возразить, что ей совсем не помешал его поцелуй, и что он может повторить его, если захочет. Правда, это были не те долгие, страстные объятия, которые она представляла себе для первого поцелуя, но в ее губах переполняло чувство возбуждения, когда он держал дверь открытой, и она не могла сдержать улыбку, когда они возвращались, чтобы отдать ключ привратнику.
«Увидимся завтра на марше?» — спрашивает он, и хотя это не совсем то же самое, что спросить, когда мы еще увидимся, она рада получить хоть какое-то ободрение. Его рука касается ее руки. «Соня сказала, что пригласила тебя. Я бы очень хотел, чтобы ты пришел».
Марш проводится в поддержку кампании «Помощь Испании». Когда Джоан и Соня прибывают на Рыночную площадь, там собирается около ста человек: водители трамваев, владельцы магазинов, рабочие завода электроники на окраине города, а также студенты, швеи и несколько пожилых женщин. Всю дорогу из Ньюнхема Джоан размышляла, как лучше всего заговорить о Лео, но что-то мешало ей, что-то подсказывало ей, что ее подруга может быть не в восторге от последних событий, поэтому она пока ничего не говорит, решив подождать, пока не будет никаких отвлекающих факторов и она более тщательно обдумает формулировку.
Соня несёт самодельный плакат и, кажется, не замечает блужданий Джоан. Прибыв на место, она разворачивает плакат, каждый конец которого пришит к деревянной палочке, и передаёт одну из палочек Джоан. «ОБЪЕДИНЕНЫ ПРОТИВ ФАШИЗМА», — аккуратно написано на плакате кроваво-красной краской. Подбадривает болельщица, подпевая «Марсельезе» и «Ай, Кармела!», и, хотя Джоан не знает всех слов, она напевает, пока они идут. Голос Сони заглушает остальных, её губы приоткрыты в пронзительном пении, когда они направляются по Кингс-Парад, чтобы собраться у Кооперативного зала, но Джоан забавляется, видя, что её энтузиазм не распространяется на топот ногами. Когда это начинается, Соня наклоняется к Джоан за плакатом. «Топота не обязательна. Это профсоюзная акция».
Мужчина в форме водителя автобуса слышит ее, оборачивается и сверлит ее взглядом. «Это протест, вот что это такое».
«Тем не менее, — парирует Соня, — это неприлично».
Мужчина фыркает. «В любом случае, это не ваше дело».
«А что не является таковым?»
«Этот марш. Испания. А вас это волнует?»
«Испания – дело всех», – говорит Соня, пожимая плечами.
«Не ваше дело, не ваше. Вам, ребята, больше интересно ставить свои буквы «р» в слово «баррикады», чем залезать на эти баррикады. Простите за выражение». Он толкает локтем мужчину рядом с собой, тот наполовину поворачивается, но, похоже, не понимает шутки. «Это тоже профсоюзная штука».
«Товарищ, — говорит Соня, делая шаг к нему так, что знамя натягивается, и Жоан тоже приходится сделать шаг вперед, чтобы удержать равновесие. — Я читала Ленина в оригинале на русском языке. Мой отец погиб в революции. Не понимаю, почему мое произношение или то, куда я ставлю свою задницу, как вы это называете, должно вас волновать».
Мужчина смотрит на нее, и на мгновение кажется, что он раздумывает, верить ей или нет, но ее акцент более выразительный, чем обычно, и он, очевидно, решает, что она говорит правду, потому что на его щеках появляется легкий румянец, а выражение лица смягчается. «Мне очень жаль это слышать», — говорит он, кивая ей, прежде чем снова обратить внимание на платформу.
Соня одаривает его мимолетной улыбкой, и Джоан переводит взгляд с одного на другого, внезапно почувствовав головокружение от разговоров о товарищах и от ощущения, что она чудом избежала гнева водителя автобуса. Убедившись, что он больше не обращает на них внимания, Джоан наклоняется к Соне. «Я думала, ты говорил, что твой отец умер после революции».
Соня берет баннер и трясет его в том месте, где он ослаб из-за движений Джоан. «Так и было. Просто так звучало лучше».
«Ах, понятно», — говорит Джоан, раздраженная собой за то, что обидела подругу. «Я не хотела…» Она замолкает, когда в группе воцаряется тишина по инициативе мужчины, который подошел к деревянному ящику, чтобы обратиться к толпе. На нем коричневые вельветовые брюки, и в его поведении есть что-то, что выдает в нем студента. Его английский акцент глубокий и округлый, а выражение лица серьезное, особенно когда он начинает с небольшого чтения стихов одного из павших товарищей из Интернациональной бригады в Испании, что заставляет Джоан слегка смутиться за него. Закончив стихотворение, он начинает свою речь, подчеркивая необходимость доставки консервов в Испанию и возможность того, что если Испания падет под натиском фашизма, то следующей может стать Франция и Великобритания. Джоан оглядывается по сторонам, понимая, что ищет Лео, но стараясь не показывать этого.
Наконец, она видит его стоящим прямо за импровизированной платформой, все его внимание сосредоточено на выступающем. Он изредка кивает и хлопает в ладоши вместе с остальной толпой, когда речь подходит к концу. Она наблюдает, как выступающий спускается с платформы и пожимает руку Лео, они коротко совещаются, прежде чем Лео поднимается на платформу. Его взгляд на мгновение останавливается на Соне, и он кивает в знак признания ее присутствия, прежде чем перевести взгляд на Джоан. Ее тело вздрагивает от внезапного воспоминания о его губах на ее губах, и ей приходится отвести взгляд, но когда она снова поднимает глаза, он уже не смотрит на нее. Он стоит в передней части платформы, осматривая толпу. Он не поднимает рук и не просит тишины; он просто ждет.
«Я родился в России, — начинает он, — но большую часть жизни провёл в Германии». Его манера речи спокойная и размеренная, словно он знает, что в том, что он собирается сказать, нет необходимости в риторике. Он расскажет им историю, и они будут слушать, не только потому, что этого от них ожидают, но и потому, что эта история им необходима.
Он рассказывает им об ужасной депрессии в Германии после последней войны, о растущем насилии на улицах по мере развития десятилетия, которое в 1929 году переросло в почти анархию. Далее он описывает нацистские демонстрации в Лейпцигском университете, когда он был студентом в начале 1930-х годов, указывая на шрам на нижней губе и еще один на лбу. Он рассказывает, как на одной из таких демонстраций на его куртке заметили значок Рейхсбаннера, после чего штурмовик сорвал с него очки, разбил их ногой, а затем швырнул его головой вперед в реку.
Он делает паузу, и толпа слегка шуршит, переминаясь с ноги на ногу в ожидании того, что будет дальше. Это шум, знакомый ей по школьным собраниям; звук людей, слушающих, отвечающих, но если во время академических молитв и объявлений ее мысли иногда отвлекались, то сейчас Джоан обнаруживает, что не может оторвать глаз от Лео ни на секунду, даже когда Соня шипит ее имя, пытаясь заставить ее натянуть баннер, или когда водитель автобуса наступает ей на ногу, чтобы лучше видеть. Теперь она видит то, что есть в Лео, чего нет у других, то качество, которое отличает его и заставляет людей слушать, когда он говорит: абсолютная убежденность в правдивости сказанного им.
Он рассказывает толпе, что нацисты пришли к власти через месяц после того, как его бросили в реку, и ни одна партия не проголосовала против них. Отвращение в его голосе, когда он это говорит, почти ощутимо. Джоан чувствует, как у нее покалывает шея. В тот же день он вступил в Коммунистическую партию, и именно эта принадлежность вскоре вынудила его покинуть свой дом и свою страну в возрасте двадцати лет после того, как сгорел Рейхстаг, унеся с собой последние остатки демократии, еще существовавшие в Германии, потому что к тому времени Гитлер уже нацелился сначала на коммунистов, а потом на всех остальных.
«Это фашизм», — заявляет Лео, завершая свою речь, не повышая голоса, но, кажется, всматриваясь в лицо каждому из присутствующих. «И когда придёт время, каждому из вас, стоящих здесь сейчас, придётся выбрать сторону. Нам всем придётся сделать выбор».
Он спускается с платформы под аплодисменты и поднимает руку, выражая признательность за отклик на свою речь, но не улыбается. Соня берет у Джоан часть баннера и сворачивает его, явно слегка раздраженная тем, что Джоан не может держать его так крепко, как ей хотелось бы.
— А что вы об этом думаете? — спрашивает Лео, подходя к ним и кладя руку на плечо Сони.
Соня смотрит на него, и в её выражении лица есть что-то, что напоминает Джоан о том, что это не только история Лео, но и Сони. «Очень трогательно», — говорит она тише обычного. Возможно, спокойнее.
«Движущаяся?» — он нахмурился, явно недовольный таким ответом. — «Я хотел, чтобы она была захватывающей».
Соня закатывает глаза и легонько хлопает его по руке. «Ты такой перфекционист, Лео. Ты что, их не слышишь? Мне кажется, они довольно взволнованы».
Лео неохотно склоняет голову в знак согласия, и Соню прерывает один из молодых людей, с которыми Джоан видела ее несколько раз раньше. Незаметно Лео просовывает руку в руку Джоан и отводит ее в сторону. «Ты что-нибудь рассказывала Соне?» — он делает паузу. «Я имею в виду, о вчерашнем дне».
Джоан качает головой. «Я собиралась, но…»
«Хорошо», — шепчет он. — «Не надо. Пока нет. Я лучше сам ей скажу».
Джоан немного удивлена этим, но решает, что в целом это хороший знак, что он считает это событие достаточно важным, чтобы рассказать Соне о себе. В конце концов, Лео знает своего кузена гораздо лучше, чем она. Она бросает взгляд на Соню, которая теперь увлеченно беседует с молодым человеком (возможно, с Даниэлем), положив руку ему на плечо и запрокинув голову в внезапном смехе. «Хорошо, — говорит она. — Если хочешь».
«Просто у Сони есть…» — Он делает паузу. — «Ну, давайте назовем это защитнической чертой характера».
«Защита?» — Джоан едва сдерживает смех при этой мысли, не веря, что кто-то может считать, что Лео нуждается в защите. Его поведение настолько безупречно, что она не может поверить, что его сердцу может угрожать реальная опасность. Уж точно не от кого-то вроде неё.
Лео не смеется. Он хмурится и смотрит вниз, туда, где его пальцы переплетены с пальцами Джоан, их руки скрыты от глаз из-за того, как близко они вынуждены стоять из-за давки разбегающейся толпы. «Знаешь, ее мать умерла не от гриппа». Он делает паузу. «Она тебе это сказала?»
'Пневмония.'
Лео кивает. «Почти то же самое».
«Тогда что же это было?»
«Она покончила с собой. Соляной кислотой». Он осторожно разжимает пальцы и отпускает руку Джоан. Он проверяет, все ли еще Соня увлечена разговором, и она действительно увлечена. «Особенно мучительная смерть».
'Почему?'
Лео бросает на неё взгляд. «Никогда не объясняй, никогда не оправдывайся. Разве не так говорят англичане?»
Джоан морщит лоб, не совсем понимая происходящее.
Лео вздыхает. «Никто не знает почему. Соня нашла её, когда вернулась из школы. Ей было всего восемь. Именно тогда она поселилась у нас. Она не спала целый год».
«Ох». Джоан на мгновение замолкает. Она чувствует жжение и удушье в горле и смущается, обнаружив, что ее голос немного дрожит. «Неудивительно, что она так тебя оберегает в таком случае».
Лео поднимает на неё взгляд. «Надо мной?» Он внезапно смеётся и качает головой, словно Джоан сказала что-то невероятно глупое и наивное. И в каком-то смысле это так, хотя она узнает об этом только позже. Потому что Лео перестал улыбаться. «Она не защищает меня», — шепчет он, нежно касаясь губами её щеки. «Она защищает себя».
OceanofPDF.com
ПОНЕДЕЛЬНИК , 10:38
Полиция района Кембридж
Кому: Начальнику полиции
Сэр,
Должен сообщить, что в субботу, 10 октября 1937 года, в Кооперативном зале на Берли-стрит в Кембридже состоялся марш в поддержку Испании, организованный Коммунистической партией города и университета (объявление публиковалось в газете Cambridge Daily News ). Два оратора были встречены бурными аплодисментами примерно ста присутствующих. Это были Уильям Митчелл из колледжа Иисуса в Кембридже, о котором ранее сообщалось в MI5, и второй оратор, который производил впечатление убежденного антифашиста, поскольку в молодости провел несколько лет в Германии, хотя ранее он нам не был известен.
Больше всего нас заинтересовала вторая речь, в которой оратор, используя свою личную историю, вдохновил аудиторию на большой успех. В ближайшие несколько дней мы подготовим полный отчет об его идентификации.
В целом, за ситуацией стоит следить, но я бы не рекомендовал предпринимать какие-либо дальнейшие шаги в отношении докладчиков или участников на данном этапе.
Ник выхватывает листок бумаги из рук Джоан. «Что это?»
«Это полицейский протокол о марше, который только что описала ваша мать», — говорит мистер Адамс. «В нем сэр Уильям Митчелл указан как второй выступающий».
— Я понимаю, — резко отвечает Ник, — но какой в этом смысл? Какое это имеет отношение к нам сейчас? Ты же говорил, что перейдёшь к сути дела.
Мисс Харт смотрит на него. «Мы постепенно собираем картину», — говорит она. «Как я объяснила вашей матери в начале этого процесса, нам нужно…»
«Но мы не видели никаких доказательств. Все, что вы нам показали до сих пор, — это полицейские отчеты, в которых о ней ничего не говорится. Это запугивание. Они к ней не имеют никакого отношения». Он делает паузу. «И действительно ли нужна эта камера?»
Мисс Харт поджала губы. «Если вы хотите подать официальную жалобу, то у вас есть такая возможность».
«Хорошо. Я буду…»
«О нет, Ник», — перебивает Джоан, хотя и знает, что это его разозлит. Есть что-то душераздирающее в том, чтобы тебя защищал собственный ребенок, независимо от его возраста. «Все и так хорошо. Пожалуйста. Не поднимай шум».
Она знает, о чём он думает: что он мог бы всё уладить, если бы только Джоан позволила ему, как он это сделал после смерти её мужа, прилетев на похороны, а затем отказавшись покинуть Австралию без обещания, что она приедет к нему в гости. К тому времени его жизнь была сосредоточена в Англии, друзья и карьера, а осенью он собирался жениться, и он не понимал, почему его мать отказывается приехать. Он умолял её присутствовать на свадьбе, пытаясь соблазнить её тем, что пригласил детей её сестры, своих двоюродных братьев и сестёр, с которыми он впервые познакомился на похоронах тёти Лалли вскоре после переезда в Англию, и разве Джоан всегда не говорила, как сильно она хочет познакомиться со своими племянницами и племянником? Хотя, конечно, к тому времени они уже были взрослыми. Старше Ника.
Она говорила ему, что это исключено: что она слишком стара, что боится летать, что слишком долго отсутствовала; но только когда он неожиданно купил ей авиабилет и сказал, что собирается улететь, чтобы сопровождать ее обратно в Англию, она поняла, как много это для него значит, и поэтому у нее не осталось выбора. Она должна была уехать, даже если боялась.
Хотя она не боялась летать, как и говорила Нику. Она боялась прилета, боялась слишком тщательной проверки паспорта.
А еще она боялась, что никогда не захочет вернуться.
После свадьбы Ника она вернулась в Австралию, но пробыла там лишь достаточно долго, чтобы продать дом и собрать вещи, а затем снова уехала в Англию. Она купила небольшой дом в Сидкапе, в двадцати минутах езды от квартиры Ника и Бриони в Блэкхите, убаюканная тем, как легко все казалось во время первого визита. К тому времени Бриони была беременна, и Ник, казалось, был рад, что она рядом и может дать совет по поводу детских стульчиков, колясок и грудного вскармливания, забывая, что она мало что об этом знала. Это было чудесное время, но в то же время беззаботное.
Она должна была это предвидеть. Она не может позволить Нику так за неё заступаться. «Всё в порядке, Ник».
«Мама, — упрекает тебя Ник. — Почему ты всегда так делаешь? Почему ты не позволяешь мне за тобой присматривать?»
Джоан поднимает руку, чтобы остановить его, а затем неуверенно опускает её. Она поворачивается к мисс Харт. «Не могли бы мы побыть наедине, пожалуйста? Только я и Ник».
Наступает короткая пауза, пока мисс Харт обдумывает просьбу. Мистер Адамс снова сидит в углу комнаты, занимаясь видеокамерой, установленной на подставке с большим микрофоном. Он сидит в любимом кресле Джоан и пьет чай из одной из ее старых кружек с изображением Че Гевары, символика которой, несомненно, ему понятна. Он опускает кружку. «Это было бы крайне необычно».
Ник сверлит его взглядом. «Всё это ненормально. Ты сказал ей, на какую защиту она имеет право? Ей даже не предоставили юридического представителя».
«Она отказалась. А мы ей предлагали».
«Вам следовало настоять».
Мистер Адамс колеблется, но затем поднимает руку и нажимает кнопку, отчего красный индикатор на камере гаснет. Он встает и жестом приглашает мисс Харт следовать за ним. «У вас пять минут», — говорит он.
Оставшись одна, Джоан поворачивается к сыну. «Мне нужно тебе кое-что сказать».
«Нет, не надо». Он наклоняется вперед, и хотя говорит шепотом, голос его напряженный и строгий. «Мама, тебе не нужно этого делать. Ты можешь рассказывать им об этом Льве сколько угодно, но это не имеет значения. Я знаю, что ты ничего плохого не сделала. Не преступление иметь русского парня в университете, хотя об этом немного странно слышать».
Джоан открывает рот, а затем снова закрывает его. Она не может произнести ни слова.
Ник смотрит на неё, сжимая её руки в своих. «Просто скажи им, что тебе нужны веские доказательства, что-то большее, чем эта чушь. Как только мы их получим, мы сможем заняться оправданием твоего имени. Они поймут, что совершили ошибку».
Наступает тишина.
«Ты ведь можешь это сделать, правда?»
Джоан опустила взгляд на свои руки. Ник нахмурился, выражая беспокойство.
«Или вы хотите, чтобы я это сказал? Я могу сказать это за вас, если хотите».
Джоан медленно качает головой. «Я не могу», — хочется она сказать. «Я не могу». Но слова не приходят в голову.
'Мама?'
*
Пока Джоан сама не увидит это, она понятия не имеет, сколько работы требуется, чтобы состоять в какой-либо левоориентированной политической группе. Она не представляет, сколько бесконечных собраний приходится посещать, сколько книг нужно прочитать и обсудить, по которым спорить, которыми нужно эффектно размахивать для пущей убедительности, а затем с отвращением отбросить. Она знает, что и Лео, и Соня, кажется, проводят много времени на собраниях, но она предполагала, что это потому, что они не только необходимы, но и доставляют удовольствие. Она не готова к той серьезности, которую подразумевают такие собрания.
В первый раз она пришла с Лео. Прошло уже несколько недель с того первого поцелуя, и Соня была проинформирована, хотя и без подробностей. Джоан пошла с ним, потому что ей было любопытно узнать, что же так часто отдаляет его от нее, хотя он и предупреждал ее, что ей это может не понравиться. Он проводил ее по деревянной лестнице в одном из старых дворов колледжа Иисуса в небольшую комнату на третьем этаже и распахнул красную деревянную дверь, открыв взору клубы сигаретного дыма и группу из примерно десяти человек, сидящих на полу и разговаривающих. Соня стояла у окна, прислонившись к шторе цвета грозы. На ней было облегающее синее платье, она курила сигарету, которую отрывала от губ, когда они входили. Ее глаза сузились, когда она переводила взгляд с Джоан на Лео и обратно на Джоан, после чего она улыбнулась и протянула руки в знак приветствия.
«Джоан!» — восторженно восклицает она. — «Что ты здесь делаешь?»
Лео снял куртку и собирается повесить её на оконную защёлку. «Я её привёз. Я же говорил, что, возможно, привезу».
Соня смотрит на Лео, снова подносит сигарету к губам и что-то бормочет на другом языке, немецком или русском, как предполагает Джоан, на что Лео отвечает резким звуком, больше похожим на неодобрительное цоканье, чем на слово.
Соня закатывает глаза и выпускает клуб дыма, когда он отворачивается, и на мгновение замирает время, прежде чем она улыбается и берет Джоан за руку. «Пойдем», — говорит она своим прежним заговорщическим тоном, направляя Джоан через комнату и указывая, что та должна сесть на пол рядом с Соней на подоконнике.
Джоан колеблется, оборачиваясь к Лео, чтобы убедиться, что он не возражает против того, чтобы она ушла без него, но он уже пожимает руку светловолосому мужчине, которого Джоан узнает как Уильяма, другого выступавшего на марше в поддержку Испании, и, заметив, что она ждет его, просто машет ей рукой, провожая в путь. Она чувствует, как краснеет шея, и оглядывается, надеясь, что никто не заметил этот жест. Она с облегчением понимает, что, похоже, это осталось практически незамеченным, пока не поворачивается к Соне и не видит маленькую отметину в виде вилочки на ее обычно безупречном лбу.
Джоан узнает это выражение. Она видела его и раньше, лишь изредка, когда пыталась поговорить с Соней о Лео, и эффект был одновременно забавным и снисходительным. На мгновение Джоан пожалела, что пришла. Это не ее место. Это место Лео и Сони. Джоан садится на подушку рядом с ногами Сони. Если бы Лео не предупредил ее об обратном, она, вероятно, подумала бы, что Соня в чем-то ревнует, но Лео сказал ей, что это нелепое предположение. Соня не из тех, кто ревнует. Она просто заботливая. Что бы это ни значило. Возможно, было бы проще, если бы Соня ревновала, по крайней мере, тогда Джоан знала бы, что делать. Она могла бы успокоить ее и убедиться, что та не чувствует себя обделенной. Она поднимает взгляд на Соню, которая высовывается из окна, чтобы потушить сигарету о кирпичную кладку. Она стряхивает ее с пальцев, наблюдая, как она небрежно падает в клумбу внизу.
«И что теперь будет?» — спрашивает Джоан, стремясь нарушить воцарившееся между ними молчание.
«Мы ждём», — резко говорит Соня, а затем смягчается, заговорщически наклоняясь к Джоан, пока не оказывается так близко, что Джоан почти чувствует привкус табака у неё изо рта. Она кивает мужчине, разговаривающему с Лео, тому, кого Джоан узнала по маршу. «Кстати, тебе следует присмотреть за Уильямом. Он просто обожает Лео».
Джоан хмурится, не совсем понимая, почему Соня так улыбается, но осознавая, что это попытка примирения, поэтому она не задает ей вопросов, а улыбается, благодарная и ничего не понимающая, и бросает взгляд на Уильяма, который хлопает Лео по спине, а затем кладет другую руку на плечо молодого человека рядом с ним, который, кажется, вздрагивает от прикосновения. «Кто это?»
«Руперт, — шепчет Соня. — Ты к нему привыкнешь».
После того как все собрались и дверь закрылась, Лео объявляет, что цель сегодняшней встречи — обсуждение отчетов о Московском процессе, опубликованных в британской прессе. Ему удалось получить стенограмму первого процесса от своего научного руководителя, и он зачитывает вслух признание Зиновьева, бывшего лидера Коммунистического интернационала, который стоял рядом с Ленином во время революции 1917 года и который теперь признал себя виновным в создании террористической организации с целью убийства Сталина и других членов советского правительства.
Чтение длится около десяти минут, в течение которых, кажется, никто не переводит дыхание. Все внимательно слушают Лео. Когда он заканчивает, среди группы раздается ропот, но никто не хочет первым заговорить. Джоан понимает, что, как новенькая, она должна молчать, но не понимает, почему никто не задает очевидный вопрос. Она прикусывает язык и нервно ерзает, пока не может больше сдерживаться. Она кашляет, а затем спрашивает непринужденным тоном: «Так вы думаете, Сталин заставил его это сказать?»
Как только эти слова слетают с губ Джоан, она понимает, что задала неверный вопрос. Она ещё не знает, что о Сталине так не говорят публично, не как о реальной личности, которая могла бы быть в какой-то мере виновной. Уж точно не как о волке из сказки. Она могла бы сказать это Лео наедине, но не перед этой группой людей, которых едва знает. Лео смотрит на неё, и свет лампы резко отражается от его очков. Она чувствует холодный взгляд его разочарования, и хотя ей стыдно, что она так его подвела, её также раздражает его ответ. Конечно, это был вполне разумный вопрос.
«Конечно, нет, — говорит он. — Эти признания даются добровольно, и единственные, кто утверждает обратное, — это представители западной прессы, единственная цель которых, похоже, состоит в том, чтобы дискредитировать СССР». Он пожимает плечами. «Его казнь была совершенно необходима для защиты и сохранения революции».
Лео никогда раньше не разговаривал с ней таким образом, и Джоан чувствует, как учащается пульс от желания защитить себя. Она не понимает, почему никто не присоединяется к ней и не поддерживает её. «Но вы понимаете, почему говорят, что некоторые признания просто не заслуживают доверия».
«Кто это говорит?»
Джоан смотрит на него с замешанием, убежденная, что он знает ответ на этот вопрос так же хорошо, как и она. «Пресса. Большинство людей в Англии».
Пауза. Лео не смотрит на неё, а очень осторожно кладёт стенограмму на пол рядом с собой. «Тогда они играют на руку преступникам. Всё сомнительное в признаниях было намеренно добавлено врагами государства, которые пытаются дискредитировать правительство. Всё довольно просто».
Джоан откидывается на стену, стараясь не показывать, насколько она раздражена. Дискуссия продолжается обсуждением того, насколько оправдана казнь предателей ради сохранения общего блага. Насколько далеко может зайти зло, чтобы оно стало добром? И в какой момент общее благо может перевесить равновесие? После почти часа обсуждения этого вопроса группа делает перерыв на чай, и Джоан понимает, что это хорошая возможность незаметно уйти, не вызывая лишнего шума. Она начинает собирать свои вещи, но прежде чем она успевает это сделать, Лео подходит и приседает рядом с ней. «Джо-джо», — тихо и примирительно говорит он. — «Ты не должна принимать мои слова на свой счёт».
Джоан всхлипывает. Она злится на него и хочет, чтобы он это знал. Даже если он с ней не согласен, нет необходимости быть такой резкой. «Как я могу не злиться?»
«Если я с вами не согласен в политическом плане, то это просто конструктивный спор, вот и всё. Именно этим мы здесь и занимаемся. Мы ищем работающий путь. Мы не можем позволить эмоциям помешать прогрессу». Он делает паузу и нежно гладит её по щеке. «В этом и заключается смысл этих встреч».
Она неохотно улыбается. «Думаю, мне больше нравится, когда ты один», — парирует она, лишь наполовину в шутку.
Этот мужчина — загадка для неё. Она провела с ним так много времени за последние несколько недель, и всё же бывают моменты, когда она задаётся вопросом, знает ли он её вообще. Она хотела бы спросить совета у Сони, не только потому, что знает его лучше всех, но и как друга. Однако каждый раз, когда ей кажется, что она могла бы поднять эту тему в дни и недели после первой встречи, она обнаруживает, что не может. Она не знает, почему так происходит, понимая лишь, что это плохая идея. Лео и Соня практически брат и сестра. Возможно, это просто слишком интимно, слишком лично. Или, может быть, она просто не любит говорить о нём, понимая, насколько уязвимой её заставит почувствовать себя такое признание. Это способ сохранить своё сердце в целости.
Потому что именно это её и беспокоит. В тех немногих случаях, когда она пыталась добиться от него хоть какого-то признания в своих чувствах, он просто говорил, что человек не может руководствоваться эмоциями, а не интеллектом, и каждый раз она неохотно кивала в знак согласия. В конце концов, она всегда так думала в молодости. Так она думает и сейчас, рационально, будучи воспитанной в духе религии разума. Но потом она вспоминает о спрятанной под кроватью Кембриджской книге романтической поэзии (которая напоминает ей, что нужно вернуть её, прежде чем штраф достигнет абсурдных размеров), и понимает, что на самом деле она так не думает.
В результате этих обсуждений она решила, что не будет спать с ним, пока он не скажет ей, что любит её, и что когда он это сделает, это признание должно быть спонтанным и искренним. Лео, однако, не знает об этом решении, поэтому он просит её остаться каждый раз, когда они проводят вечер вместе, и каждый раз, когда она отказывается. Это создало тупик в их отношениях, но не вызывает дискомфорта. Скорее, это немного нагнетает напряжение. Это держит их обоих в тонусе.
В конце концов, именно Соня первой поднимает эту тему. Однажды утром, перед завтраком, она приходит в комнату Джоан, все еще одетая с вечера и в меховой шубе Джоан. Когда Джоан открывает дверь в ответ на ее стук, Соня достает из сумочки два яйца и протягивает одно Джоан. «Я принесла завтрак. Они сварены всмятку».
'Где ты был?'
«С Даниэлем».
Джоан хмурится. Она снова ложится в постель и натягивает одеяло до шеи. Еще рано, и в комнате холодно. «Это тот, с большим носом, который был на марше?»
«Римский нос», — поправляет ее Соня. — «Нет, это Том. У Дэниела идеальные руки. Он изучал историю в Пемброке. Хоккеист. Кажется, вы с ним однажды встречались».
«Ах, он. Я думала, он тебе больше не нравится». Джоан вдруг поднимает на нее взгляд. «Ты…?»
На лице Сони появляется озорное выражение. Она пробирается на маленькую кухню Джоан и начинает рыться в шкафчике над раковиной. «А где же твои подставки для яиц?»
«У меня их нет».
Соня поднимает руки в мольбе. «Почему бы и нет?» Она возвращается в спальню и, скрестив ноги, садится на пол, очищая раковину, чтобы увидеть идеально белый овал.
«Вы когда-нибудь делали это раньше?» — неуверенно спрашивает Джоан.
«Что сделано?»
'Ты знаешь.'
Соня прислоняется к стене. На ней все еще меховая шуба, и она обернута вокруг нее, словно роскошное одеяло. «Конечно. Несколько раз. Я хотела покончить с этим пораньше». Она бросает взгляд на Джоан. «Не говори мне, что ты ждешь».
Джоан качает головой. «Не из принципа. Я просто еще не…»
Соня улыбается. «Не стоит на это надеяться», — говорит она.
'Что ты имеешь в виду?'
«Лео не похож на других парней. Он такой принципиальный. Неподкупный».
Джоан удивленно поднимает бровь, но не поправляет ее, считая, что было бы несправедливо портить безупречное представление Сони о своей старшей кузине.
Соня смотрит на нее, хмурясь. «Ты не собираешься съесть свое яйцо?»
«Ещё слишком рано», — говорит Джоан. — «Я сделаю это позже».
«Как хочешь». Она осторожно откусывает кусочек яйца, не торопясь, и рассказывает о коктейлях, которые она пила с Дэниелом, и о том, как он, уходя, спросил ее, не хотела бы она пообедать с ним и его родителями в воскресенье. «Он такой забавный», — говорит она, не веря своим глазам, что он мог подумать, будто она хочет познакомиться с его родителями, — «хотя я не думаю, что он этого хочет».
Джоан улыбается и отворачивается, откидываясь на подушку, пока Соня продолжает говорить. Она довольна тем, что лежит, не желая пока вставать, и чувствует, как в ее голове зарождается другое ощущение, которым она не поделится с Соней: триумф от того, что она знает о Лео хотя бы одну вещь, которую не знает Соня.
*
В течение следующих нескольких недель Джоан посещает еще несколько встреч с Лео, хотя и более осторожна, чем в первый раз. Она понимает, что является исключением, будучи нежелающей вступать в какие-либо группы, поэтому старается быть вежливой и покладистой, чтобы не говорить ничего неуместного.
Сегодня вечером тема — Испания, и Уильям пытается убедить остальных, что им действительно следует отправиться туда и присоединиться к республиканским силам в составе Интернациональной бригады. Руперт, как обычно, сидит рядом с ним, элегантно одетый в темно-серый костюм, и энергично кивает на всё, что говорит Уильям.
«Мы уже потеряли там столько наших ребят», — заявляет он. «Корнфорд, Уоллис…» Он пытается вспомнить еще одно имя.
«…Йейтс…» — вставляет Руперт.
«Йейтс, — повторяет Уильям. — И бесчисленное множество других, — добавляет он, обнимая этих безымянных добровольцев широким жестом. — Мы должны убедиться, что эти парни не погибли напрасно».
«Как по-детски он звучит, — думает Джоан, — как нечестно. Вот он сидит в комнате в Кембридже (правда, на полу, но в остальном в полном комфорте), и никакой угрозы неминуемого насилия, ни единого пистолета, печенье передают друг другу на тарелке, а он говорит так, будто он какой-то закаленный в боях герой».
Она испытывает облегчение, когда наконец Лео заговаривает: «Это война. В конечном счете, все умирают напрасно».
«Не получится, если мы пойдем и найдем их побольше».
Лео издает щелкающий звук языком. «Это не карточная игра. Выигрывать, считая спички, нельзя».
Руперт вмешивается: «Но Уильям прав. Уклоняясь от игры, тоже не выиграешь».
'Точно.'
«Я и не знала, что ты такой пацифист», — говорит Соня Лео, скрещивая свои длинные ноги в темных чулках и рассыпая пепел от сигарет по ковру.
Лео пожимает плечами. «Я этого не говорю. Я просто говорю, что я бы не стал идти на войну. А кто бы стал?»
«Но я думаю, у нас нет выбора. Мы должны уйти», — заявляет Вильям. «Это наш долг. Вы сами это сказали. Когда дело дойдет до этого, нам придется сделать выбор. Фашизм распространится по всей Европе, если мы не остановим его сейчас. Каждый должен сделать выбор».
«Есть и другие способы изменить мир», — заявляет Лео.
Уильям фыркнул. «Возможно, — признал он, — но никто не спешит с ответом».
Лео ничего не говорит, но достает из кармана сигарету. Он закуривает, и Джоан видит, как его взгляд скользит по Соне.
«Ну давай, Лео», — говорит Соня после секундного колебания, откидываясь назад и медленно выдыхая клубы дыма. — «Вижу, тебе ужасно хочется им рассказать».
Все смотрят на Лео. Джоан хмурится, внезапно осознав, что Лео отводит взгляд, намеренно избегая ее. «Что ты нам расскажешь?» — спрашивает она.
«О!» — восклицает Соня, глядя на Джоан и прикрывая рот рукой, словно сказала что-то не то, и снова позволяя беспокойству появиться на ее лбу. — «Разве он тебе не говорил?»
«Что ты мне сказал?»
Лео откашливается. Он вынимает сигарету изо рта и держит её между пальцами. «Я еду в Москву».
Джоан смотрит на него. Его лицо раскраснелось от волнения. Остальные суетятся и ждут подробностей, но Джоан чувствует, как её тело начинает гореть. Почему он до сих пор ей ничего не сказал? Почему ждал до сих пор? Она откашливается. «На какой срок?»
«Три месяца. Меня пригласили прочитать лекцию в университете, а затем меня отвезут на экскурсию».
«Куда?» — спрашивает Уильям.
«Как обычно, полагаю. Колхозы, заводы, школы, клиники».
У Джоан внезапно возникло желание выйти на улицу. Здесь так душно, так тесно. Она встает и подходит к двери.
«Джо-джо, подожди».
Это голос Лео, но Джоан не ждет. Она открывает дверь и выходит в коридор, не останавливаясь, пока не отходит достаточно далеко, чтобы почувствовать себя одной. Она закрывает лицо руками. Шаги приближаются. Лео. Она узнает его ритм, но не оборачивается. Она шмыгает носом и вытирает глаза.
«Я собирался тебе рассказать, — говорит он. — Я точно узнал об этом только вчера. Хотел выбрать подходящий момент».
Джоан не смотрит на него. Она берет сигарету из-под его большого пальца и засовывает ее в рот, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться на ощущении дыма, вливающегося в горло и легкие и заставляющего ее жадно глотать кислород. «Ну, я не уверена, что ты ее нашел».
Он печально усмехнулся. «Я не знал, что Соня затронет эту тему».
«Конечно, она бы так и сделала». Наступает тишина, и тут ей приходит в голову другая мысль. «И, очевидно, вы выбрали подходящий момент, чтобы ей об этом сказать».
Лео подходит к ней, крепко обнимая за талию и удерживая ее неподвижно. «Прости», — шепчет он. — «Я хотел тебе сказать».
«Но вы этого не сделали».
Наступает пауза, он отводит взгляд. Он такой скрытный. Как бы ей хотелось открыть его и заглянуть прямо внутрь. Перевернуть его вверх дном и потрясти, пока все маленькие секреты не вылетят наружу, и тогда он просто окажется перед ней, только он, и она сможет обнять его и крепко прижать к себе.
Словно читая её мысли, он проводит руками по её телу и притягивает её лицо к своему, целуя её в губы. «Останься со мной сегодня ночью, Джо-джо», — шепчет он. «Пожалуйста. Прежде чем я уйду».
Она смотрит на него, затаив дыхание, ожидая, когда он произнесет эти слова. О, она знает, что он их не произнесет. Конечно, не произнесет. Она знает, что вопрос лишь в том, сдастся ли она.
Уильям открывает дверь и выглядывает наружу, чтобы их увидеть. «Пойдем, Винни-Пух, пойдем, Пятачок. Мы начинаем заново».
Джоан колеблется. Соня выходит следом за Уильямом, все еще с сочувствующим выражением лица, и при ее виде Джоан чувствует, как краснеют ее щеки, потому что оказывается, что она, в отличие от Сони, ревнива. Или, по крайней мере, она решает, что это за жгучее чувство. Она чувствует, как оно пульсирует в груди и поднимается по легким. Она удивлена его силой.
И она тоже злится; злится на Лео за то, что он не сказал ей первым, за то, что не знал, что она, возможно, не хочет, чтобы все остальные видели ее реакцию, за то, что не понимал, как много он для нее значит. Вдобавок ко всему, она злится и на Соню, хотя причины ее гнева менее ясны. Да, ее раздражает то, что Соня знала о поездке Лео раньше нее, но ее также раздражает то, как Соня отвергает возможность того, что Лео может захотеть переспать с ней, намекая, что она недостаточно хороша для него, что Лео слишком неподкупен, чтобы хотеть ее.
Кровь в ней закипает. «Нет», — внезапно говорит она, избегая взгляда Сони. — «Мы уезжаем сегодня рано».
«Мы действительно так считаем?» — спрашивает Лео.
«Да». Она обнимает его, и он отвечает ей взаимностью, притягивая ее к себе. В этот момент Джоан видит, как расширяются глаза Сони, прежде чем она отворачивается и смеется над чем-то позади себя в комнате; пронзительным, слишком громким смехом, который эхом разносится по двору, когда они уходят.
У ворот колледжа Лео им приходится пробираться мимо ночного портье. Джоан надевает пальто и шляпу Лео, чтобы пройти следом за ним, слегка развернув ноги в своих туфлях-брогах, чтобы придать себе мужественную походку. Никто не окликает их, и они, хихикая, бегут через двор. У своей двери Лео шарит в поисках ключа, и когда он торопит ее внутрь, она удивляется, как все аккуратно. У окон висят тяжелые бордовые шторы, а на полках стоят чистые, без пыли, стопки книг. Подушки на его диване аккуратно расставлены, и даже покрывало на кровати разглажено.
Лео закрывает за ними дверь. Он подходит к ней, обнимает и притягивает к себе. Он целует ее, и его прикосновения более игривы, чем обычно, более размеренны, его пальцы легко касаются ее шеи, щекочут, дразнят. Его язык скользит по ее губам, и она отвечает ему поцелуем, обнимая его. От него пахнет табаком, печеньем и теплым сладким чаем. Он опускает руки вниз по ее телу, по талии, и вдруг начинает поднимать ее хлопчатобумажную юбку вверх по бедрам. Его рука скользит под юбку, и пальцы находят верхнюю часть чулок, нежно следуя линии шелка там, где она соприкасается с ее обнаженной кожей. Он прижимается к ней, и ее руки обхватывают его шею, когда ее тело выгибается навстречу ему.
«Мне не следовало бы здесь быть», — шепчет она, внезапно испугавшись того, что они сейчас собираются сделать. О чём она думала? Слишком рано, слишком внезапно. Была бы она вообще здесь, если бы Соня не затронула тему его поездки в Москву? Она не знает. Она отступает от него. «Мне нужно рано вставать завтра утром».
«Вы же можете поспать днем, правда?»
«Полагаю, да». Если бы он только сказал это, всё было бы хорошо. Она бы не чувствовала себя такой торопливой. Она затаила дыхание, качая головой — нет, думает она, нет, — но ноги выскальзывают из туфель, и теперь она стоит перед ним босиком. Он смотрит на неё, но она всё ещё колеблется, чего-то ожидая.
Скажи это , думает она. Пожалуйста, скажи это .
Ей следует уйти. А вдруг её поймают? Её с позором выгонят из университета. Она пытается отойти от него подальше, но мышцы на ногах ей не подчиняются.
Лео делает шаг к ней, не отрывая от нее взгляда, но она все еще не может пошевелиться. Она чувствует, как ее руки подергиваются по бокам, и тут, прежде чем она успевает решить, что делать, обнаруживает, что ее пальцы дрожат от маленькой металлической застежки на воротнике блузки, и когда она расстегивается, она понимает, что никуда не денется. Она не может. Она хочет почувствовать его тело на своем, его обнаженную кожу на своей. Она хочет провести руками по изгибу его позвоночника, поцеловать его шею и грудь и обхватить его талию ногами. Она хочет, чтобы он был ее, совершенно развращенным.
И она знает, что когда всё закончится, ей захочется прикрыться, её слишком худое тело будет нежно прилегать к его телу. Он будет благодарен. Он посмотрит на неё и поцелует, а затем предложит ей свою куртку, когда будет выводить её из своей комнаты утром, и она пожалеет, что не осталась там навсегда.
Но она также знает, еще до того, как все это произойдет, когда она все еще стоит перед ним с расстегнутой блузкой и небрежно отброшенными в сторону туфлями, что нет, даже после всего этого он все равно этого не скажет.
OceanofPDF.com
Понедельник , 11:52 утра
Отчет Специального отдела о поездке по России (отправление с Хейс-Уорф, Лондон).
22 мая 1938 г.
Ниже приведён список пассажиров, путешествующих по обратным билетам между Лондоном и Москвой, которые сегодня в 22:15 отправились из этого порта в Санкт-Петербург на пароходе «Смольный» и, предположительно, являются членами группы врачей, учёных и экономистов, посетивших Москву с визитом:
...ГАЛИЧ, Лео Борисович, Колледж Иисуса, Кембриджский университет, Кембриджшир; билет № 7941...
ГАЛИЧ — гражданин России, в настоящее время учится в аспирантуре по экономике в Кембриджском университете. Недавно он приобрел несколько книг по советской экономической политике, а также некоторые технические инженерные работы. Предполагается, что в настоящее время он находится в Москве в составе британской делегации на экономической конференции в университете, но если и когда он вернется, его описание будет следующим:
Родился в Ленинграде 20 мая 1913 года, рост 188 см, среднего телосложения, волосы каштановые, глаза темные, цвет лица бледный, чисто выбрит. Акцент: немецкий. Отлично владеет английским языком (устно и письменно). У нас есть одна фотография, которая прилагается.
Фотография Лео достается из тонкого портфеля мисс Харт и передается через стол Джоан.
Она осторожно держит его за уголок, надевая очки для чтения, чтобы прищуриться. Она никогда раньше его не видела. Он одет в шорты и белую рубашку с расстегнутым воротником, длинные носки и черные кожаные ботинки. На нижней губе у него лежит сигарета, небрежно тлеющая, обугленные кончики почернели.
Ник встает и бросает взгляд на фотографию через ее плечо. «Так это он, да?» — спрашивает он с ноткой любопытства в голосе, несмотря на свою политику тактического безразличия. «Товарищ Лев. Отправляется в Россию готовиться к революции».
«Он всего лишь собирался на…» — она замолкает, слово на мгновение ускользает от нее, — «…на конференцию».
На лице Ника отразилось удивление по поводу защитной реакции Джоан. «Я пошутил».
Мисс Харт игнорирует его, вместо этого пристально глядя на Джоан. «Но он ведь думал, что революция всё-таки произойдёт, не так ли? Он хотел, чтобы это случилось».
«Да, но…» — говорит Джоан и замолкает. — «Многие тогда считали это неизбежным. Если бы вы им сказали, что революции не будет, они бы ответили, что вы прячете голову в песок».
«Кого именно вы подразумеваете под словом „они“?»
«Ну, все они. Лео, Соня. Остальные на встречах».
«Уильям?»
«Я не знаю. Мы никогда об этом не говорили. Не напрямую».
'А ты?'
Джоан качает головой. «Я никогда не вступала. Я никогда не была членом».
«От партии?»
«Чего угодно».
«Я полагаю, что они были связаны с Коммунистическим интернационалом, не так ли?» — спрашивает мистер Адамс. — «С Коминтерном».
Джоан пожимает плечами, но ничего не говорит.
Когда становится ясно, что она не собирается вдаваться в подробности, мистер Адамс наклоняется к ней. «Вы ничего не выдадите. Это одна из немногих вещей, которые нам удалось выяснить у сэра Уильяма до его смерти». Он бросает на Джоан строгий взгляд. «Наверное, на вас оказывали давление, чтобы вы присоединились. Так почему же вы этого не сделали?»
Тишина.
— Какая разница? — наконец спрашивает Ник нетерпеливым голосом. — Она сказала, что не присоединилась.
«Политические убеждения вашей матери имеют отношение к этому делу. Возможно, ей поможет, если мы сможем установить…»
— Меня это недостаточно убедило, — перебивает Джоан. — Я не со всем соглашалась, и мне не нравилась идея принадлежности к чему-то, что диктовало бы мне, что я могу думать, а что нет. — Она делает паузу. — Возможно, я бы вступила, если бы они все не были такими строгими, но так всегда бывает в любом клубе, не правда ли? Всегда есть своя партийная линия. — Она смотрит на Ника. — Как тот теннисный клуб в Сиднее, куда твой отец хотел, чтобы мы вступили. Там было то же самое.
На лице мистера Адамса читалось легкое недоверие. «Я не думаю, что вступление в теннисный клуб можно сравнивать с этим».
Взгляд Джоан метнулся к нему. «Ты с ними не встречался».
Ник резко вдыхает. «Но ты же не вступал в Коммунистическую партию, правда? Или в Коминтерн, или в какую-либо из них?»
Джоан смотрит на сына и видит по его выражению лица, что он не просто нетерпелив. Он умоляет ее. Он думает, что она воспринимает это недостаточно серьезно. «Нет», — шепчет она.
Морщинка на лбу Ника исчезает, он одобрительно кивает и поворачивается к мистеру Адамсу. «Вот видите. Она не присоединилась. Она была недостаточно убеждена. Когда вы наконец поймете, что тратите время зря?»
«Потому что мы ведь не такие, миссис Стэнли?»
Тишина. Джоан откидывается на спинку кресла и прижимает руку ко лбу. За глазами ощущается жжение, словно воспоминания о давних мыслях и эмоциях оказывают физическое воздействие, и давление руки на кожу на мгновение охлаждает. Нет, она не присоединилась к команде, но это не означало, что она не думала об этом в те ранние дни, особенно на фоне кажущегося безразличия со стороны однокурсников. Хоккейная команда Ньюнхэма даже совершила поездку в Германию во время пасхальных каникул 1939 года, несмотря на то, что к тому времени уже было совершенно ясно, что происходит с евреями, но никто из команды не возражал. Только Джоан отказалась участвовать в этой поездке во Франкфурт и Висбаден, тем самым положив конец своей хоккейной карьере, которая, по правде говоря, и так застопорилась, но она была поражена отсутствием поддержки ее позиции в колледже. Казалось, никому это особо не волновало. Кроме Сони.
Она почти присоединилась к ним тогда, но в какой-то степени не сделала этого, потому что не была обязана. Будучи девушкой Лео, она занимала привилегированное положение, имея возможность приходить и уходить, когда ей вздумается, не будучи обязанной соблюдать условности группы, называя остальных «товарищами» и читая установленные тексты, но никогда по-настоящему не высказывая своего мнения. Она знала, что, хотя и разделяла многие их идеи, ей не совсем удавалось соответствовать их уверенности в своих целях, их искреннему единству, поэтому ей было проще оставаться на периферии, не будучи по-настоящему одной из них, но тем не менее принятой.
Вторая причина, по которой она не присоединилась, сложнее, и она ни перед кем бы не призналась ни тогда, ни сейчас. Отказ был просто способом скрыть от Лео частичку себя, потому что даже тогда, до того, как что-то действительно произошло, она каким-то образом понимала, что это необходимо. Она помнит, как чувствовала себя рядом с ним, как поддавалась ему, как обволакивала его — это было почти физически, это сжимающее ощущение по спине — и это её смущало. Это было не то, какой она себя представляла. Не очень-то научно. Но, с другой стороны, она никогда раньше не была влюблена. Возможно, именно так всё и должно было ощущаться.
«Ради бога, — нетерпеливо восклицает Ник, нарушая молчание, — нет ничего плохого в том, чтобы иметь несколько друзей-левых в университете».
«Мы постепенно выстраиваем картину…» — снова начинает мисс Харт, но её прерывает Ник, который, внезапно озарённый мыслью, поворачивается к Джоан.
— Папа знал об этом? — спрашивает он. — Я не помню, чтобы кто-либо из вас когда-либо упоминал политику, когда я был ребенком.
Джоан бросает взгляд на мисс Харт, а затем опускает глаза на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. Она кивает. «Конечно», — говорит она спокойным и ровным голосом.
Мисс Харт делает по этому поводу пометку: «Мне казалось, что в данных обстоятельствах он захотел бы узнать больше».
«При каких обстоятельствах?» — резко спрашивает Ник.
«Он знал достаточно», — быстро говорит Джоан. «Он знал всё, что ему нужно было знать. Я не лгала ему, Ник».
Ник поднимает бровь. «Надеюсь, что нет».
Джоан снова смотрит на фотографию Лео. Она не знает, кто её сделал и на кого он смотрит — не в камеру, а чуть в сторону, — но узнаёт выражение его лица: взгляд, прикованный к линзам очков, создаёт впечатление внимательного слушания — что, вероятно, так и есть, — и одновременно осознания присутствия камеры, что видно по лёгкой приподнятой губе, позволяющей лишь намёк на ту нечитаемую, безупречную улыбку.
Он вернулся! Он вернулся! Он вернулся! Она молилась об этом каждую ночь, каждое утро. Прошло почти три месяца с тех пор, как она видела его в последний раз, и за это время были письма, но не совсем любовные. Скорее, это описи, в которых он перечисляет свой маршрут: посещения заводов, больниц, рассказывает о московском метро, описывает детские сады, где у всех детей одинаково короткая стрижка, так что девочек и мальчиков не отличить, перечисляет колхозы… Список можно продолжать бесконечно.
«Здесь воздух свежее, чем когда-либо, которым я дышал», — пишет он. «Центральный вопрос современного мира — бедность посреди изобилия — решен, хотя и не полностью, поскольку еще есть некоторые технические неполадки. Но это произойдет».
В его переписке нет ни слова о той ночи, которую они провели вместе, хотя она часто вспоминает об этом: как он утром перевернулся на нее сверху, приподнявшись на локти так, что все его тело прижалось к ней. «Ах, мой маленький соратник», — сказал он, смеясь над собственной шуткой, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в шею, его пенис набухал у ее бедра. «Было больно?»
Она помнит, как уткнулась лицом ему в шею, вдыхая его запах, затхлый и сонный, и прошептала: «Нет, не очень». А потом замолчала, не зная, правильно ли спрашивать: «Тебе было больно?»
Он рассмеялся. «Конечно, нет. Зачем мне это? Глупая девчонка».
Она ничего не могла на это ответить, а он, поцеловав её в шею и грудь, встал и небрежно бросил ей рубашку, чтобы она надела её, пока пила чай, прежде чем тайком вывести её из колледжа. Значит ли это, что он делал это раньше? — подумала она. И если да, то с кем? С блондинкой в шляпке-таблетке? Возможно. Глупо с её стороны было думать, что нет. В конце концов, он мужчина, и он старше её. Она знает, что у мужчин всё по-другому, биологически, хотя подробности этого никогда не обсуждались на уроках естествознания в школе; вероятно, им это всё равно не повредит. Она не знает и не может спросить, потому что не хочет, чтобы он снова так смеялся, и не может заставить себя упомянуть об этом Соне.
Пока он был в отъезде, она переживала из-за этого, гадая, что это значило, значило ли это вообще что-нибудь, как сложатся их отношения, когда он вернется. Думал ли он о ней? Скучал ли он по ней? Но она знает, что не стоит писать ему такие вещи. Он не будет знать, что с ними делать. Он отчитает ее и посчитает смешной, поэтому она воздерживается от этого, перенимая его стиль написания писем в своих ответах: практичный, беспристрастный, основанный на фактах. Это неудовлетворительный стиль, но она полагает, что это лучше, чем ничего. По крайней мере, это означает, что он думает о ней.
Но теперь он вернулся, и она может расслабиться, потому что первое, что он делает, оставив сумку, — это пролезает через окно бельевого шкафа в Ньюнхэмском колледже и шагает по коридору к ее комнате, как будто у него есть абсолютное право там находиться. Чего у него нет. Если бы их застали в таком виде, лежащими вместе на узкой кровати Джоан, последствия были бы катастрофическими. Она знает правила. Если мужчине нужно войти в вашу комнату по какой-либо причине, это должно быть с разрешения старшего привратника, и, по словам старшей директрисы колледжа, по крайней мере одна нога каждого из вас должна постоянно находиться на полу — правило, которое Соня отвергает, считая, что оно больше говорит о консервативных привычках руководства колледжа, чем создает какие-либо препятствия для полового акта, но Джоан еще не набралась смелости спросить ее, как именно это происходит. Возможно, она скоро сама это выяснит.
Джоан садится и отдергивает занавеску на окне позади них. Уже почти темно. Тени расползлись по кровати, и у нее пересохло в горле. Она встает, переступает через скомканную куртку Лео на полу, его ботинки, брюки, пока не доходит до небольшого умывальника рядом со шкафом. Она слышит, как он шевелится, и оглядывается.
«Джо-джо», — пробормотал он, потирая глаза и глядя на нее. — «Это действительно ты».
Она улыбается. «Конечно, это я». Она залпом выпивает стакан теплой воды, а затем возвращается в постель, просовывая ноги под простыни и чувствуя колючее тепло его тела на своей коже. Неожиданно, как-то. Она не ожидала такого жара от Лео.
Он поворачивается к ней и снова укладывает её под одеяло. «Знаешь, чего я хочу сейчас?» — спрашивает он, прижимаясь губами к её губам и опуская руки к её ягодицам.
Она наклоняется и целует его в шею. «У меня, кажется, есть идея».
«Жареная говядина. Картошка. Всё вместе».
«Ох», — разочарованно говорит она. — «А я-то думала, что это гнетущее чувство в твоем желудке — это желание ко мне».
Он смеется. «Да. Но я тоже голоден. Еда в России была такой же ужасной, как я ее помню».
Вот и всё. Он вернулся, и ничего не изменилось.
Они идут в паб на окраине Кембриджа и заказывают два жареных обеда, играя в пинг-понг на потрескавшемся зеленом столике у камина, пока не принесут еду. Нетипично для иностранца, Лео одобряет английскую кухню. Он считает горячие тосты с маслом самым восхитительным блюдом на свете и не понимает, зачем кому-то хотеть испортить это совершенство чем-то таким кричащим, как джем или мармелад, или чем-то таким отвратительным, как мармит. Но теперь ему хочется большего, чем просто тосты. Ему хочется толстых ломтиков мяса, хрустящего жареного картофеля, йоркширского пудинга, начинки, хрена, моркови, репы, квашеной капусты, и он хочет, чтобы все это плавало в горячей, густой подливке.
Когда им принесли тарелки, она выбрала несколько блюд со своей тарелки, чтобы добавить к его. «Возьми немного с моей».
«Разве ты не хочешь?» Он не прекращает есть, пока говорит, но отталкивает ее предложение обратно к ней.
«Нет, нет. У тебя всё есть. Я всё равно не смогу всё это съесть. И ты выглядишь голодным».
Он ухмыляется, а затем накалывает на вилку немного её лишнего йоркширского пудинга. «Да. Спасибо, Джо-джо. Моя милая маленькая подружка».
Вот оно, его старое прозвище для нее, все еще на месте. Она улыбается. «Что ты там ел?»
«А, вы знаете. То и это».
Что это значит? Она хочет знать, очень хочет. Она не может представить, что он мог съесть.
«По крайней мере, больше, чем у большинства населения, это уж точно».
Джоан хмурится. «Я думала, ты сказал…»
Он машет вилкой. «Да. Проблема решена , теоретически». Он оглядывается через плечо, а затем заговорщически наклоняется вперед. «Но я же упоминал о технических неполадках, не так ли?»
Джоан кивает.
— Что ж, — говорит он, а затем делает паузу, словно пытаясь решить, стоит ли делиться этим с Джоан или нет. — Ты должна пообещать никому об этом не рассказывать.
«Конечно, я об этом не буду упоминать».
«Нет, я говорю серьезно. Ты должен пообещать».
Джоан смотрит на него. Она не понимает, что может быть настолько важным, но видит, что он хочет, чтобы она произнесла эти слова. «Обещаю», — говорит она.
Он кивает. «Меня отвезли в деревню, чтобы показать, что коллективизация означает на практике для большинства крестьян. Большинство ферм работали довольно хорошо, но представленные ими данные о производстве продуктов питания мне просто не казались логичными». Он делает паузу и отпивает глоток пива. «Я упомянул об этом одному из экономистов университета, Григорию Фёдоровичу. Честно говоря, я его донимал этим вопросом и даже достал свою диссертацию, чтобы вместе с ним проанализировать цифры, пока он наконец не сдался». Он делает паузу. «Он сказал мне кое-что, за что я пообещал никогда не связывать это с ним. И я дал ему это обещание. Вот почему ты никогда никому не должен об этом рассказывать. Это не мой секрет, и не твой. Это его секрет».
'Я понимаю.'
«Вы помните статистические данные, которые я использую в своей диссертации?»
«Сравнения с 1928 годом?»
«Именно так. Ну, оказывается, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Григорий Фёдорович сказал мне, что данные за 1928 год получены на основе веса зерна после уборки и упаковки в мешки. Это так называемый урожай зерна из амбара».
Джоан нахмурилась, недоумевая. «А как иначе они бы это взвесили?»
«Сейчас они используют биологический метод оценки урожайности. Они определяют количество зерна на поле до уборки урожая и используют эти данные».
«Значит, они лгут?»
«Нет, — резко шепчет Лео. — Я не лгу». Он колеблется, и выражение его лица немного смягчается. «Возможно, ввожу в заблуждение. Многие хотели бы, чтобы советская система потерпела крах, поэтому, естественно, они осторожны в отношении публикации статистики, которая может быть использована их врагами».
Джоан обдумывает эту информацию, прежде чем ответить: «Но вы же собираетесь опубликовать эту информацию, не так ли?»
Лео крутит вилку в руке. «Не знаю. Ещё не решил». Он делает паузу. «Решу, если начнётся война, а эти цифры не будут скорректированы».
«Зачем? Какая от этого разница?»
«Советский Союз в значительной степени зависел от помощи Америки во время прошлой войны, и будет зависеть от неё снова, если Гитлер нацелится на Россию, что он, несомненно, сделает».
'И?'
«Всё довольно просто, Джо-джо. Если использовать официальные данные, это заставит Америку, Великобританию или любую другую страну, которая сможет оказать помощь, думать, что в стране больше резервов, чем есть на самом деле. Россия останется на произвол судьбы и умрёт от голода».
«Разве вы не считаете, что люди имеют право знать правду в любом случае, даже если нет войны?»
Лео смотрит на неё. «Я думаю, каждый имеет право жить в справедливом обществе. И если подтасовка нескольких цифр помогает достичь этой цели, то, я считаю, это оправдано, не так ли?»
Джоан молчит. В его убежденности есть что-то такое, что делает его логику труднооспоримой. Она наблюдает за ним, как он макает жареную картошку в подливку, прежде чем отложить ее в рот, а затем улыбается. За три месяца его отсутствия она часто забывала, как он выглядит, и жалела, что у нее нет его фотографии, чего-нибудь неподвижного и спокойного, чтобы вспомнить. Возможно, фотографии, где он выглядит так же, как сейчас, держа пиво в одной руке и вилку в другой; рассеянный, хмурый, достаточно близко, чтобы она могла до него дотронуться. Или, может быть, более мягкая поза, он спит у нее на руках, как сегодня днем, или, возможно, таким, каким она увидела его в первый раз, стоящим у сцены и разговаривающим со своими серьезными на вид товарищами, с руками в карманах, так что пиджак скомкано на его стройных бедрах.
Но даже сейчас, когда он сидит прямо перед ней, она замечает, что он не замирает в её памяти, что его лицо не остаётся неподвижным, и она понимает, что именно это его качество делает его таким сложным для точного запоминания: то, как выражение его лица мгновенно меняется, оставляя черты неизменными, но в то же время преображёнными, словно едва заметное мерцание бумаги в мультфильмах её детства. Да, вот оно: она видит это сейчас, это мельчайшее изменение в его глазах, когда он замечает, что она смотрит на него.
«Но помни, что бы ни случилось, ты никому ничего не должен рассказывать», — шепчет он.
Она наклоняется и целует его в щеку. «Обещаю».
OceanofPDF.com
Понедельник , 14:13
«Таймс», 24 августа 1939 г.
От нашего специального корреспондента, Москва
Подписав германо-российский пакт о ненападении, господин фон Риббентроп провел это утро за осмотром достопримечательностей, а затем вылетел в Германию. Условия пакта, опубликованные здесь сегодня утром вместе с улыбающимися фотографиями г-на Сталина, г-на Молотова и господина фон Риббентропа, показывают, что Россия отказалась от политики «Фронта мира».
В таком случае дальнейшее присутствие британских и французских военных миссий излишне, а проект Трёхстороннего пакта, с таким трудом согласованный, — просто макулатура. Газеты подчёркивают ценность пакта как вклада в мир. О Мирном фронте нигде не упоминается.
Они утверждают, что различия в идеологии и политической системе не должны и не могут препятствовать установлению и укреплению добрососедских отношений между Советским Союзом и Германией.
Конец августа, газеты полны новостей о войне и Чемберлене. Джоан ждет Соню в кафе в городе, приехав в Ньюнхэм пораньше, чтобы почитать перед началом учебного года. В более благоприятных обстоятельствах она бы сказала, что обожает это время года: серебристые краски утреннего неба, роса на полях, долгие теплые вечера с розовыми облаками. Но этот год другой. Перед кафе выстроились очереди из курящих мужчин и женщин, гуляющих с колясками по булыжникам, все спешат, спешат, чувствуя, что вот-вот что-то начнется.
Джоан заказывает кофе, а потом жалеет, что не выбрала слабый чай, но на самом деле ей ничего не хочется. Она понимает, что ей нужно что-нибудь съесть, но от одной мысли о еде у нее кружится голова и все тело покрывается ощущением отечности. Она чувствует, как в голове все перемешалось, а на коже остается легкая пленка пота. Официантка работает быстро и расторопно, одета во все черное, за исключением слегка вызывающего чепчика на голове — белого хлопкового, отделанного кружевом и завязанного под подбородком. Издалека она выглядит молодо, но когда приносит кофе к столу, Джоан видит поры ее кожи, поры пожилой женщины, и ей становится жаль ее, что ей приходится носить этот чепчик. В воздухе пахнет беконом и теплым молоком, запачканными жиром фартуками, оставленными в старом ведре.
О Боже, думает она, вот оно, волна накатывает на нее, со всей силой обрушиваясь на все тело, и ей приходится бежать в ванную, чтобы не вырвать прямо на линолеумный пол.
Соня приходит через пять минут. На ней накидка, украшенная узором из красных тюльпанов, а волосы она покрасила хной в глубокий, насыщенный коричневый цвет. Даже тусклость кафе не может затмить ее блеск, когда она входит и плюхается напротив Джоан в кабинке. «Что с тобой?» — спрашивает она, прежде чем Джоан успевает поздороваться. «Ты ужасно выглядишь».
Джоан выдавливает из себя ироничную улыбку. «Спасибо».
Соня смотрит на нее, прищурив глаза.
«Это всего лишь ошибка, — говорит Джоан. — Она пройдет».
«Если вы так говорите. Что это вы пьёте?» — спрашивает она. «Горячий шоколад?»
«Кофе», — говорит Джоан, предлагая его Соне, которая больше не может его пить.
Соня отказывается. «Можешь оставить своего жучка себе. Я куплю себе своего».
Она жестом показывает официантке, что ей тоже нужно то же самое. Наступает пауза, во время которой две женщины — да, как предполагает Джоан, мы уже не девочки — смотрят друг на друга.
«Лео не появился на встрече вчера вечером», — замечает Соня.
«Ох». Джоан бросает на нее взгляд. «Ты его видела? Он что-нибудь обо мне говорил?»
Соня вытаскивает руки из-под плаща и складывает его рядом с собой на скамейке. «Полагаю, он по-прежнему с тобой не разговаривает?»
Джоан качает головой. «Не понимаю, почему он воспринимает это так близко к сердцу».
«Он одумается», — говорит Соня, в ее голосе слышится сочувствие. «Очевидно, что это всего лишь тактический ход Сталина. Любой дурак поймет, что Гитлер, как только Польша подчинится, нацелится на Россию, а Великобритания и Франция не оказывают особой поддержки. Он просто тянет время». Она делает паузу. «А нам нужно время».
Джоан опускает голову. Она кажется тяжелой, и глаза болят. «Не мы », — шепчет она. « Они. Мы больше не на одной стороне».
«Именно из-за таких комментариев Лео и сердится на тебя».
«Я понимаю, но ему нужно осознать, что мы находимся в Британии. Я британец. Когда я говорю «мы», я имею в виду британцев и их союзников».
«Но в этом-то и вся суть высказывания Лео. Национальность — это ложное различие».
«Видимо, дело не в Сталине. Он перешёл на сторону Гитлера. Он сделал выбор». Джоан делает глоток кофе и тут же жалеет об этом. Вкус отвратителен. Она отталкивает его и делает поверхностный вдох, пытаясь сдержать рвотный позыв, который грозит подступить к желудку. «Вот почему Лео злится. Не из-за меня. Он просто вымещает свою злость на мне, потому что я здесь, а Сталина нет».
«Для него это огромный шок». Соня достает свой серебряный портсигар, не открывая его, а вращая в руках так, чтобы он отражал бархатисто-розовый цвет ее ногтей. «Для нас». Она бросает взгляд на Джоан. «Ты в порядке?»
Глоток воздуха. «Со мной все в порядке».
Соня на мгновение за ней наблюдает, а затем выбирает сигарету. Она закуривает, делает затяжку и выдыхает тонкую струйку дыма. «Это было ужасное время, когда Лео оставил нас в Германии».
'Я знаю.'
Соня поджала губы. «Но ты же не знаешь, правда? Ты не понимаешь». Ее тон был пренебрежительным, покровительственным. «Как ты могла?»
Джоан откидывается на спинку кресла. Она закрывает глаза и желает, чтобы Соня перестала быть такой агрессивной, такой конкурентоспособной. Конечно, она не знает точно, но пыталась представить это, основываясь на том, что ей рассказал Лео. Она знает, что они оба считают, что именно её непонимание мешает ей официально присоединиться. Она отводит прядь волос от щеки.
— Это же не жук, правда? — внезапно спрашивает Соня. Она внимательно осматривает живот Джоан, наблюдая, как её рука нежно прикасается к нему.
Джоан опускает руку. «О, Соня, — шепчет она. — Я не знаю. Я еще не была у врача».
«В этом есть необходимость? До какого времени вы опаздываете?»
Теперь на глаза навернулись слезы, готовые вот-вот хлынуть. «Пять недель», — шепчет она.
Соня колеблется. «Лео?»
'Да.'
«Вы ему сказали?»
Джоан качает головой.
«Хорошо. Это облегчение. Не стоит этого делать».
«Правда? Но я хочу. Я просто ждала, пока не буду уверена. И пока он не перестанет так злиться на всё подряд».
Соня смеется. «Джо-джо-джо-джо. Что, черт возьми, он собирается сказать? Думаешь, он расплачется от этого и предложит тебе выйти за него замуж?»
Наступает тишина. Джоан узнает в себе некое качество, которое делает ее восприимчивой к этим мечтам, хотя она и утверждает, что не хочет их. Слабость, как она предполагает, Лео мог бы это назвать, но она бы так не назвала. Она любопытна. Ей нравится представлять, что могло бы произойти, как изменилась бы ее жизнь, если бы она рассказала Лео, если бы они завели этого ребенка сейчас, вместе. Хотя это означало бы отсрочку учебы, что расстроило бы ее отца и мисс Эбботт, и она даже не может представить, какой была бы реакция матери.
Соня смотрит на неё и качает головой. «О Боже, ну же, Джоан. Неужели ты в это веришь? У него сейчас война, если ты ещё не заметила».
Джоан хмурится, глядя на нее. «Но мы не воюем. Чемберлен сказал…»
— Гниль, — перебивает Соня. — Скоро ты погниешь, что бы кто ни говорил. И вообще, я говорила не о войне Британии против Гитлера. Я говорю о войне самого Лео. О борьбе. — Она снова открывает портсигар и высыпает пачку сигарет, бросает одну через стол Джоан, а затем достает тонкий клочок папиросной бумаги со дна коробки. Что-то пишет на бумаге и затем сдвигает ее через стол.
Джоан берет это. «Что это?»
«Адрес».
«Я это понимаю». Джоан перечитывает это еще раз, а затем, совершенно неожиданно, выдыхает. «Ох». Она чувствует, как внутри нарастает и сменяется волна тошноты. Она смотрит на Соню. «Я не могу этого сделать. Я бы не смогла. И вообще, это незаконно. Меня могут посадить за это в тюрьму».
Соня смеется. «Конечно, нет». Она поправляет рукава платья, рассеянно откидывая манжеты, чтобы показать свои изящные запястья, а затем наклоняется вперед, обхватывая руками руки Джоан, пока говорит: «Все так делают, — мягко говорит она. — Просто об этом не говорят».
«Правда?» — Джоан колеблется, прежде чем задать следующий вопрос, но затем выпаливает: «Правда?»
Соня смотрит на нее. «Нет, — говорит она. — Есть способы, знаешь ли. И мне пока везло». Она откидывается на спинку кресла и улыбается Джоан, утешая и ободряя ее. «Но я бы сделала это, если бы пришлось».
Джоан не может говорить. Она чувствует, как странное чувство инерции охватывает ее тело, тяжесть, которая, кажется, проникает в каждую пору.
«Конечно», — говорит Соня, и кажется, что её голос доносится издалека, хотя она находится совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, — «это твоё решение».
Соня знает дорогу. Дом номер 41, здесь, слева. Она идет быстрее Джоан, на несколько шагов впереди. «Ты все делаешь правильно», — говорит ей Соня, когда они заходят через главные ворота. «И Лео был бы благодарен, если бы знал. Он бы уважал тебя за это. Хотя, — добавляет она, — я не думаю, что тебе стоит ему об этом рассказывать».
Дом маленький и тесный. Передняя стена выкрашена в зеленый цвет, а дверь коричневая. Цвет рвоты, думает Джоан. Соня звонит в звонок, и их провожают в темный коридор. На стене висит распятие и портрет Девы Марии. Джоан отводит взгляд, глядя на тонкий ковер, покрывающий неровные доски пола.
«Сколько недель осталось?» — спрашивает голос наверху лестницы.
«Опоздание на пять с половиной недель», — шепчет Джоан, и Соне приходится повторить за ней, потому что она не может говорить достаточно громко, чтобы женщина услышала. Она так напугана, так больна, так сожалеет. Ее рука снова лежит на животе.
«Ну, пойдем. Поднимайся». Женщина придерживает дверь комнаты наверху лестницы. Там стоит кровать, застеленная накрахмаленными белыми простынями, а от рук женщины исходит сильный запах дезинфицирующего средства, от которого Джоан тошнит.
Женщина жестом указывает на керамическую миску, стоящую рядом с кроватью. «Если тебя сейчас стошнит, буду признательна, если ты будешь целиться в нее», — говорит она, не глядя на Джоан, а беря полотенце с вершины стопки в углу комнаты и опуская его в таз. Ее манера речи быстрая, деловая. Она уже все это видела. «А теперь снимай одежду и прыгай на кровать».
О, как здесь холодно. Мертво, ледяно холодно. Джоан снимает юбку и чулки, а затем колеблется. Она смотрит на Соню, но Соня стоит, уперев руки в бока, и наблюдает за приготовлениями женщины.
«А твои трусики», — говорит женщина, не глядя на нее, но почему-то понимая, что Джоан оставила бы их на себе. «Нет смысла сейчас вести себя как чопорная особа».
Джоан снимает их. Каждая клеточка её тела дрожит от желания вскочить и побежать обратно вниз по этим тёмным ужасным лестницам, к самой входной двери. Как она здесь оказалась? Она садится на кровать на несколько секунд, а затем снова встаёт. Холодный воздух обжигает её обнажённое тело.
'Лечь.'
«Не могу», — шепчет она. Ее движения неестественны, словно она потеряла координацию вместе с одеждой.
Женщина не оборачивается, а продолжает свои приготовления.
«Вот так», — говорит Соня тихим, успокаивающим голосом, подходя чуть ближе к Джоан. — «Знаешь, ты поступаешь правильно».
«А я?»
Соня смотрит на неё и кивает, в её глазах столько отчаяния, столько печали, что Джоан почти верит, что Соня страдает от этого больше, чем она сама. Она откидывается на кровать. Лео был бы благодарен, если бы знал. Просто сейчас для него неподходящее время. И ещё нужно думать о её учёбе. Всё её тело дрожит, когда она поднимает ноги и ложится на спину, скрестив предплечья на пояснице в неловкой попытке прикрыться. Ему не нужно никогда об этом знать. Всё может просто вернуться на круги своя.
Женщина вытирает руки полотенцем, глядя на верхнюю часть ног Джоан. «Нет, вот так», — говорит она, поправляя плечи и бедра Джоан так, чтобы та повернулась на бок. Ее пальцы ледяные на ощупь.
Джоан чувствует руку Сони на своей руке. Внезапно, отчаянно ей хочется чего-то доброго, чего-то теплого, но рука Сони холодная и влажная. Она хочет кричать Соне, чтобы та перестала ее трогать, чтобы женщина остановилась, чтобы она забрала у нее эту трубку — что она делает с этой трубкой? — остановиться, о, ой! — оставить ее в покое. В животе ужасная колющая боль, треск, хруст и сосательные ощущения, и ей хочется свернуться калачиком. Она чувствует, как волосы женщины касаются ее бедер, и дыхание Сони на ее щеке, когда та шепчет ей: «Ну-ну, ну-ну, почти готово» — и ей приходится отбросить все мысли, которые когда-либо приходили ей в голову, чтобы она думала только о чем-то одном, ни о Лео, ни о матери, ни о чем-либо еще, что когда-то могло бы ее утешить. Она закрывает глаза, так что видит только темноту, потому что не хочет видеть ярко-красную кровь, быстро растекающуюся по простыням, и не хочет вспоминать волосы женщины, тусклые, жирные и печальные на вид, или распятие, прибитое к стене над кроватью, или запах резины и крови, и ощущение полусухих полотенец, чешущих кожу. Ее голова упирается в деревянное изголовье, и ей становится жарко, так жарко, что все тело дрожит, зубы стучат в голове, а Соня все еще держит ее за руку, сжимает, сжимает, пока боль в костяшках пальцев не начинает отвлекать от другой боли, слезы барабанят по векам, и ей хочется крикнуть: «Перестань трогать меня!», но она не может, не может, и Соня все еще не отпускает.
OceanofPDF.com
Вторник , 5:09 утра
Дж.Она протирает глаза. Еще рано, рассвета еще нет, и ночь выдалась неспокойной. Словно осада, капли воды стучат по окну ее спальни, словно заманивая в ловушку, топят, не давая уснуть. Электронный браслет трет лодыжку, слишком большой для ее тонких костей. Она наклоняется, чтобы дотронуться до него, ее пальцы легко касаются механизма. Она чуть не выскользнула из него ногой. Что они сделают, думает она, если она попытается сбежать? Будут ли они преследовать ее, выслеживать? Что она им вообще рассказала? Ничего особенного. Ничего существенного.
Она могла бы доехать на автобусе до вокзала, а затем на поезде до Дувра. Она могла бы успеть к первому парому. Это казалось почти возможным, пока она не вспоминала, что у нее конфисковали проездной на автобус и паспорт.
Мелочи – не непреодолимая преграда.
Тогда такси куда-нибудь в Англию. Она могла бы спросить кого-нибудь из детей Лалли, не могла бы она ненадолго остаться. Только не девочек. Они были бы слишком любопытны. Может быть, мальчика. Сэмюэля.
Она закрывает глаза. Это глупая, отчаянная мысль. Сэмюэл уже не тот маленький мальчик, чья фотография до сих пор лежит у нее в сумочке вместе с фотографиями дочерей Лалли и старой, выцветшей фотографией Лалли в лодке в Кембридже во время войны. Сейчас ему было бы пятьдесят четыре года, на пять лет больше, чем Нику, у него была бы жена и дети. Она не может просто появиться и ожидать, что он будет приютить ее на неопределенный срок. Он, вероятно, позвонил бы Нику, как только она ушла бы в ванную, опасаясь, что его странная, непутевая тетя впадает в старческое слабоумие, если бы Ник уже не позвонил ему первым. Ник и его кузены не близки, но они стараются поддерживать связь, все они стремятся наверстать упущенное в отношениях на расстоянии, которые их матери поддерживали до смерти Лалли; две женщины, которые, как им говорили, когда-то были неразлучны.
Но даже если бы Сэмюэл согласился спрятать её на несколько дней, они бы всё равно нашли её рано или поздно — скорее всего, раньше, — так что это не принесло бы никакой пользы. Это только встревожило бы Ника и заставило бы её выглядеть ещё более виновной.
Хотя о чём именно? Ей до сих пор точно не сказали.
Она переворачивается и чувствует, как по животу пробегает дрожь страха. Она ничего не может сделать, кроме, конечно же,…
Но она этого не сделает. Она не может. Она должна оставаться сильной. Она не должна позволить ничему сорваться.
В дни после визита к той женщине она вспоминает свою комнату в Ньюнхэме, потолок над кроватью, свет, льющийся из окна. Столько воспоминаний всплыло из ниоткуда, борясь за внимание. Она помнит, как лежала совершенно неподвижно, дрожа, пытаясь ни о чем не думать, пытаясь не думать о Лео, и в то же время молилась о его визите, размышляя, могла ли она быть более сочувствующей его гневу по поводу договора Сталина с Гитлером, надеясь, что между ними еще не все кончено. И уж точно не позволяя себе думать о крошечном существе, которое, как ей казалось, она мельком увидела в доме той женщины, невероятно маленьком, которое являлось ей во снах как бедная, печальная душа со слишком большими глазами и золотистой кожей.
Она внезапно вспоминает, как Соня принесла в ее комнату кружки теплого молока и одеяла, читая ей вслух по-русски в рамках подготовки к итоговым языковым тестам.
«Вы не видели Лео?» — спрашивала она каждый раз, когда входила Соня, и Соня улыбалась ей и слегка склоняла голову, что означало не совсем «да», но и не совсем «нет».
«Просто отдохни», — шептала она. «Не беспокойся о нём».
А еще одно воспоминание: Соня приехала с охапками гортензий, розовых, белых и голубых, собранных ночью на клумбах колледжа в Ньюнхэме, и наполняла банку за банкой этими прекрасными, нежными бутонами, так что, когда она сделала свое объявление, казалось, что вся комната полна драгоценных камней.
«Завтра я уезжаю в Швейцарию. Мне нужно уехать до начала войны».
'Почему?'
«Я не британец, как вы. У меня российский паспорт. Если я останусь, и Великобритания начнет воевать против Советского Союза, меня могут депортировать или интернировать».
Джоан пытается перевернуться, отодвигаясь от подоконника, уставленного цветами, чтобы посмотреть на Соню. Она с трудом поднимается, и хотя это движение изматывает ее, она настаивает, что Соня преувеличивает. В этом ее часто обвиняет Лео, и Джоан видит в этом долю правды. «Они бы так не поступили. Ты здесь уже много лет». Ее голос слабее, чем она хотела, более прерывистый. Внезапная резкая боль в животе заставляет ее вскрикнуть и крепко зажмурить глаза, пока не пройдет шок.
Соня берет ее за руку, сжимает ее и подносит к губам для быстрого поцелуя. «Я не готова рисковать. И кто знает? Может, я встречу там англичанина и выйду за него замуж. Тогда у меня будет такой же чистый британский паспорт, как у тебя».
Джоан слабо улыбается. «Возможно».
«Кроме того, дяде Борису будет полезно какое-то время побыть в компании. В последние несколько лет он был несколько обделен вниманием. Ему всегда нравилось, когда рядом были молодые люди».
При упоминании дяди Бориса Джоан чувствует, как сквозь горячий туман бреда пробивается волна тревоги. Она не видела Лео уже больше недели, с тех пор как попыталась поговорить с ним после разговора в кафе с Соней. Это была последняя попытка рассказать ему всё, поскольку она считала, что, несмотря на слова Сони, она обязана ему всё рассказать. Однако, когда она пошла искать его на следующий день, обнаружила, что он всё ещё злится на неё, на Сталина, на всех, кто пытался вразумить его. Он сказал ей, что теперь, когда революция предана, ничто в мире не имеет значения. Ничто. Джоан положила руку ему на плечо, когда он это сказал, и он оттолкнул её, не глядя ей в глаза. Он не был к ней зол, просто рассеян, безразличен. Возможно, если бы он знал…
Но он не знал. Она ему не сказала. Она ушла совершенно внезапно, после того как он отмахнулся от нее, со слезами на глазах, и Лео не пришел за ней. Позже в тот же день ее нашла Соня, узнав, что Джоан приходила к нему. Соня, казалось, точно знала, где она будет и что проведет весь день, рыдая в подушку, принесла ей небольшой ужин из хлеба и сыра, а также несколько яблок с терпким вкусом из университетского сада, и тихонько прошептала ей на ухо, что отведет ее к той женщине на следующий день. Ей не придется идти одной.
Теперь Соня защищает её, не пуская Лео к себе, пока ей не станет лучше и всё не вернётся на круги своя. «А Лео тоже?»
Соня встает с кровати и подходит к окну. «Лео? Нет. Он не придет».
Джоан слышит это со смесью облегчения и беспокойства. Облегчение от того, что он не уедет, и у нее будет возможность помириться с ним, и беспокойство от того, что его могут посадить в тюрьму, если слова Сони окажутся правдой. Антироссийские настроения неизбежно усилятся, как только война действительно начнется. «Почему бы и нет?» — спрашивает она.
Соня вздыхает, и Джоан понимает, что Соня раздражена тем, что он не поехал с ней. «Какая-то чушь про его диссертацию. Ему нужно быть здесь, чтобы иметь доступ к необходимым документам». Она закатывает глаза. «По-видимому, если Лео не закончит свою докторскую диссертацию, это будет стоить жизни миллионам советских граждан. Я не понимала, насколько он заблуждается. Он такой самовлюбленный. Не знаю, кто, по его мнению, внушил ему, что только он может спасти революцию».
«Григори Фай-что-то там», — пробормотала Джоан, откидываясь на подушку. Голова у нее горячая и влажная. Она чувствует, как горит желудок. Ей не стоило так долго сидеть. «Он сказал, что это будет иметь значение только в случае войны».
Соня не отвечает сразу. Она подходит к ней и снова берет ее за руку. «Кто?» — мягко спрашивает она.
Джоан в недоумении качает головой. Что же он ей сказал? «Человек, с которым он познакомился в Москве. Он показал ему, что данные о зерне лгут… — поправляет она себя, — …вводят в заблуждение».
Соня не двигается. Ее рука внезапно становится холодной. «Лжешь?»
О Боже. Джоан вспомнила. Он заставил ее дать обещание, и она сделала это легко, непринужденно, как будто не было никаких вопросов. Она закрывает глаза рукой, пытаясь защититься от яркого дневного света. Как же ей хочется, чтобы была возможность взять свои слова обратно, отменить их, стереть из памяти. Боль в животе заставляет ее ахнуть, но на этот раз она не прекращается, как раньше. Она скручивает и дергает. «Вводишь в заблуждение», — повторяет она. «Он сказал мне никому не рассказывать. Пожалуйста. Пожалуйста, не говори Лео, что я тебе сказала».
«Что вы имеете в виду под этим Григорием Фи-что-то там?»
«Да», — шепчет она.
Соня долгое время не двигается. Даже ее дыхание, кажется, замедляется, а затем и вовсе останавливается. Она наклоняется к кровати Джоан и гладит ее по волосам. «Конечно, я никому не скажу. Не волнуйся». Она наклоняется и целует Джоан в щеку, и в этот момент Джоан чувствует сквозь тонкую хлопчатобумажную блузку тихое биение сердца Сони. «Кстати, это я тебе принесла».
Взгляд Джоан мелькает. Она видит, что Соня держит что-то в руках — шелковое платье переливающегося синего цвета, которое она кладет на простыню рядом с подушкой Джоан. «Я хочу, чтобы оно было у тебя, — продолжает Соня, — чтобы ты помнила обо мне, пока меня нет. Мне всегда казалось, что оно тебе идет».
«Дорогая Соня», — шепчет Джоан, и слезы наворачиваются на глаза от внезапного приступа вины за то, что она хотя бы на мгновение забеспокоилась, что Соне нельзя доверить секрет. «Что же я буду делать без тебя?»
«Конечно, вы мне напишете. Я рассчитываю, что вы мне всё расскажете».
OceanofPDF.com
ВТОРНИК 8:38 утра
ТМаленький красный огонек камеры видеонаблюдения нарочито мелькает в углу ее спальни. Джоан переворачивается, отворачиваясь от него. За окном идет легкий дождь, моросящий и спокойный. Она понимает, что ей нужно встать и подготовиться. MI5 скоро прибудет, и Ник тоже, и они не захотят терять время и сразу же приступят к допросу. Они стремятся закончить все к пятнице, словно рассчитывая потерять ее так же, как потеряли Уильяма.
И это всё? Этого они боятся?
Она натягивает халат и тапочки и спускается на кухню. Наполняет чайник и отрезает ломтик хлеба от буханки, купленной в субботу. Неужели это было всего три дня назад? Она чувствует, как время ускользает, прошлое вдруг становится таким ясным и четким по сравнению с расплывчатостью настоящего. Она резко садится.
В тишине она вспоминает глухой шум коридоров в пустые, безлюдные дни после отъезда Сони в Швейцарию, неестественное спокойствие ее жизни во время выздоровления. Утро, тихое, как песок, прерываемое яркими красками банок с вареньем на подоконнике.
Она вспоминает свою встречу с Лео, когда ей стало лучше; её секрет оставался между ними неизвестным, чем-то, что нужно было забыть и игнорировать, чтобы их жизнь могла продолжаться как прежде. Она помнит, с каким рвением он цеплялся за идею, что пакт Сталина с Гитлером был тактическим маневром, чтобы дать Советскому Союзу больше времени, как и говорила Соня, и как он радовался, осознав, что его диссертация действительно будет полезна революции теперь, когда война неизбежна. Она помнит, как усердно он работал в первые месяцы войны, как бледнел, занимаясь учёбой допоздна. И она помнит, как приятно было знать, что его взгляд снова устремлён на неё, его руки в её волосах, его губы на её коже — такое внимание было тем более необходимо после стольких недель изоляции.
Машина. Шаги на тропинке. Звуки теперь знакомы.
Джоан встает и кладет ломтик хлеба под гриль.
Она ждёт. Через пять секунд раздаётся стук, как она и предполагала.
Она щелкает выключателем чайника. Она знает, что не должна заставлять их ждать, и все же делает это. Всего на мгновение. Потому что обнаруживает, что, если сейчас закрыть глаза, она все еще может вспомнить аромат тех цветов на подоконнике, пьянящий и сладкий, пахнущий свежескошенной травой и медом.
Когда начинается война, кажется, что она происходит где-то в другом месте, а не в Кембридже, хотя даже в этом относительно нетронутом городе есть противогазы и продуктовые карточки, и нет новых зимних перчаток. И какая долгая зима! У Джоан никогда раньше не было обморожений, но в этом году они появились на пальцах, что она считает символичным, ведь обморожения — это то, что должно случаться во время войны. Она решает отказаться от перчаток без пальцев в пользу самодельных варежек до наступления весны и вяжет себе толстый кардиган на всякий случай, если эта зима действительно затянется на века.
Поначалу возникает ощущение ожидания развития событий. Все знают, что эта война будет отличаться от предыдущей, но никто точно не знает, чем именно она будет отличаться. Самолеты, конечно, будут, но кажется каким-то непрактичным думать о ведении войны за территорию в небе.
Придумывается план по рытью траншей в саду Ньюнхэма, чтобы укрыть членов колледжа в случае воздушной тревоги. Этот план немного застопоривается, когда в цветочной клумбе обнаруживают два саксонских скелета, которые раскапывают с помощью зубных щеток и крошечных лопаток, но как только ажиотаж утихает, проект возобновляется всерьез. Идея состоит в том, чтобы весь колледж мог рассредоточиться по свистку в траншеях, и Джоан по очереди копает вместе с другими девушками в своем коридоре. Формируется пожарная бригада, которая, кажется, состоит почти из всего колледжа, и проводятся учения по воздушной тревоге, патрулирование пожарных и тренировки по использованию ручных насосов, а также холодные ночные вылазки в траншеи. Сады превращаются в огромные огороды, и туда привозят ульи для производства меда.
Сейчас практически не бывает собраний, так как большая часть контингента либо записалась в армию, либо отправлена в другое место в том или ином качестве. Город, кажется, полон эвакуированных и военнослужащих, а также некоторых членов правительства, временно размещенных в университете на время войны. Разговоры среди оставшихся в основном касаются военных действий, которые на данном этапе кажутся коллективным движением, не имеющим ничего конкретного. А Джоан хочет сделать что-то конкретное. Она хочет приложить усилия.
К девушкам приезжают учтивые дамы в мундирах с латунными пуговицами, надеясь убедить их остаться в Кембридже, чтобы закончить учебу, а затем поступить на военную службу, преподавать или заняться какой-нибудь другой полезной работой. После долгих обсуждений Джоан решает, что поступит в Женскую королевскую военно-морскую службу или, возможно, в женское подразделение ВВС, и эта перспектива ее очень воодушевляет.
Ответ Лео на это был резким: «Ну, это пустая трата образования. Тебе следовало бы быть более благодарным за то, что у тебя было».
«Вы говорите как мой отец».
«Он прав. Какой смысл во всей проделанной вами работе и во всех полученных знаниях, если вы собираетесь просто потратить их на доставку сообщений или развозку столовой туда-сюда?»
Джоан испытывает к нему легкое волнение. «Туда и туда?» — спрашивает она.
«Разве это неправильно?»
«Нет, нет. Технически всё правильно. Просто в таком разговоре так не говорят. Это звучит несколько литературно».
Он улыбается. «Я учту это». Он кашляет. «Но я остаюсь при своем мнении. Нет ничего благородного или героического в том, чтобы делать то, что ниже твоей ценности».
«Советская теория ценностей, не так ли?» — пробормотала Джоан.
«Да, и это верно. Не каждый способен на то, что можете делать вы. Не у всех есть ваши возможности и ваши способности. Вам следует оставить работу, которую они могут выполнять, и заняться самым сложным делом, на которое вы способны. Люди должны преодолевать себя. Именно так общество будет развиваться».
Джоан вздыхает. «Но государственная служба такая скучная и однообразная. Я не хочу застрять в толстых колготках и удобной обуви. У Женского вспомогательного корпуса ВМС есть эти элегантные шляпки, и мне нравится идея спать в общежитиях и ездить на экскурсии. Звучит заманчиво».
«Это война. Это не летний лагерь. И вообще, ты не любишь вступать ни в какие организации. Ты всегда так говоришь».
«Полагаю, да. Но здесь все по-другому». Она наклоняется ближе. «Разве тебе не понравится, если я буду в этой милой униформе?»
Лео не вздрагивает. Он качает головой. «Не могу поверить, что ты вообще принимаешь это во внимание».
«Нет. Да. Я просто подумала…» Она останавливается, чувствуя себя упрекнутой. Она понимает, что он прав, и что она могла бы многое сделать с теми научными знаниями, которые она получила. Она просто не хочет упустить свой шанс. Это ее возможность стать самостоятельной и практичной, продемонстрировать, что у нее действительно есть те качества, которые она всегда подозревала в себе, и она не хочет упускать этот шанс, сидя в офисе. Это беспрецедентные времена для нее. Она может получить диплом — или, точнее, университетский сертификат, — но на какую научную должность она могла бы реально рассчитывать, чтобы использовать эти знания? Скорее всего, для поддержки коллег-мужчин предпочтут выпускниц секретарских факультетов, чем ее.
Лео хмурится. «Позвольте мне поспрашивать у других аспирантов. Наверняка кто-нибудь предложит вам что-нибудь более подходящее».
Вот так всё и осталось. Лео что-нибудь для неё придумает, а тем временем Джоан закончит учёбу, а Лео — диссертацию. Джоан предстоит наверстать упущенное, отчасти из-за того, что уроки естественных наук в школе совершенно не подготовили её к сложным экспериментам, необходимым в университете, а отчасти из-за других отвлекающих факторов. Она уже знает, что ей придётся работать без перерыва во время пасхальных каникул, чтобы прочитать всё необходимое.
Джоан хотела бы, чтобы Соня была рядом и отвлекала её от работы, но Соня оказалась плохой писательницей, и хотя Джоан сдержала своё обещание рассказать ей обо всём, что она упустила, Соня не писала Джоан почти восемь месяцев. Когда наконец пришло письмо, к нему прилагалась красиво упакованная плитка самого вкусного шоколада, который Джоан когда-либо пробовала. Джоан была в восторге и ела её медленно, по одному кусочку за раз, кладя на язык и давая ему размягчиться и растаять, прежде чем неохотно проглотить.
В сопроводительном письме мало что говорится, но упоминается, что она познакомилась с мужчиной, «очаровательным розововолосым», как она его называет, который учит её всяким новым трюкам. Он из Вустершира, его зовут Джейми, у него ( Что я тебе говорила, Джо-джо? ) британский паспорт, и до Швейцарии он жил в Шанхае, так что он, пожалуй, самый экзотический мужчина, которого она когда-либо встречала.
«Надеюсь, ты присматриваешь за моим кузеном», — пишет она. «Удивительно, что его до сих пор не интернировали после того, что случилось в Польше. Не могу представить, чтобы выгода для России осталась незамеченной в Англии. Передай ему привет, пожалуйста».
Джоан читает Лео этот отрывок из письма вслух, а затем останавливается, но он не поднимает глаз от работы. «Я не понимаю, почему она сама тебе не пишет?»
Плечи Лео напрягаются. Это небольшое движение, но Джоан его замечает. Его ручка перестает двигаться, но он не оборачивается.
«Лео?» — Джоан внезапно почувствовала сильный толчок в животе. Почему она всегда боится худшего? «Что случилось?»
«У нас с Соней был…» Он делает паузу, подбирая слово.
«Драка?» — спрашивает Джоан.
Он переворачивает страницу книги перед собой. Его руки немного нервно теребят, когда страница снова распрямляется, и он пытается расправить её. «Конфликт», — наконец говорит он, поворачиваясь к Джоан. — «У нас был небольшой конфликт, пока ты болела».
«Потому что она хотела, чтобы ты поехал с ней в Швейцарию?»
Лео сжимает губы. «Это было частью всего. Не всем». На мгновение кажется, что он собирается рассказать ей больше, но затем его глаза становятся стеклянными, и она понимает, что эта тема, как и многие другие, не для неё. Она ненавидит, когда он так себя ведёт. Хотя она и убеждает себя, что его нежелание рассказывать ей всё вполне естественно после всей его жизни, она всё равно злится на него за то, что он не хочет делиться всем. Возможно, Соня была права. Возможно, она недостаточно его понимает. Но всё же, почему он не говорил об этом до сих пор? Почему это должно быть секретом? Он поворачивается к столу, берёт свою перьевую ручку и начинает вычеркивать список цифр на бумаге перед собой. «Вы видели книгу моего начальника? Ту, оранжевую?»
«Она вон там». Джоан указывает на стул, где он оставил ее накануне вечером, где он всегда оставляет свои книги, и не отводит от него глаз, когда он встает из-за стола и подходит, чтобы поднять ее. «Ну, она все равно передает тебе привет», — добавляет она, не желая пока оставлять эту тему.
Лео кивает. «Пожалуйста, передайте ей мои наилучшие пожелания». Он делает паузу. «Скажите ей, что я скоро напишу». Затем он наклоняется, целует Джоан в макушку и выходит из комнаты.
OceanofPDF.com
Вторник , 10:41 утра
МС. Харт достает из портфеля письмо и передает его Джоан. «Это из дела Лео, — говорит она. — Похоже, ему удалось убедить кого-то, что к началу войны он утратил интерес к делу».
Джоан не отрывает глаз от листа бумаги.
«Вы бы сказали, что это правда?» — спрашивает мисс Харт.
Тишина.
Голос мисс Харт мягко убеждает: «Я просто спрашиваю ваше мнение, миссис Стэнли. Вы бы сказали, что преданность Лео, его вера, как бы вы это ни назвали, пошатнулись в этот момент?»
«Лео был не очень экспрессивным человеком. Я не знаю, о чём он думал, и не хотел бы говорить за него».
«Но как это вам показалось?»
Ник перебивает: «Кого вы здесь допрашиваете? Мою мать? Или этого Лео?»
Ни мисс Харт, ни мистер Адамс не смотрят на Ника.
«Я бы сказала, — неуверенно начинает Джоан, — что его точка зрения немного изменилась в результате этого соглашения». Она делает паузу. «Но я бы не сказала, что он поколебался». Она поднимает взгляд. «Лео не был из тех, кто колеблется».
22 марта 1940 г.
Лео Галих был интернирован, по всей видимости, по наущению сэра Александра Хойла.
Лично я считаю, что нам придётся разработать политику в отношении иностранцев с социалистическими взглядами. Если мы приняли их изначально, и если у нас нет доказательств того, что они злоупотребили оказанным им гостеприимством, участвуя в экстремистской политической деятельности, то, кажется, нет никаких оснований для их интернирования.
На наш взгляд, случай с Галичем — пограничный. Нам были представлены доказательства от одного из преподавателей Галича в Кембридже, который называет себя убежденным тори. Он считает, что интерес Галича к коммунизму возник из-за наблюдения за приходом Гитлера к власти в первые годы его пребывания в Лейпциге, но, как и в случае со многими подобными ему людьми, пакт между нацистами и Советским Союзом погубил любое ошибочное чувство лояльности, которое он мог испытывать к Сталину.
В его деятельности, помимо юношеского задора, нет ничего, что могло бы вызвать у нас серьезные возражения, но было бы лучше, если бы он нашел работу по специальности в одном из заморских доминионов, чтобы уберечь себя от опасности. Мы попросим Специальный отдел активно заняться этим вопросом.
На мой взгляд, наша политика должна заключаться в интернировании иностранных коммунистов только в том случае, если у нас есть доказательства их связей с Коммунистической партией Великобритании. Любые радикальные изменения в политике следует предпринимать только тогда, когда становится совершенно ясно, что коммунисты на стороне Гитлера в войне против Великобритании.
Весной 1940 года начинаются бомбардировки — не только Лондона, Бирмингема, Гейтсхеда, Глазго, но и в меньшей степени Кембриджа — и проводится облава на вражеских иностранцев. Лео арестовывают и отправляют в полицейский участок вместе со значительной частью преподавателей естественнонаучных дисциплин.
«Присмотри за моими бумагами, Джо-джо», — инструктирует он, когда его уводят. «И можешь лично передать мою диссертацию научному руководителю и забрать её, когда он её прочитает? Храни её для меня в безопасности».
«Я поеду», — говорит она. Ее глаза наполняются слезами, и, хотя она понимает, что ей нужно быть храброй, и что во время войны его могут отправить в гораздо худшие места, чем лагерь подальше от линии огня, она все же желает, чтобы ему не пришлось уезжать. Или, по крайней мере, чтобы он был менее прозаичен в своих словах об отъезде. Они могут увидеться только через несколько лет, и ей нужно от него нечто большее. Что-то, за что можно было бы держаться, пока он в отъезде.
Скажи это, думает она. Пожалуйста, скажи это.
Но он этого не делает. Возможно, он так думает. Она уверена, что где-то внутри он действительно так думает, или, по крайней мере, чувствует, но не говорит об этом вслух. Он хмурится, надевая куртку и ощупывая карманы, чтобы убедиться, что у него есть ключи, сигареты, перчатки. «Не забудь», — говорит он.
«Я не буду».
Полицейский снова высовывает голову из-за двери. «Пойдем».
Лео кивает и поворачивается, чтобы уйти.
'Лео.'
'Да?'
Ее голос тихий и полный надежды. «Я буду скучать по тебе».
«Конечно». Он делает шаг к ней и быстро целует её, слишком быстро, чтобы она была к этому готова, оставляя на её губах лишь лёгкий след от своей щетины. «Я тоже буду по тебе скучать, Джо-джо».
Его отправляют в лагерь для интернированных на острове Мэн, а оттуда в Канаду на борту корабля, на котором развевается флаг со свастикой, указывающий на то, что он перевозит немецких военнопленных вместе с британскими интернированными, большинство из которых — евреи, и которые последние пять лет пытались избежать изоляции в замкнутых пространствах. Однако это рассматривается как способ удержать корабль на плаву, и путешествие проходит без происшествий.
Лео пишет ей из Квебека, сообщая, что лагерь чистый и светлый, а в воздухе пахнет сосновыми иголками. В столовой подают огромные порции еды, и его попросили прочитать серию лекций о советском планировании для дискуссионной группы, которую он и его товарищи создали, чтобы поддерживать умственную активность. Джоан представляет Лео в лагере, принимающего на себя роль неофициального лидера, как будто он ничего другого и не ожидает, точно так же, как он всегда делал дома.
Хотя он и не скажет, что ему это доставляет удовольствие, в его письмах нет никаких признаков горечи или обиды, и Джоан рада знать, что он не несчастен. Ее снова утешает тот факт, что частота и длина его писем, по крайней мере, указывают на то, что он часто о ней думает, но ей бы хотелось, чтобы он сказал что-нибудь, хоть что-нибудь, немного… ну… помягче.
В своих ответных письмах она об этом не упоминает. Кажется, это такая мелочь, на которую стоит жаловаться, когда по всей Европе происходит столько ужасных вещей. Позже она подумает, что одной из причин отношения Лео к Британии («негероической нации», как он назовет ее, когда все закончится) было то, что он пропустил те первые, ужасные месяцы Блица, когда немецкие самолеты каждую ночь гудели над страной, а земля дрожала и сверкала под тяжестью бомбардировок. Он не стоял на крыше в составе пожарной бригады Ньюнхема, как Джоан, наблюдая, как тушатся пожары вдоль Викаридж-Террас, и не видел дымящихся груд обломков, которые иногда по утрам загромождали улицы возле вокзала, фотографий похоронных карет в газетах, снимков многоквартирных домов, разрушенных, словно кукольные домики, женщин, сидящих с плотно сжатыми губами в автобусах, упорно не выглядывающих из окон и улыбающихся кондуктору, которая — в те времена это почти всегда были женщины — щелкала за билеты. И повсюду, в каждой трещине и поре, неустанно цепляющаяся пыль.
Джоан тоже ничего из этого не упоминает. Она делает это не из-за жалоб, а вместо этого рассказывает ему о книгах, которые читает, фильмах, которые посмотрела, эссе и экспериментах, над которыми работает для выпускных работ. Она упоминает танцы и костюмированные вечеринки, а также катание на лодке с пятнадцатилетней Лалли по реке Кэм, когда та впервые приехала одна. Она рассказывает ему о повальном увлечении катанием на коньках на озере Милл-Понд, когда оно замерзает во время весеннего семестра, и о поездках на велосипедах в Лингай-Фен с другими девушками из колледжа, чтобы потренироваться на гораздо большем и более гладком катке, где до войны проводились Всеанглийские чемпионаты.
Она не рассказывает ему, что наибольшее удовольствие ей доставляет еженедельная горячая ванна, как она наполняет ванну водой с металлическим привкусом из множества чайников и кастрюль и задерживает дыхание, погружая в нее все тело, так что окружающий мир становится приглушенным и неслышным. Она не рассказывает ему, что лежать обнаженной в теплой воде — единственная замена теплу его тела рядом с ее собственным, его рукам, его запаху, его успокаивающему весу, и как на мгновение это позволяет ей забыть ужасную пустоту в животе.
Выпускные экзамены приходят и уходят. Протесты студенток у здания Сената в день объявления результатов в этом году носят более сдержанный характер, поскольку страна находится в процессе объединения, и в мире происходят гораздо более ужасные вещи, чем невозможность для женщин получить высшее образование. Но всё же это существует как незначительная жалоба, как гул недовольства, и есть заверения, что, конечно же , после этой второй войны им придётся уступить и разрешить женщинам полноценное поступление в университет.
Вскоре после этого приходит письмо из Научно-исследовательского центра металлов в Кембридже с приглашением на собеседование в следующий понедельник. Лео предупредил её об этом, узнав кое-что о проекте от другого интернированного в канадском лагере, которого Лео убедил порекомендовать Джоан на эту должность. По-видимому, Джоан — идеальный кандидат, по словам Лео, хотя он не очень охотно рассказывает о том, что именно включает в себя эта работа, как и само письмо с приглашением. Она знает только, что это крайне важно для военных нужд, что это не исследовательская должность, но всё же требует глубоких научных знаний, и что даже к её преподавателю физики обращались её будущие работодатели, чтобы узнать, справится ли она с этой задачей.
В понедельник утром она не торопится, с большей осторожностью, чем обычно, распускает бигуди и надевает свой лучший шерстяной костюм, темно-синего цвета, немного поношенный, но украшенный пуговицами цвета павлиньего пера, которые, как она надеется, отвлекут внимание от выцветшей ткани. Она ищет свои самые нарядные туфли, темно-серые на остром каблуке, и тут вспоминает, что одолжила их Соне в прошлом году и с тех пор не носила. Комната Сони осталась нетронутой с тех пор, как она уехала, война оставила несколько комнат в общежитии пустыми, и ей приходится одолжить запасной комплект ключей у привратника, чтобы забрать их.
Войдя, первое, что она замечает, — на кровати Сони все еще те же простыни, а подушки сложены у небольшого деревянного изголовья, словно она только что встала и ушла. Рядом с кроватью стоит стакан, его внутренняя поверхность испачкана от испарившейся воды. Джоан подходит к шкафу. Ее туфли лежат точно там, где она помнит, когда видела их в последний раз, сбоку от нижней полки. Она протягивает руку, чтобы достать их, и в этот момент ее поражает слабый запах давно запомнившегося аромата. Лимонное мыло и табак. Она видит скомканную светло-голубую рубашку на полке над туфлями. Она достает ее, мягкий хлопок приятно ощущается на пальцах, она подносит ее к носу и вдыхает ее запах. Этот запах безошибочно узнаваем. Она закрывает глаза, и на мгновение оказывается в другом месте, и требуется некоторое время, чтобы вопрос, жгучий в ее голове, обрел форму слов.
Как, спрашивает она себя, одна из поношенных рубашек Лео оказалась в шкафу Сони?
Джоан отводит рубашку и недоуменно хмурится. Лео обычно так аккуратно обращается со своими вещами; все сложено и лежит на своих местах, в отличие от Сони. Он бы никогда так не свернул вещи.
Ответ приходит к ней в виде внезапной тошноты. Нет, думает она, не это, и на мгновение ей становится противно от самой себя за то, что она вообще позволила такой отвратительной, мерзкой мысли проникнуть в свою голову. Что с ней не так? Когда она стала такой — она не может подобрать подходящего слова — развращенной?
Быстро запихивая рубашку обратно в шкаф, она берет туфли и закрывает за собой дверь. Замок возвращается на место, так что комната снова останется в покое, либо до возвращения Сони, либо до тех пор, пока колледж не решит, что больше не может ее для нее удерживать. После этого она спешит по коридору в свою комнату. Пять минут до отъезда. Туфли еще нужно начистить, волосы расчесать и заколоть. Почему она всегда опаздывает?
Она уже бывала в этих лабораториях, будучи студенткой, но никогда не заходила в охраняемую зону, куда ходит сейчас. Ей сказали пройти на ресепшн, где она должна ждать профессора Макса Дэвиса, директора научно-исследовательского центра.
Она замечает его раньше, чем он замечает её, останавливаясь то у одного стола, то у другого, чтобы задать вопросы, и одобрительно кивая в ответ на любые вопросы. Она уже слышала его имя в научном отделе, всегда с благоговением, словно его научная точность — почти блаженный дар. Но вживую он выглядит моложе, чем она ожидала, возможно, лет тридцати, одет в облегающий костюм, и на его лице застыло заинтересованное выражение, когда он разговаривает с другими учёными. Он поднимает на неё взгляд и кивает, давая понять, что подойдёт к ней через минуту. Он привлекателен, в традиционном смысле этого слова, с тёмно-каштановыми волосами, которые вьются клочками, хотя он и пытался уложить их укладкой. Он похож на мужчину, который в школьные годы любил сыграть в шахматы или, может быть, в пинг-понг. Когда он встречает ее в продуваемом сквозняками зале ожидания, он словно перепрыгивает через всю комнату и, пожимая ей руку, настаивает, чтобы она называла его Максом, а не профессором или как-либо еще в этом роде.
«Как прошла ваша поездка?»
Джоан улыбается, думая, что десятиминутная прогулка от Ньюнхема до лабораторий вряд ли может считаться путешествием. «Без происшествий».
«Как это совсем не по-английски. Большинство людей сказали бы, что это ничем не примечательное событие прошло бесследно».
Джоан улыбается.
«Ага, конечно. Должно быть, дело в вашем научном складе ума. Первый этап собеседования прошёл на отлично». Он ухмыляется. «Позвольте мне проводить вас в мой кабинет, а по пути заглянем в лабораторию».
Длинный коридор, выложенный красной черепицей, с распашными дверями, по обе стороны от которых через большие экраны видны квадратные, выбеленные комнаты. В здании пахнет дезинфицирующим средством и полированным стеклом. Это чистый, легкий запах, который усиливается ощущением промышленного производства, присутствующим в каждой из комнат.
Пока они идут, Макс читает с пачки бумаг. «Здесь написано, — внезапно говорит он, — что, будучи студентом, ты любил посещать коммунистические марши, лекции и тому подобное».
Джоан не сбавляет шага, поднимая на него взгляд. «О да», — отвечает она прямо, как и планировала. Конечно, это был совет Лео — подумать, как она отреагирует на этот вопрос, если он когда-нибудь возникнет. Она догадалась, что эта работа потребует допуска к секретной информации, поскольку она классифицируется как военная, и заранее решила, что признается в некотором интересе к делу, если ее спросят, надеясь объяснить это юношеским оптимизмом, смешанным с академическим интересом. Она знала, что любая попытка уклониться или отрицать это только заставит ее покраснеть и выглядеть виноватой. «Да, меня довольно сильно интересовали подобные вещи», — говорит она. «Интеллектуально».
«А теперь?»
«А сейчас? Ну, с тех пор многое изменилось». Она не отведёт взгляд. Пока нет.
Он кивает, и на мгновение Джоан задумывается, не собирается ли он признаться в подобных взглядах. «Ну, я полагаю, пакт между нацистами и Советским Союзом во многом этому способствовал». Он делает паузу. «На мой взгляд, это была плохая идея, но, полагаю, Россия вышла из Первой мировой войны ужасно тяжёлой, бедняги».
Значит, это не признание. Но Макс, похоже, ничуть не смущен произошедшим, и его реакция кажется взвешенной, почти сочувственной, думает Джоан. Они поворачивают за угол, и он, подпрыгивая, обгоняет ее, чтобы открыть деревянную дверь, придерживая ее рукой на всю ширину двери, чтобы она могла пройти.
«Вот и мы», — говорит он, провожая ее в небольшой кабинет и указывая на стул по одну сторону стола, а сам садится по другую, теперь глядя прямо на нее. «Но все же, — продолжает он, — нужно все попробовать хотя бы раз, да?»
Сейчас он испытывает её. Его глаза глубокого синего, морского цвета. Она чувствует лёгкое жжение в щеках, но понимает, что должна продолжать. Она должна притвориться обычной молодой женщиной, которая никогда не встречала Лео или Соню, которая некоторое время интересовалась мирными маршами, но не интересуется политическими движениями. Она должна убедить себя, что не сочувствует этому делу, что считает коммунистов жестокими и злобными, нуждающимися в хорошей стрижке, а не полными надежды идеалистами, и слышит, как в её голосе проскальзывает необходимая нотка возмущения. Это, как она понимает, голос её матери, твёрдый, но укоризненный. «Я бы не сказала, что зашла так далеко».
«Нет, нет. Конечно, нет. Я не хотел намекать…» Он кашляет, опускает взгляд на бумаги и быстро перекладывает их. «Теперь я вижу, у вас есть сертификат из Кембриджа. Естественные науки, высшая вторая степень в первой части, отличная оценка во второй части». Он кивает, как будто впервые видит ее результаты. «Неплохо».
Джоан кивает. «Да, профессор. Специализируюсь на теоретической физике».
«Макс, — поправляет он ее. — Мы будем работать здесь с американцами, поэтому ты должна называть меня Максом». Он делает паузу. «У меня есть достоверная информация от твоего преподавателя в Кембридже о том, что тебя заинтересует наша работа здесь». Он смотрит на нее и опускает бумаги на стол. «Ты знаешь, что это за работа?»
Джоан качает головой. «Мне ничего не сказали. Мне просто пришло письмо…» Она собирается достать его из сумки, но Макс машет рукой, давая понять, что это излишне.
«Нет необходимости, нет необходимости», — говорит он. «Мы принимаем на работу только по рекомендациям. Вы поймете почему». Он делает паузу. «Вы слышали о компании Tube Alloys?»
Джоан хмурится. Неужели? Она качает головой, пытаясь скрыть разочарование от того, что наука будет основана на материалах. «Хотя, наверное, я могу предположить».
'Вперед, продолжать.'
«Ну, я предполагаю, что это был проект, направленный на разработку некоррозионных металлов для буровых установок, газопроводов или чего-то подобного. Но я не совсем понимаю, как это связано с войной. Вооружение? Авиация?»
Макс кивает. «Почти. На самом деле все немного сложнее, но это хорошее начало. Звучит захватывающе, не правда ли?»
«Вряд ли», — думает Джоан, и наступает короткий, неловкий момент, прежде чем она понимает, что он шутит. «Я не понимаю. Разве дело не в этом?»
«Это кодовое название. Никому не разрешается знать, чем мы занимаемся на заводе Tube Alloys. Даже некоторые члены военного кабинета не знают».
Джоан чувствует, как по спине пробегает легкая дрожь страха. «А как же я? Мне разрешено это знать?»
«Это зависит от обстоятельств». Макс наклоняется и открывает ящик в нижней части своего стола. Он достает коричневый конверт и передает его ей через стол. «Прежде чем мы продолжим, мне нужно, чтобы вы подписали это».
'Что это такое?'
«Это обязательство, которое, если вы его подпишете, обяжет вас молчать. Вы не сможете рассказать своей семье или друзьям ничего о том, что вы здесь делаете». Он смотрит прямо на неё. «Вы понимаете, что это значит. Это значит, что вы даже своему парню не сможете рассказать, чем занимались весь день».
Джоан отвечает ему взглядом, не моргнув глазом. Она вспоминает, как Лео в своих письмах настаивал на том, чтобы она отрицала любые отношения с ним, если ее спросят. Это для ее же блага, говорит он ей. Она собирается с силами, чтобы не вспоминать о нем. «У меня нет парня».
Макс слегка ерзает на стуле. «Ах, ну что ж. Это была просто метафора…» — он замолкает. Утреннее солнце заливает комнату, отражаясь от края зеркала и посылая тонкую полоску радужного света вдоль его лица и вниз на воротник, словно его окунули в нежное мерцание масла. «В любом случае, — продолжает он, — суть в том, что вам не нужно принимать решение немедленно. Я хочу, чтобы вы подумали об этом. Возьмите это, прочтите, потратьте некоторое время на обдумывание. Я хочу, чтобы вы поняли все последствия подписания этого документа, прежде чем что-либо предпринимать».
Джоан берет конверт и разрезает его. Она вытаскивает пачку бумаг и рассматривает их. К копии Закона о государственной тайне, наклеенной на копировальную бумагу, прикреплена сопроводительная записка.
«Вы не можете рассказать мне об этом больше?»
«Боюсь, я рассказал вам всё, что мог».
Джоан кивает. Очевидно, что работа, выполняемая этим подразделением лаборатории, имеет огромное значение, или, по крайней мере, так считают. Она задается вопросом, знает ли Лео уже об этом. Нет, конечно, нет. Откуда он может знать? Но все же она беспокоится о себе, о своей способности сохранять конфиденциальность. Сможет ли она сохранить свою работу в секрете? Что она скажет родителям, если они спросят, чем она занимается?
Но затем она вспоминает свой предыдущий визит в дом этой женщины, ощущение руки Сони в своей, и то, как она скрывала пережитую травму от Лео, от всех, как ей и велела Соня, говоря только о своей «болезни», подавляя воспоминание о том дне, зарывая его глубоко внутрь себя, пока оно не начало сминаться и ослабевать, словно клубок ярко-синего шелка.
«Возьми выходной или два, — говорит Макс, — спешить некуда. Носить такое бремя на себе может быть тяжело. Поверь мне. Если ты думаешь, что не справишься, это неважно. Мы найдем тебе другое место работы».
Она знает, почему держала тот день в секрете. Она сделала это ради Лео, чтобы он не разочаровался в ней, не был привязан к ней. И теперь она представляет себе разочарование Лео, если она откажется от работы, которую он ей устроил, и в этот момент она понимает, что должна сделать. В конце концов, это то, чего она всегда от себя ожидала: что она будет верной, заслуживающей доверия, что она пойдет на жертвы ради своей страны, если ее об этом попросят. Просто она не предполагала, что это когда-нибудь действительно потребуется.
Она делает глубокий вдох. «У вас есть ручка?»
OceanofPDF.com
Вторник , 14:27
Раздел 1(1) Закона о государственной тайне 1911 и 1920 годов:
1(1) Если какое-либо лицо в каких-либо целях, наносящих ущерб безопасности или интересам государства:
(а) приближается, осматривает, проезжает над или находится вблизи любого запрещенного места в значении настоящего Закона, или входит в него; или
(b) делает любой эскиз, план, модель или заметку, которые рассчитаны на то, чтобы быть или могут быть, или предназначены для того, чтобы быть прямо или косвенно полезными для врага; или
(c) получает, собирает, записывает или публикует, или передает любому другому лицу любое секретное официальное кодовое слово или пароль, или любой эскиз, план, модель, статью или записку, или другой документ или информацию, которые рассчитаны, могут быть или предназначены для того, чтобы быть прямо или косвенно полезными для врага;
Он будет признан виновным в совершении тяжкого преступления…
Мистер Адамс подносит папку к камере, чтобы записать документ, а затем снова настраивает объектив, фокусируясь на Джоан. День выдался солнечным, желтым, и Джоан почувствовала голод. Она пожалела, что не съела бутерброд, который Ник приготовил ей во время обеда, но он настоял на том, чтобы намазать на хлеб авокадо вместо масла. Она просила его этого не делать, но он настаивал, что ей понравится, хотя она и сказала, что предпочла бы масло. Авокадо ей не подходит. Никогда не подходило, хотя она и не ожидала, что Ник это вспомнит, но не стала напоминать ему об этом, зная, что это только спровоцирует очередную лекцию о витаминах и углеводах — витаминах и углеводах, как он их называет, — а она слишком устала для этого. Почему он не может просто есть как она? Что не так с пикаллили?
«Можно посмотреть?» — Ник протянул руку, чтобы взять папку у мисс Харт. Он взглянул на подпись внизу бланка, в его выражении лица мелькнула неуверенность, но затем снова появилось обычное возмущение от того, что всё это вообще происходит. Он положил папку на журнальный столик. «Ну, я не вижу в этом ничего особенно важного». Он сделал глоток воды. «Я думал, что это вполне стандартная практика — требовать от всех, кто работает над чем-либо, хоть как-то связанным с войной, подписать это».
Джоан чувствует, как слезы подступают к горлу. Ее руки слегка дрожат, выдавая желание обратиться к сыну, сказать ему, что она не заслуживает такой доброты.
Ник не видит жеста Джоан, но мисс Харт видит, и на мгновение Джоан задумывается, не пора ли ей идти дальше. Она всю жизнь убегала от этого момента — никогда не объясняла, никогда не оправдывала — и теперь боится, что у нее может не хватить сил продолжать. Она слишком стара, слишком устала.
«А вы намеревались соблюдать это соглашение, когда подписывали его?»
Несмотря на усталость, в тоне голоса мисс Харт есть что-то такое, что слегка раздражает Джоан; внутри неё вспыхивает искра. Она бросает взгляд на Ника и понимает, что должна продолжать. Она должна защитить своего сына, как всегда это делала, даже если он об этом не знает. Она поднимает брови, словно оскорблённая. «Конечно, я это сделала».
«Но вы понимаете, почему я спрашиваю».
*
На её пропуске указана должность: личный помощник директора научно-исследовательского центра металлов в Кембридже. Как скучно это звучит. Как же обидно, что она использует свои научные знания только для того, чтобы правильно писать названия элементов периодической таблицы. И никакой шляпы, которую можно было бы носить на лихом цыпочке, никакой униформы с обтягивающей талией и ярким воротником, которой можно было бы щеголять по городу, оттачивая свою американскую походку с жвачкой в руках. Но всё же, по крайней мере, она наконец-то что-то делает, прилагает усилия и зарабатывает собственные деньги.
Помимо Макса, в отделе работают еще десять человек. Из них девять — мужчины, и остается еще одна женщина, Карен, в чьи обязанности входит работа на коммутаторе и в приемной, и к которой она явно проявляет собственнические чувства. На первый взгляд, она производит впечатление старомодной учительницы: аккуратная и опрятная, с очками для чтения, постоянно надетыми на кончик носа, но это впечатление обманчиво, поскольку оказывается, что она — неиспользованный источник информации обо всех в лаборатории. Ей сорок лет, она вдова, двое сыновей служат в Королевских ВВС, и хотя она не совсем недружелюбна, создается впечатление, что ей скучно и немного одиноко. Постепенно Джоан обнаруживает, что различные задачи, которые когда-то были обязанностью Карен — поход за утренним чаем, пополнение запасов печенья — теперь навсегда делегированы ей. Но положительная сторона этого заключается в том, что Карен делится своими сплетнями с Джоан гораздо свободнее, чем с кем-либо еще, и таким образом Джоан узнает о людях, работающих в лаборатории, больше, чем о большинстве своих друзей и родственников.
Все мужчины — ученые или техники. Двое самых опытных ученых в проекте — Дональд, официальный заместитель Макса, которого никогда не увидишь без бордового берета и белого лабораторного халата, и Артур, высокий, прямоносый преподаватель Оксфорда, который жил с Максом в одной комнате в общежитии, когда они вместе учились в школе Мальборо. Остальные члены команды — увлеченные ученые, в основном иностранцы, и они будут работать над конкретно определенными аспектами проекта, поскольку считается разумным ограничить количество людей, имеющих доступ к общим, высокоуровневым планам. «Особенно», — шепчет ей Карен, — «иностранный элемент».
В лаборатории царит напряженная атмосфера. Насколько Джоан понимает, они создают какое-то оружие. Она не предполагает, что это будет крупнокалиберное оружие, учитывая размеры оперативного склада, где, как говорят, ведется строительство. Места и людей недостаточно для создания чего-то действительно большого. Макс предоставляет ей ровно столько информации, сколько необходимо для выполнения требуемой работы, но не особенно щедр. Большую часть времени он занимается теоретическими исследованиями в своем кабинете с закрытой дверью, но иногда встречается с исследователями из Бирмингема, где находится другая главная лаборатория. Это все, что знает Джоан. Она не станет говорить, что разочарована своим невниманием, но признает, что надеялась на что-то более захватывающее.
Охранник проверяет ее сумку на входе и выходе; Генри, старый усатый мужчина, с которым Джоан каждое утро коротко беседует, а после обеда извиняющимся тоном роется в ее сумке, ощупывая ткань застегнутого отделения и проверяя ее помаду, пудреницу и футляр для очков. Что он ищет? — удивляется она, когда он расслабляется, улыбается и кивает ей на прощание. Украденную ленту от пишущей машинки? Марки? Конверты?
После месяца заваривания чая и выполнения общих задач Макс вызывает ее в свой кабинет и объявляет, что ее испытательный срок официально закончился, и поэтому настало время для серьезного разговора. Джоан присаживается на край деревянного стула напротив его стола, гадая, связано ли его строгое выражение лица с ее скоростью печати — она никогда не печатала очень быстро, но, как она рассуждает про себя, она точна — или с ее периодическими опозданиями. Она готовится к ожиданию.
Сначала ей показалось, что она его неправильно расслышала. «Премьер-министр едет сюда?» — повторила она, держа наполовину открытый блокнот на коленях.
Макс кивает.
'Здесь?'
«Да». Макс улыбается ей, и на мгновение Джоан задумывается, не скрывается ли в этой улыбке что-то еще, какое-то любопытство, и ей вдруг приходит в голову, что единственный человек, о котором Карен мало что ей рассказывала, — это Макс. Надо будет спросить позже. Она вдруг, как ни странно, представляет, как он может выглядеть во сне, и думает, что в нем есть что-то очаровательно мальчишеское. Она отгоняет эту мысль, надеясь, что это не отражается на ее лице.
'Завтра?'
'Да.'
«Это секрет или остальным разрешено знать?»
«Никому за пределами лаборатории нельзя сообщать. Всем здесь разрешено знать, но на встрече будем только Дональд, Артур и я. Мы не можем пригласить всех, хотя премьер-министр хочет встретиться со всеми, пожать им руки и все такое. Я поставил Карен на дежурство, чтобы она все организовала. Но на встрече будем только мы четверо, вместе с премьер-министром и теми, кого он решит пригласить».
«Четверо? Я думал, ты сказал, что только ты, Дональд и Артур?»
Макс ухмыляется. «Я тоже хочу, чтобы ты там был».
«Я? Что я могу сделать? Я знаю меньше, чем кто-либо здесь». Джоан удивлена тем, насколько она взволнована перспективой этого официального визита, хотя мысль о том, чтобы действительно поговорить с премьер-министром, наполняет ее легким страхом. Она чувствует… что? — ошеломлена.
Макс улыбается. «Вот почему я подумал, что было бы полезно включить тебя в команду. Пора тебе активнее участвовать. Неслучайно я хотел, чтобы на твою должность пришел выпускник естественнонаучного факультета. И…» — он выглядит смущенным, — «…нам нужен кто-то, кто будет заваривать чай и вообще сглаживать ситуацию, просто хорошо выглядя».
Джоан изо всех сил старается не покраснеть от этого нелепого и неожиданного потока лести. Это совсем не то, чего она ожидала от Макса, который обычно неизменно прав. Она пытается изобразить ироничную улыбку. «Значит, все самое главное, я вижу».
«Но я также думаю, что это поможет вам узнать больше о том, чем мы здесь занимаемся. Я полагаю, вы кое-что узнали об атомах во время учебы в Кембридже?»
'Конечно.'
«Хорошо», — подсказывает Макс, жестикулируя рукой, что хочет, чтобы она подробнее объяснила свой ответ.
И вот она, поначалу неуверенно, описывает в научных терминах внутреннюю структуру атома: ядро из протонов и нейтронов, вокруг которого вращается вихрь электронов. Она удивляется, обнаружив, что раньше не мыслила таким образом. Она обратила внимание на деревянную табличку у входа в лаборатории, на которой написано, что именно в этом здании в Кембридже в 1932 году атом был впервые расщеплен, и поэтому она описывает и этот процесс: как можно бомбардировать ядро атома нейтронами, так что энергия в ядре перераспределяется, вызывая испускание другой частицы и оставляя после себя вещество, немного отличающееся от исходного.
Макс кивает. «Именно». Он сжимает кончики пальцев, что Джоан узнает как жест ученого, теоретика. «А есть ли какие-нибудь исключения из этого правила?»
«По-моему, это уран».
«А что будет с ураном?»
«Оно расщепляется на две части, высвобождая энергию. Но при этом высвобождаются два или три нейтрона, а не один». Джоан прочитала об этом в научной статье для экзаменов за третий курс, опубликованной незадолго до войны, но включенной в учебную программу только перед отъездом.
'И?'
Джоан хмурится. «Что ты имеешь в виду?»
«Вы физик. Так расскажите, какие из этого следует? Что вы могли бы сделать с этой информацией?»
«Я не помню, чтобы в газете упоминалось что-то еще», — хмурится она. — «Но я полагаю, если бы у вас было достаточно атомов урана в изолированном виде, и вы расщепили бы один из них, то расщепление только одного высвободило бы достаточно нейтронов, чтобы расщепить больше, а затем эти нейтроны, в свою очередь, можно было бы использовать для бомбардировки других частиц».
Макс кивает. «Самоподдерживающаяся цепная реакция. А что потом?»
«Это позволило бы производить всё больше энергии».
«Да. Огромные объемы. Совершенно новый источник энергии». Макс делает паузу, словно ожидая ответа Джоан на вопрос, который он еще не задал. «Так для чего еще его можно использовать?»
Наступает тишина, пока она осознает смысл вопроса Макса. «Взрыв?» — спрашивает она.
«Не просто взрыв». Он делает паузу. «Сверхбомба. Бомба, способная положить конец войне».
Джоан пристально смотрит на него. «Это возможно?»
«Почему бы и нет? Теоретически это возможно, хотя остаются нерешенные проблемы, главным образом касающиеся поставок урана». Он делает паузу. «Но самое главное, что это, похоже, возможно, и если это так, мы не можем позволить немцам опередить нас».
«Откуда ты знаешь, что они стараются?»
Макс улыбается. «Первые месторождения урана были обнаружены четыре года назад. Знаете, сколько статей по этой теме опубликовали немцы с тех пор?»
Джоан медленно качает головой.
«Ничего. Ни единого. Полное радиомолчание. Так что, я бы сказал, с вероятностью девяносто девять процентов они тоже над этим работают». Макс делает паузу. Он берет папку и передает ее Джоан. «Я хотел бы, чтобы ты ознакомилась с этими резюме. Мне нужна базовая схема на завтра, не обязательно в масштабе, но достаточно большая, чтобы повесить на стену и передать идею. Здесь есть несколько эскизов, которые ты можешь использовать в качестве шаблона». Он ухмыляется. «Как у тебя с рисованием?»
Джоан начинает с основ. Первоначально её рисунок принимает форму рыбы с непропорциональными размерами. Крупной рыбы, возможно, акулы или тунца. Она рисует круг посередине тела рыбы и разделяет его линией на две части, причём разделённое ядро скрывается под тем местом, где должны быть плавники, а затем заштриховывает этот круг карандашом. Штриховка представляет критическую массу урана, нестабильного элемента, ещё не сформировавшегося. Если бы Джоан была склонна к метафорам, она могла бы описать частицы урана как толкающиеся друг с другом, борющиеся за место на стартовой линии. Но Джоан не склонна к метафорам. Это простой, научный процесс.
Но взрыва пока не будет.
Взрыв начинается с добавления тротила, который Джоан вносит в схему, заключая круг из урана во внешний квадрат из желтой взрывчатки, все еще находящейся в желудке рыбы. Она тщательно раскрашивает это, не допуская попадания чего-либо в ядро, поскольку смешивание веществ невозможно. Когда тротил активируется, он взорвет две половины ядра одновременно, создав критическую массу. Этот взрыв сам по себе будет мощным, но не огромным. На данном этапе он не столько астрономический, сколько экономичный. Он будет работать как высокоэффективный множитель энергии.
Астрономические процессы начнутся через миллисекунду, когда детонация активирует источник нейтронов, который Джоан окрашивает в синий цвет, и направит нейтроны на критическую массу урана. Именно здесь происходит настоящий взрыв. Это то, что Макс описывает в своих работах как гениальность изобретения: обнаружив вещество настолько нестабильное, что оно готово взорваться от малейшего толчка, триллионы ядер сжимаются в критическую массу, и с этого момента реакция становится неконтролируемой и самоподдерживающейся, катастрофической; огромный, раскаленный добела взрыв энергии. Это процесс, состоящий из чисел, цепных реакций. Он будет настолько быстрым, что покажется мгновенным, внезапным взрывом тепла, нейтронов и света, как будто сам Бог подтянул колени к груди, свернулся в клубок и бросился на землю.
Джоан подписывает схему, набрасывает основные конструктивные особенности хвоста и затеняет внешнюю обшивку серым цветом. Она не думает о возможностях того, что нарисовала. Она понимает науку, или большую её часть. Её ограничения — всего лишь вопрос масштаба.
Премьер-министр прибывает ровно в 14:00 , сидя на пассажирском сиденье темно-зеленого автомобиля, который нелепо стоит на узкой улице перед лабораторией. Сначала он так похож на фотографии, и в то же время так отличается, что Джоан задается вопросом, не слишком ли он старается подражать. Неужели у него всегда во рту сигара? Она наблюдает, как он пожимает руки Максу, Дональду и Артуру, и все еще не уверена. Только когда он берет ее руку в свою, широко улыбаясь уголком рта так, что его лицо словно сплющивается, он громогласно произносит тем самым отрывистым голосом, который она так хорошо знает по радио: «Ах, моя дорогая юная леди. Кого же тут можно попросить, чтобы получить приличную чашку чая?»
«Вот это да, — думает Джоан, — либо чертовски удачная пародия, либо это действительно он».
Она чувствует, как краснеет лицо. «Молоко и сахар?»
Он медленно кивает, явно чем-то забавляясь. «Я слышал, что так и делают».
Она выходит из очереди, чтобы заварить чай на кухне, и обнаруживает, что у нее немного дрожат руки. Гости проходят через лабораторию и заходят в кабинет Макса. Джоан ставит большой коричневый чайник на поднос с печеньем, сахаром и кувшином молока. Чайник тяжело лежит у нее в руках, когда она медленно идет по коридору, толкая дверь спиной и пытаясь поставить его на прикроватный столик так, чтобы он не сильно дребезжал. Она наливает чай и раздает его, пока Макс начинает свои объяснения.
Ее схема прикреплена к стене за спиной Макса, и он указывает на нее указкой, одновременно жестикулируя в сторону различных уравнений, написанных мелом на доске рядом. Внимание Джоан отвлекается, пока Макс говорит, ее взгляд притягивает присутствие Черчилля в комнате: цепочка от часов перекинута через жилет, а на его лбу — глубокая хмурость.
— Какой странный рисунок, — перебивает он. — А на самом деле он так и должен выглядеть?
Макс извиняющимся взглядом смотрит на Джоан. «Думаю, это очень удачное приближение, — говорит он. — Хотя, конечно, упрощенное».
«Хм», — одобрительно замечает Черчилль.
Джоан краснеет. Она ставит тарелку с печеньем и внимательно рассматривает свой рисунок из другого конца комнаты. За последние несколько месяцев она видела, как с неба падали уменьшенные копии ее рисунка в форме рыбы. Она видела неразорвавшиеся бомбы, огороженные веревками среди обломков с разбитыми окнами в Кембридже, полицейские сдерживали толпы, которые, сбившись в кучу, вытягивали шеи, чтобы понять, что происходит, словно свирепое, но экзотическое животное сбежало из зоопарка. В общих чертах, это достаточно знакомо.
Макс держит график, предлагая аудитории взглянуть на него поближе. «Изначально считалось, что для любого взрыва потребуется несколько тонн урана-235, — объясняет он, — поскольку это те цифры, к которым мы привыкли. А получить такое количество было бы практически невозможно, учитывая, что примерно 99,3 процента всего природного урана находится в форме 238». Он делает вдох. «Но недавние расчеты значительно пересмотрели предполагаемое необходимое количество. Теперь мы знаем, что для значительного взрыва потребуется критическая масса всего в несколько фунтов». Он складывает руки чашечкой, чтобы показать количество. «Примерно размером с небольшой ананас».
Черчилль кашляет. «Вы действительно понимаете, что вы здесь делаете, профессор?»
Макс останавливается. Он моргает. «Да, сэр. Конечно, знаю».
«А вы когда-нибудь задумывались, как нас будут судить будущие поколения?»
«Да, сэр».
Черчилль откидывается на спинку кресла и достает коробок спичек. Он вынимает одну, зажигает ее, а затем достает из кармана сигару, кончик которой держит в центре пламени. «А вы спите по ночам?»
Макс слегка улыбается. «Я не спал уже много лет», — говорит он.
«Ах, вы один из таких. Мне это чувство хорошо знакомо». Черчилль переводит взгляд на сигару, подносит её ко рту и затягивается, пока она не загорается.
Макс откашливается, явно сбитый с толку этим вопросом.
«Я не хотел вас пугать, — продолжает Черчилль с безупречной артикуляцией и протяжным произношением. — Я просто проверяю, не строит ли это чудовище. Если бы вы сказали мне, что спите спокойно каждую ночь, ни на секунду не задумываясь о конечном результате, боюсь, я бы вернулся в Лондон с вашим заявлением об отставке в кармане».
Макс нервно улыбается. «У этих исследований есть и другие применения, — говорит он. — Мне хочется верить, что они принесут пользу миру. После войны».
Черчилль смотрит на него. «Возможно. Я надеюсь на это. Но сейчас мы должны смириться с тем, что не можем контролировать то, как история будет судить нас, если, конечно, мы сами её не напишем. Но мы можем подумать, будут ли нас больше судить за то, что мы этого не сделали, чем за то, что мы это сделали. И я готов поставить на первое».
«Я считаю, что идея заключается в том, что это существует как сдерживающий фактор».
Черчилль кивает. «Да, безусловно. Но средство сдерживания против кого?»
«Немцы, разумеется».
На этот раз он фыркнул. «Пока что, — говорит он хриплым, низким голосом, — хотя беспокоиться нам нужно о янки».
Макс хмурится. «Но они на нашей стороне. Мы работаем с ними над этим».
«Верно». Черчилль делает глубокий вдох сигарой, затем поворачивается к окну, чтобы выдохнуть, создавая впечатление, что он обращается ни к кому конкретно. «Но нам нужен один из этих ублюдков», — продолжает он тихим, задумчивым голосом, — «потому что если мы этого не сделаем, американцы будут контролировать всё, как только всё это закончится. Нам нужен один, и нам нужен этот чёртов британский флаг сверху».
Джоан слышит этот разговор, но не особо вникает в суть. Она смотрела на цифры на доске Макса, а теперь смотрит на картинку, и ее лицо внезапно становится бледным. Макс шуршит своими записями, кашляет и возобновляет объяснение того, как именно это изобретение может передавать такое огромное количество энергии из одного источника в другой, и как, начав передачу, оно может продолжать это делать снова и снова, создавая энергию с нечеловеческой скоростью.
И вот, наконец, оно: намёк на метафору, который она больше не может сдерживать, не позволяя ему взорваться в её голове; слово, которое она всё время откладывала, не желая даже думать о том, что они здесь создают.
Ведь нечеловеческой является не только скорость, не так ли?
OceanofPDF.com
Вторник , 16:02
МС. Харт разговаривает с кем-то по мобильному телефону на улице, а мистер Адамс сходил в магазин за кофе. Видеокамера была выключена во время перерыва. Ник стоит у окна, глядя на темнеющий палисадник и дорогу. Он качает головой, все еще ошеломленный этим последним открытием.
«Не могу поверить, что я никогда об этом не знал», — наконец говорит он. «Моя собственная мать работала над атомной бомбой. Я бы никогда не подумал…» Он замолкает. «Ты даже намека не давала. Помню, как спрашивал, чем ты занималась во время войны, а ты отмахнулась от меня рассказом о своей работе секретаршей».
«Но я же была секретарем».
Ник прищурился, глядя на нее. «Возможно, но не просто секретарь, как ты мне говорила».
«Я не мог сказать вам больше. Это всё ещё было засекречено. Я подписал закон о государственной тайне».
«Как будто это имело бы значение к тому времени. Бомба уже не была секретом, когда о ней все узнали. Я же узнал об этом в школе, ради бога!» Он останавливается и поворачивается к Джоан. «И ты никогда не говорила мне, что встречалась с Уинстоном Черчиллем. Даже когда я делал тот школьный проект о нем». Он внезапно разражается недоверчивым смехом. «В смысле, кто встречается с Уинстоном Черчиллем и потом никогда об этом не упоминает?»
Джоан наклоняется вперед, желая дотянуться до него, но отступает, увидев выражение его лица. «Никто не говорил того, что говорили во время войны. Это были другие времена».
«Я знаю. Я не злюсь, что ты мне не сказал. Просто это такой шок. Ты никогда не признавал, что когда-либо делал что-то подобное. Ни разу. Мне кажется, я даже не знаю, кто ты».
Джоан смотрит на него. Неужели он не думает, что она могла бы сказать то же самое о нем, или о ком угодно? Хотя, конечно, она никогда бы такого не сказала. И, возможно, сравнение не совсем корректно. Он всегда так хорошо справлялся со всем, был таким хорошим, что она иногда беспокоилась, что он слишком хорош. Разве не говорят так о приемных детях, что они считают, что те должны быть идеальными, чтобы компенсировать тот факт, что их когда-то отдали на воспитание? Ник отверг эту теорию как популярную психологию, когда она однажды попыталась заговорить с ним на эту тему. «Я все еще я, Ник, — тихо говорит она. — Я все еще твоя мама».
Он качает головой, и Джоан впервые видит, что ему больно. Его глаза неестественно блестят, и он избегает её взгляда. Она чувствует, как жжёт её сердце.
«Но ты оказалась не той, кем я тебя считала. Когда меня спрашивали, чем ты занимаешься или что тебе нравится, я всегда отвечала, что ты работаешь библиотекарем в моей школе и что вы с папой любите играть в теннис, и я думала, что это правда. Я думала, что это всё, что нужно знать».
«Да, — шепчет она. — Или, по крайней мере, к тому времени уже стало таковым».
«Но вместо этого вы потратили годы на работу над чем-то настолько…» — он подбирает подходящее слово, — «…злым. А я и не знал». Он делает паузу, а затем качает головой. «Как вы могли? Почему вы просто не отказались, когда узнали, что это такое?»
Джоан опускает глаза. «Сейчас это может казаться ужасным, но тогда все было не так однозначно. Мы должны были добраться туда первыми, опередив Германию».
«Но они были далеко не там. Это, безусловно, было очевидно даже тогда. Все их физики-теоретики были евреями, эмигрировали или были заключены в тюрьму. Им приходилось начинать практически с нуля».
«Откуда мы могли знать это наверняка? Мы не могли рисковать. И кроме того, мы думали, что делаем что-то стоящее».
Ник закатывает глаза. «Да ладно. Вы же не ожидаете, что я в это поверю».
«Но это правда. Мы так и считали».
«Супербомба? Какая от этого польза?»
Джоан качает головой. «Дело не в бомбе. Дело в науке». Она очень хорошо помнит это: общее убеждение ученых, участвовавших в проекте, в том, что после войны их открытия принесут неисчислимые выгоды не только в области источников энергии, но и, возможно, в медицине. До этого момента ядерная физика никогда не была прикладной наукой в том смысле, в каком являются биология и химия, и существовало чувство восторга от, казалось бы, безграничных возможностей, которые это подразумевало. Джоан не ожидает, что Ник это поймет. Никто другой не понимает. Прошлое и настоящее разделены такой дымкой истории, таким ужасным барьером знаний, что почти невозможно описать яркий свет идеализма с такого расстояния. «Я хотела сказать тебе раньше, — наконец говорит она, — но это было так давно». Она делает паузу. «И я не думала, что ты мне поверишь».
«Это не очень-то оправдание. Я, пожалуй, даже был впечатлен. Я знал, что ты училась в Кембридже, но тогда я никогда не задумывался о том, насколько это должно было быть необычно. Я всегда воспринимал тебя как, ну, просто маму». Он делает паузу, вдавливая костяшки пальцев в ладонь. «Жаль, что ты мне не сказала».
«Это было в прошлом. Мы с твоим отцом…» — вздыхает она. — «Ну, он не хотел, чтобы об этом упоминали, да и я, честно говоря, тоже. Я ему обещала».
Ник подтверждает это, склонив голову, но не смягчается. «Значит, он всё-таки знал?»
Джоан кивает. «Да, он знал», — неуверенно говорит она. «Поэтому мы и переехали в Австралию».
«Но я думал, вы познакомились на корабле, плывшем в Австралию».
«Ну, мы были знакомы и раньше, но решили, что будет проще, если мы притворимся…»
Ник раздраженно воскликнул: «Не могу поверить! Неужели ты хоть что-нибудь из того, что я говорил, правда?»
«Всё, что я тебе рассказал и что касается тебя, — правда, обещаю».
Наступает пауза, пока Ник обдумывает это замечание. «Как вы можете говорить, что это не имеет ко мне отношения?»
«Мы договорились не говорить об этом. Я дала обещание твоему отцу. Это было новое начало. Ты была новым началом».
Она уже рассказывала Нику об этом раньше, о том, что он стал для них новым началом, но никогда не вдавалась в подробности: как сильно она тосковала по нему, мечтала о нем, тосковала по нему, прежде чем их заявление на усыновление было одобрено. Она всегда считала, что осознание того, как сильно его хотели, станет для него слишком тяжелым бременем, поэтому она скрывала от него надежду и муки тех лет, когда они впервые приехали в Австралию, прежде чем врач наконец подтвердил, что нет, шансов на рождение ребенка из поврежденной матки Джоан нет, и подумали ли они об усыновлении?
Это послужило толчком к еще одному длительному и неопределенному процессу, в ходе которого им неоднократно говорили, что с их документами что-то не так, хотя несоответствие так и не было указано. Их снова и снова обходили стороной, пока однажды Джоан не получила письмо, в котором говорилось, что их заявление было одобрено, и просили их приехать в Королевскую больницу Виктории через три месяца, чтобы забрать своего ребенка.
Она никогда не забудет тот взрыв эмоций, который захлестнул ее, когда она впервые взяла его на руки и почувствовала, как мягкая, крошечная ручка Ника обхватила ее палец. Ничто не могло подготовить ее к этому. Она помнит это как волшебное время: молочный, росистый запах его тела, то, как его глаза менялись от голубых к более глубокому, насыщенному цвету, на некоторое время становились почти зелеными, а затем, наконец, ореховыми, удивительными, как осенний лист. Она помнит, как восхищалась его крошечной персиковой головкой, его маленькими ножками, думая, какой он легкий, какой хрупкий, такой непохожий на золотистокожего мальчика, которого она когда-то представляла себе, и в то же время такой совершенный. Новое начало.
Но теперь перед ней стоит Ник, скрестив руки на груди; его первоначальное недоверие сменилось цинизмом. «Я всё ещё думаю, что ты могла бы мне сказать».
Голос Джоан почти шепотом. «Как я уже говорила, никто не рассказывал о том, что они делали во время войны. Мы все знали, что нам это запрещено. Я даже своей семье не рассказывала».
Ник смотрит на неё. «Но Лео же знал, правда?»
Джоан моргает. Она понимает, что ничего не доказано. Ей не нужно ничего говорить. «Нет», — отвечает она, но колебание слишком затянулось.
Выдержка из «Организации трубных сплавов»
14 апреля 1941 г.
Цели проекта Tube Alloys двояки: во-первых, создание самого грозного военного оружия из когда-либо разработанных, и, во-вторых, высвобождение атомной энергии для энергетических целей.
Научная основа этой работы была хорошо известна еще до войны, и нет ничего более достоверного, чем то, что те же самые вопросы активно изучаются в Германии. Таким образом, между союзниками и державами Оси идет гонка со временем за то, чтобы первыми получить военное оружие. Какими бы ни были перспективы успеха в разумные сроки, ясно, что эту тему необходимо изучать с максимальной скоростью, независимо от затрат.
Джоан живёт в пансионе для незамужних женщин, которым управляет миссис Ландсман, расположенном в довольно непривлекательном районе Милл-роуд. Она навещает родителей так часто, как может, теперь, когда в Кембридже стало меньше дел из-за того, что многих отправили в командировки или перевели в другие места. Её мать вступила в Женскую добровольную службу и помогает управлять передвижной столовой, пока ей не приходится прекратить работу после того, как на её ногу на кухне упала огромная металлическая бочка. Врач говорит, что нога восстановится, но пока она морщится, когда на неё наступает, и изо всех сил пытается удержаться на костылях, цепляясь ими за мебель.
Вдобавок ко всему, отец Джоан, кажется, сильно постарел за три года, прошедшие с тех пор, как Джоан ушла из дома. Он вышел на пенсию годом ранее, но вместо того, чтобы улучшить его здоровье, дав ему возможность отдохнуть, эта вынужденная бездеятельность, похоже, только ускорила его упадок. Его волосы, когда-то густые и седые, стали тоньше, а темные брови отчетливее выделяются на фоне новой бледности. Даже глаза, кажется, потеряли часть своего цвета. Когда он снимает пиджак и расстегивает воротник за обеденным столом, его пальцы слегка дрожат, а еда у него маленькая и он с трудом ее пережевывает.
«Как дела у Лалли?» — спрашивает Джоан, пытаясь отвлечься от внезапного, тревожного намека на непостоянство своих родителей.
«Бродить с солдатами», — говорит отец Джоан, запихивая недожеванный кусок еды себе в щеку и морщась.
«Она не шутит , Роберт. Она работает несколько дней в неделю в еврейском доме для немецких детей».
«Беженцы», — поправляет Джоан её отец.
«Да, именно так. Я это и имела в виду. Жаль, что она не смогла сегодня быть здесь». Мать Джоан подталкивает картошку к Джоан, предлагая ей взять еще одну. «Ты должна стараться чаще навещать ее, знаешь. Она так замечательно провела время в Кембридже с тобой».
Джоан не поднимает глаз, берет картошку и кладет ее на тарелку. «Я тоже так делала, но это сложно, когда работаешь шесть дней в неделю. Обещаю, я еще раз ее приглашу».
«Как только война закончится», — говорит её мать.
Отец качает головой. «Всё не закончится так быстро, как ты думаешь».
«Конечно, так и будет. Верьте в это».
Отец фыркает, в его голосе смешались презрение и веселье, и Джоан узнает в этом звуке начало одной из тех добродушных, но в то же время яростных дискуссий, которые она так хорошо помнит из детства, когда споры воспринимались как своего рода игра. «Не понимаю, как это поможет нам выиграть войну».
«Потому что мы на правильной стороне. Морально правы». Мать накалывает морковку вилкой. «И это должно что-то значить. Это же здравый смысл».
В обычных обстоятельствах подобное замечание побудило бы отца Джоан обвинить жену в полной нелепости и с удовольствием поспорить с ней как можно более разговорчиво. Но сегодня он слишком устал, чтобы спорить, как и в последние несколько раз, когда Джоан его видела, и вместо этого он просто смеется, откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.
Джоан встаёт, думая, что ей нужно узнать, был ли её отец у врача. «Позвольте мне вынести эту посуду».
«Дело в его сердце», — признается мать Джоан, когда они оказываются на кухне, вне зоны слышимости. — «Ему сказали отдохнуть и бросить курить, но шансов на это мало».
«Он не такой уж и старый, мама».
Мать берет ее за руку и сжимает, пока Джоан наполняет таз мыльной водой. «Он уже немолод. В общем, у нас все хорошо. А как у тебя? Познакомилась с какими-нибудь симпатичными молодыми людьми, о которых мне стоит знать? Или мы все еще хандрим из-за этого проклятого русского?»
Этот проклятый русский всё ещё в Канаде. Да, говорит она матери, она пишет ему каждую неделю, и нет, нет молодых людей, которые могли бы соперничать с ним в её любви. Но она не унывает. Ей нравится её работа, не только сама работа, но и деньги, и независимость, которую она даёт. Ей нравится тесная атмосфера лаборатории, ощущение срочности и азарта. Кроме того, ей нравится её общительность, бесконечные ужины и игры с выпивкой по вечерам, на которые её приглашает Карен. После игры в «блэкаут» устраиваются долгие партии в покер, подкреплённые ящиками хереса и виски, которые приносят из подвала лабораторий. Макс редко принимает в них участие, будучи вынужден держаться на расстоянии как самый старший учёный среди них, но большинство остальных — постоянные участники, и это весёлые, необычные вечера, на которых тема исследований старательно избегается, совсем не похожие на серьёзные дискуссии её студенческих лет. Она не рассказывает матери об этих вечерах, зная, что та не одобрит, но в целом Джоан считает, что у нее нет времени на уныние, особенно теперь, когда Лео в безопасности, а это больше, чем могут сказать большинство мужчин его возраста в данный момент.
На самом деле, из старой кембриджской группы остался только Уильям. Он служит достаточно близко к Кембриджу, чтобы иметь возможность навещать его, и связывается с ним всякий раз, когда у него есть свободное время. Когда она возвращается домой после визита к родителям тем вечером, она обнаруживает его ожидающим на пороге ее квартиры. «О», — говорит она, внезапно вспомнив, что они планировали пойти в кино этим вечером. «Сегодня же?»
Он ухмыляется, наклоняется и целует её в щёку. «Ты ведь не забыла, правда? Билеты я уже купил».
«Конечно, нет», — говорит она, изображая улыбку. — «Что же мы увидим?»
« Как зелена была моя долина !»
«Насколько зелёным было ваше что?»
Он начинает объяснять, что это название фильма, но Джоан перебивает его: «Я пошутила».
«Ах, да. Точно».
Чувства Джоан к Уильяму неоднозначны. Ее раздражают его попытки быть обаятельным, как это часто бывает. Они кажутся слишком наигранными, слишком неестественными, и все же ему это сходит с рук. В целом, людям он, кажется, нравится, потому что он цитирует Винни-Пуха в неподходящие моменты и достаточно богат, чтобы всегда вести себя беззаботно. Ее также слегка раздражает мысль о том, что этого будет достаточно для его успешной карьеры в Министерстве иностранных дел, когда бы он этого ни захотел, как это было у его отца до него.
Но все же ей нравится видеть в нем напоминание о былых временах, о Лео.
Действие фильма разворачивается во время забастовок в валлийских шахтерских поселках долины Рондда. Это длинный фильм, в котором еду несут в красиво сплетенных плетеных корзинах, а глаза маленького Хью Моргана, покрытые угольной пылью, блестят под пронзительную классическую музыку, напоминая ей о колоннах шахтеров, которые она когда-то видела марширующими по Сент-Олбансу.
Вечер теплый и душный, когда они идут обратно через Паркерс-Пис к квартире Джоан. Уильям протягивает ей руку, и она, хотя и не хочет, берет ее в свой сгиб. Она кажется слишком знакомой, слишком осязаемой.
«Ну что? Тебе понравилось, Джо-джо?»
Джоан вздрагивает. Только Лео называет её Джо-джо, и Уильям об этом знает. Ну, может быть, и Соня тоже. Вероятно, он просто пытается быть дружелюбным.
«Это было грустно, — говорит она. — И немного по-американски. Все были слишком красивыми. Не хватало настоящей грязи».
Уильям смеется: «Думаю, режиссер изначально планировал снимать в Уэльсе, но война помешала».
«У него есть такая привычка», — пробормотала Джоан.
«Это скоро создаст проблемы и для американцев. Рузвельт хочет присоединиться. Просто американская общественность не хочет этого».
«Я думал, этого будет достаточно, чтобы его остановить».
«Эта война не похожа на предыдущую. Они не могут рассчитывать остаться в стороне только потому, что их окружают океаны. Что-нибудь обязательно произойдет, и они окажутся втянутыми в нее».
Джоан бросает на него скептический взгляд, но ничего не говорит. Как ему всегда удается говорить с такой уверенностью? Что же делает его таким самоуверенным в собственном мнении?
Уильям бросает на нее косой взгляд. «В общем, как у тебя дела? Тебе нравится твоя работа?»
«Да. Вполне».
«Над чем ты опять работаешь? Кажется, ты мне не сказал».
«Это исследование».
«Да, я это знаю. Что это за исследование?»
Джоан бьет его по руке. «Ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать».
«Безрассудные разговоры, бла-бла-бла. Я видел плакаты. Но мне всё ещё интересно».
«Ну, я не могу вам сказать, потому что я не знаю. Я всего лишь секретарь. Мне они ничего не говорят».
«А ты не читаешь, а просто печатаешь. Так?»
'Точно.'
Уильям поджимает губы и смотрит на нее. «Но, должно быть, приятно знать, что ты вносишь свой вклад в военные усилия». Он на мгновение задумывается, а затем внезапно улыбается. «Как насчет обеда завтра? Или ужина? У меня не так уж много дел, и в эти дни нужно максимально использовать свой отпуск. Все время говорят о том, чтобы отправить нас куда-нибудь».
«Почему?» — думает она. «Чего ты от меня хочешь? Нам некомфортно вместе». «Я не могу», — говорит она, стараясь выглядеть разочарованной.
«Почему бы и нет?» — спрашивает Уильям. — «Я приду встретить тебя в лаборатории. Ты можешь просто сказать им, что ненадолго выйдешь на обед. Или я могу встретиться с тобой после работы».
Джоан смеется. «Я секретарь, — говорит она ему. — Мне нельзя никуда отлучаться на обед. К тому же, времени совсем нет. Я заканчиваю работу после семи, и у меня слишком много дел, чтобы куда-то выходить в обеденное время».
«Значит, вы нравитесь своему начальнику».
«Почему вы так говорите?»
«Если бы ты ему не нравилась, он бы не давал тебе столько заданий. Он бы не хотел, чтобы ты была рядом».
Джоан кивает. Она признаёт, что между ней и Максом есть определённое взаимопонимание, спокойствие в их маленьком уголке лаборатории, даже если обычно их разделяет дверь. Ей нравится, как он каждое утро спрашивает, как у неё дела, и как благодарит её за утреннюю чашку чая, что он делает чаще, чем большинство из них, и при этом кажется одновременно благодарным и извиняющимся. «Полагаю, да», — соглашается она. «А зачем тебе всё это? Это скучно».
«Мне это не подходит. Меня вот-вот вышлют. Приятно знать, как всё это выглядит дома».
Она слегка поморщилась. «Уильям, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты неправильно меня понял».
«Неправильное представление о чём?»
«Ну… — она делает паузу, — что касается нас».
Он смеется и сжимает ее руку. «Не глупи, Джо-джо. Я знаю. Мы просто друзья. Вот и все. Я знаю, ты ждешь Лео».
«Я ждать не буду», — поправляет она его, но затем поднимает на него взгляд, позволяя ему увидеть, как румянец появляется на ее щеках.
«Конечно, нет», — говорит он. «И кроме того, я думал, ты знаешь».
«Что ты знал?»
'Обо мне.'
Сейчас они идут по ее улице, ряду плотно стоящих викторианских домов, которые изнутри кажутся больше, чем с тротуара, с подвалами и чердаками. Джоан смотрит на него и хмурится. Она не может понять, что он имеет в виду. «А как же ты?»
Он смотрит на неё с изумлением. «Ты хочешь сказать, что ты действительно не знаешь?»
Джоан старается скрыть раздражение в голосе. «Знаешь что?»
Уильям махнул рукой, словно отмахиваясь от ее вопроса. «Спроси Лео в следующий раз, когда увидишь его».
«Хорошо», — раздраженно говорит Джоан, что он просто не хочет ей сказать. — «Скажу. В общем, вот мы и здесь. Спасибо, что проводил меня домой».
«Не за что». Уильям наклоняется вперед и страстно целует ее в щеку. Она чувствует отпечаток его губ на своей коже. Он улыбается, отступает назад и отдает честь в до смешного драматичной манере, пока Джоан роется в сумке в поисках ключа. Она хочет стереть следы поцелуя, но понимает, что лучше подождать, пока не войдет внутрь. Она находит ключ, улыбается и смущенно отдает честь с крыльца, входя в дом.
OceanofPDF.com
Вторник , 18:13
С«Вы бы сказали, что Уильям — сэр Уильям — знал, что вы делали в лаборатории?» — спрашивает мисс Харт. Она наклоняется вперед в кресле, в ее голосе слышится легкая дрожь. Мистер Адамс и мисс Харт обмениваются взглядами, и становится ясно, что этот вопрос они запланировали.
«Уильям?» — спрашивает Джоан, прищурив глаза, словно в замешательстве.
Мисс Харт не дрогнула. «Да, Уильям».
Наступает пауза, и совершенно неожиданно Джоан понимает, к чему они клонят. Она вспоминает слова Ника, сказанные им, когда он впервые пришел предупредить ее: они хотят, чтобы она прямо сейчас, пока еще есть время, чтобы выдать ордер на вскрытие, до кремации его тела в пятницу, дала обещание. Она качает головой, вспоминая ожерелье с подвеской Святого Христофора, спрятанное в ящике рядом с кроватью, которое ей небрежно подсунули в последний раз, когда она видела его много лет назад. «Нет», — говорит она. Ее голос отрывистый и уверенный. «Он ничего не знал. Он был просто немного любопытен и немного дразнил».
Мисс Харт хмурится. «Значит, вы не считаете, что он намеренно пытался выведать у вас информацию?»
'Нет.'
«И он ни разу к тебе не подошел?»
'Нет.'
«Помните, что всё, на что вы впоследствии захотите опереться в суде…»
Джоан перебивает, не желая слышать это снова. «Я знаю».
«Таймс» , 23 июня 1941 г.
ПОЛНАЯ ПОМОЩЬ РОССИИ: ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА О БРИТАНСКОЙ ПОЛИТИКЕ
Господин Черчилль сказал:
«В четыре часа утра Гитлер атаковал и вторгся в Россию. Все его обычные формальности вероломства были соблюдены с особой тщательностью. Был торжественно подписан договор о ненападении, который вступил в силу между двумя странами. Никаких жалоб на его неисполнение не поступало. Под покровом ложной уверенности немецкие армии выстроили огромные силы вдоль линии, простирающейся от Белого до Черного моря, и их воздушные флоты и бронетанковые дивизии медленно и методично заняли позиции. Затем внезапно, без объявления войны, даже без ультиматума, немецкие бомбы обрушились с неба на русские города».
Никто не был столь стойким противником коммунизма, как я, на протяжении последних двадцати пяти лет. Я не буду повторять ни слова из того, что я говорил об этом, но всё это меркнет перед тем зрелищем, которое разворачивается сейчас.
У нас лишь одна цель и одно непреклонное предназначение. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все остатки нацистского режима. Ничто не отвратит нас от этого. Любой человек или государство, борющиеся против Гитлера, получат нашу помощь. Такова наша политика, и таково наше заявление.
Следовательно, мы окажем России и русскому народу всю возможную помощь. Мы предложили правительству Советской России любую техническую или экономическую помощь, которая находится в наших силах и которая может быть им полезна.
Эта речь Уинстона Черчилля была показана вчера вечером по радиостанции ГРВ на русском языке.
*
Комната Джоан в казарме маленькая и с низким потолком. Пахнет застоявшимся табаком, а по утрам нет горячей воды. На туалетном столике стоят свежесрезанные и неопрятные цветы, а кровать покрыта розовым пухом. Воскресенье, полдень, Джоан сидит на кровати и ждет, пружины матраса провисают под ней. Она переворачивается на живот и отпирает окно, чтобы выглянуть наружу и увидеть самшитовый сад внизу. В ряду синих керамических горшков большими, перепревшими комками растет салат-латук. Мощение потрескалось и покрылось мхом, а сквозь влагу обоев чувствуется слабый аромат тимьяна и розмарина. Из земли внизу сада поднимается арочный выступ убежища Андерсонов, а в соседнем саду три девочки прыгают со старой скакалкой. Джоан знает эту игру и наблюдает за движением детских ног; солнце, тень, солнце, тень.
Она берет открытку и перечитывает ее.
«Моей маленькой подруге» , — пишет он. — «Только не волнуйся слишком сильно. Я возвращаюсь домой (Домой! — думает она. — Он имеет в виду меня? Я дома? Или он просто имеет в виду Англию?) , но только на короткое время. Меня реквизировали на исследовательскую должность в Монреальском университете на время войны, и я возвращаюсь, чтобы забрать свои документы. Полагаю, они у тебя еще есть. Я свяжусь с тобой, когда доберусь до Англии. Не пиши мне сюда. Я ничего не получу, если ты это сделаешь».
С братским уважением,
Лео
Открытка маленькая и потрепанная, на лицевой стороне изображен лось на заснеженном склоне горы. Резкая, как всегда, но она перечитывала ее снова и снова с тех пор, как она пришла две недели назад. Она плотно закуталась в простыни, и на мгновение ей показалось, что это его руки обнимают ее, согревают. Ее сердце забилось быстрее, воспоминание о нем разлилось по всему телу. Она закрыла глаза и представила его лицо, эти серьезные темные глаза и идеальные губы.
Но нет, каждый раз одно и то же. Изображение не остается неподвижным. Оно меркнет, бледнеет и отказывается возвращаться. Джоан садится и кладет открытку обратно на маленький деревянный столик рядом с кроватью. Он скоро будет здесь. Она должна быть готова к нему во всех смыслах, готова сделать все возможное, чтобы ничего не проболтаться о проекте, ведь он обязательно спросит. Ей снова приходит в голову мысль, что он, возможно, уже знает об этом от своего друга в лагере, но она отбрасывает эту мысль как невозможную, вспоминая, что Макс сказал ей, что даже некоторым членам Военного кабинета еще не сообщили об этом.
Она сказала миссис Ландсман, что к ней приедет кузина, и выбрала именно этот вариант, потому что молодым людям обычно не разрешают оставаться на ночь, хотя для членов семьи иногда могут быть сделаны исключения. Она помнит скандал, который однажды разразился после того, как рано утром в комнате другой девушки обнаружили мужчину, девушку назвали Иезавелью, а ее вещи выбросили из шкафа в открытый сундук на глазах у всех. Джоан не хочет стать следующей жертвой подобного внимания. Поэтому пока они будут кузинами.
Внизу, в парадную дверь, раздается стук. Она слышит, как она открывается, затем мужской голос, а потом шаги, поднимающиеся по лестнице. У Джоан перехватывает дыхание. Она представляла себе этот момент столько раз: открыть дверь спальни, взять его за руку, втащить внутрь. Она встает, поправляет свое ярко-синее платье — то самое, которое ей подарила Соня, — медленно идет через комнату к двери и кладет руку на ручку.
Звуки детских игр на улице внезапно становятся намного громче и быстрее. Джоан слышит шлепанье ног по жесткой, горячей траве. Пение превращается в нарастающее бормотание, а игра в прыжки через скакалку становится яростной, ритмичной, вихрем шума, звуков и света, и тут появляется Лео, заходящий в ее комнату, даже не обняв ее, снимающий ботинки и аккуратно складывающий куртку поверх них, затем он поворачивается, подхватывает ее на руки, делает два шага через комнату и бросает их обоих на кровать, отчего матрас скрипит и стонет под внезапным весом. И хотя она знает, что должна сказать ему, чтобы они вели себя тихо, иначе миссис Ландсман вышвырнет их на улицу, она понимает, что ей уже все равно, и вместо этого она падает вместе с ним. Вниз, вниз и вниз.
«Это несложно. Просто позвони Лалли и скажи ей, что ты болен и поэтому не можешь пойти с ней на ужин. Она не может ожидать, что ты бросишь все дела только потому, что она в одностороннем порядке решила приехать к тебе в гости».
Он лежит на спине. Ее голова покоится у него на груди, а его руки обнимают ее. Она знает, что ей нужно встать на работу, но сейчас кажется невозможным вырваться из его объятий. В таком положении их ноги находятся на одном уровне, а ее большой палец ноги зажат между двумя его пальцами, так что они, кажется, идеально прилегают друг к другу.
«Нет. Я пригласила ее давным-давно. И она уже купила билет на поезд». Джоан колеблется. «Я хотела, чтобы она приехала, поэтому, если я отменю сейчас, это отобьет у нее всякое желание приезжать снова».
Лео молчит, явно не впечатленный этим аргументом. «Ничего не поделаешь, если болеешь».
«А что, если она узнает, что я на самом деле не был болен?»
«Тогда тебе придётся сказать ей, что ты был влюблён».
«Неужели я и есть тот, кто я есть?»
'Что?'
Ей с трудом удаётся произнести эти слова. «Влюблённая».
«Да», — резко ответил он, не глядя на неё. — «А я, мой маленький товарищ, болен. Это гораздо более серьёзное заболевание».
Его слова словно удар ножом в ребра, и все же в них есть чувства. Она не считает себя наивной, если верит, хотя бы немного, что он действительно ее любит, и что ее желание услышать от него признание в любви в той вычурной, старомодной манере, которую она так хочет услышать, гораздо смешнее, чем его отказ это сказать. Возможно, это его способ выразить свои чувства. В конце концов, это всего лишь слова. Слова, которые она будет хранить и бережно хранить в своем сердце, пока он вдали.
Она заставляет себя улыбнуться. «Какой ты забавный!»
«Я знаю». Он крепче сжимает её палец ноги своим, а затем наклоняется вперёд и шепчет ей: «Пожалуйста».
Обычно он не попрошайничает. Ладно, это не попрошайничество. И ситуация другая. Он здесь ненадолго, и она не может прогулять работу, поэтому это должно произойти сегодня вечером. В таких обстоятельствах, конечно, не так уж плохо сказать сестре эту небольшую ложь.
«Я до сих пор не понимаю, почему я не могу сказать Лалли правду. Думаю, она бы поняла».
«Тебе не следует появляться со мной на людях, — говорит он. — Проще никому об этом не рассказывать, тогда ты ничего не забудешь».
Джоан заставляет себя рассмеяться, хотя на мгновение её смущает серьёзность его тона. «Знаете, вы на самом деле не опасны. Это было просто обычное заключение. Вы сами так сказали».
«Просто обычное захоронение?» — повторяет он.
«Разве не так?»
«Скажу так, если бы я писала диссертацию о пчелиных привычках опыления, я не думаю, что они сочли бы меня достаточно опасной, чтобы отправить в Канаду».
'Ой.'
«Но это сейчас не имеет значения. По крайней мере, я на свободе и смогу чем-нибудь помочь, как только заберу свои документы». Он поворачивается к ней и целует её. «Спасибо, что позаботилась о них, Джо-джо».
Комната приглушена, в утреннем свете она имеет розоватый оттенок и наполнена мерцающими тенями. Лео прижимается к ее шее. Если бы это был фильм, сейчас играла бы музыка, курили бы сигареты, а свет смягчился бы. Ничего этого нет, но в этом моменте есть что-то роскошное, ощущение замирания времени, словно дуновение ветра на листе перед тем, как он сломается и упадет на землю.
Она слегка двигается, позволяя его руке обнять ее так, что его ладонь легко ложится ей на поясницу. «Хорошо», — шепчет она. «Я позвоню ей с работы, но о тебе не буду упоминать. Давай встретимся в ресторане в семь».
«Не могли бы вы просто рассказать мне об основных вещах? Мне нужно знать только то, что вы делаете». Ресторан состоит из рядов темных деревянных диванчиков с красными скатертями. Слышен тихий гул разговоров, а длинная барная стойка посередине зала, украшенная бокалами, висящими на ручках над сверкающими бутылками спиртного, позволяет им вести разговор в уединении. Лео держит ее за руку через стол, и Джоан улыбается, думая о том, как любой, кто взглянет в их сторону, может подумать, какая они милая пара, как близки они кажутся, как сильно они увлечены друг другом.
Джоан качает головой. Это тот же самый разговор, который она вела с Уильямом снова и снова, и ее ответ всегда один и тот же: «Я тебе ничего не скажу. Это правила».
«Но почему это должно быть секретом? Я думал, что прозрачность — это гордость и радость Запада».
«Идет война, если вы еще не заметили».
«И я на твоей стороне, если ты ещё не заметила. Даже Уинстон Черчилль так говорит». Если Лео и смущает её отказ рассказать ему всё, он этого не показывает. Он берёт меню и бросает взгляд на винную карту, большая часть которой зачеркнута там, где запасы закончились и не могут быть пополнены. «Красное?» — спрашивает он.
Джоан бегло просматривает меню. Цены не указаны, но она знает, что будет дорого. «Ты можешь себе это позволить?»
«Особый случай». Он не смотрит на неё, произнося эти слова, а поворачивается, поднимает руку и зовёт официанта.
Он заказывает кларет, и они ждут, пока два бокала торжественно ставят на стол перед ними, вино открывают и наливают сначала в бокал Лео, затем его вращают, вдыхают аромат, одобряют, а потом в бокал Джоан.
«Итак, — говорит Лео, когда официант отходит на достаточное расстояние, чтобы его не было слышно, — думаю, пора мне кое-что признать». Он берет салфетку, разворачивает ее и аккуратно кладет себе на колени. «Прежде всего. Я же говорил тебе, что ушел с вечеринки, верно?»
«Мне сказал Уильям. А ты нет».
Лео кивает. «Ну, ладно. В любом случае, это не совсем правда. Меня попросили уйти».
«Как они могли? Вас же интернировали из-за них…»
«Нет», — выражение лица Лео стало суровым. — «Меня интернировали не по их вине. Это было за мои собственные убеждения. И меня не исключали. Мне просто предложили временно отказаться от членства».
«Кем было предложено?»
Он не поднимает глаз. Официант снова появляется с тарелкой мягкого белого хлеба, и наступает затишье, пока его ставят. Лео заказывает оленину и картофельное пюре для них обоих.
«Но я ещё не решила, чего хочу».
Лео пренебрежительно махнул рукой. «Вам понравится. Это лучшее блюдо в меню».
«По вашему мнению».
'Да.'
Официант уходит. Лео продолжает с того места, где остановился. «По поручению Коминтерна. Видите ли, я могу быть полезнее, если не буду официально с ними связан. Я смогу продолжать работать над своей диссертацией в Монреальском университете, и меня не будут считать угрозой безопасности». Он бросает на нее взгляд. «Есть какие-нибудь вопросы?»
Да, у неё есть один очевидный вопрос, но она не знает, как его задать, потому что он так небрежно всё ей рассказал, что она боится выглядеть глупо, если спросит, что именно он имеет в виду под словом «быть полезным». Но она не уверена, что хочет знать ответ на этот вопрос, поэтому начинает с более простого. «Ты сказал Уильяму, чтобы он сводил меня в кино?»
Лео берёт кусок хлеба и кладёт его на тарелку. «Да».
«Но ты же знаешь, что он мне не нравится».
«Я хотел убедиться, что вы находитесь в нужном месте». Он ухмыляется. «Он говорит, что вы непроницаемы».
«Да», — говорит Джоан, хотя осознание того, что именно это является источником интереса Уильяма, заставляет ее вздрогнуть, вспомнив, как она ошибочно приняла этот интерес за что-то другое. «Это напомнило мне кое-что. Он сказал, что я должна спросить тебя кое-что о нем».
'Да?'
«Я сказала, что не хочу, чтобы он неправильно понял, что мы собираемся в кино…» Она замолкает, смущенная улыбкой, медленно расползающейся по лицу Лео. «Что? Он отреагировал точно так же».
«О, Джо-джо, как тебе удаётся оставаться такой невинной?» — Лео наклоняется к ней и шепчет через стол: «Уильяма не интересуют девушки».
Джоан вопросительно смотрит на него. «Что вы имеете в виду? Он…?» Она замолкает. Она не знает, как это сформулировать. Назвать его гомосексуалистом кажется слишком уж похожим на описание состояния, чтобы быть уместным. Внезапно она вспоминает, как на одном из собраний видела Руперта, положившего руку на руку Уильяма, и не на мгновение, а на протяжении всего собрания. «И Руперт тоже?»
«Ах, моя милая маленькая подружка. Дайте ей достаточно времени, и в конце концов она добьется своего».
Джоан отводит взгляд, раздраженная его снисходительным тоном. «Я просто об этом не подумала». Она на мгновение задумывается, прежде чем отложить эту мысль в сторону. «В любом случае, вы хотели убедиться, что я в нужном месте. В нужном месте для чего?»
«Это второе. Мне нужна ваша помощь. Поэтому я здесь».
Джоан поднимает на него взгляд. Она чувствует, как ее лицо вспыхивает, а затем холодеет. «Я думала, ты здесь…»
«Да-да, я знаю», — перебивает он. — «Чтобы забрать свои бумаги».
Неужели он не понимает, как сильно его слова ранят её? Всё её тело покалывает от боли. «Я имела в виду, я думала, ты вернулся, потому что хотел меня увидеть», — шепчет она. «В конце концов, я могла бы просто отправить твои документы по почте».
«Ну, это третье». Выражение его лица меняется, когда он это говорит, на нем мелькает нотка нежности, которая тут же исчезает. «Как я мог так долго не видеть своего маленького товарища?»
Джоан улыбается, но внезапно теряет веру в происходящее. Ее мысли блуждают, она чувствует, как в разговоре просачивается некое беспокойство.
«Так вы поможете?» — Он смотрит на неё серьёзным взглядом. — «Нам нужны проекты, документы, исследования».
Она прищурилась, чтобы внимательнее рассмотреть его. «Откуда ты узнал?»
«Знаешь что?»
«Что касается…» — она оглядывается, прикрывает рот рукой и продолжает: «…что касается проекта?»
«Это не имеет значения. Суть в том, что Черчилль обещал в Палате общин, что все технологические достижения будут переданы Великобритании и СССР. Он не сдержит это обещание». Он откидывается на спинку кресла. «Дело не в вас. Ваши чувства здесь не имеют значения. Речь идёт о спасении революции. Речь идёт о спасении мира. Поделившись своими знаниями о проекте с Россией, мы сможем сохранить шансы на успех. Всё просто».
Джоан пристально смотрит на него. Неужели он спрашивает о том, кем она его считает? Не может быть. «Ты хочешь, чтобы я вывезла результаты исследований? Ты хочешь, чтобы я украла?»
«Не воруй», — говорит он тише, словно слыша её мысли. «Повторяй. Делись».
Джоан не двигается. Она не может поверить, что он просит её об этом. Внезапно ей приходит в голову мысль, что именно поэтому он всё это время писал ей — потому что у него были на неё планы. Потому что он думает, что сможет убедить её сделать всё, что он попросит.
Она отгоняет эту мысль. «Неужели?» — думает она. — «Никто не может быть настолько циничным, настолько дальновидным».
Его рука лежит на её руке через стол, голос тихий и взволнованный. «Разве ты не понимаешь, Джо-джо? Это твой шанс сделать что -то для мира, изменить ситуацию к лучшему».
«Я не знала, что ты такой…» Она замолкает. Она хотела сказать, что не знала, что он настолько предан своему делу, что действительно способен на такое, но, собираясь это сказать, понимает, что если она и не знала этого, то только по собственной глупости. Он всегда довольно открыто говорил о том, как много это для него значит, так почему же подтверждение стало для нее неожиданностью? Неужели она никогда по-настоящему не верила, что он говорил серьезно? Она видит, что он все еще ждет ответа. «Нет, Лео, — шепчет она. — Я этого не сделаю».
Выражение лица Лео – выражение нарочитого терпения. «Мы это уже проходили, Джо-джо. Преданность стране – ложная преданность. Она ничего не значит. Ты же знаешь. Вертикальные различия между странами существуют только в воображении. Важны горизонтальные различия. И как члены международного пролетариата, мы должны защищать и помогать советскому государству всеми возможными способами».
Джоан качает головой, слушая его слова. Она знает, что это часть его обаяния, эта способность убеждать людей, что они хотят думать так же, как он, что они должны видеть мир именно так, как видит его он. «Не надо», — говорит она. «Я сейчас не на ваших митингах. Это не моя вина, что мои руки не стерлись от многолетней работы в советском угольном цехе. Я не выбирала родиться в Сент-Олбансе, но я не понимаю, почему моя преданность должна быть менее законной, чем ваша».
«Дело не в том, где вы родились. После того, как это зло существует, больше нет сторон. Это не то оружие, которым должна обладать только одна сторона . Целая нация может быть уничтожена одним ударом. Это бесчеловечно».
Его настойчивость поразительна. Наверняка он знал, что она так не поступит. Она слишком честна, слишком преданна. Если он этого о ней не знает, как он вообще может её знать? Она поднимает на него взгляд. «Должна быть причина, почему Черчилль не делится этим со Сталиным. Возможно, он всё-таки делится, кто знает».
Это неправильные слова. Она понимает это, произнося их, и видит, как выражение лица Лео становится суровым, но впервые ей всё равно.
«Разве вы не понимаете? Черчилль хочет видеть немцев в Москве. Каждую неделю на Восточном фронте погибают тридцать тысяч русских, и это единственное, что удерживает Гитлера от Даунинг-стрит».
Джоан опускает взгляд. «Прости, Лео. Я этого не сделаю».
Лео качает головой. «Я ожидал от тебя большего, Джо-джо. Я думал, что именно ты, из всех людей, сможешь понять, что верность — это нечто большее, чем просто преданность какому-то произвольному месту или государству».
Джоан чувствует, как у нее распирает грудь и горят глаза, но не двигается. «Сталин так не думал, когда подписывал пакт».
Лео наклоняется вперед, прижимая руки к столу, и его выражение лица внезапно становится жестким и нечитаемым. Она понимает, что задела его за живое. «Это был тактический ход».
«Если вы так говорите».
'Я делаю.'
Наступает пауза. «В любом случае, — говорит она, — я думала, что Советы должны разрабатывать собственное оружие?»
«Да, это так. Но это затягивается слишком долго. Они начинают в невыгодном положении». Он вздыхает и снова протягивает руку через стол. «Пожалуйста, Джо-джо. Разве ты не понимаешь? Ты находишься в уникальном положении, позволяющем изменить историю мира».
Джоан скрещивает руки на груди. «Почему ты всегда такая драматичная? Ты хуже, чем Соня».
«Потому что это правда».
«Ну, я этого делать не буду. Тебе не стоило спрашивать. Лучше бы ты этого не делал».
Лео вздыхает. Он понимает, что на данный момент между ними этот вопрос закрыт. Официант приносит им ужин, и они едят в тишине: мясо нежное и идеально приготовленное, картофельное пюре сливочное и лёгкое.
«Хороше, правда?» — говорит он ровным голосом, без особого энтузиазма пытаясь сменить тему.
«Всё в порядке». Джоан не позволяет ему наслаждаться этим. Вкус горький, металлический, и внезапно она понимает, что это всё. Это конец, прямо сейчас. Она проглатывает полный рот еды, чувствуя ком в горле. В груди ощущается стеснение. «Я не очень голодна», — говорит она голосом, который должен быть одновременно сильным и небрежным.
Лео смотрит на нее, затем берет вилку, протягивает руку и забирает половину оленины с ее тарелки. У Джоан от удивления отвисает челюсть, но Лео не вздрагивает. «Не мог позволить, чтобы это пропало зря».
Официант возвращается, чтобы долить вино в бокалы, наполняя тишину роскошными кроваво-красными вихрями жидкости. Когда он уходит, Лео поднимает бокал. Он примирительно откашливается. «В любом случае, тост».
Джоан качает головой. Как он может просить её об этом, а потом, когда она отказывается, просто продолжать вести себя так, будто это совершенно разумная просьба? Как будто ничего не произошло. Почему он даже не извиняется, когда видит, как сильно он её расстроил?
Ей хочется встать, резко развернуться и захлопнуть за собой дверь ресторана так, чтобы окно треснуло и разбилось. Ей хочется устроить сцену. Ей хочется, чтобы он побежал за ней, подхватил ее на руки и поцеловал в лучах заходящего солнца, как принцессу из сказки, и заявил, что любит ее и любил всегда. Ей хочется выбить из него эти слова силой.
Повисла гнетущая, мучительная тишина. Джоан поднимает глаза, чтобы встретиться с его взглядом, и в этот момент понимает, что всё безнадёжно. Так было всегда. Больше года она ждала его, мечтала о нём, писала ему, и за всё это время он ни разу не сказал ей, что любит её, потому что — причина внезапно становится очевидной, ослепительно ясной — он её не любит. Или любит недостаточно. Не так, как она хочет. Его не интересует любовь. Эмоция без интеллекта, как он это называл раньше. Почему она не видела этого тогда? Как она могла быть такой слепой? Теперь она понимает, что он никогда не обнимет её и не поцелует, как принцессу в сказке, потому что это не сказка Лео. Его сказки — это поля золота, полные урожая и статистики.
Джоан безучастно поднимает бокал, внезапно осознав, что он пришел к ней не потому, что любит ее, а чтобы убедить ее сделать это ради Борьбы. Потому что он думает, потому что все они думают, что она сделает все, о чем он попросит.
«В будущее», — говорит Лео.
Джоан качает головой. В груди у нее болит, когда она протягивает ему бокал. Она и не подозревала, что может так сильно болеть. «Я не собираюсь менять своего мнения».
«Ну же, Джо-джо».
Ей хочется закрыть лицо руками и разрыдаться. Она качает головой. Она не будет плакать. Пока нет. Она заплачет позже — она ляжет на кровать, свернется калачиком, и ее тело будет сотрясаться от силы отчаяния, — но она не будет плакать перед ним. «За прошлое», — шепчет она.
«Ах нет», — говорит он, и Джоан замечает знакомую вспышку его объектива, когда он улыбается ей. «В этом и разница между нами. Я не думаю, что это конец. Ты одумаешься. Я знаю это».
«Нет, Лео», — непреклонна Джоан. — «Я этого не сделаю. Тебе не стоило просить».
Она поднимает свой бокал к его, и они молча пьют, не отрывая взглядов друг от друга. И тут на ее платье проливается одно пятнышко красного вина.
OceanofPDF.com
Вторник , 19:32
яВ ванной комнате своего дома, вдали от допросов и на мгновение оставшись наедине с собой, Джоан открывает холодный кран. Резкий поток ледяной воды заставляет её вздрогнуть. Это почти как прикосновение, и это ощущение пробуждает в ней старую жажду, к которой она недавно привыкла. До смерти мужа она не понимала, насколько важно прикасаться и быть тронутой, но сейчас ей не хватает физического комфорта его объятий, запаха его кожи, его привычки постукивать ложкой по тарелке между глотками хлопьев. Она вспоминает его тело, обвешанное трубками, когда он лежал в больничной койке за день до смерти, протягивая руку к ней и улыбаясь, говоря, что завтра с ним всё будет в порядке.
Это не должно было стать таким шоком. Она знала, что он болен. Просто не думала, что это произойдет так скоро. Она не ожидала, что ее так внезапно бросят, бросят на произвол судьбы, без кого-либо, с кем можно поговорить, без кого-либо, кто понимал бы, что она имеет в виду, заставляя постоянно объясняться и никогда не имея возможности это сделать.
Она вдруг вспоминает, что сегодня вторник, и что обычно она проводила бы вторую половину дня на уроках акварели в церковном зале, дорабатывая снежную сцену в рамках подготовки к выставке, которую ее класс планирует провести в конце месяца. Ей нравятся ее одноклассники, черты их лиц отражают ее собственное. Утешает осознание того, что они все вместе переживают это старение, будучи соучастниками негласного соглашения — извлекать максимум из того, что у них осталось, и не слишком зацикливаться на этом.
Их выставка должна называться «Снег: исследование белого на белом», что тогда показалось им довольно забавным, но теперь Джоан воспринимает это как нечто несколько претенциозное. Что бы они сказали, если бы знали? Она чувствует дрожь по спине, представляя, как они читают о ней в вечерней газете в пятницу; страх сменяется ужасом, когда она представляет, как они могли бы отреагировать, если бы когда-нибудь снова ее увидели. Она не могла вернуться. Это было бы несправедливо. Она думает о своей незаконченной снежной сцене, лежащей в углу комнаты, в то время как остальные картины оформляются для выставки, и в конце концов выбрасываются, когда становится ясно, что она за ней не вернется.
Но с другой стороны, третий день допросов почти закончился, а у них до сих пор нет никаких оснований для предъявления ей обвинений. Возможно…?
Нет. Она не может позволить себе питать надежды. Они наверняка знают больше, чем говорят, иначе зачем бы Уильям сделал то, что сделал? Они просто сдерживаются, чтобы ее признание не выглядело натянутым, давая ей возможность скомпрометировать и Уильяма, и себя.
Она бросает взгляд на полку над раковиной и рассматривает свою стопку таблеток от давления, таблеток от щитовидной железы и витаминов, которые держит на виду, чтобы не забыть принять. Принадлежности контролируемого ухудшения состояния. Аспирин, добавки кальция, цинк. Принимала ли она что-нибудь из этого с самого начала? Она не помнит. Дни сменяют друг друга, перетекая в множество давно забытых дней. Она берет таблетки от щитовидной железы, чтобы принять одну, и в то же время замечает на задней полке маленькую тонированную бутылочку со снотворным — она полна, когда она ее встряхивает, — и ее сердце дрожит. Быстро она кладет упаковку таблеток от щитовидной железы обратно перед бутылочкой. Она понимает, что так думать нельзя.
Помада и тушь лежат нетронутыми рядом с зубной щеткой, и на мгновение Джоан отвлекается на них, думая, что ей нужно запомнить, где они лежат, когда она будет готовиться к своему заявлению для прессы в пятницу. « Всегда румяна, всегда темнее, всегда припудриваю », — говорила Соня. Ни одна ситуация не становилась хуже от того, что человек выглядел красиво . Так бы поступила Соня, если бы это случилось с ней, а не с Джоан? Нарядилась бы она в мех, вскинула бы руки и все отрицала?
Одна мысль о Соне внезапно повергает Джоан в оцепенение. Она, как и часто, задается вопросом, вернулась ли Соня в Россию, как планировала. И если да, то была ли она там счастлива? Жива ли она еще? Джоан закрывает кран и внимательно рассматривает свое отражение в зеркале: ее ледяные голубые глаза выделяются на фоне бледной кожи. Какое же это ужасно одинокое чувство — стареть. Она не уверена, что порекомендовала бы это кому-либо; пережить всех, кто ей дорог: мужа, сестру, друзей; наблюдать, как они один за другим уходят, медленно угасая жизнь и смех.
За исключением, конечно, Ника и его семьи.
Она и раньше испытывала одиночество, но никогда в такой степени. Никогда не чувствовала себя одинокой. Она помнит те долгие дни после того, как Лео вернулся в Канаду, когда она лежала на кровати и рыдала, позволяя себе плакать так, как никогда раньше и никогда больше не будет. Она надеялась, что он придет к ней после той последней ссоры и попросит прощения, но этого не произошло. День его отъезда в Канаду прошел, а от него не было никаких известий, и следующую неделю она провела, чувствуя себя плохо и безнадежно, смертельно замерзнув.
Война продолжала тянуться в своей мрачной, ужасающей манере; напряженные, беспокойные годы бессонных ночей и долгих часов в лаборатории, перемежающиеся танцами за чаем, лотереями и ранним отходом ко сну. Она не писала Лео, и он не писал ей, и письма от Сони тоже иссякли примерно в то же время, хотя Жанна еще некоторое время продолжала писать ей, прежде чем решила, что в этом нет смысла. Было ясно, что Соня была проинформирована о разладе между Жанной и Лео и выбрала сторону, и Жанну поражало, как легко все это могло развалиться.
Однако со временем Джоан начала чувствовать, что, возможно, она вовсе не умирает. Она почувствовала облегчение от того, что ни от одного из них не было вестей, поскольку это означало, что ей не нужно было так часто о них думать. Она стала уделять больше внимания своей работе и даже начала строить планы вернуться в академическую среду после войны, возможно, в качестве аспирантки в Кембридже или даже преподавателя. Решение Сони прекратить с ней общение больше не расстраивало ее так сильно, как тогда, поскольку Джоан смирилась с тем, что с самого начала отношений с Лео она всегда знала, что если дело дойдет до простого выбора, то именно ее бросят. Этого следовало ожидать. В конце концов, они были семьей.
На этом всё могло бы и закончиться, если бы Соня не вернулась домой в тот момент, когда появилась поздней весной 1944 года с Джейми, молодым человеком, о котором Джоан читала в своих ранних письмах (« Он такой чистый, Джо-джо! И такие прекрасные волосы!» ), выйдя за него замуж в Женеве и уговорив его поселиться с ней в фермерском доме в Эли. При встрече Соня представила Джоан как свою лучшую подругу, чем удивила Джоан, потому что, хотя когда-то это могло быть правдой, сейчас это уже не так. И всё же в тоне голоса Сони было что-то, что Джоан узнала как некое обращение к ней, призыв поддержать её, не сердиться на неё за то, что она так долго её игнорировала и выбрала Лео вместо неё, и поэтому Джоан просто рассмеялась, кивнула и сжала руку подруги. После этого ложь, казалось, прижилась, и их старая дружба возобновилась, как будто Сони и не было, хотя на этот раз Джоан была осторожнее, понимая, как легко ее могут бросить.
Когда Соня приехала в Кембридж, чтобы забрать свои вещи из старой комнаты в Ньюнхэме, именно Джоан помогла ей всё упаковать. Большую часть вещей им удалось поместить в один сундук, и один из носильщиков помог им донести его до машины Джейми. Был тёплый, солнечный день, один из последних солнечных дней года, и, вспоминая его, Джоан помнит, что он был омрачен лишь внезапным воспоминанием о рубашке, которую она нашла в шкафу Сони после её отъезда. Рубашка Лео. Она знает, что если бы она не сопровождала Соню, когда та собирала вещи в её комнате, она, возможно, никогда бы не затронула эту тему, и даже сейчас ей становится неловко, когда она вспоминает, как затронула этот вопрос с Соней. Она ничего не могла поделать. Какой подозрительной она, должно быть, показалась. Какой недоброй.
Это произошло как раз перед тем, как они собирались уходить. Джоан подошла к шкафу и с обвиняющим жестом достала с полки брошенную рубашку. От Лео на ней уже не осталось и следа, но от неё исходил затхлый запах. «Чья это?» — спросила она, поднеся рубашку к свету и положив руку на бедро.
Соня лишь мельком взглянула на рубашку и пожала плечами, повернувшись обратно к сундуку, который она распаковывала, пытаясь упаковать вещи более эффективно. Ее лицо оставалось совершенно бесстрастным, словно Джоан держала в руках рваную тряпку. «Я не знаю».
«Не кажется ли тебе, что он похож на Лео?»
«Похоже на рубашку. А вы так стоите, как мисс Страчи».
«Но Лео носил точно такие же», — настаивала Джоан, игнорируя ее замечание.
Даже сейчас, спустя столько лет, она не могла точно объяснить, что, по её мнению, могла бы сказать Соня. В конце концов, это была всего лишь рубашка. Просто она была так уверена, когда впервые почувствовала её запах, так уверена, что не могла избавиться от мысли, что в ней есть что-то странное, чего она не могла понять. Если подумать, почему Соня не пошутила над тем, что в её шкафу нашли мужскую рубашку, как она обычно делала, или не воспользовалась этим как поводом вспомнить, кому из её молодых людей она могла принадлежать?
«Но разве вам не любопытно? Зачем вам такая рубашка, как у Лео…»
«Ну же, Джо-джо. Почему ты такая странная?» — Ее лицо расплылось в улыбке. — «Я не была в этой комнате уже много лет. Откуда я могу помнить, чья она?»
«Но вы же собирались просто оставить всё как есть».
«Я не могу брать чужие мужские рубашки в свой семейный дом. Мой муж потребует объяснений». Она удивленно подняла брови, глядя на Джоан, и ее лицо внезапно озарилось ярким смехом, таким знакомым, что Джоан тоже рассмеялась. Она запихнула рубашку обратно в шкаф и последовала за Соней к машине, уже не понимая, почему та так настаивала на объяснениях. Они доехали до города, и остаток дня прошел в роскошной дымке солнца, долгих прогулок и холодного чая с дольками лимона.
«Как в старые добрые времена», — заявила Соня перед уходом, сжимая руку Джоан и резко целуя ее в щеку.
Тема рубашки больше не поднималась между ними, и через некоторое время Джоан убедилась, что ошибалась. Ей не хотелось думать об этом, не только потому, что ей было стыдно за свой поступок, но и потому, что было неприятно вспоминать те прежние подозрения. Вновь она пила какао с Соней в редкие вечера, когда не работала в лаборатории, брала у неё одежду, чтобы пойти в кино с неподходящими серьёзными молодыми людьми, поправляла ей волосы, когда та слишком долго их осветляла, и они становились зелёными вместо светлых, была её самой дорогой и лучшей подругой. И именно Соня, узнав, что Джоан отправляют в Монреальскую исследовательскую поездку этим летом, первой об этом узнала.
Поездка в Канаду, по словам Макса, была возможностью для британского исследовательского центра объединить свои результаты с монреальской лабораторией, а также для совместной работы над стратегией будущего сотрудничества. Об этом никому не нужно было рассказывать. Джоан и так знала. Она знала, над какими именно аспектами проекта работают канадцы, и понимала, насколько важна эта поездка для проекта. Она также знала, что пересечение Атлантики на этом этапе войны сопряжено с опасностями, и что Макс оставил инструкции о том, как следует продолжать работу, если они не вернутся, но опасность её не пугала. Многие люди сталкивались с гораздо большими опасностями. В конце концов, это были беспрецедентные времена. Кроме того, она, как и все остальные в лаборатории, всё ещё верила, что они работают против Германии, что их проект послужит сдерживающим фактором, что это безопасное и умное начинание, которое стоит риска пересечения Атлантики. И поэтому, конечно же, она никому бы не рассказала. Зачем Максу вообще было это рассказывать?
Когда Джоан упомянула о поездке, Соня лишь выдохнула дым через нос и наклонила голову, чтобы посмотреть на Джоан с озорным блеском в глазах. «Увидимся с Лео, когда поедем туда?»
«Нет», — сказала Джоан, стараясь изобразить шок от самой этой мысли, как будто ей это даже в голову не приходило.
«Правда?» — сказала Соня, отводя взгляд, и на ее губах появилась легкая улыбка.
«Как там продвигается его работа над диссертацией?»
Соня искоса взглянула на Джоан. «А почему тебя это должно интересовать?»
Джоан пожала плечами. «Я столько об этом слышала. И это было важно, не так ли?»
«Ну, это зависит от того, кого вы спросите. Если вы спросите его, то подумаете, что он изобрел лекарство от рака».
«Значит, он закончил?»
Соня кивнула, хотя в ее глазах читалось некоторое раздражение. «Он консультирует американское и канадское правительства по вопросам российской помощи».
«Но это замечательно. Это именно то, чего он хотел».
Соня глубоко вдохнула дым и покачала головой. «Гордость — это нормально, Джо-джо. Советской империи не нужна американская помощь». Она помолчала. «Лео думает, что они будут благодарны, но…» Она остановилась, решив воздержаться от того, что собиралась сказать. «В любом случае, получается, в эту поездку поедете только вы с Максом?»
Ага.
Соня улыбнулась, улыбнулась медленно и широко.
«Что тут смешного?»
«Ну, ты же знаешь, как можно было бы вывести Лео из себя…» — сказала она, кивая Джоан с тем многозначительным и слегка покровительственным видом, который Джоан помнила по тем ночным встречам в университете, — «…если бы захотела».
«Я не хочу».
Соня достала помаду, слегка провела ею по пухлой части нижней губы, а затем сжала губы так, что, когда она снова улыбнулась, весь рот покраснел. «Ну ладно».
Джоан вздыхает. «Хорошо. Как?»
«Да ладно, Джо-джо, это же очевидно. Ты должна переспать с Максом».
«Но он женат».
«Ах да, дорогая, но иначе тебе придётся прийти и увидеть Лео…»
«Я не собираюсь с ним видеться».
Соня покачала головой. «Это неизбежно. Он не сможет устоять, узнав, что ты поступаешь в его университет, и снова обведет тебя вокруг пальца. Единственный выход — сначала переспать с кем-нибудь другим. Желательно с кем-нибудь вроде Макса».
«Откуда ты знаешь, какой Макс человек?»
Соня опустила сигарету. «Потому что если бы он был уродом, ты бы мне уже сказала». Она помолчала, обдумывая эту теорию. «Кроме того, ты, должно быть, немного скучаешь по нему. Не так ли?»
«Что вы пропустили?»
«Знаешь что?» — Соня посмотрела на неё. — «Секс».
Джоан вспоминает, как ее шокировал этот вопрос. Это было одно из качеств, которые она ценила в своей подруге: она говорила то, что никто другой не осмелился бы сказать. У нее был талант к этому.
«Иногда», — прошептала она, и, произнося эти слова, знала, что это правда, и что она никому на свете, кроме Сони, не сказала бы этого. «Но это не личное. Мне просто не хватает этого чувства, этого…» Она замолчала, не зная, какое слово подобрать. «Утешения, которое оно дарит».
Соня улыбнулась этому признанию. «Вот и все. И кроме того, чем еще ты будешь заниматься все эти дни, запертая на корабле, следующем в Канаду? Почему бы и нет?»
«Ну, я подумал, что буду действовать по старинке и возьму с собой одну-две книги».
Соня опустила глаза и посмотрела на Джоан сквозь ресницы, точно так же, как когда-то учила Джоан. «О, Джо-джо. Неужели я никогда не выжму из тебя эту черту характера? В любом случае, делай, что хочешь. Я знаю, что бы я предпочла».
В дверь ванной комнаты постучали.
«Пора продолжить». Голос мистера Адамса резкий и нетерпеливый.
Джоан вздрагивает от прерывания разговора и понимает, что плачет. Она стоит перед зеркалом в ванной, руки онемели от холодной воды, и слезы наворачиваются на глаза. Она рада, что мистер Адамс не может ее видеть. Недопустимо, чтобы они увидели, как легко она может сломаться под тяжестью их вопросов. Она не должна позволить им увидеть, как утомительно вспоминать все в таких ярких подробностях. Она должна быть сильнее, если не ради себя, то хотя бы ради Ника.
Она берет полотенце и вытирает руки. Ее волосы тонкие и белые, а кожа в тускнеющем свете кажется бумажной. Как давно ее никто не обнимал , думает она . И да, она скучает по этому, но кто теперь может ей об этом сказать?
Она снова задумывается о Соне, жива ли она еще, думает ли она о ней когда-нибудь, стоит ли та где-нибудь одна в ванной, проводит ли пальцами по поверхности своей кожи, наблюдая, как она шелушится и обвисает, и удивляясь, как она вообще дожила до такого возраста.
Корабль отплывает на закате. Он большой, серый и украшен гражданскими флагами. На борту находится группа сирот, которых отправляют в Квебек, где причаливает корабль; детей размещают в отдельных койках подальше от остальных пассажиров, развешивая плюшевых мишек и одеяла на деревянных палубах. У Джоан и Макса каюты в одном коридоре; второго класса, но не смежные. До отправления корабля еще около часа, но он уже кажется полным.
Макс, пыхтя, поднимается по лестнице и, двигаясь боком по палубе, направляется к ней, их два чемодана стучатся о деревянные перила. «Что у тебя здесь?» — спрашивает он, не останавливаясь, но изображая на лице притворное отчаяние.
Джоан улыбается. «Все мои теплые вещи. И кое-какие книги».
«Мы будем отсутствовать всего пять недель».
«Вот именно. Пять недель. А в Канаде, как говорят, холодно».
«Не в июле».
«В горах всегда холодно. Я видел это на открытках».
Макс закатывает глаза и снова берет чемоданы. «Ладно, ладно. Оставлю их в твоей комнате. Увидимся за ужином?»
«Ты не останешься на торжественные проводы?» — окликнула она его вслед.
Он поворачивается у двери, ведущей в домики, и качает головой. «Я никогда не любил прощаться».
После его ухода Джоан остается стоять на палубе. Берег уже кажется недоступной, мимолетной дали, хотя канаты все еще прикреплены, а взвод солдат ждет посадки в черных сапогах и с вещевыми мешками. Облака на горизонте чернильно-синие, сквозь них пробивается угасающий серебристый солнечный свет. Она думает о Лео, отплывающем из этого же порта, и чувствует нарастающее чувство тошноты при мысли о новой встрече с ним. Ее пальцы холодные, а губы сухие на морском воздухе, и она с раздражением понимает, что Соня права. Даже мысль о том, чтобы быть рядом с ним, заставляет ее внезапно почувствовать бешеное сердцебиение, и она понимает, что не должна пытаться его увидеть. Все останется по-прежнему, и ей придется снова быть сильной, а эта мысль вызывает у нее тяжесть и усталость.
Она удаляется в свою каюту и переодевается в легкое хлопковое платье. Освещение в каюте приглушенное и льстит ей, она собирает волосы в пучок и на мгновение задумывается, стоит ли ей краситься. Она точно не собирается спать с Максом — какая разница, согласится Соня или нет? — поэтому она не хочет, чтобы Макс подумал, что она распутница, появившись на ужин с накрашенными губами и румянами. Она надевает туфли и поворачивается, чтобы уйти, и в этот момент мельком видит себя в зеркале. «Мышка-англичанка», — могла бы назвать ее Соня, если бы увидела, как она идет на ужин в таком виде. Она колеблется, а затем снова подходит к туалетному столику. Возможно, глупо думать, что Макс вообще заметит, накрашена она или нет. Да какая разница, думает она. Накрасится, если захочет. Она собирается поужинать за капитанским столом, выпить вина, послушать свинг и забыть обо всем хотя бы на короткое время. Какая разница?
Когда она приходит, Макс уже находится в столовой. Увидев её, он встаёт и отодвигает её стул. «Я взял для тебя булочку».
«Какой галантный». Она садится рядом с ним и разглаживает салфетку по коленям. Он смотрит на нее, странно улыбаясь, что она объясняет тем, что они никогда раньше не оставались наедине вот так. «Как думаешь, увидим ли мы медведей в Канаде?» — спрашивает она, желая нарушить молчание.
«Конечно, нет. Они не бродят по улицам. Не в городах. Чтобы увидеть медведя, нам пришлось бы подняться в горы».
«Ох. Как жаль. Я всегда хотел увидеть такой».
Макс откидывается на спинку стула, держа в руке бокал шампанского, и ухмыляется. «Не уверен, что они такие уж милые, как ты думаешь. Или ты видел их и на своих открытках?»
«Какие открытки?» — слишком поспешно отвечает она.
«Те, о которых вы упоминали раньше, с заснеженными горами».
«Ах, эти», — медленно выдыхает она. — «Нет. Только лоси».
Столовая выглядит роскошно, но при этом отличается вниманием к безопасности. Столы и стулья прикручены к полу и украшены накрахмаленными скатертями и серебряными кольцами для салфеток, а рядом со сценой, отражающейся в стеклянной люстре над ней, лежит груда спасательных жилетов. Мимо проходит женщина в сверкающем вечернем платье. Там же стоят моряки в сине-белых мундирах с лентами на головных уборах, величественно прислоненный к подставке контрабас, барабаны и пианино из темного дерева. Из кухни доносится крик, а затем внезапно появляется клуб дыма, видимый за иллюминаторами черных распашных дверей.
Для начала Джоан и Макс говорят в основном о работе; это безопасные, ничем не примечательные темы. Цель поездки — обеспечить сотрудничество научных организаций каждой страны, особенно в области электромагнитной сепарации, а также оценить пригодность завода и возможность переноса части британских операций в Канаду. «Это вопрос места», — сообщает ей Макс, пока они ждут ужина. «Единственное место в Британии, достаточно большое для размещения всех операций, — это Биллингем, но условия проживания там ужасные, и, честно говоря, трудно найти менее подходящее с географической точки зрения место, чем Биллингем».
«Где Биллингем?»
«Тиссайд. Он слишком далеко от других исследовательских центров, чтобы это было целесообразно. И даже если бы он был подходящим, я бы не смог убедить всех, кто уже работает над проектом, переехать туда».
«Это ближе, чем Канада».
Он подтверждает это, слегка наклонив голову. «Это другое дело».
Они так разговаривают, пока не приносят первое блюдо: копченый лосось с укропом, доставленный из Канады и хранящийся во льду. Джоан ухмыляется, когда официант, неуверенно отходя от них, явно не справляется с работой. Она не ожидала такого уровня роскоши.
— Я вам рассказывал, что мою сестру зовут Джоан? — внезапно спрашивает Макс. Он наклоняется вперед и выжимает четвертинку лимона на лосося Джоан, а затем делает то же самое со своим. — И я никогда не встречал Джоан, которая мне бы не нравилась.
Джоан улыбается, на мгновение отвлекаясь от тарелки с едой перед собой. Как же странен человеческий разум, думает она. Непознаваемый и непредсказуемый, его мысли свистят, как электроны внутри атома. Невидимые для человеческого глаза. «Раньше я хотела, чтобы меня звали Марджери, — отвечает она. — Мне казалось, это звучит более гламурно, чем Джоан».
Макс смеется, и это удивительно приятный, глубокий и заразительный смех. «Возможно, ты права. Но мне все равно нравится. Тебе идет». Он смотрит ей прямо в глаза, произнося эти слова, и Джоан чувствует покалывание в шее, потому что внезапно осознает, что никогда прежде на нее так не смотрели. Это приятное чувство, но и тревожное, ощущение полной прозрачности. Даже Лео никогда не мог этого достичь. Она всегда была слишком насторожена с ним, слишком хорошо осознавала свою уязвимость.
После лосося подают основное блюдо — говядину, приготовленную на сливочном масле и доведенную до совершенства. Они пьют шампанское: Макс быстро, Джоан медленно. Джоан никогда раньше не пила шампанское и не собирается его выбрасывать. Она хочет запомнить его вкус: шипучие ароматы на языке, сладкие взрывы крошечных розовых подснежников.
Макс осушает свой бокал, откидывается назад, потягивается, поднимает руки над головой, а затем расслабленно опускается в кресло. «Ах, я мог бы к этому привыкнуть».
Джоан согласно кивает. «Жаль только, что были подводные лодки. Если бы не постоянная угроза быть с силой потопленными, мы бы чувствовали себя как в роскошном круизном лайнере».
«Нет, нет, так лучше. По крайней мере, мы куда-то едем. Круизы — это ужасно. Там полно людей, которые используют слово «круиз» как глагол. Вы часто ходите в круизы? Что-то в этом роде».
«О», — улыбается Джоан. — «А вы?»
«Что мне делать?»
«Часто ходите в круизы».
«Нет. Только во время медового месяца». Он усмехнулся. «Это было ужасно».
Макс нечасто упоминает свою жену, но Джоан знает от Карен, как от сотрудницы телефонной станции, что их отношения в лучшем случае носят цивилизованный характер. Когда он вообще о ней говорит, то никогда не по имени, а только по титулу. Джоан знает, что её зовут Флора, но только потому, что ей об этом сказала Карен. С Максом же он всегда говорит: «Моя жена». В этом есть что-то отстранённое, и это чувствуется даже сейчас, когда он отворачивается, чтобы посмотреть, как на сцену выходят трое молодых людей в тёмных костюмах и тонких галстуках-бабочках. Слышен гул контрабаса, быстрый взмах щёткой по малому барабану, звон клавиш пианино. Басист играет аккорд и настраивает гитару. Начинается обратный отсчёт, а затем вспыхивает джазовое фортепиано, бас и ударные.
Макс оборачивается к Джоан, но теперь ему приходится кричать, чтобы его услышали. «Это был её выбор. А я хотел поехать в Корнуолл».
Кофе подают из больших серебряных чайников, и пока группа переходит к нежным, плавным мелодиям, они продолжают сидеть за столом и разговаривать не о работе или науке, а о своем детстве, своих семьях, что приводит к дискуссии о том, что предпочтительнее потерять, если бы пришлось выбирать между рукой и ногой. Джоан слушает, как Макс рассказывает о своем посещении фермы в детстве и о том, как его сестра пыталась выстроить стадо коз в ряд, чтобы кормить их по одной из мешка с обломками печенья. Она слышит, как к ней теснились, блея и бодаясь, но она оставалась полна решимости командовать ими, даже когда ей грозила смертельная опасность быть затоптанной, и ее спас только смелый прохожий, который любезно протянул руку в толпу коз и вытащил ее.
«Сейчас она директор женской школы, — говорит он. — Ей это подходит».
Он рассказывает ей, что в семь лет его отправили в школу-интернат, что он родом из Данди, хотя по его акценту этого не скажешь, что его семья когда-то была связана родственными узами с графом какого-то места, о котором Джоан не слышала и название которого не хотела бы произносить по буквам, но потом в роду произошли случаи лишения наследства, так что теперь никакого наследства не осталось. В пограничных районах есть семейный тартан и охотничий домик.
Нет, думает Джоан. Ничего особенного.
Макс ухмыляется, словно читает ее мысли. «Здесь холодно и мрачно, — говорит он ей. — Тебе бы это совсем не понравилось. Поверь мне».
Она смотрит за плечо Макса, в маленький круглый иллюминатор позади него, где лунный свет разбивается о воду, расщепляясь на сотни крошечных осколков. Она представляет себе гостиную с деревянными панелями, картины на стенах с изображением озер и гор, а также старинные вазы с веточками лаванды на буфете. Она представляет себе камин, хрустальные бокалы, клетчатый ковер. Макс достает сигарету из кармана и слегка зажимает ее между губами.
Теперь она понимает, что думает именно об этих губах.
«Я бы в этом не была так уверена», — думает она и отводит взгляд, надеясь, что он не заметил этой мысли на её лице.
Путешествие пролетело быстрее, чем ожидала Джоан. Ее потрепанный библиотечный экземпляр книги « Теперь, путешественник» оставался нераскрытым все шесть дней в море, хотя она брала его с собой каждое утро, намереваясь начать читать. Просто не было возможности прочитать его. Она и Макс вместе разгадывали кроссворды и гуляли по палубе, а когда они не занимались ни тем, ни другим, то, казалось, ели, иногда их тошнило, или они просто разговаривали. Это было странное подобие взаимопонимания, как будто их свели вместе на экзотическом отдыхе, не зная друг друга по-настоящему. Она могла представить выражение лица Сони, если бы та сказала ей, что не притронулась ни к одной из взятых с собой книг: сначала заинтригованная, а затем раздраженная, узнав, что они вместо этого разгадывали кроссворды.
В последний вечер после ужина музыка прерывается объявлением о том, что земля замечена. За некоторыми столиками раздаются аплодисменты, и звучит новая музыка, но Макс хмурится и наклоняется вперед, рассматривая кружок кофе на дне своей чашки.
«Как жаль», — пробормотал он, все еще не поднимая глаз. — «Я уже начал думать, что это может продолжаться вечно».
Наступает пауза. Они оба понимают, что как только сойдут с корабля, всё вернётся на круги своя, и больше не будет времени на разгадывание головоломок, прогулки и долгие ужины. Джоан делает глоток красного вина. Она выпила больше, чем обычно, и чувствует лёгкое головокружение. Она бросает взгляд на Макса. «Думаю, твоя жена может что-то сказать по этому поводу».
Он пожимает плечами. «Не думаю, что она бы согласилась». Он делает паузу. «Она живет в Лондоне, а я в Кембридже. Мы и так редко видимся».
Джоан уже слышала это от Карен, но решает притвориться, что ничего не знает. Она не до конца понимает, почему так поступает. Полагает, это инстинкт, заставляющий ее опустить глаза и сказать: «Мне очень жаль это слышать».
«Не переживай. Мы поженились, когда были совсем молоды. Наши родители этого хотели. От нас этого ожидали. У меня не хватило смелости пойти против их воли». В его голосе слышится невыносимая печаль.
«Ты любил её, когда женился на ней?»
Он закатывает глаза. «Только женщина могла бы задать такой вопрос».
«Многие ли женщины задавали этот вопрос раньше?»
Он переводит взгляд с неё. «Нет. Не совсем».
«Ну и что? Ты её любил?»
«Мне было восемнадцать». Он смотрит на неё. «Да. Нет. Не знаю. Не думаю».
«Она тебя любила?»
«Думаю, она считала меня обаятельным, или что-то в этом роде. Я мог бы тогда сказать ей, что долго в таком обаянии я не заработаю. Она бы хотела, чтобы я работал в Сити, как все мужья её подруг. Или был офицером в армии. Она ненавидит эту учёную карьеру. Это её смущает перед её окружением». Они замолкают, а затем Макс спрашивает: «А как насчёт тебя, если не секрет? Мне трудно представить, что у тебя нет целой кучи женихов, пытающихся на тебе жениться. Неужели никто из них не справится с этой задачей?»
Джоан вздыхает. Она думает о Лео, о его глазах в ресторане в тот последний вечер, жестких, блестящих и непостижимых. Она отгоняет эту мысль, все глубже и глубже. Она не будет думать о нем, не сейчас. «Один был. Я любила его, наверное, и думаю, что он любил меня в ответ, хотя никогда не говорил этого. Я думала, что выйду за него замуж».
'И?'
«Он никогда не спрашивал».
Макс берет бутылку красного вина — вторую, которую они выпили за вечер, — и переливает остатки сначала в ее бокал, а затем в его, ничего не говоря. «Ну, если уж на то пошло, он звучит как идиот», — говорит он, хотя и не смотрит на нее, произнося эти слова. В этот момент молодой человек в матросской форме хлопает Макса по плечу. Он что-то говорит Максу, тот смеется и наклоняется к Джоан.
«Этот молодой человек хотел бы узнать, разрешу ли я вам потанцевать с ним».
Джоан поднимает взгляд на моряка. Он, должно быть, как минимум на пять лет моложе ее, Лалли, лет девятнадцати или двадцати, с ярко-голубыми глазами и видом — как бы она это описала? — исключительной чистоплотности, как сказала бы Соня. Он производит впечатление сияющего, словно его выгладили и отполировали перед отправкой. Она улыбается и снова смотрит на Макса. «И вы позволите это?»
Он слегка краснеет. «Это не мой выбор. Это твой выбор».
Она смотрит на него и внезапно замечает, что он волнуется, не согласится ли она. В груди у нее внезапно вспыхивает желание, и она вдруг задумывается, каково это — поцеловать его, по-настоящему поцеловать, обняв его, а его руки — запустив в ее волосы. Она делает глубокий вдох. «Тогда скажи ему, что нет, ты категорически этого не позволишь».
Он поворачивается к моряку, которого совершенно не смущает такой ответ, ухмыляется Джоан и, развернувшись, направляется к соседнему столику, за которым, судя по всему, сидит много женщин.
«Как он на это отреагировал?»
«Я думаю, он поправится». Макс делает паузу. «Конечно, мне пришлось что-то выдумать. Я не мог просто так ему отказать».
Джоан улыбается. «И что вы сказали?»
Макс наклоняется чуть ближе, его взгляд прикован к ее глазам, и на мгновение Джоан чувствует, как сердцебиение в груди становится почти болезненным. «Я сказала, что хочу тебя для себя».
Он протягивает руку, и Джоан берет ее, встает и следует за ним на танцпол. Они оба слегка покачиваются в такт вину и движению корабля. Его руки кажутся сильными и удобными, когда он кружит ее, вращает, и внезапно они начинают танцевать. Джоан чувствует, как ее тело движется в такт его, сверкая в ярких огнях сцены и желтоватом оттенке горизонта. Его пальцы касаются шелка ее платья, платья Сони, которое она приберегла для последнего вечера путешествия, потому что это лучшее платье, которое у нее есть. Она вспоминает, как Лео однажды сказал ей, что оно подходит к ее глазам, и, подумав об этом, понимает, что это самое романтичное, что он когда-либо ей говорил. Почему она терпела это? Все эти годы, и он ни разу не сказал ей, что любит ее, даже просто чтобы сделать ее счастливой.
Музыка меняется, немного замедляясь, и они останавливаются, затаив дыхание, улыбаясь друг другу. Она снова кладет руку на плечо Макса, словно случайно оказываясь ближе к нему. Сможет ли она это сделать? Неправильно ли это? Не пожалеет ли она об этом утром? Внезапно она понимает, что теперь ей нужно всего лишь посмотреть на него сквозь ресницы, как научила ее Соня, и все между ними изменится. Она думает, что знает, зачем делает это. Она делает это, чтобы стать сильнее. И она делает это — она признается себе сейчас — потому что хочет. Она медленно, медленно поднимает глаза, и затем они целуются, как и предвидела Джоан, и хотя сначала ей кажется, что не стоило начинать, через пару секунд она рада, что сделала это, потому что это лучший, самый совершенный поцелуй, который она когда-либо знала. Она чувствует, как учащается сердцебиение, учащается дыхание. Руки Макса скользят по ее телу, и он нежно обнимает ее за талию.
Джоан прижимает щеку к его щеке. «Пойдем ко мне в хижину».
Макс смотрит на неё. «Правда? Ты уверена?»
Она кивает.
«Я не хочу причинять никаких…» Он колеблется, пытаясь подобрать подходящее расплывчатое выражение. «Я не хочу доставлять никаких хлопот».
Она улыбнулась ему и, внезапно обретя смелость, переплела пальцы с его. «Думаю, мне бы не помешало немного побеспокоить тебя».
OceanofPDF.com
Вторник , 20:09
МТопор прав. В Квебеке нет медведей, и стоит невыносимая, ослепительно жаркая погода. Город светлый и тихий, в витринах бакалейных магазинов выложены красочные пирамиды из фруктов. Над улицами витает аромат свежеиспеченного хлеба и пыльцы. Было ли когда-нибудь так в Англии до войны? Джоан не помнит. Она не думает, что когда-либо в жизни видела такие краски.
Их размещают в элегантном отеле на набережной, и в первый вечер к ним на ужин присоединяется Тейлор Скотт, новый руководитель атомной электростанции в Чок-Ривер. Ранее он был заместителем директора отдела теоретических исследований в Монреальском университете, но теперь его повысили до руководителя новой станции, и он будет больше заниматься экспериментами, чем раньше. Джоан приходит в голову, что Тейлор Скотт, возможно, знаком с Лео еще со времен учебы в университете, и ее тут же раздражает, что она позволила себе подумать о нем.
Тейлор Скотт — высокий, худой мужчина в очках из проволоки с ярко выраженным канадским акцентом. На нём коричневый пиджак и серые фланелевые брюки, которые явно нуждаются в глажке. Они выглядят так, будто взяты напрокат, словно предназначены для кого-то покрупнее. В этом отношении он очень похож на многих других учёных, к которым Джоан привыкла в лаборатории, только у него голос громче, а рубашка белее.
«На заводе только что установили одну из этих новых стиральных машин с центрифугой», — объявляет он, расстегивая манжеты и закатывая ярко-белые рукава. — «Это невероятно».
Джоан предполагает, что он говорит это от её имени, исходя из допущения, что все женщины по своей природе интересуются стиркой. «О?»
«Невероятные вещи, — продолжает он. — Их физика просто поразительна». Он качает головой. — «Просто поразительна».
Джоан бросает взгляд на Макса и поднимает брови, но лицо Макса остается бесстрастным. Таким он был с момента их приезда в Канаду — вежливым, но осторожным. Помимо его недавнего шепотного предупреждения о том, что Тейлор Скотт известен как ужасный зануда, но блестящий физик, между ними было мало других моментов нормального общения, и присутствие этого медленно говорящего канадца только сделало его еще более замкнутым. Действительно, с момента их приезда в Квебек были моменты, когда она задавалась вопросом, действительно ли это произошло, действительно ли Макс вернулся с ней в каюту и снял с нее одежду по частям, расстегивая платье и снимая нижнюю юбку через голову, а затем просунув пальцы под край чулок, чтобы аккуратно спустить их вниз и снять с ее ног в мерцающей шелковой паутине. Она помнит цвет его кожи под одеждой, нежно-розовый, совсем не похожий на темное загорелое тело Лео, как он целовал ее шею, а потом всю ночь спал, положив руку (которая была тяжелее, чем можно было подумать) ей на бедро, как они проснулись утром от неожиданности, оба подпрыгнули в воздух, обнаружив рядом друг друга, и захихикали, как дети. Она не помнит, чтобы когда-либо так смеялась с Лео. Она подозревает, что Макса было бы легко полюбить, чего никогда не случалось с Лео, но потом она замечает эту мысль и подавляет ее, ругая себя за то, что вообще позволила ей возникнуть.
Они едят рыбу и пьют крепкий джин с тоником, пока Тейлор перечисляет причины, по которым монреальская лаборатория при университете не добилась такого успеха, какого могла бы. «Эти проклятые американцы просто не хотят делиться», — говорит Тейлор раздраженным шепотом. «Они вбили себе в голову, что мы хотим, чтобы Россия участвовала в проекте».
«В этом есть смысл», — рассеянно говорит Макс, сосредоточив все свое внимание на огромной белой тарелке с едой перед собой. «Если мы будем держать это в секрете, это только усилит их паранойю».
Тейлор смотрит на него, и по его лицу пробегает тень хмурого выражения. «Я бы не позволил другим услышать, как ты это говоришь».
Макс поднимает взгляд. «Что? Нет, конечно, нет. Я просто имел в виду, что мы не будем воевать вечно. Есть долгосрочные последствия…» Он замолкает, снова обращая внимание на блюдо из палтуса по-веронски, приготовленного в изысканном сливочном соусе, по вкусу напоминающем довоенные времена.
«Американцы ищут любой предлог, чтобы нас остановить. В какой-то момент они даже говорили об отмене канадского проекта. У нас триста человек работают как сумасшедшие над теоретическими исследованиями, но мы не можем это проверить, потому что они не присылают нам достаточно материалов. Построить реактор с таким бюджетом невозможно».
Макс наклоняется к Джоан, пока Тейлор продолжает говорить, и кладет руку ей на плечо. «У тебя есть план поездки?» — спрашивает он, и Джоан кивает, доставая из сумки пачку бумаг. Он забирает их у нее и что-то записывает на верхнем листе, пока Тейлор говорит. Тейлор не говорит ничего интересного, ничего нового, но Макс, кажется, уделяет этому чрезмерное внимание. Он лишь изредка поднимает взгляд от своих записей, хмурясь на какой-нибудь аспект внутренней политики, который только что упомянул Тейлор, или чтобы откусить кусочек еды. После того, как тарелки убраны, Тейлор извиняется и уходит, и на мгновение Джоан и Макс остаются наедине. Макс не смотрит на нее, а вместо этого протягивает ей лист бумаги через стол. Это план поездки, но он так исписан, что его уже не видно.
«Я прав?» — спрашивает он.
Закон Боде , — нацарапан он на бумаге, затем диаграмма Солнца, Меркурия, Плутона, а затем круг со стрелками, пересекающими друг друга под прямым углом, ниже которого ряд чисел. Центробежная сила массы (m), вращающейся с угловой скоростью (w) на расстоянии (x) от центра: m + w«. Таким образом, если скорость равна v, то w = v/x, следовательно, центробежная сила равна… Внизу выписана сложная сумма.
Она хмурится. Кажется, ей все это кажется логичным, но она не совсем уверена. «Что же это?»
Он ухмыляется. «Это стиральная машина с центрифугой».
Наступает пауза. А затем она разражается смехом.
На следующее утро их везут двенадцать часов на северо-запад вверх по реке Оттава к новому заводу в Чок-Ривер, расположенному в глубине Онтарио. Поездка на машине жаркая и душная, и они останавливаются на холмистой окраине Монреаля на обед — бутерброды с говядиной и расплавленным сыром, о которых Джоан тут же жалеет, как только заканчивает, из-за жирного, приторного ощущения в желудке. С такой высоты невозможно увидеть ни одного человека в этом извилистом городе, но Джоан вдруг чувствует себя пугающе заметной, словно Лео достаточно лишь взглянуть вверх, чтобы увидеть ее, как муравья под увеличительным стеклом. Она отворачивается и идет обратно к машине, чтобы подождать, пока остальные закончат, садится на свободное место Макса и прислоняет голову к его куртке. Она закрывает глаза и ждет. Нет, она не будет думать о нем.
Атомный исследовательский завод в Чок-Ривер расположен в нетронутой зелени, в окружении сосен, осин и покрытых пихтами холмов, где слышен пронзительный хор цикад. Земля горячая под ногами, хотя к моменту их прибытия уже вечер, и солнце уже полностью зашло за горизонт. Их провожают в бунгало — небольшие бревенчатые домики, выкрашенные в армейский зеленый цвет и расположенные вдоль грязных деревянных дорожек, над которыми скопились электрические провода, что указывает на поспешную и хаотичную организацию. Есть несколько больших зданий из гофрированного железа, в которых размещено оборудование, и только один кирпичный дом — старое школьное здание довоенного периода, которое делят между собой административный и теоретический отделы завода, и в котором жена и дети Тейлора Скотта поселились на верхнем этаже.
Дни на Чок-Ривере очень насыщенные, в основном это восемнадцатичасовые смены без перерыва до воскресенья. Джоан и Макс пробудут здесь три недели, но за это время они обязаны досконально ознакомиться со всеми аспектами работы завода. Макс будет тесно сотрудничать с Аланом Кирлом, тихим, невзрачным физиком, отвечающим за разработку образцов урана-235 и другого искусственного делящегося изотопа, урана-233, а Джоан будет помогать ему с мелкими задачами: копированием, архивированием, ведением записей.
По вечерам в доме Тейлора Скотта устраивается большой общий ужин, все собираются в огромной комнате, которая когда-то была школьной столовой. В центре комнаты стоит длинный деревянный стол, и разговоры в основном касаются науки и шахмат. Даже после того, как вино налито, серьезность не ослабевает. Сегодня вечером Джоан сидит рядом с Максом, который спрашивает Кирла, считает ли тот, что изотоп 233 подходит для исследований. Ответы Кирла, как всегда, кратки и точны, недостаточно развернуты, чтобы их можно было назвать непринужденной беседой. Макс уже жаловался на это раньше, расстроенный медленным продвижением в получении необходимой информации от Кирла, который не столько предоставляет информацию, сколько позволяет ее получить.
После того, как убрали закуску, Кирл извинился и сказал, что ему нужно забрать свои записи, чтобы ответить на один из вопросов Макса. Макс повернулся к Джоан с преувеличенным вздохом. «Он меня изматывает», — прошептал Макс. «Не понимаю, почему он просто не хочет говорить нормально. Он отвечает только на прямые вопросы, но иногда и вовсе заваливает меня вопросами. Вот почему он и пошел за своими записями».
Джоан ухмыляется. «Он как один из тех игровых автоматов».
«В каком смысле?»
«За любое движение вам нужно заплатить пенни, и иногда вы получаете неожиданную прибыль».
Макс смотрит на нее мгновение, а затем начинает смеяться, что приводит Джоан в ярость, и вскоре они оба хихикают, как и на лодке, кашляя, фыркая и пытаясь притвориться, что не смеются, хотя это было не особенно смешное наблюдение. Уж точно не настолько смешное. Тейлор Скотт хмурится, глядя на них, и Максу удается снова принять серьезное выражение лица, как только Кирл возвращается с файлом, но Джоан видит, как у него блестят глаза.
Она откидывается на спинку кресла, пытаясь подавить внезапный прилив вины, смешанный с влечением, который она испытывает всякий раз, когда находится рядом с ним. Она никак не может выбросить из головы мысли о нем, воспоминание о том, как ее пальцы медленно-медленно расстегивали его рубашку, а затем, потянув за узел галстука (того самого, который он носит сейчас), стягивали его через голову. От одной мысли об этом ее тело обжигает. Но в то же время она чувствует себя виноватой, потому что он женат (пусть и несчастлив), и ей не следовало его поощрять, что бы ни говорила Соня. Это казалось таким естественным. Таким неизбежным.
В предыдущие вечера мужчины оставались после ужина, чтобы покурить и выпить виски наверху, в гостиной Тейлора Скотта, а Джоан возвращалась в свой бунгало одна по деревянным настилам. Но сегодня Макс отказывается от сигары и заявляет, что ему нужно поспать. Вместо этого он уходит с Джоан, и они идут вместе, оба слегка опьяненные вином. У нее возникает ощущение, что он ушел пораньше, чтобы быть с ней.
«Это опасно», — думает она. Она поднимает взгляд на Макса. Он хмурится, молчит, и она знает, что он тоже это чувствует. Это только начинается. Начинается нечто непоправимое.
«Джоан», — говорит он и замолкает. Он затаил дыхание.
'Да?'
«Я хочу тебе кое-что сказать».
Джоан поворачивается к нему. Всё её тело покалывает. Она ждёт, что он заговорит, но он ничего не говорит, и внезапно она понимает, что он не собирается сказать то, что она ожидала. Он собирается сказать ей, что всё это было ошибкой, что всё должно вернуться на круги своя. «Всё в порядке», — шепчет она, голос с трудом сжимается в горле. «Тебе не нужно ничего говорить. Это моя вина». Она пытается дышать медленнее. «Прости. Обещаю, я никому не расскажу, что случилось».
«Нет, — быстро отвечает он. — Дело не в этом».
«И что же дальше?»
«Я хочу сказать тебе…» — Он замолкает. — «Я люблю тебя».
Заявление настолько неожиданно, что сначала Джоан думает, что он не может говорить это всерьёз. Он что, дразнит её? Она легонько бьёт его по груди. «Не глупи», — говорит она.
«Я не шучу. Я люблю тебя с тех пор, как ты сказала, что хотела бы, чтобы тебя звали Марджери. Я помню тот самый момент».
«Это глупо», — говорит она, смеясь и протягивая ему руку к груди. — «Хотя меня больше всего впечатлили кроссворды».
Она подходит к нему и целует его в губы. Она ждет. Она целует его снова. Смело, но нежно. Она стоит перед ним и ждет, что он ответит ей поцелуем, но он этого не делает. Что-то не так. Его руки остаются вдоль тела, и он выглядит грустным и смирившимся.
Она отступает от него, внезапно охваченная смущением. «Прости. Я думала, ты хотел… о Боже». Она поворачивается к своему бунгало и начинает идти, то шагая, то труся, и глаза ее внезапно начинают щипать от собственной глупости. Она слышит, как он начинает бежать за ней, но не останавливается, чтобы дать ему догнать. Как она могла так сильно его неправильно понять? Но разве он не говорил, что любит ее? Она не понимает и не хочет понимать. Она просто хочет быть внутри своей маленькой хижины с закрытой дверью, чтобы больше не совершать подобных ошибок. Почему он не остановил ее, когда увидел, что она собирается его поцеловать? Почему он просто позволил ей продолжать в том же духе?
Он нежно берет ее за руку и поворачивает к себе. «Ты меня не слушала, — говорит он. — Я люблю тебя. Я не могу перестать думать о тебе. Так продолжается уже несколько недель. Я хочу быть с тобой все время. Я хочу…» — он поднимает руки в жесте отчаяния, и на мгновение кажется, что он собирается сказать что-то невероятно романтичное, — «… говорить с тобой. Вечно».
Джоан улыбается, хотя до сих пор не совсем понимает его логику.
Сейчас на его лице читается отчаяние. «Вот почему я не хочу с тобой романа. Не так. Понимаешь? Я люблю тебя».
Он берет ее другую руку в свою, и снова: нарастающее чувство паники, что что-то начинается. Что-то опасное. Потому что она понимает, что то, что он только что сказал, вероятно, самое романтичное, что кто-либо когда-либо ей скажет. «Да», — шепчет она. — «Думаю, я понимаю».
«Ты заслуживаешь большего. И, может быть, однажды…» Он останавливается, оставляя фразу недосказанной, повисшей в воздухе между ними. А затем, очень медленно, он наклоняется вперед, так что Джоан чувствует легкое прикосновение его губ к своим, и в этот короткий миг, прежде чем они развернутся в свои бунгало, это кажется самым печальным способом прикосновения одного человека к другому, который только можно себе представить.
Вот и всё. Больше ничего не говорится по этому поводу. Между ними нет неловкости, как опасается Джоан, а царит мир. Он настолько открыт, настолько неизменно добр, что невозможно испытывать к нему никаких обид. Более того, он заботится о ней. Он готовит ей кофе и приносит обед из столовой, а также устанавливает радио в её бунгало, чтобы она могла слушать музыку по утрам. Возможно, это и есть любовь, думает она, и позволяет себе роскошь помечтать об этом лишь на мгновение, прежде чем отбросить эту мысль.
Они усердно работают вместе и заканчивают работу раньше срока, и решают остановиться на ночь в Монреале по пути обратно в Квебек. Тейлор Скотт договаривается о том, чтобы они остановились у его коллеги, профессора Марша, который проведет для них экскурсию по теоретическому факультету университета перед отплытием домой, и он очень настаивает на том, чтобы они не отказывались от приглашения.
«Нам проведут экскурсию по университету?» — повторяет Джоан, узнав об этом пункте программы только тогда, когда они уже собрали вещи и были готовы покинуть свои бунгало.
Тейлор кивает и продолжает, объясняя, что их визит будет чисто политическим, несколько пустой тратой времени, но необходимым для поддержания нормального взаимодействия между двумя канадскими ведомствами. По-прежнему существует напряженность по поводу того, какое ведомство за что отвечает и как следует распределять финансирование, поэтому в интересах дипломатии им следует совершить символический визит на другую сторону.
Джоан чувствует жар. Она снимает кардиган и наклоняется, чтобы расстегнуть чемодан и положить его в боковой карман, понимая, что в машине он ей не понадобится. Она рада, что отвлеклась, не желая, чтобы кто-то увидел румянец на ее щеках. Как же она ненавидит свою слабость. Конечно, она ведет себя глупо. Маловероятно, что она встретит Лео в таком большом помещении. Его факультет, вероятно, находится в другой части университета, возможно, даже в совершенно другом районе города. Нет причин бояться; нет причин, чтобы ее пальцы так дрожали.
Кирл наблюдает за ней, когда она снова встает. «Позвольте мне взять ваш чемодан». Он поднимает чемодан Джоан и с трудом доносит его до машины.
Макс ставит свой чемодан поверх чемодана Джоан на заднем сиденье машины, а затем закатывает рукава, готовясь к поездке. «Мы проведем в университете только утро. Днем можно немного осмотреть достопримечательности, если хочешь? Что бы ты посоветовал, Кирл? Что-нибудь стоит посмотреть в Монреале?»
После долгой паузы Кирл хмурится, пытаясь подобрать слова. «Можно подняться на гору Мон-Рояль», — наконец говорит он. «Там очень красиво». Он смотрит на Джоан и резко улыбается, что Джоан воспринимает как прощальную улыбку, после чего резко поворачивается и уходит.
Макс смотрит ему вслед, пожимает плечами и садится в машину. «Странный тип». Он смотрит на Джоан, и на мгновение на его лице мелькает улыбка. «У меня совсем закончились деньги».
Они прибывают в дом профессора Марша поздно ночью после долгой поездки из Чок-Ривер, и Джоан размещают в мансардной комнате. Это детская комната, украшенная картинами гор и лошадей, и Джоан погружается в беспокойный, прерывистый сон. Сначала ей снится море, простирающееся до горизонта, синее вдали и широкое, и она идет по палубе с Максом, но он резко отворачивается от нее, так что, когда она снова ищет его, его уже нет, и море становится ближе, холоднее. Брызги не синие, а бесцветные. И вдруг фигура рядом с ней оказывается не Максом, а Лео, и Джоан обнаруживает, что впервые с тех пор, как он ушел, она может точно его представить: его идеально очерченные губы и сияющее выражение лица, когда он объясняет ей статистику, запах лимонного мыла и табака, его выражение лица, когда он наклоняется через ресторанный столик и берет кусок оленины с ее тарелки; А когда она просыпается, то обнаруживает, что рыдает так же, как и тогда, когда он ушел, плачет и сжимает руки в два тесных комка, так что ногти оставляют маленькие следы в форме полумесяца, впиваясь в ее нежную кожу. Плачет, потому что он не любил ее так, как она думала, потому что она даже не понимала, что значит любовь, пока Макс не появился у ее бунгало и не сказал ей, что не может перестать думать о ней и хочет говорить с ней вечно, а затем не поцеловал ее так нежно, что ей показалось, будто ее сердце вот-вот разобьется.
Утром она тщательно одевается, прежде чем спуститься вниз на завтрак, наносит пудру на щеки и легкую помаду. Она надеется, что, притворяясь совершенно здоровой, сможет убедить себя в этом. Они пробудут в университете всего несколько часов. И всё. Несколько часов, а потом домой.
Макс сидит на переднем пассажирском сиденье машины профессора Марша, и уже чувствуется дневная жара. «Ты выглядишь уставшей», — говорит он, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Джоан.
Джоан нервно улыбается, внезапно ужаснувшись мысли о том, что он мог слышать ее рыдания из комнаты наверху. Как нелепо это звучало бы. «Полагаю, так оно и есть». Она отстегивает защелку автомобильного окна и открывает его, и, когда машина набирает скорость, она закрывает глаза и чувствует свежесть ветерка на коже, поднимая волосы, которые колют ее за шею, и снимая заколку, которую она так аккуратно вставила утром.
Когда они пришли, она извинилась и решила привести в порядок волосы перед встречей. Она обрадовалась, обнаружив, что женский туалет в её распоряжении. Она сидела в кабинке, когда услышала, как кто-то вошёл в комнату. Шаги по кафельному полу заставили её замереть. Она узнала этот ритм.
Нет. Это невозможно. Не в женском туалете.
Шаги затихают, когда женщина, кажется, оглядывает ряд кабинок, проверяя, какие из них заняты. Она знает, что есть четыре свободных места на выбор, и все же шаги не удаляются. Они просто поворачиваются, немного шаркают и затем снова поворачиваются. Подошва обуви слишком тяжелая, слишком плоская для женщины. Она видит перед собой кончики двух коричневых туфель.
Это не может быть он. Уж точно нет.
У нее внезапно появилось зуд и стало очень жарко.
«Джо-джо?» — шепчет голос.
У нее перехватывает дыхание. Что он здесь делает? Откуда он знал, где она будет? Она чувствует внезапное жжение в груди и понимает, что это не гнев, не страх и не какие-либо другие эмоции, которые она ожидала испытать, снова увидев его. Это печаль. Нет, думает она. Нет, не знаешь. Ее руки дрожат, когда она смывает воду в унитазе. Она еще не причесала волосы и быстро проводит по ним пальцами. Она делает глубокий вдох, отодвигает засов на двери и выходит.
«Моя маленькая подружка», — говорит он, сухо целуя её в щёку, не обращая внимания на то, что она не прижимается к нему, а слегка напрягается и отстраняется. Его прежнее обращение к ней не оказывает того смягчающего эффекта, которого она опасалась. «Как дела?»
«Хорошо». Она старается быстро обойти его и подойти к умывальнику. Необычность ситуации помогает ей легче смириться с близостью Лео. «Откуда ты знал, где я? Почему ты просто не оставил сообщение, вместо того чтобы вот так бродить там?»
Лео пожимает плечами. «Лучше, если никто не увидит, как мы разговариваем. Меня здесь знают. Мою работу знают». Он протягивает ей полотенце. «Вот».
«Спасибо». Джоан вытирает руки, отворачивается от него, пытаясь заглушить смятение чувств. Она достает из сумки расческу, дрожащими пальцами, и проводит ею по волосам. Она видит, что он смотрит на нее, и понимает, что ее прежняя замкнутость вернулась. Шокирует, насколько непривычным стало это чувство. Она всегда считала, что это нормально в любых отношениях, но теперь уже не так уверена. Она закалывает волосы и поворачивается к нему, кладя расческу в сумку. «Ну и как я выгляжу?»
Лео хмурится. «Причесана», — говорит он. Она помнит это с прошлого раза: описание — это самое близкое, что он может сказать о ее внешности. Он вытаскивает сигарету из своей серебряной жестяной коробки. «Курить?»
Джоан берет его. Она берет окурок в рот, позволяя ему прикрыть кончик рукой, пока он поджигает его, так что его рука касается ее щеки. Сегодня от него пахнет по-другому, и она испытывает облегчение. Никакого лимонного аромата.
«Значит, вы здесь с исследовательской поездкой?»
Она кивает. «Ага».
«Осмелюсь спросить?» Он медленно улыбается ей. Должно быть, он знает, какое воздействие оказывает эта улыбка. Она, должно быть, действует на других так же, как и на неё.
«Все те же исследования. И ответ по-прежнему отрицательный». Она задумывается, сколько еще женщин было с тех пор, как она видела его в последний раз, и на мгновение благодарна Соне за то, что та подкинула ей идею о Максе. Откуда ей всегда все это знать?
«Хорошо, хорошо. Я не буду спрашивать». И он не спрашивает. Он подходит к окну, отпирает его и открывает бетонный двор, пустой, за исключением нескольких мусорных баков. Он высовывается наружу, оглядываясь то в одну сторону, то в другую, стряхивая при этом пепел. Он поворачивается к ней. «Слушай, Джо-джо. Я пришел, потому что должен был тебя увидеть. Я думал, ты могла…» — он колеблется, — «…передумать. Знаешь, у тебя еще есть шанс».
«Нет», — шепчет она. — «Я уже говорила тебе, что не буду этого делать». Она делает паузу. — «Это единственная причина, по которой ты хотел меня видеть? Тебе больше нечего сказать?» Ее голос выдает ее чувства сильнее, чем ей хотелось бы, но она больше не хочет скрывать свой гнев. Конечно, она злится на него после того, как все закончилось между ними, и хочет, чтобы он это признал.
На лице Лео читается боль. «Конечно, нет, Джо-джо. Я думаю о тебе…» Он замолкает.
«И это всё? Ты думаешь обо мне?»
«Я часто о тебе думаю». Он протягивает руку, чтобы прикоснуться к ее лицу, но она не отстраняется. Он нежно проводит пальцем по ее щеке, а затем отпускает руку. «Ты моя маленькая подружка. Ты всегда ею будешь».
Сердце Джоан учащенно бьется, но она не позволяет себе поверить ему. Она не так наивна, как он думает. «Уже нет».
«Я знаю, что вы со мной согласны. Вы думаете так же, как и я. Бомбу нужно разделить. Русским нужно дать знать».
Джоан открывает рот, а затем снова закрывает его, раздраженная его отказом рассматривать их общую историю как нечто отдельное от его политических взглядов. Ей хочется оттолкнуть его, положив обе руки ему на грудь, и дать понять, что ее не переубедить. «Нет, не переубедю», — шепчет она.
Лео не сдаётся. «Мы должны быть союзниками, — продолжает он. — Если они не поделятся этим сейчас, что произойдёт после войны?»
«Откуда мне знать?» — резко спрашивает Джоан. — «Я не могу заглянуть в будущее. Мы делаем это сейчас, чтобы Гитлер не опередил нас».
«Но вы же не собираетесь сбросить это на Гитлера, правда?»
«Конечно, нет. Это сдерживающий фактор».
Лео улыбается. «О, Джо-джо. Всегда такая доверчивая, правда?»
Джоан сверлит его взглядом, хотя и чувствует себя неловко. «Но это правда».
Он берет ее за плечи. «Я имел в виду, что ты не собираешься сбрасывать эту бомбу на Гитлера, потому что эта бомба — не пуля. Она предназначена для…» — он делает паузу, делая вид, что что-то подсчитывает в уме. «Ты, наверное, знаешь это лучше меня. Сколько людей в среднем живет в городе? Сколько младенцев, матерей, отцов, братьев, сестер…»
«Но именно поэтому это и служит сдерживающим фактором», — раздраженно шепчет Джоан.
Лео вздыхает и качает головой. «Я правда думал, что ты смелее».
Только он не говорит «по-настоящему ». Он говорит «совсем» . И Джоан знает, что когда-то это немного растопило бы её сердце. «Не надо. Ничего не получится».
«Хорошо. Напиши мне, если передумаешь. И, кстати, скажи Соне, когда увидишь её в следующий раз».
Джоан не отвечает. Она не решается заговорить. Слезы наворачиваются на глаза, пульсируют в них. «Мне нужно идти. Они меня ждут». Она моргает и поворачивается к двери, и на мгновение ей кажется, что его колебание вызвано тем, что он пытается набраться смелости сказать что-то, чего никогда раньше не говорил, обнять ее и поцеловать как следует, в этом случае она уверена, что оттолкнет его. Она бы точно оттолкнула. Но он этого не делает. Через несколько секунд он лишь шепчет: «Ты выходи первой. Я пойду за тобой через пять минут».
«Я думала, ты собирался вылезти из окна».
Лео удивленно фыркнул. «Не говори глупостей. Я научный сотрудник. Я работаю на правительство. Меня нельзя видеть, как я вылезаю из окон в научном отделе. Я пойду за тобой». Она повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за запястье. «Я знаю, ты одумаешься, Джо-джо. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь».
Она качает головой. «Нет, не стоит».
«Я знаю, ты сможешь это сделать. Просто не сможешь, потому что боишься».
«Это не единственная причина. Но да, конечно, мне было бы страшно».
Лео крепче сжимает её запястье. «Тогда ты боишься не того. Для мира это гораздо опаснее, если это скрывать от нас. Запад ненавидит коммунизм. Они сделают всё, чтобы уничтожить его, чего бы это ни стоило, и теперь у них есть такая возможность. России нужна бомба для собственной защиты».
Джоан качает головой. «Не могу, Лео. Я даю показания под присягой». Она делает паузу. «И не буду».
Он не отводит от нее взгляда, но отпускает ее запястье и делает шаг назад. «Ты одумаешься, Джо-джо», — тихо говорит он.
«Нет». Она подходит к двери и открывает её, лишь мельком оглядываясь, чтобы увидеть, как он тушит сигарету о подоконник и выбрасывает её наружу. Всё её тело дрожит, когда она выходит в коридор и закрывает за собой дверь. Как долго она там находится? Что, чёрт возьми, подумает Макс, что она там делала?
Она спешит по коридору, и, дойдя до двери переговорной, Макс распахивает её. «Что с тобой случилось? Я уже начал думать, что ты утонула». Он шмыгает носом. «Ты что, курила в туалете?»
«Я просто…» — Джоан запинается. У нее кружится голова, словно она балансирует на краю пропасти. Макс смотрит на нее, выражение его лица меняется с недоверчивого на веселое, а затем на совершенно другое. Он протягивает ей руку. Это небольшой жест, ничего особенного, но для Джоан это как рука, тянущаяся к обрыву, предлагающая поднять ее. Она берет его руку и сжимает ее.
«Это не имеет значения. Мы вот-вот начнём».
OceanofPDF.com
Среда , 9:03 утра
П«Ремонт экспоната А», — объявляет мисс Харт в камеру видеонаблюдения.
«А может, просто закончим сейчас?» — спрашивает Ник. «Она уже сказала вам все, что нужно было услышать. Мы все это обсуждали вчера. Они спрашивали, и она дважды отказывалась».
Мисс Харт игнорирует Ника. Она достает из папки тонкий документ, и Джоан замечает в этом движении проблеск триумфа. Это происходит прямо сейчас. Они достают свой козырь. Она видит это по выражению лица мистера Адамса и по рвению мисс Харт.
Джоан встаёт. Ей нужно увидеть документ раньше, чем это сделает Ник. Ей нужно знать, что в нём написано.
«Пожалуйста, садитесь». Голос мисс Харт громкий и строгий. «Я передаю вещественное доказательство А обвиняемому», — объявляет она, обращаясь к микрофону и протягивая листок бумаги Джоан.
Она берет документ и прижимает его к груди, прикрывая от глаз, пока надевает очки для чтения. Ей приходится щуриться, чтобы разобрать слова. Документ датирован 2 сентября 1945 года и довольно трудоемко озаглавлен « Колебания эффективности диффузионной установки, части I–IV». Ник встает и собирается прочитать через ее плечо, но Джоан быстро загибает бумагу.
«Ну и что?» — спрашивает мисс Харт.
«Ну и что?»
«Вы это узнаёте? Вам это о чём-нибудь говорит?»
Джоан на мгновение замолкает. «Нет», — наконец говорит она.
Мисс Харт делает вид, что не слышала ответа Джоан. Она берет папку и указывает на документ. «Этот отчет был подготовлен кембриджским подразделением компании Tube Alloys в 1945 году. В то время это был секретный материал. И каким-то образом он попал в досье КГБ в Москве, приписываемое агенту Лотто».
«Кто такой агент Лотто?» — спрашивает Ник.
Джоан не поднимает глаз, но чувствует, как взгляд мисс Харт пристально изучает ее ответ. «Мы установили, что эта информация поступила от вас», — продолжает мисс Харт. «Она попала к нам довольно поздно, ее вывез из страны контрабандой бывший агент КГБ, который передал эти документы британской службе безопасности в качестве условия нашей помощи в его побеге. Он вручную переписал сотни файлов и спрятал их под половицами своей дачи в сельской местности под Москвой. Преданный своему делу, не правда ли?»
Тишина. Легкие Джоан пульсируют.
«И по счастливой случайности, ваш случай оказался одним из них. Агент Лотто. Здесь достаточно оснований для вынесения обвинительного приговора. Достаточно, безусловно».
Джоан открывает рот, чтобы всё отрицать, но тут же передумывает. Никогда не оправдывайся, никогда не объясняйся; слова Лео, сказанные им давным-давно, эхом звучат в её голове, давая слабый проблеск надежды. «Несомненно, должны быть какие-то сомнения в достоверности документов, изъятых у перебежчика из КГБ».
«Мы ему доверяем, — вставляет мистер Адамс. — Абсолютно».
«Но это же недопустимо в качестве доказательства, правда? Вы не сможете использовать это в суде, даже если будете знать, кто такой агент Лотто». Джоан указывает на документ, который держит в руках, и пытается выглядеть пренебрежительно. «Там даже ничего толком не написано. Из этого нельзя сделать бомбу».
Она бросает взгляд на Ника в надежде получить подтверждение своим словам, но Ник не смотрит на нее. Он взял папку у мисс Харт, и его взгляд устремлен на указатель документов.
Мисс Харт не вздрагивает. «Дело не в этом. Это были секретные материалы. И это не единственный случай. Как видите, таких папок еще много». Мисс Харт указывает на папку в руках Ника. «Есть еще четыре такие же папки, все они принадлежат агенту Лотто».
«Но агентом Лотто может быть кто угодно. Это могут быть двадцать разных человек». Джоан снова молча обращается к Нику, желая, чтобы он что-нибудь сказал, что угодно, но он не смотрит на нее. Теперь он медленно и размеренно перелистывает страницы дела, внезапная бледность его лица резко контрастирует с румянцем на шее.
«Я вам уже говорила. Наш источник абсолютно надёжен. Мы точно знаем, что в архивах КГБ хранятся идентичные копии этих файлов». Наступает пауза. Мисс Харт встаёт и жестом предлагает мистеру Адамсу сделать то же самое. «Кофе?»
«Верно. Да.»
«Мы продолжим через тридцать минут, и тогда я снова спрошу вас, узнаете ли вы документ, который держите в руках. Я бы посоветовал вам тщательно обдумать свой ответ».
Мистер Адамс выключает видеорегистратор и следует за мисс Харт на улицу, закрывая за собой дверь.
На каминной полке стоят часы, и Джоан слышит тихое жужжание проходящего времени. Она плотнее закуталась в кардиган. Теперь она понимает, почему Уильям сделал то, что сделал. Должно быть, он думал, что у него нет ни единого шанса. В одном только этом деле содержится такое количество улик. Она вспоминает заявление мисс Харт в начале дела о том, что за эти преступления предусмотрено максимальное наказание в виде четырнадцати лет лишения свободы. Ее мысли возвращаются к снотворному в ванной, и она представляет, как проглатывает горсть за горстью, и эта мысль почти успокаивает.
Она закрывает глаза. Она знает, что не может этого сделать. Она слышит, как Ник перелистывает страницы папки. Она все еще может настаивать, что никогда раньше не видела этих документов. В конце концов, она ни в чем не призналась. По сути. Но если она попытается все отрицать, что будет дальше? Предположительно, ее привлекут к суду и устроят судебное разбирательство, открыв всю ее жизнь для всеобщего обозрения. Ей придется стоять на скамье подсудимых и продолжать все отрицать, даже когда ей будут предъявлять одно доказательство за другим, как то, которое она только что видела. Будут судья и присяжные, свидетели, полицейские, журналисты.
И Нику придётся наблюдать. Защищал бы он её, задаётся она вопросом, если бы до этого дошло? Встал бы он рядом с ней, как он делал это для многих других за свою карьеру, и заговорил бы в её защиту? Конечно, встал бы, если бы считал это правильным. Но сделал бы он это, если бы поверил, что Джоан совершила то, в чём её обвиняют?
Она не знает. И в любом случае, это слишком многого просить. Она может представить себе заголовки, если бы связали ее с Ником. Мать королевского адвоката оказалась советской шпионкой. Это положило бы конец его карьере. Ее долг — защищать сына, а не наоборот, и, как она считает, есть только один способ избежать длительного, затяжного судебного процесса со всем тем вниманием СМИ, которое он неизбежно привлечет.
«Это ты сделал, не так ли?» — шепчет Ник. «Это ты сделал».
«Тише», — говорит Джоан, нервно похлопывая себя по воздуху перед собой. Всё её тело сжато от страха.
«Не могу поверить». Его голос внезапно напрягся, а луч его взгляда, словно яркий белый прожектор, холодно падает на грудь Джоан. «Не могу поверить. Как ты мог?»
Она опустила взгляд на ковер. Она все еще не могла произнести ни слова. Внезапно ее осенила мысль, что если бы она только смогла объяснить свои причины, то, возможно, он бы понял, и это не показалось бы таким уж ужасным поступком. По крайней мере, это было бы объяснимо.
«Почему? Зачем ты это сделал?» Его лицо выражает недоверие, когда он осознает всю тяжесть обвинения. Румянец на его шее поднимается к лицу, и Джоан видит, что в его глазах блестят слезы. Настоящие слезы на этот раз, а не просто намек на них, как раньше.
Джоан отводит взгляд. Как это объяснить? У нее есть теория, что у каждого человека есть определенное представление о себе, о том, что он бы сделал и чего бы не сделал в той или иной ситуации, и именно сочетание этих решений формирует личность. Возьмем, к примеру, Ника. Что если бы его призвали в немецкую армию в 1942 году, отправили в Освенцим — ужасно даже думать об этом — и сказали, что все, что ему нужно сделать, это включить этот выключатель, подождать минут двадцать, а затем снова выключить? О да, он храбрый человек. Храбрее большинства. Джоан может представить его возмущение, если бы она это предложила. Он бы сказал, что выступил бы против них, пожертвовав собой, если бы это было необходимо, и добавил бы себя в список.
И, возможно, он бы пожертвовал собой. Люди так делали. Некоторые. Но большинство — нет.
Давайте внесем несколько двусмысленностей. Что, если это будет означать, что его сыновья будут в безопасности — Джоан представляет их обоих — с их копной светло-каштановых волос и широкими, запыхавшимися улыбками, покрытыми грязью на маленьких коленках? Недостаточно? Его мать, старая и нуждающаяся в уходе. Его жена Бриони? Кузина? Двоюродная сестра?
Слишком далеко?
Хорошо, возможно, сейчас он был бы менее уверен, но всё равно настаивал бы на том, что можно найти лазейку. Может быть — ага — может быть, он бы делал это только до тех пор, пока не нашёл бы эту лазейку. Возможно, он проявил бы немного доброты к некоторым людям в этом лагере, дал бы им дополнительные пайки, поговорил бы с ними, ободряюще улыбнулся, и, возможно, начал бы убеждать себя, что это хоть немного компенсирует щелчок выключателя. Вздох человечности в этом холодном, мрачном лесу, где даже птицы отказываются петь. Возможно, он обнаружил бы, что может отключить чувство вины, заглушить его.
Как это называл Милграм? «Опасности повиновения». Что-то вроде того.
Потому что, что бы ни показал этот эксперимент, он также показал, что трудно придерживаться того, что, как вам казалось, вы знаете о себе, того, что кажется таким определенным, когда нет ничего, что можно было бы проверить. Реальная жизнь не так проста. В ней бесконечное множество неопределенностей. Невозможно быть уверенным в том, что вы бы сделали, а что нет.
«Почему?» — снова спрашивает он. Выражение его лица молящее, уязвимое, словно он умоляет мать сказать ему что-то другое, чем он сам думает, заявить, что, конечно же, она никогда раньше не видела ни одного из документов в деле, и это все огромное недоразумение, и что ей нужно идти на заседание комитета. За его плечом ряд старых школьных фотографий, привезенных из Австралии Джоан, и теперь они развлекают его сыновей всякий раз, когда те приезжают в гости. Рамки пыльные и потрепанные, но мальчик, улыбающийся на фотографиях, молод, полон оптимизма и энергии, с каждым годом становится все старше, умнее и увереннее в себе. Есть фотография Ника, выходящего из школы, одна — с выпускного, с обожженным носом после вчерашнего студенческого марша в Сиднее, и одна — когда его принимают в коллегию адвокатов в Лондоне, в парике и мантии, и он выглядит слегка смущенным. Скажи мне, думает Джоан, скажи мне, что ты бы не поступил так же на моем месте.
Но она этого не скажет. Потому что единственный способ сказать абсолютную правду — это сказать её быстро и прямо. Никогда не оправдывайся, никогда не объясняй. Лео был прав.
Джоан поднимает взгляд на сына, всем своим существом желая, чтобы сейчас было что-нибудь еще сказать. Но сказать было нечего, и поэтому она очень тихо шепчет одно слово: «Хиросима».
Первое испытание атомной бомбы состоялось в Америке в разгар лета 1945 года, вскоре после окончания боевых действий в Европе. Она взорвалась незадолго до рассвета в безоблачном небе, и даже с расстояния в двадцать миль свет, который она произвела, был поразительным: шар энергии, парящий над равниной, затмевающий далекие горы и поднимающий дым в ночное небо.
«Они это сделали!» — объявляет Макс тем же днем, после того как ему прислали новости по телеграфу и он созвал всех в свой номер на совещание. «Американцы это сделали!»
Неудивительно, что американцы опередили всех, но реакция на новость в лаборатории — это коллективный вздох. Не столько удивление, сколько изумление, или, возможно, гордость, от того, что это работает — действительно работает! — и что, в конце концов, возможно создавать энергию из ничего или из очень малого количества. Не будет преувеличением сказать, что на планету пришло нечто новое, переписавшее все основные принципы науки, и невероятно осознавать, что они и их американские коллеги создали это. Это история сотворения мира, переписанная для современности. Да будет свет! И это происходит одним нажатием кнопки. Ни один другой процесс не обладает такой эффективностью или таким потенциалом. Но потенциал для чего?
Джоан оборачивается, чтобы посмотреть наружу, и видит тонкую полосу облаков, плывущих по глубокому, тёмно-синему небу. Говорят, что свет от взрыва ярче солнца, но здесь, в Кембридже, городские ласточки перелетают с ветки на ветку дерева под окном. Всё вокруг кажется таким мирным, что почти невероятно поверить, что взрыв такой силы произошёл всего лишь через океан. Как что-то настолько масштабное может оставить так мало следов? Эта мысль никогда раньше её не посещала, ни во время войны, когда было бесчисленное множество воздушных налётов и взрывов, которые могли бы спровоцировать это, а это была всего лишь испытательная бомба. Никто не пострадал. Ни один дом не был разрушен, ни один источник средств к существованию не был уничтожен. Так почему же именно этот взрыв заставляет её сердце биться медленнее, словно пульсирующая патока?
Дональд первым обращается к Максу. «И что теперь?»
Выражение лица Макса по-прежнему выражает недоверие. «Полагаю, они используют это против Японии».
Джоан вздрогнула и подняла глаза. «Но они же не просто так их об этом предупредят, правда? То есть, их нужно предупредить. Это же должно служить сдерживающим фактором, не так ли?»
Он пожимает плечами. «Но мы на войне. Для разговоров почти нет времени».
Краткий ответ Макса удивил Джоан. Это было совсем не то, чего она от него ожидала. Нежный, внимательный Макс, которого она часто замечала, как он тихо наблюдает за ней во время работы, который говорит ей, что любит ее, а потом отказывается целовать, потому что она заслуживает большего, который может заставить ее хихикать, как ребенка. «Конечно, есть», — говорит она, и ее голос звучит громче обычного. «Они могли бы устроить еще одну демонстрацию и пригласить Японию, и это дало бы им шанс сдаться».
Дональд фыркает. «Они бы не сдались. Не Япония».
«Но им следует дать шанс».
Макс смотрит на неё. «Ты можешь себе представить, что Гитлер предложил бы нам то же самое, если бы Германия опередила его?»
Джоан на мгновение замолкает. «Полагаю, нет. Но это не значит, что мы не должны этого предлагать. Гитлер вряд ли был образцом справедливости».
«Ха!» На этот раз этот звук исходит от Артура.
«Но всё это, в любом случае, лишь гипотеза», — говорит Макс. «Нельзя ожидать, что Америка не будет использовать это сейчас, когда у неё есть шанс закончить войну».
Джоан открывает рот, а затем снова закрывает его. Она не понимает, как они все могут быть такими спокойными. Неужели они не чувствуют той же ответственности, что и она? Теперь она понимает, почему этот взрыв так сильно на нее влияет. Она не чувствовала себя ответственной ни за один из предыдущих рейдов — или не более ответственной, чем любой другой гражданин страны, причастной к этому, — но она чувствует себя ответственной за этот. Да, это все равно произошло бы и без нее (она понимает ограниченность своего вклада), но она не может понять, как другие могут быть такими отстраненными.
«Она права», — вставляет Артур. «Теперь, когда это уже не секрет в Америке, неизбежно всплывет информация о том, что мы здесь строим корабль». Он делает паузу. «Сталин узнает. Россия тоже захочет такой».
Дональд кивает и смеется. «Сталин будет в ярости».
«Именно. Теперь им придётся привлечь к этому дело Россию».
Макс качает головой. «Не думаю. Сейчас мы, может быть, и союзники, но после окончания войны ими перестанем быть».
«Но мы не будем врагами».
«Дело не в этом. Дело в том, что мы не хотим, чтобы у Сталина было такое оружие».
«Зачем? На случай, если он им воспользуется?»
'Да.'
«Тогда какая разница? Мы собираемся использовать это против Японии. Какая разница, кто находится под этим?» Джоан замолкает, внезапно осознав, что уже слышала этот аргумент, только на этот раз, кажется, она сменила сторону. Хотя, кто теперь на чьей стороне? Это уже неясно.
Артур вздыхает. «Но мы бы использовали это для прекращения войны. Для спасения жизней».
«Не мы, — поправляет его Макс. — Америка».
Джоан смотрит на него, и у нее внутри кружится, словно внезапно лопнула тугая пружина. Карен улыбается, выражение ее лица обреченное и печальное, словно она хочет сказать, что спорить о таких вещах, когда речь идет о мужчинах, бесполезно.
«О, не расстраивайтесь», — наконец говорит Дональд. «Приглашение японцев на демонстрацию ничего бы не изменило. Они не из тех, кто сдаётся. Суть в том, что это работает. Наука права». Он ухмыляется. «Пошли, выпьем и отпразднуем. Пообедаем в пабе, все?»
«Не вижу причин, почему бы и нет», — говорит Макс.
Джоан отводит взгляд. Она никак не может подавить нарастающее чувство истерики. «Но ведь изначально это было не так, правда? Предполагалось, что это будет сдерживающим фактором против Германии. А теперь это будет использовано против Японии. Тогда кто следующий?» Она разводит руками. «Вы все посчитали. Если двадцать килотонн могут убить, скажем, сто тысяч человек в Японии, то что дальше? Они ответят, но не ограничатся килотоннами. Они выберут одну мегатонну…»
Артур фыркает в ответ.
«…и это убьёт…» — она делает паузу, ожидая и мысленно прокручивая в голове, — «…пять миллионов. А потом что?»
Макс качает головой, словно это абсурдное предложение. Так и есть, но ведь и эта супербомба десять лет назад тоже казалась абсурдной, а она существует и сейчас. «Этого не произойдет».
Джоан смотрит на него. Она не может поверить, что он с ней не согласен, что все они с ней не согласны, что они собираются сидеть в пабе и есть рыбу с картошкой фри, чтобы отпраздновать эту ужасную разрушительную силу. Где их точка зрения? До сих пор она бы сказала, что все они разделяют одно и то же чувство неопределенности в отношении этого аспекта проекта, даже Макс. Особенно Макс. Но теперь она не так уверена. Она поворачивается к нему. «Но откуда ты знаешь ?»
Три недели и один день спустя на Хиросиму была сброшена бомба с уран-235. Так сообщалось в прессе, как простой, неопровержимый факт. Возможно, с чисто повествовательной точки зрения этих слов достаточно, чтобы объяснить события того дня остальному миру, который там не был и не видел их. Но этого никогда не будет достаточно, чтобы описать правду того дня.
Конечно, люди попытаются это описать, но им это будет невозможно. В газетах появятся фотографии ослепительного взрыва света и огромного грибовидного облака, нависшего над городом, когда пыль будет подниматься и подниматься, цепляясь за землю. В репортажах будет рассказывать, как было так жарко, что некоторые люди просто исчезли, унесенные вихрем пыли, пепла и обломков. Но нет языка, который мог бы по-настоящему передать правду о таком разрушении. Слов не существует. Или, если они и есть, то непостижимы, потому что человеческое сочувствие не способно вместить такое количество страданий. Оно ограничено по необходимости пределами своего воображения. За пределами этого — лишь цифры.
Но жителям Нагасаки суждено понять. Три дня спустя на город обрушивается плутониевая бомба, и Япония капитулирует. Джоан узнает об этом в лаборатории вместе со всеми остальными и снова чувствует укол ответственности. Она вспоминает рассказы матери о том, как закончилась последняя война, внезапную усталую тишину, нарушающую тупик, звон церковных колоколов, эхом разносившийся по полю боя. Ужасная война, на мгновение смягченная цивилизованным характером ее окончания. А не этот беспорядочный дождь разрушения. Где на этот раз пение птиц? Где маки? Где люди, которые когда-то жили своей маленькой жизнью в тех злополучных городах? И куда дальше?
Где бы ни решило Америка.
Вокруг неё люди громко разговаривают и смеются. Из подвала, где они хранились во время войны, приносят бутылки шампанского и пива. Образуется цепочка, Карен идёт впереди, возглавляя шатающуюся процессию по главному коридору к кабинету Макса и обратно. Артур достаёт крышку от мусорного ведра и гитару, которых достаточно, чтобы создать достаточно шума, чтобы это ужасное событие воспринималось как праздник. Что, в каком-то смысле, так и есть. Война окончена. Ей следовало бы хотя бы попытаться порадоваться. Она выдавливает из себя улыбку, берёт бокал шампанского у Карен и выпивает его залпом. Оно приторно сладкое.
Она чувствует руку на своем плече и резко оборачивается. Это Макс.
«Потанцуешь со мной?» — спрашивает он, крича, чтобы его было слышно сквозь шум, и пытаясь развернуть ее к себе. Его глаза блестят.
Джоан качает головой.
«Пожалуйста. Всего один танец».
Она не может этого сделать. Если очень постарается, то сможет кое-как двигаться вместе с остальными, обхватив Карен за талию и размахивая ногами в такт музыке, выпивая шампанское, когда её заставят, и рассуждая о том, как замечательно, что война закончилась. Она сможет заставить себя улыбнуться и подавить головокружительное, тошнотворное чувство, возникающее от осознания того, что они только что стали свидетелями ужасного, злого деяния. Но она не сможет танцевать с Максом.
Она думает: «Он, должно быть, знал с самого начала. Он, должно быть, знал, что они собираются сделать».
Когда напитки заканчиваются, они выходят на улицу, чтобы продолжить празднование. Улицы уже кишат людьми, все поют и свистят. Почему никто, кажется, не чувствует того же, что и она? Может, они просто об этом не думают? Или им все равно?
Она понимает, что никто не заметит, если она сейчас отступит, растворится в толпе и незаметно проскользнет в свою квартиру, где сможет сидеть наверху в своей комнате, наедине с осознанием своего вклада, и никто даже не подумает, где она; все решат, что она нашла друзей и ушла с ними праздновать. Никто не будет по ней скучать, кроме Макса. Она знает, что он будет искать ее, когда она уйдет, но сейчас ей хочется побыть одной.
Но, вернувшись домой, она обнаруживает телеграмму с указанием немедленно отправиться в дом родителей.
Когда она пришла, отец спал, его пижамная куртка была расстегнута, обнажая белоснежную грудь, резко выделяющуюся ниже румяного воротника. Сердечный приступ случился неожиданно, но хрупкость тела отца, серость его кожи, поразили ее. Он выглядел подавленным, словно годами задерживал дыхание и наконец решил выплеснуть все наружу.
Она тихонько выходит из спальни и спускается вниз, где находит мать на кухне, готовящую запеканку. В доме пахнет жареным луком и вареными куриными костями. Единственное решение, которое видит мать, — это утешение мужа изнутри. Она шепчет Джоан, что винит себя за то, что не предвидела этого. Ей следовало внимательнее прислушаться к подсказкам. Ей следовало заварить ему побольше чая, приготовить побольше запеканок.
«Конечно, это не твоя вина», — пытается успокоить ее Джоан, выхватывая у матери из рук разделочный нож, чтобы та не размахивала им в отчаянии. «Он старый. Он уже давно нездоров, но сейчас идет на поправку».
Это слова врача, и Джоан повторяет их матери, но она также знает, что если кто и должен нести ответственность за то, что недостаточно заботится о своем отце, так это она, Джоан. Она не навещала его так часто, как следовало бы, и хотя она почти убеждает себя, что у нее есть оправдание из-за долгих рабочих часов в лаборатории, она также знает, что это всего лишь оправдание. Она знает, что не бежит на ранний утренний поезд, на который ей пришлось бы ехать домой по воскресеньям, потому что она сама так решила, предпочитая проводить свои выходные с Соней в Кембридже, ходить на танцы, пить какао и совершать долгие прогулки до пабов в Гранчестере.
Сейчас она смотрит на мать, замечая седые волосы, падающие ей на глаза. «Он только что был наверху, гремел», — повторяет она, хотя Джоан уже слышала это дважды. «Сказал, что ему нужно разобрать старые вещи на чердаке. Вынести их. У него был включен радиоприемник, и вдруг раздался ужасный грохот. Я поднялась туда, но не смогла его спустить…» Она начинает плакать, сжимая руки Джоан. «Мне пришлось оставить его на чердаке и пойти позвать врача, а у него была ужасная боль…» Она показывает на свою грудь. «Я никогда не видела его в такой боли, даже когда мы ампутировали ему ногу».
Это единственный раз, когда, насколько помнит Джоан, её мать упомянула об ампутации ноги её мужа, не просто упомянув это как случайную деталь в истории их знакомства. В юности Джоан иногда задавалась вопросом, знали ли её родители вообще друг друга до свадьбы, но теперь она понимает, что ампутация ноги её отца была слишком интимным событием, чтобы они могли поделиться им с другими людьми, даже с ней и Лалли; это было что-то, что они хранили в секрете между собой, ужасный момент самосожжения, кастрации, который связывал их вместе и который теперь грозил разрушиться из-за внезапного потрясения в сердце её отца.
«Где Лалли?» — внезапно спрашивает она.
«Она уже в пути». Мать замолкает. Она вытирает слезы тыльной стороной рукава и шмыгает носом, выпрямляя шею, словно защищаясь. «Поднимись наверх и посмотри, проснулся ли он. Мне лучше заняться пастернаком».
«Джоани», — говорит отец, когда она входит в комнату, протягивая ей руку. Рука у нее грубая, похожая на сосиску, — рука старика. Она не помнит, когда в последний раз держала ее в руках. Должно быть, это было в детстве. Когда мы переходили дорогу. Когда учились плавать в реке за школой. У нее смутное воспоминание о том, как ее крутили за эти руки, плечи дергались, а ноги двигались быстрее, чем остальная часть тела, так что казалось, будто ее тело запуталось в воздухе.
'Как вы себя чувствуете?'
«Бывало и лучше». Его голос тихий и надломленный, но, как обычно, он пытается улыбнуться. Он застегнул пуговицы на пижамной кофте, но попытка получилась неубедительной. «Я правильно расслышал?» — спрашивает он, заговорщически поднимая голову с подушки. «Они что, снова сбросили бомбу на Японию?»
Джоан смотрит на него. Она знает, что мать не хотела бы, чтобы она позволяла отцу вести подобные разговоры, пока он болен, но она не может ему лгать. Он, должно быть, услышал это по радио перед приступом, и ей вдруг приходит в голову мысль, что, возможно, приступ был вызван шоком от услышанного. Она медленно кивает.
Он качает головой. «И нам говорили, что у нас беспрецедентные времена», — говорит он, вторя словам своей жены.
Джоан чувствует, как усиливается давление его руки. Как же ей хочется рассказать ему, попросить совета, попросить его… это подходящее слово? — прощения. Он всегда так гордился ею, его восторг от ее научных успехов резко контрастировал с неодобрением и смущением ее матери. А гордился бы он ею, если бы знал, чем она занималась? Что бы он сказал, если бы знал, что удерживало ее от дома так долго, когда она должна была быть здесь, помогать, заботиться о них, выйти замуж и родить детей, чтобы осчастливить свою мать?
Идла война, подумала она, защищаясь. У нее не было выбора.
Но отец еще не закончил. Он смотрит на нее своими серыми глазами и сжимает ее руку. «Твои времена должны были быть лучше наших».
«О, папа, — говорит она, кладя свободную руку поверх их сцепленных рук. — Не глупи. Это и твои времена тоже».
Он улыбается и качает головой, и она, произнося эти слова, понимает, что они стоили ему достаточно дорого, и он не хотел, чтобы она оспаривала их значение. Он не хочет иметь ничего общего с этими временами. Он сделал все, что мог, отдал все, и этого оказалось недостаточно. Теперь это должен сделать кто-то другой. Добиться успеха там, где он потерпел неудачу.
Джоан подносит руку отца к губам и целует её. Обычно она не целует отца, и этот неожиданный, царственный жест застаёт их обоих врасплох. Она сидит у его постели, пока мать не приносит три тарелки запеканки на подносе, оставляя ещё одну разогреваться в духовке для Лалли, и они садятся вместе и едят, наблюдая, как небо меняет цвет с серебристо-серого на глубокий, непроницаемый синий.
*
Через неделю у него случается ещё один сердечный приступ, на этот раз гораздо более сильный, чем первый. В лабораторию приходит телеграмма, которую ей передал Макс, написанная её матерью в муках горя, так что никаких попыток смягчить удар не предпринимается. «ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙТЕ», — говорится в ней. «ОТЦ УМЕР».
Война закончилась, и большинство людей потеряли кого-то — что в наше время не является чем-то беспрецедентным, — но до этого момента она никогда не знала той пустоты, которая приходит от такой окончательности. Знать, что она никогда больше не заговорит с ним, никогда не услышит его голоса, не узнает его мыслей и не сможет уткнуться головой ему в грудь, как делала это в детстве. Это знание вызывает у нее странное ощущение, что она распадается, что ее горе сливается в огромный океан общей печали.
И что теперь? — думает она. — Что будет дальше?
Макс наблюдает за ней, смотрит на нее так, как иногда смотрит. Медленно он поворачивается и закрывает дверь, оставляя их на мгновение наедине, а затем обнимает ее, и она чувствует сильное прижатие его тела к своему. Это одновременно знакомо и странно. С тех пор, как они в последний раз прикасались друг к другу, так много изменилось, что она уже не уверена, узнает ли он того человека, за которого себя принимала. «Прости», — шепчет он. «Прости за все».
Всё? — подумала Джоан. — О смерти моего отца — да; о твоей жене — возможно. Но всё ?
«Как бы мне хотелось поехать с тобой и позаботиться о тебе».
«Со мной все будет хорошо», — шепчет она, и хотя она понимает, что он пытается быть добрым, она обнаруживает, что не может смотреть на него. Она знает, почему, хотя и не хочет ему объяснять. Это глупая мысль — иррациональная, — хотя она не может полностью отбросить ее, и чувствует, как ее сердце черствеет, темнеет, даже когда она кладет голову ему на плечо. Потому что он руководил этим проектом, не так ли? Он внес основной вклад от Великобритании в американский проект по разработке плутония. Если бы не он, этого могло бы и не случиться. У ее отца, возможно, не случился бы тот первый сердечный приступ на чердаке с включенным радио. Он мог бы прожить еще десять лет.
Где начинается и где заканчивается ответственность?
Сидя в поезде до Сент-Олбанса, она закрывает глаза и вспоминает голос отца, глубокий и чистый, его взгляды на нее во время странных разговоров матери и сестры, его улыбку и легкий закатывание глаз. Она помнит, как он сидел на заднем крыльце перед ее собеседованием в университет, начищая и полируя ее туфли до блеска, как он радостно целовал ее в голову, узнав, что она поступила. Она боится прощальной речи, когда ей придется идти к алтарю и произносить послание. Ее мать не захочет этого делать, а Лалли еще слишком мала, поэтому это придется оставить Джоан. Ей придется отгородиться от ужасной правды о том, что она сделала, и притворяться той девушкой, какой он ее считал. Что бы он подумал, если бы знал? Гордился бы он ею? «От каждого, — говорил он однажды, — по мере своих возможностей». Это ли он имел в виду?
Воспоминания об этих словах заставляют ее сердце сжиматься. Она вспоминает обещание Черчилля в парламенте, ужасные сообщения о войне на Восточном фронте, фотографии, которые, по слухам, были сделаны в Сталинграде во время осады. Она думает о Лео, стоящем перед умывальниками в женском туалете Монреальского университета и говорящем ей, что она боится не того, чего следовало, и впервые понимает, что он был прав. Это осознание поражает ее с такой силой, что она не может отбросить его в сторону. Война окончена, и все же она знает, что не может быть никакой надежды на мир в будущем, если только одна сторона обладает таким оружием.
Теперь она понимает, что он имел в виду, когда говорил, что она находится в уникальном положении, позволяющем ей сделать мир справедливым. Сделать мир безопаснее. Исполнить свой долг, как когда-то говорил ей отец.
За окном поезда мелькают пейзажи сельской местности. Все, что ей нужно сделать, это передать информацию Соне. Именно это подразумевал Лео. Соня передаст ее тому, кому она понадобится, а дальше… На этом она колеблется. Дальше Джоан не может себе представить. Это звучит так просто, так легко. Она чувствует ужасный укол сожаления, зная, что для этого ей придется предать Макса. Она знает, что для него бомба — это не просто вещь. Это дело всей его жизни. После этого пути назад не будет. Он больше никогда не возьмет ее за руки и не скажет, что любит ее и хочет говорить с ней вечно. Между ними не останется никаких затянувшихся «может быть», никакой надежды на еще один идеальный поцелуй, как тот, что был на корабле.
Но разве он не ввёл её в заблуждение тоже? Разве он не солгал ей, хотя бы немного?
Она достает из сумки блокнот и ручку. Она знает, что то, что она собирается сделать, будет нарушением ее присяги в соответствии с Законом о государственной тайне, но она не будет думать об этом. Не сейчас. По памяти она записывает основной процесс создания атомной бомбы. Было бы проще сделать это в лаборатории, где у нее есть доступ к данным, но на данном этапе она хочет дать общее представление, чтобы понять, насколько заинтересована эта информация, как считает Лео. Она подробно описывает трудности в производстве урана и добавляет различные предложения по их решению, в частности, с использованием плутония. Она описывает тампер и корпус, используемые для удержания бомбы в целостном состоянии во время запуска цепной реакции, а также материалы, которые будут использоваться на стадии имплозии, и делает набросок готового, еще не построенного изделия, включая его предполагаемые размеры.
Осторожно вырывая страницы из блокнота и складывая их в карман, она ждет, когда поезд подъедет к станции. Она не хочет терять время, опасаясь, что нерешительность возьмет верх. На станции она шарит в сумке в поисках мелочи. Она подходит к ближайшей телефонной будке, опускает монетку в щель и ждет, пока оператор ответит. У нее кружится голова. Соединение устанавливается, четко и спокойно, и Джоан произносит добавочный номер Сони.
«Провожу вас через это».
На другом конце линии следует короткая пауза, а затем щелчок.
«Привет, это я, — говорит она. — Я в Сент-Олбансе. Мне… мне нужно с вами увидеться».
«О?» — голос Сони мягкий, мелодичный, словно она улыбается. — «Это срочно?»
Джоан делает паузу. Еще не поздно. Она еще может передумать. «Да, скорее поздно. У меня есть для тебя кое-что».
«Я хотела спросить, не могли бы вы…» — говорит Соня, не спрашивая, что именно, но спокойно принимая указания, словно ожидала такого звонка. — «Хорошо. Я возьму мотор Джейми. Если я выеду сейчас, то смогу быть там к концу дня».
Глубокий вдох. Вдох и выдох. Джоан пытается говорить легко и непринужденно, представляя себе, что это всего лишь встреча двух подруг, желающих поболтать. «Встретимся в кофейне у собора в четыре тридцать».
Она закрывает трубку и чувствует, как по ней пробегает холодный озноб. Она ждет немного, положив руку на трубку. Она могла бы все остановить прямо сейчас. Она могла бы перезвонить Соне и сказать ей, чтобы та не приходила, потому что она передумала. Но потом она вспоминает ногу своего отца, то, как он прыгал по комнате по утрам, прежде чем прикрепить деревянную опору к перевязанной культе, шум от этого прыжка по полу спальни. Она думает о сыновьях своей матери, которые кричали, требуя морфина в больнице, о коридорах, полных их, и об ужасном клубящемся вихре жара и пепла на фотографиях Хиросимы, и она складывает руки вместе, словно молясь. Только это не молитва. Это мольба, просьба, обещание. Это волна убежденности, которая обрушивается на ее грудь и заставляет ее глубоко, непроизвольно, вдохнуть, пока легкие не наполнятся воздухом.
После потопа — завет.
OceanofPDF.com
Среда , 11:42
Дж.Оан откидывается на спинку стула. Она видит недоверчивое выражение лица Ника.
«Нет, мама, нет. Останови запись. Она не понимает, что говорит. Она говорит это только потому, что боится. Она думает, что это то, что ты хочешь услышать». Ник бросается к видеомагнитофону, пытаясь нажать кнопку остановки. Мистер Адамс блокирует его, протягивая руку, чтобы помешать ему что-либо трогать, и на мгновение мужчины смотрят друг на друга, застыв в напряженном противостоянии, пока Ник не опускает голову и не отступает назад. Обернувшись, он опускается на колени перед Джоан, положив руки ей на колени. «Пожалуйста, мама. Тебе не нужно это говорить. Ты этого не делала. Я знаю, что ты этого не делала».
Джоан протягивает руку, чтобы взять его за руки. Как же ей хотелось встать, взять сына на руки и почувствовать, как его тепло разливается по ее телу, словно прощение, но она не смеет. «Прости, Ник», — шепчет она. «Мне очень жаль».
«Ты должна замолчать», — настаивает он, шепча теперь уже на ухо Джоан. «Тебя посадят в тюрьму за то, чего ты не совершала. Ты знаешь, каково там? Тебе восемьдесят пять лет. Мне нужно о тебе заботиться. Я хочу о тебе заботиться. Как я могу это делать, если ты в тюрьме?»
Джоан кладёт руку на его. «Я могу сама о себе позаботиться».
«Нет, нельзя».
Джоан смотрит на него, на своего любимого мальчика, которым она всегда так гордилась, который так много работал и так многого добился, который силен, щедр и нежен с ней, и она понимает, что не заслуживает его. Ее сердце разрывается от того, как сильно он хочет защитить ее, убежденный, что она нуждается в его помощи, что она не смогла бы справиться без него. Она понимает, почему он так думает. Это роль, которую она всегда играла. Но она не позволит ему защищать ее сейчас, не из-за этого. Ее долг — защитить его. Она медленно, медленно качает головой. «Слишком поздно», — шепчет она. «Они уже знают».
Все документы, подготовленные исследовательской группой, дублируются, нумеруются по порядку и хранятся в прочном металлическом шкафу Макса. Джоан всегда делала это в переговорной комнате в конце коридора, и теперь она соглашается с Соней, что может просто сделать дополнительную копию всего, что покажется важным: одну для архивирования, а другую для передачи Соне на их ежемесячном собрании, и тогда Соня сможет передать информацию дальше.
«Но кому?» — спрашивает Джоан, когда Соня описывает ей этот этап процесса.
Соня поднимает бровь. «Я не буду называть имен».
«Имена меня не интересуют. Я имею в виду в целом».
«Контактному лицу в центре в Москве».
«Лубянка?» Глаза Джоан расширились. Она уже слышала об этом месте. Это штаб-квартира советской внешней разведки, и о ней часто говорили шепотом на тех первых университетских встречах. Раньше она представляла себе это здание как серый, лабиринтный советский корпус, пока Лео не поправил ее, объяснив, что на самом деле оно довольно величественное, изначально построенное для Всероссийской страховой компании до революции, а затем реквизированное Ленином для размещения его тайной полиции. Она знает, что сейчас оно уже не такое, как тогда, с неполированными паркетными полами и бледно-зелеными стенами, потрепанными временем, но все равно страшно представить. Когда Лео посетил Москву перед войной, он описал строительные работы, в ходе которых к зданию надстраивали дополнительный этаж для размещения постоянно расширяющейся полиции, скрывая барочные элементы, которые изначально делали его таким величественным. Он сказал ей, что в подвале находятся тюремные камеры, где содержались и допрашивались враги государства, и что именно здесь зародилась старая советская шутка о том, что Лубянка — самое высокое здание в России, потому что из подвала видна Сибирь. Джоан пытается представить, как туда доставят её документы. «Вы отправите их по почте?»
Соня смеется. «Не глупи. Я свяжусь по рации».
«Это безопасно? А разве нельзя подслушивать?»
«Сначала я его зашифрую. Я научилась этому в Швейцарии». Она откусывает кусочек сэндвича, и ее нос слегка морщится от вкуса яичного порошка. «Разве ты не знала? Джейми был моим инструктором. Так мы и познакомились».
Нет, Джоан этого не знала, но она часто задавалась вопросом, чем он занимается, поскольку Соня всегда описывала его только как «делового человека». «Значит, он связывается по рации с контактом. С агентом?»
Соня пожимает плечами. «Обычно это офицер. Хотя это не всегда один и тот же человек. Они приходят и уходят».
Джоан хмурится, ничего не понимая. «Куда приходить и куда уходить?»
Соня вздыхает и качает головой. «В Москве полно предателей. Если кто-то пропадает, не спрашиваешь, что с ним случилось. Просто принимаешь нового».
«Что вы имеете в виду под словом „исчезает“? Вы имеете в виду, что их запирают в подвале?»
«Для начала».
«А потом что?» — Она вспоминает советскую шутку Лео. — «Их отправляют в Сибирь?»
«Если им повезёт».
«А если нет?»
Соня улыбается. Она прикладывает палец к виску, а большим пальцем имитирует нажатие на курок.
Джоан пристально смотрит на неё.
Соня смеется. «Все в порядке, Джо-джо. С тобой этого не случится. Сначала им нужно будет доставить тебя в Москву, а они этого делать не будут. Ты просто помогаешь. Ты не можешь их предать, потому что не знаешь, кто они».
«Но вы же знаете».
Соня пожимает плечами. «Да».
«И они тебя знают».
Она кивает.
«Как же понять, кому можно доверять, а кому нет?»
Соня смотрит на неё и улыбается. «Я доверяю себе».
В воздухе повисает тишина, пока Джоан ждет, что она расскажет подробнее. «И что?»
«Вот и всё. Самое важное правило из всех. Никому не доверяйте».
«А что насчет Лео?»
Соня отмахивается от вопроса, как будто это нелепая просьба. Конечно, это так. Нет времени на дальнейшие размышления, потому что Соня перешла к общим указаниям, сказав, что она должна научиться следить за теми, кто за ней следит. Ей следует ездить на такси всякий раз, когда она перевозит секретные материалы, и каждый раз возвращаться по своему маршруту. Никогда не ехать напрямую к месту встречи.
'Почему?'
«Это единственный способ убедиться, что за вами не следят».
«Похоже, это дорогой способ передвижения».
«Вам всё возместят, — говорит Соня, — и даже больше».
«Мне не нужны деньги. Я лучше поеду на автобусе».
Соня игнорирует это. «А если тебе кажется, что за тобой следят, перейди дорогу несколько раз и посмотри, пойдут ли они за тобой».
«А что, если они так и сделают?»
«Ну, тогда у тебя будут проблемы». Выражение лица Сони остается бесстрастным, когда она это говорит, но затем она запрокидывает голову и заливается смехом. «Я тебя разыгрываю, Джо-джо. Не разыграешь. И мы всегда будем встречаться в больших и людных местах, на всякий случай. Универмаги, вокзалы, Рыночная площадь. Если ты думаешь, что за тобой кто-то следит, зайди в магазин, где ему будет трудно пройти мимо, не привлекая к себе внимания. Так что, если это мужчина, зайди в магазин нижнего белья или женскую обувь. Он никогда за тобой не последует. Просто помни, что каждое твое движение должно быть в какой-то мере оправданным, и тогда все будет хорошо».
«Значит, мне нужно покупать чулки каждый раз, когда мне кажется, что за мной следят?»
Соня ухмыляется. «Ну, у девушки никогда не бывает слишком много». Она тянется рукой к Джоан и сжимает её. «Но вот что важно. Если ты думаешь, что за тобой кто-то следит, и ты идёшь ко мне на встречу, то ты должна держать свою сумочку за ремешок в левой руке и притвориться, что не знаешь меня. Не через плечо. Не в правой руке. В левой. Тогда я пойму».
Джоан кивает, широко раскрыв глаза и внезапно испугавшись того, на что она согласилась. Это просто Соня преувеличивает? Или она говорит серьезно? «А что, если ты подумаешь, что за тобой следят?»
Соня на мгновение задумывается. «Если за мной следят, я надену платок на голову. Если он будет на шее, значит, всё в порядке». Она делает паузу. «Но не волнуйтесь. Это всего лишь меры предосторожности. Пока мы будем осторожны, у нас нет причин подозревать кого-либо. В конце концов, у нас идеальное прикрытие».
«Неужели?»
«Конечно, мы это делали», — говорит Соня, бросив сдержанный взгляд в сторону Джоан. «Кто бы мог заподозрить нас в подобных вещах? Мы же женщины».
После похорон Джоан неделю гостит у матери, а затем возвращается в лабораторию, где её первой задачей становится отнести стопку бумаг Макса в переговорную комнату для сортировки. Из-за её отсутствия на работе бумаг больше, чем обычно, поэтому она говорит ему, что пробудет в переговорной комнате всё утро. Вид его почерка на бумагах вызывает у неё лёгкое недомогание; его изгибы и линии теперь стали ей так же знакомы, как и её собственный почерк. Она переворачивает верхний лист.
Существует устройство для изготовления копий, и теперь единственное отличие заключается в том, что она делает две копии вместо одной, если считает документ важным. Когда ей поручают напечатать что-то короткое в тот же день, она просто печатает дополнительную копию за своим столом и складывает её в один из романов, которые хранит в сумочке, чтобы добавить её к растущей стопке документов, которые она собрала в конверте и хранит в задней части металлического картотечного шкафа в конференц-зале.
Она кладёт маленький фотоаппарат «Лейка», подаренный ей Соней, на дно старой жестяной банки из-под чая, спрятав его под тонким слоем металла, потому что иногда там могут оказаться чертежи или документы, которые лучше сфотографировать. Эти плёнки можно положить в конверт вместе с дубликатами, а фотоаппарат следует вернуть в банку, которую Джоан будет наполнять чаем каждое утро понедельника, чтобы убедиться, что её тайник в безопасности. В любом случае, кухня теперь её владения, и другие редко её там беспокоят. Даже Карен не осмелилась бы начать возиться со стопкой банок в глубине шкафчиков под раковиной, опасаясь, что ей придётся снова разносить утренний чай, как это было до того, как Джоан взяла это на себя, поэтому Джоан знает, что её тайник в безопасности.
Она работает усерднее и прилежнее, чем раньше. Она по-прежнему общается с Карен, учеными и техниками, хотя и не так часто, как раньше, и следит за тем, чтобы коробка с печеньем всегда была заполнена. Ее печатание по-прежнему медленное и безупречное, но что-то в ней изменилось, хотя никто не может точно сказать, что именно. Она красит волосы в более темный, почти рыжий цвет, и даже Макс это замечает, говоря, что она похожа на Джоан Кроуфорд.
«Правда?»
«Это я имею в виду? Ту красотку?»
Джоан смеется, но не краснеет, как раньше. Ее рука больше не касается чего-либо, словно случайно, как это было прежде.
Она знает, что Макс объясняет перемены в ней смертью отца, но Карен пренебрежительно отмахивается от этой идеи перед всеми, кто готов её выслушать. Она считает, что Джоан нашла себе молодого человека, и хотя Джоан смущена этим внезапным всеобщим интересом к её личной жизни, это удобная прикрытие. Она не отрицает этого напрямую, поэтому считается, что это правда. Карен, кажется, искренне рада за неё, отчаявшись найти мужа за четыре года работы в лаборатории, и это чувство сравнимо только с её радостью от возможности поделиться свежей сплетней, когда разговор затихает за утренним печеньем.
«Кто же он, этот парень, который покорил твое сердце?» — спрашивает Дональд за пятничным ужином после нескольких недель домыслов.
Джоан краснеет. «Донни!» — говорит она, притворно смущаясь. Макс стоит к ней спиной, но она видит в зеркале его лицо, как по щекам расплывается легкий румянец.
«Нет, продолжайте. Я хочу услышать о нём всё».
Джоан делает глоток портвейна с лимонадом. «Рассказывать нечего».
«Хм, ну, я в это не верю. Но я не возражаю, если вы не хотите мне об этом рассказывать».
Джоан смеется. «Обещаю, я расскажу тебе, когда придет время. Только не сейчас. Пока нет».
«Не хочу сглазить. Понимаю». Он забирает у неё бокал. «Ещё один?»
Она пожимает плечами. «Ну ладно». Она смотрит, как он исчезает в толпе у бара, и поворачивается, чтобы посмотреть в маленькое зеркальце на стене рядом с собой. Прядь волос выбилась из заколки, и, когда она протягивает руку, чтобы поправить ее, видит, что Макс наблюдает за ней.
Ничего не происходит сразу, или, по крайней мере, ничего, на что можно было бы с уверенностью указать. Проходит несколько секунд, прежде чем он делает шаг вперед, поворачивает ее лицом к себе и забирает заколку из ее руки. «Надеюсь, этот человек, кто бы он ни был, заслуживает вас», — мягко говорит он.
Медленно, осторожно он снова вставляет заколку ей в волосы, затем наклоняет голову, чтобы убедиться, что она на месте, и Джоан чувствует, как по всему телу поднимается сильное жгучее ощущение. Она смотрит, как он отворачивается и выходит из паба, оставляя недопитый напиток на столике рядом с ней, и чувствует себя потерянной.
Но так должно быть. Она сделала свой выбор.
В конце месяца она садится на поезд до Эли, как и договорились с Соней, с коричневым конвертом под мышкой. Конверт запечатан и адресован на имя, которое Джоан взяла из телефонного справочника в лаборатории и запомнила на случай, если её спросят. Адрес представляет собой комбинацию разных адресов сантехников в районе Кембриджшира. Она садится у окна, держа сумку на коленях, и ждёт, пока исправят задержку сигнала, чтобы они могли покинуть станцию. Она наклоняется, чтобы поправить обувь, и у неё кружится голова, когда она снова садится, увидев полицейского у ворот. Внезапно она жалеет, что не взяла такси, как велела Соня.
Пожалуйста, думает она. Пожалуйста, поскорее уходи. Ее руки сжимают сумку, и ткань ручки, соприкасаясь с кожей, горячая и зудит. Она должна держать ее в правой руке. Все в порядке. За ней никто не следит. Она проверила это по дороге на станцию, вернулась и заскочила в аптеку за пачкой леденцов от кашля — дело, которое она отложила на сегодня. Убедительное дело. Она кашляет и крепче сжимает ручку сумки.
Вагон наполовину заполнен, полон пассажиров в легких летних куртках и светлых галстуках, мужчины, как всегда, бросают на нее взгляды, когда она одета в этот особый оттенок синего, надеясь поймать ее внимание рассеянным, вопросительным взглядом. В этом нет ничего подозрительного, лишь легкий сексуальный подтекст. Обычно она отводит взгляд, но сегодня она ловит себя на том, что оглядывается на этих мужчин, наблюдает за ними и задается вопросом, не подозревает ли кто-нибудь из них ее. Есть ли какие-нибудь признаки, которые могли бы ее выдать? Выглядит ли она иначе, чем раньше, когда была просто еще одним человеком, идущим на работу, как и все остальные, работая сообща, участвуя в военных усилиях и прикрывая обморожения варежками?
Раздается свисток, и дверь купе распахивается. Дама в элегантном бордовом платье заглядывает в вагон, оглядывается и пристально смотрит на Джоан. Женщина, запыхавшаяся и измученная жаром, держит в одной руке чемодан, а другой прижимает шляпу к голове, так что волосы растрепаны и приплюснуты. Джоан чувствует сдавливающее ощущение в животе.
«Этот поезд едет в Эли?» — спрашивает женщина, обращаясь непосредственно к Джоан.
Джоан инстинктивно хотела отвести взгляд, но не сделала этого. «Да».
«Прекрасно». Дама заходит в вагон и захлопывает за собой дверь как раз в тот момент, когда поезд начинает движение. Она садится рядом с Джоан, хотя места немного, и дальше по скамье есть больше пространства. Она тяжело дышит и снимает шляпу, чтобы обмахнуться. «В самый последний момент», — говорит она, толкая Джоан локтем.
Джоан кивает, улыбается и с облегчением отводит взгляд. Кажется, никто ничего необычного не заметил. Нет полицейских, преследующих поезд, чьи каблуки и свистки эхом разносятся в клубах пара, нет детективов в плащах с высокими воротниками, скользящих по стеклянному коридору. Она знает, что не выглядит подозрительно. Она выглядит опрятно и респектабельно. Не обязательно ходит в церковь — кто сейчас ходит? — но ее ногти начищены и чисты, волосы аккуратно заколоты. Соня права. Она из тех людей, с которыми люди предпочитают сидеть рядом в вагонах поезда. Кто бы мог заподозрить что-либо неладное?
Она чувствует легкое волнение от начатого дела. Она знает, что никто другой не может делать то, что делает она, никто другой не обладает таким же уровнем доступа и знаний.
За исключением Макса, разумеется.
Боится ли она, что её поймают? Да, конечно. Если она задумается о том, что делает, то её охватывает ужас. Если её поймают, она ничего не расскажет, и она знает, что это будет означать для неё. «Ну же», — скажут они, когда придут за ней. «Что такая хорошая девушка, как ты, делает в этом деле? Кто-то, должно быть, втянул тебя. Нам просто нужно имя». Но она не назовёт им имени, потому что у неё есть только два имени: Лео и Соня.
Поэтому она большую часть времени об этом не думает. Потому что знает: если что-то сделано, это уже не изменить. Нет пути назад. Это конец.
OceanofPDF.com
Среда , 12:02
Доказательства, собранные для обвинения по делу Р против Кирла, декабрь 1946 года.
В период с 1943 по 1946 год обвиняемый несколько раз встречался с человеком, которого он описал, но личность которого не установлена. Эти встречи проходили на проселочной дороге недалеко от Оттавы, Онтарио, за исключением нескольких случаев, когда они встречались в кафе напротив Центрального автовокзала. Встречи обычно проводились во второй половине дня по выходным, и время согласовывалось с расписанием поездов из Монреаля. Мужчина всегда приезжал и уезжал на поезде.
Он заявил, что, по его мнению, этот человек был иностранцем, хотя и хорошо говорил по-английски, поскольку именно на этом языке осуществлялись его шпионские операции. Он описал его как стройного, спортивного мужчину лет тридцати с небольшим.
Материалы, переданные этому неизвестному контакту, состояли исключительно из копий его собственных документов, напечатанных им самим или написанных от руки, и он утверждает, что не передал никаких работ, подготовленных другими или им самим в сотрудничестве с другими.
Несмотря на то, что ему показали большое количество возможных фотографий, он не смог опознать ни одну из них как фотографию человека, о котором идет речь, и без дополнительной информации представляется маловероятным, что этот контакт будет установлен.
*
С момента своего всплеска эмоций Ник не произносит ни слова. Его лицо бесстрастно, онемело от шока. Теперь он встает и протягивает руку к папке. «Можно посмотреть?»
Джоан наблюдает за глазами сына, который рассматривает лист бумаги, данный ему мисс Харт. Она мечтает хотя бы на мгновение остаться с ним наедине. В таком состоянии, замкнутом, его невозможно понять. Если бы она только могла поговорить с ним подальше от видеорегистратора и этих бесконечных вопросов, у нее, по крайней мере, появился бы шанс все объяснить. Она умоляет его поднять на нее взгляд, хотя бы мельком, но его глаза прикованы к листу бумаги.
«Вы упомянули, что познакомились с Кирлом в Канаде. Было ли у вас тогда какое-либо представление о том, что он сочувствует русскому делу?»
Джоан качает головой. «Я с ним почти не разговаривала. Он был довольно тихим парнем. Хотя как учёный пользовался большим уважением. Я это помню».
Мисс Харт кивает, поджимая губы, как это иногда делает староста школы. «Ну да, и очень умелым шпионом. Он украл образцы изотопов урана, которые лично доставил в Москву посол».
'Я помню.'
«Наверное, это вас немного напугало. Пожизненное заключение».
Слова повисли в воздухе между ними.
Джоан колеблется. Она вспоминает заголовки, красовавшиеся на газетных киосках, когда она тем утром ехала на велосипеде в лаборатории. «Шпионская информация! Шпион всё рассказывает!»
Она резко затормозила, уронив велосипед на тротуар, так что сумка и зонт выпали из корзины, прикрепленной к рулю. Мужчина остановился, чтобы помочь ей собрать вещи и убрать велосипед с дороги, чтобы прислонить его к витрине пекарни, пока она покупала газету в киоске. Она помнит, как неуклюже и жарко шарила пальцами в сумочке в поисках мелочи, и вспоминает, как узнала Кирла на фотографии под кричащими заголовками. Согласно газетным сообщениям, президент Гувер проинформировал MI5 и канадскую полицию о том, что где-то в одном из подразделений атомных исследований произошла утечка, и попросил как британцев, так и канадцев провести расследование; Кирл был выбран методом исключения. Затем последовали подробности его ареста: стук в дверь его бунгало, вопрос канадского полицейского о возможности задать ему несколько вопросов.
Ах да, Джоан, безусловно, помнит, что читала об этом.
Кирл был арестован позже той же ночью. На следующее утро он признался в преступлении, заключавшемся в передаче информации Советскому Союзу. Неожиданная удача. В то время раздавались протесты по поводу слишком сурового приговора. В конце концов, он передавал секреты не врагу. Россия в то время была союзником. Хотя к 1946 году эта позиция стала несколько более неоднозначной.
Джоан смотрит на мисс Харт. Голова у нее пульсирует от усталости. Непрекращающийся поток вопросов не прекращается. Она смотрит на часы. Сорок семь часов до того, как ее имя будет обнародовано в Палате общин, и до кремации Уильяма. Сорок восемь часов до того, как ей придется сделать заявление для прессы. Она предполагает, что именно поэтому сейчас упоминают Кирл. Чтобы подготовить ее к тому, что с ней произойдет.
«Да», — наконец говорит она, и голос у нее тонкий и неровный. — «Это меня немного напугало».
Когда она приходит в лабораторию, все уже там. Они собрались в комнате Макса, стоят, разговаривают, читают вслух отрывки из газет. Дональд что-то кричит про проклятых русских. Карен стоит у двери, жестом показывая Дональду, что ему нужно замолчать. Джоан бросает сумку в гардероб и заходит. Макс стоит за столом, его рубашка помята, волосы встали клочками, глаза окружены тенями. Их взгляды встречаются через всю комнату, и на мгновение возникает намек на утраченную близость, вспыхнувшую от этого напоминания об их поездке в Канаду, прежде чем он кашляет, отводит взгляд и поднимает руки, пытаясь привлечь всеобщее внимание.
«Вы все знаете, почему мы здесь», — говорит он. «Вы все читали газеты». Он опускает голову и потирает глаза ладонями. «Я не знаю, что сказать. Я чувствую…» Он замолкает.
«Разозлился?» — осмеливается спросить Дональд.
Макс кивает, но не улыбается. «Это еще мягко сказано».
В комнате повисла тишина. Царит атмосфера осады, подслушивания, и никто толком не знает, что сказать. Наконец Карен заговорила: «Они тоже сюда пришли? Нас что, под следствием?»
Макс поднимает взгляд. «Думаю, да». Он снова поднимает руки, чтобы успокоить шум, вызванный этим ответом. «Думаю, нам всем нужно просто продолжать жить как обычно, насколько это возможно. Будет некоторое внимание прессы, и, насколько я понимаю, полиция уже едет сюда, но это пройдет. В лабораториях в Бирмингеме будет хуже».
«В Бирмингеме всё ещё хуже», — вставляет Карен из дверного проёма.
— Значит, мы просто продолжим жить как ни в чем не бывало? — раздраженно спрашивает Дональд.
«Ну, как такового ничего не произошло», — говорит Артур. «Они по-прежнему не могут изготовить бомбу, основываясь на информации, которую он им предоставил. Мы даже еще этого не сделали».
«Нет. Но какой смысл это делать, если они тоже это получат? Сталин взорвет нас всех, прежде чем у нас появится шанс его остановить».
«Ладно, ладно, Донни. На сегодня хватит мрачных прогнозов», — окликает Карен. «Джоан, иди сюда, давай выпьем чаю».
Макс благодарно улыбается Карен. «Хорошо, тогда собрание окончено. Девиз на сегодня: сотрудничать, когда приедет полиция, показать им, что нам нечего скрывать, и продолжать в том же духе. Думаю, это всё, что мы можем сделать». Он делает паузу. «И быть особенно бдительными, особенно осторожными. Я хочу, чтобы шкафы были заперты, никакие документы не оставались на улице на ночь, никаких пустых разговоров. Все эти военные девизы по-прежнему актуальны и для нас».
«Хорошо, босс».
Ощущается заметное снижение напряжения, все расходятся и возвращаются к нормальной работе.
О, как же тяжело Джоан двигаться медленно, создавая впечатление, что она так же ошеломлена, как и все остальные (что, в некотором смысле, так и есть), и что ей некуда спешить. Но ей трудно удержаться от быстрого движения. Она чувствует головокружение и потерю контроля, словно несется вниз по склону, а трава скользкая под ногами, слишком крутой, чтобы остановиться. Это почти рефлекс, это желание вытянуть руки, чтобы защитить себя. Ей нужно сделать так много дел. Добраться до переговорной. Найти тот коричневый конверт, который она уже адресовала вымышленному сантехнику, а затем глупо и небрежно оставила на буфете под подносом, набитый дубликатами документов. И еще есть фотоаппарат, спрятанный в жестяной коробке из-под чая, как всегда. Да, она знает, что они вряд ли заглянут туда, но если бы заглянули, это была бы настоящая находка: маленький фотоаппарат с пленкой, на которой крупным планом запечатлены детали конструкции реактора.
«Джоан, не могли бы вы остаться здесь на минутку?»
У нее сердце замерло в груди. «Мне… э-э… нужно кое-что уладить».
«Это займет не минуту».
У неё нет выбора. Она останавливается, пропуская остальных, а её мысли мечутся между конвертом с документами и камерой. Как она могла быть такой неосторожной? Такой безрассудной? Неужели она думала, что неуязвима? Она ждёт, пока все уйдут, затем закрывает дверь и садится на стул напротив Макса. Он сидит за столом, рассеянно что-то рисуя на папке перьевой ручкой.
«Так вот, наш друг Кирл оказался гораздо более везучим, чем мы думали», — начинает он, поднимая взгляд и с сожалением улыбаясь Джоан, прежде чем продолжить свой рисунок. «Это настоящий клад».
Вблизи его кожа такая же бледная, как раковина устрицы, как она и помнила. Это воспоминание тревожно омрачает ее мысли о конверте и фотоаппарате. «Что ты хотел у меня спросить?»
Он поднимает взгляд, его мысли явно рассеяны, потому что проходит несколько секунд, прежде чем он успевает заговорить. «Меня попросили подготовить отчет о наших впечатлениях от Кирла в Канаде. О всех наших разговорах с ним, о любых его комментариях, о любых намеках на его контакты». Он делает паузу. «Я подготовил черновик, который хотел бы, чтобы вы прочитали». Он протягивает ей лист бумаги через стол. «В нем нет ничего такого, чего они уже не знали бы, но просто добавьте все, что вам придет в голову».
Джоан кивает. «Хорошо».
«Это нужно завершить как можно скорее, идеально — до полудня. Просто подумайте о том, что он мог сказать. Я не ожидаю ничего драматичного».
«Я почти с ним не разговаривала».
«Знаю». Макс делает паузу. Его взгляд прикован к рисунку перед ним, и он не поднимает глаз, чтобы встретиться с её взглядом, когда говорит. «Есть ещё кое-что».
Джоан делает поверхностный вдох. «Да?»
«Мне передали список потенциальных подозреваемых, выявленных в Канаде, которые могли быть контактами Кирла». Он постукивает ручкой по столу. «Одно из имен в этом списке, Лео Галич, было связано с вами, когда вы начали здесь работать. Боюсь, мне придется спросить: вы видели его, когда мы были в Канаде?»
Сердце Джоан замерло в груди, снова сдавленное почти болезненным стуком. Он уже знает? Поэтому он и спрашивает? Мог ли он заметить Лео, идущего за ней в женский туалет? Нет, думает она, Макс бы тогда не узнал Лео. Даже если бы он увидел фотографию сейчас, это ничего бы не изменило. Медленно она качает головой.
Макс внимательно наблюдает за ней. «Но ведь это был он, правда?»
Ее язык словно распух от воздуха, превратившись в огромный ком раздутой плоти. «Тот самый что?»
«Тот, о котором ты говорила на лодке. Тот, кто не спрашивал».
Джоан потребовалось несколько секунд, чтобы понять эту отсылку, и когда она это осознала, это было одновременно и ужасно, и трогательно. Она кивнула. «Да, но это было давно. Я удивлена, что ты это помнишь».
Макс делает поверхностный вдох. «Кстати, я всё ещё считаю его идиотом».
Между их взглядами возникает пауза, и в этот момент она всем сердцем желает, чтобы никогда не ввязывалась во все это, потому что внезапно она чувствует такую невыносимую усталость и страх, что боится расплакаться.
Макс, кажется, заметил это по выражению ее лица, в котором читалась легкая тревога. «Я не упоминал Лео Галича в нашем отчете, — быстро говорит он, — и, похоже, в этом нет необходимости. Вы согласны?»
Джоан кивает, благодарная за то, что он не может понять её так хорошо, как она когда-то думала, или что он достаточно ей доверяет, чтобы не пытаться. «Спасибо», — шепчет она. Она встаёт, чувствуя, как на неё всё ещё смотрит мягкий, обжигающий взгляд Макса. «Я пришлю вам отчёт до обеда».
Она спешит из его кабинета на кухню и закрывает за собой дверь. Сердце бешено колотится. Она не создана для этого. Она откидывается на дверь, поднимает двойное дно жестяной коробки и достает фотоаппарат, вынимая его из ладони и пряча в глубину сумочки. Она знает, что там небезопасно, или недостаточно безопасно. У нее будет время придумать план получше позже, хотя она не знает, какой именно.
Дверная ручка поворачивается за ее спиной, и Джоан отскакивает от двери.
К ней обращается голос: «Не хотите ли помочь с чаем?»
Она подпрыгивает и кружится. Это Карен. Конечно, это Карен. А кто же еще это мог быть?
«Я в порядке». Ее лицо застыло. Она держит банку, чайник еще не поставлен, и она видит, как взгляд Карен скользит с банки на столешницу. «Просто наполняю банку». Она отводит взгляд, а затем снова поднимает его, внезапно осознавая опасность своего положения, необходимость вести себя как обычно. «Это довольно тревожно, не правда ли?»
Карен кивает. Она заговорщически добавляет: «Не знаю, может, это из-за стресса, но сегодня у меня ужасные спазмы».
Джоан сочувственно улыбается, и в этот момент понимает, что это она. Это её шанс. Это её прикрытие. Соня была права. Она наполняет чайник водой, а затем поворачивается к Карен. «Мне очень жаль, что я спрашиваю, — начинает она неуверенно, — но у вас есть запасные гигиенические прокладки? Меня застали врасплох…»
«Конечно. Я оставлю для вас коробку в туалете».
Полиция прибывает незадолго до полудня. Они тихо входят в лабораторию, одетые в штатскую одежду и без лишней суеты. Джоан находится в переговорной комнате с закрытой дверью, когда слышит незнакомые голоса в коридоре. Она не поднимает глаз. Времени нет. Она должна закончить начатое.
У неё есть система. Она несовершенна, но она не может придумать лучшего способа скрыть лишние дубликаты, поскольку их нельзя уничтожить. Не здесь. Не сегодня. Вместо этого она хранит их вместе с оригиналами, решив, что этого будет достаточно, чтобы заявить, что накануне она по ошибке скопировала партию документов дважды. Раньше она так не делала, но и не является невероятной ошибкой. Неискушенному глазу большинство документов, созданных каждым учёным, очень похожи на все остальные уже созданные. Если это обнаружат, дублирование, несомненно, спишут на невнимательность или даже на предположение о неосведомленности Джоан. И это, конечно, не так уж и плохо.
Она двигается быстро. Ее пальцы ловкие и точные, а тонкие волоски на затылке встали дыбом. Ее сумочка прислонена к ножке стола, наполовину скрыта, но все еще видна. Она слышит шаги в коридоре за дверью комнаты. Они останавливаются, оборачиваются и возвращаются назад. Быстро она раскладывает бумаги по папкам, пока конверт на буфете не опустеет полностью.
Шаги снова приближаются, и на этот раз не останавливаются. Дверная ручка поворачивается. «Извините, что прерываю, мисс, но профессор сказал, что вы здесь». В дверном проеме стоит полицейский. «Мне нужно забрать несколько этих файлов».
Джоан отходит в сторону и жестом предлагает ему взять все, что он пожелает.
Он делает шаг вперёд и начинает читать надписи на каждом файле. Он кивает и жестом приглашает другого полицейского подойти и забрать выбранные им файлы, что тот и делает, набивая ими руки и откидываясь назад, чтобы уравновесить их вес. Он останавливается, увидев конверт, и кладёт файлы на стол. Он берёт конверт, встряхивает его, затем заглядывает внутрь, после чего кладёт его обратно, снова берёт файлы и выходит.
Уйдя, первый мужчина оборачивается к Джоан. «Это твоя сумка?»
Джоан бросает взгляд на сумку у своих ног. Она кивает.
«Не возражаете, если я взгляну?»
«Конечно, нет». Она поднимает сумочку и протягивает ему. Влага растекается по ее спине. Он берет ее сумочку и открывает ее, просматривая потрепанный рулон чеков в заднем отделении. Он вытряхивает шарф, книгу, зонтик, помаду. Он берет каждый предмет по очереди и осматривает его, переворачивая и проводя пальцами по любым швам, которые могли бы что-нибудь скрыть.
«Прошу прощения, мисс, — говорит он. — Боюсь, это обычная процедура».
Он открывает сумку шире. Она почти пуста, за исключением одного предмета, который, кажется, застрял у дна подкладки. Он поднимает сумку, переворачивает ее вверх дном и трясет, пока из нее не выпадает крошечный фотоаппарат Leica.
Только вот она уже не в форме фотоаппарата. Это фотоаппарат в маскировке. Фотоаппарат, разбитый каблуком туфли в женском туфле, измельченный на мелкие кусочки, а затем спрятанный внутри десяти гигиенических прокладок, каждая из которых разрезана, упакована и аккуратно, симметрично сложена обратно в оригинальную упаковку. Мужчина поднимает коробку и осматривает ее, не сразу понимая, что это. Он хмурится, читая надпись на упаковке, а затем краснеет, понимая, что это, извиняется и кладет коробку обратно в сумку.
Это было слишком близко. Это было безрассудно, глупо. Она едет на велосипеде быстро, щеки горят, и все тело дрожит от мысли о том, как близко они подошли. Она чувствует, будто ее только что оттащили от места падения под поезд, две руки схватили ее за плечи и дернули за спину. Она проезжает станцию и продолжает ехать по тем же самым улицам с их маленькими террасными домиками, обветшалыми и облупившимися, с цветами, вьющимися на подоконниках, пока не доезжает до своей улицы и с облегчением сворачивает.
На её улице припаркованы машины, которые она не узнаёт, но, с другой стороны, зачем ей это? Она почти никогда не смотрит. Только когда Соня напоминает ей, что это одна из мер предосторожности, которую следует принимать, ей вообще приходит в голову обращать на них внимание. Что же ей вообще искать? Мужчину в плаще, курящего сигару и выглядящего подозрительно?
«Все, что необычно», — говорит ей Соня. — «Нужно знать, что обычно, чтобы заметить, если что-то не так».
Да, это правда, но она этого не сделала. Сегодня она проезжает мимо восьми машин, прежде чем доехать до краснокирпичного многоквартирного дома в конце улицы, и приходит к выводу, что не знает, видела ли она какие-либо из них раньше. Она снова решает начать вести подробный учет номерных знаков. Соня дала ей для этого небольшую записную книжку, когда она только переехала в свою новую квартиру, но она до сих пор так и не начала ее вести. Она живет здесь уже больше года, съехав из пансиона по настоянию Сони вскоре после того, как приняла решение. На самом деле, Соня даже нашла ей эту новую квартиру, позвонив ей на работу и сообщив, что она идеально расположена, с прекрасными светлыми комнатами, высокими потолками и уютной кухней, и Джоан позволила ей забронировать ее от ее имени. Правда, Соня не упомянула о сырости, отсутствии центрального отопления или о том, что в ванной нет горячей воды, но это были, по сути, незначительные придирки, и Джоан не хотела показаться неблагодарной, упоминая их.
Она прислоняет велосипед к переднему забору многоквартирного дома, открывает дверь и быстро осматривает консольный столик в коридоре в поисках почты. Там лежит счет за газ и письмо от матери, оба валяются среди стопки рекламных листовок и писем для других жильцов дома. Она достает свой, проверяет остальную почту, а затем бежит вверх по шестидесяти четвертой лестнице в свою квартиру. Там два замка: ригельный замок, открываемый большим бронзовым ключом, и меньший замок типа «Чабб». Она наклоняется к ригельному замку и берет одну прядь окрашенных темных волос, одну из своих собственных, и аккуратно продевает ее через замок. Это трюк, которому ее научила Соня, чтобы проверить, не был ли замок взломан во время ее отсутствия. Она вставляет ключ, и ригельный замок щелкает три раза, прежде чем открыться. Это происходит из-за неисправности замка: если щелкнуть три раза, когда дверь заперта, то для освобождения защелки также потребуется три щелчка. Это не запирает дверь плотнее, но является дополнительной мерой предосторожности в дополнение к защите волос.
Когда она входит, в квартире темно, как и до её ухода. Шторы задернуты, чтобы отпугнуть посторонних, хотя она с трудом может представить, чтобы кто-то залез по водосточной трубе на четвёртый этаж. Джоан снимает пальто и вешает его на вешалку. Она стоит у деревянного комода в прихожей, прислонив голову к зеркалу. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Она протягивает руку, чтобы включить свет в прихожей, и, когда он вспыхивает, она видит в зеркале отражение мужской руки, лениво свисающей с края дивана за дверью гостиной.
У Джоан сжимается желудок. Крик вырывается из горла и застревает в нем, так что единственным звуком, который она издает, является беззвучный, испуганный выдох. Она медленно, очень медленно поворачивается. Ее рука тянется к входной двери, но она слишком далеко. Ее ноги бесшумно шаркают к ней, и она разрывается между желанием убежать и желанием узнать, кто же, черт возьми, сидит в ее затемненной гостиной в такой тишине. Полиция? МИ5? Кто-то из людей Сони?
В тишине она слышит чье-то дыхание.
Она протягивает руку, чтобы удержаться, вцепляется в вешалку для одежды и отступает назад, прижимаясь к ней. Ее рука защитно обхватывает деревянный шест. Крючки на вершине шеста приятно острые. Она хватается за дверную ручку и вдруг понимает, что тот, кто это делает, наверняка знал, где искать волосы в ее локоне, поскольку другого пути в квартиру нет. Кому Соня могла рассказать об этом трюке? И зачем ей кому-то рассказывать?
И тут раздался голос: «Не бойся, мой маленький товарищ. Это всего лишь я».
OceanofPDF.com
Среда , 15:16
Дж.Она позволяет ему оставаться невежливым, потому что к тому времени, как они заканчивают разговор и перекусывают, уже поздно, и он пропускает последний поезд обратно в Лондон. В гостиной для него приготовлена кровать из подушек и одеял, и, когда она забирается на стул, чтобы достать запасное одеяло с верхней полки шкафа, она с удивлением обнаруживает, что его присутствие на самом деле утешает ее. Для нее было облегчением иметь возможность открыто говорить целый вечер, не скрывая постоянно свои истинные чувства, не будучи обязанной что-либо объяснять. Конечно, она знает, что он не изменился. Люди не меняются. Он причинил ей столько боли в прошлом, что она не может поверить, что когда-либо снова сможет допустить подобные мысли, но она также знает, что сейчас она сильнее, чем была раньше. Она знает, каково это — быть любимой.
Она снимает одеяло и встает со стула. Сейчас она не будет об этом думать. День был утомительным. Страшным.
Лео держит дверь гостиной закрытой, пока она готовит грелку и идет в ванную. Даже когда она в ночной рубашке стучит в его дверь, чтобы пожелать спокойной ночи, не забыв предупредить его, что в ванной нет горячей воды, и попросить его налить себе чайник на плите, она говорит себе, что рада, что он ничего не предпринял. Ее рука задерживается у дверной ручки, пока она думает об этом, пока не приходит в себя, не разворачивается в свою комнату и не начинает с бешеной тщательностью заплетать волосы. Она прыгает в кровать и поворачивается спиной к двери, к нему. Дело не в том, что она хочет, чтобы что-то случилось. Она непреклонна в этом. Эти мысли приходят ей в голову только потому, что он сейчас здесь, в ее квартире, за тонкой деревянной панелью, в верхней части которой въелась влага, и ее сердце не может успокоиться.
Она спит беспокойно, ее сны полны полицейских и лопающихся коричневых конвертов. Наступает рассвет, когда наконец он приходит в ее комнату, приоткрывая дверь и стоя полураздетым в темно-синем свете. Он не издает ни звука, но она чувствует его присутствие и шевелится. Ее веки дергаются, и на мгновение они возвращаются, снова в тот же старый тупик, и она знает, что должна сделать. Она должна сказать ему, чтобы он ушел, а затем повернуться и снова заснуть. Она открывает рот, чтобы сказать именно это, но затем снова закрывает его, потому что знает, что нет ничего, чего бы она хотела больше, чем почувствовать тепло другого тела рядом с собой, защищающего ее. Это такое одинокое чувство — иметь такой секрет, как у нее. Она хочет, чтобы ее обнял кто-то, кто мог бы заверить ее, что она поступает правильно. Что она в безопасности. И с кем еще она могла бы так открыто поговорить?
Ну, может быть, Соня. Но именно в данный момент Соня не подойдёт.
В темноте Лео наклоняет голову.
И, настолько медленно, что движение кажется почти геологическим, Джоан приподнимает уголок одеяла и откидывает его назад.
Она замечает, как он наблюдает за ней, когда она одевается тем утром: застегивает мягкую хлопчатобумажную блузку, которая делает ее грудь визуально больше, чем она есть на самом деле (он ей об этом тоже говорит), встряхивает полотенце так, что оно раскрывается перед ней, словно цветок, а затем завязывает мокрые волосы в замысловатый тюрбан. Он наблюдает за ней, как она раскладывает масло для его тоста, подносит руку под гриль, чтобы убедиться, что он достаточно горячий, прежде чем наполнить чайник водой и поставить его на плиту. Она берет тост за горячую корочку, щипает его и бросает на тарелку рядом с собой.
«Ой!» — воскликнула она, не оборачиваясь. — «Хотите варенья?»
«Просто масло».
Конечно, думает она. Как она могла забыть?
«Ну, продолжай», — наконец сказала она, ставя перед ним тост и чай.
«Продолжать что?»
Джоан обводит взглядом окрестности. «Вот это, — говорит она. — Ты пришла сюда. Чего ты на самом деле хотела?»
Он делает паузу. «Я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Я волновался за тебя».
«Это Соня тебя послала?»
Он хмурится. Маленькие золотистые листочки пролетают мимо окна. «Она ещё не знает, что я здесь».
Джоан не уверена, верить ему или нет. Она хочет знать, как обстоят дела. «Но она же должна была рассказать тебе о моих мерах предосторожности. О волосе в двери».
Лео пожимает плечами. «Я знал, что ищу». Он бросает взгляд на Джоан. «Как думаешь, кто вообще рассказал Соне об этих уловках?»
Джоан прищуривается, глядя на него. «Это мог быть Джейми». Она встает и целует его в макушку, пока он ест. «Не волнуйся. Я знаю, что делаю».
«Кирл тоже так думал. Я хотел тебя об этом предупредить».
«Немного поздно».
'Я знаю.'
Джоан смотрит на него. «Ты знал Кирла? Ты его предупредил?»
Лео закрывает глаза и потирает голову. Он кивает. «Я его знал».
«Вы…?» Она хотела сказать «вербовали», но это слово не подходит. По ее мнению, оно слишком формальное. Оно не описывает процесс.
«Я познакомился с ним в Монреале, в университете». Он делает глоток чая. «Он поддался влиянию легче, чем вы. Просоветские симпатии, бывший член партии, гнев из-за исключения России из проекта во время войны. Он был беспроигрышным вариантом. Вот почему я знал, что вы приедете в Канаду».
«И где у нас должна была состояться встреча в университете». Джоан делает паузу. «Они тебя раскусили, понимаешь. Ты в списке. Макс — то есть профессор Дэвис — мне сказал».
Лео кивает. «Я знаю».
«И что? Тебе не страшно?»
Он смеется. «У них нет неограниченных ресурсов, чтобы следить за каждым, кто хоть немного вызывал у них подозрения. Со мной все будет в порядке. И кроме того, во время войны я работал на правительство. Сейчас я в истеблишменте. Было бы некрасиво с их стороны, если бы они не заметили меня раньше, так что вряд ли они будут прилагать много усилий, чтобы меня расследовать сейчас. Мне просто нужно не совать нос в чужие дела». Он ухмыляется. «Это правильное выражение?»
Джоан кивает, но не улыбается.
«О, Джо-джо, не хмурься так. Я занимаюсь этим гораздо дольше, чем ты. Я пришел сюда, потому что хотел тебя предупредить ». Он берет ее за руки и держит их обеими своими. «Тебе нужно быть осторожной».
«Я осторожна », — говорит Джоан с оттенком негодования в голосе, пытаясь скрыть свою радость от его заботы о ней.
«Тогда будь осторожнее». Он сжимает её руки. «Ты — лучшее, что у них есть сейчас. Ты важнее, чем ты думаешь. Твоя безопасность — их главный приоритет».
Джоан вздрагивает. «Не глупи». Она высвобождает его руки и отворачивается. Ей не нравится слышать подобное. Это не соответствует тому, что она сама себе внушает, что то, что она делает, на самом деле не так уж и важно. Именно так она это оправдывает, всегда стараясь убедиться, что ни одна из передаваемых ею сведений не является той информацией, которую она действительно искала. Это информация, которая ей предоставляется тем или иным способом; она попадает в ее знания, а затем снова исчезает. Она делится ими, а не крадет, и это для нее важное различие. Правда, ее положение означает, что она знает практически все, что происходит на заводе, но как только это становится ее знаниями, ее головой, это уже не считается кражей, не так ли? Она не хочет, чтобы ее считали особенной или важной для кого-либо из них. За исключением, думает она в уголке своей головы, Лео.
«Хорошо, хорошо. Я хочу, чтобы ты был осторожен», — говорит он.
«Я всегда осторожна. Можете спросить Соню. У нас были противопожарные учения. Мы принимаем меры предосторожности, чтобы быть в безопасности…»
«Вот что я имею в виду. Чувство безопасности опасно. Рутина опасна». Он берет свою кружку чая и делает глоток. «Я говорю это только потому, что беспокоюсь о тебе. Я знаю, каково это — хранить секрет».
Конечно, он это знает. Джоан это понимает. Она пыталась представить, каково ему было, когда он покинул Германию, оставив отца и Соню, возможно, навсегда, зная, что вряд ли вернется. Колебллся ли он? — задается вопросом Джоан. — Или он просто шел вперед, понимая, что нет смысла оглядываться назад? Она знает, что он сочтет такие мысли излишне сентиментальными, но в этом моменте есть что-то настолько величественное, настолько жалкое, что она не может не тянуться к нему. Она задается вопросом, обладала бы она, оказавшись в той же ситуации, той же способностью к стоицизму, к храбрости перед лицом изгнания. Она не может себе этого представить.
Но она также знает, что именно этот момент неразрывно связал его с Соней, создав ту связь, которую Соня так оберегает, связь, зародившуюся благодаря этому шагу через границу. Она знает, что он гордится тем, что сдержал обещание, данное отцу, и три года спустя, когда он нашел для нее школу-интернат в Суррее и сочувствующую семью квакеров, которая приняла бы ее на каникулы, он послал за Соней. Он рассказал Джоан, как договорился встретиться с Соней на пристани в Дувре, послушно появившись на причале и разыскивая в толпе печальную маленькую девочку, которая восемь лет назад приехала в их квартиру после внезапной смерти матери; маленькую девочку, которая не могла есть без уговоров, и ради которой он уступил ей свою кровать и спал на матрасе в гостиной, чтобы она могла спать в комнате с видом на уличный фонарь, потому что боялась темноты. И что он не осознавал, как долго его не было, пока не увидел, как Соня сошла с корабля.
Тогда ей было бы шестнадцать, но Джоан понимает, каким неизменным он её себе представлял. Она бы слегка, немного застенчиво помахала рукой — тем же движением, которое она делает сейчас, когда видит кого-то знакомого вдалеке, — и он бы протянул руки, чтобы обнять свою кузину, но последующее объятие было бы неловким и странным, потому что она уже не была той маленькой девочкой, которую он помнил, а стройной молодой женщиной с тёмными, влажными глазами и ярко-красными губами.
Кажется, он думает почти то же самое, потому что совершенно неожиданно смотрит на Джоан и говорит: «Ты не должна говорить Соне, что видела меня. Я скажу ей об этом, когда придёт время».
«Значит, всё как в старые добрые времена?»
'Да.'
Джоан отворачивается от него, раздраженная этим. Почему она позволяет ему это делать? Возвращаться в ее жизнь и возобновлять отношения, как будто он и не уходил, как будто они не провели последние четыре года — неужели это так долго? — в состоянии вражды, пусть и на расстоянии. Это статичное притяжение, ее и Лео, как кошачья шерсть на грубом ковре, раздражающее и отталкивающее, но в то же время искрящееся и прилипающее.
Он смотрит на неё, и его глаза не моргают, такие совершенно непостижимые и в то же время такие уязвимые. Она знает, что он никогда больше не будет смотреть на неё так, как Макс смотрел на лодке, и как он смотрит до сих пор, когда думает, что она не смотрит. Она знает, что они никогда больше не проснутся в объятиях друг друга и не начнут без причины смеяться. Но отношения с Максом уже никогда не вернуть, и он в любом случае не может любить её, поэтому, когда Лео наклоняется, чтобы нежно поцеловать её в шею, на мгновение она задумывается, сможет ли она быть достаточно счастлива с ним. Она любила его раньше. Она могла бы полюбить его снова, и, возможно, на этот раз всё будет по-другому после всего, что произошло.
Лео подходит к окну, затем возвращается к Джоан и обнимает её за талию. Его подбородок лежит у неё на плече. «Это для твоего же блага», — говорит он. «Соня считает жизнь игрой. Она всегда так думала».
«Она не глупая, Лео», — поддразнивает Джоан, улыбаясь и чувствуя тепло его тела на своём. Она поднимает лицо, чтобы посмотреть на него, но он отвлечён, его взгляд прикован к чему-то за окном.
«Нет, — наконец говорит он, — она, конечно, не глупа, но, похоже, всё ещё не понимает разницы».
'Что ты имеешь в виду?'
Он отпускает руки, которыми обнимал её, и делает шаг назад, почти не глядя на неё. «В играх есть правила».
OceanofPDF.com
Среда , 17:40
Примерно в 13:20 5 января 1947 года детектив Питер Вуд из местной полиции и я отправились в паб «Уоррен» в Фирдене, графство Норфолк.
Войдя в дом — квадратный каменный фермерский дом, примыкающий прямо к дороге, с двойными воротами сбоку, ведущими к большому двору с хозяйственными постройками, — мы заметили мистера Джейми Уилкокса, сидящего в гостиной и читающего газету. Дверь открыла миссис Соня Уилкокс, довольно внушительная женщина с вьющимися темными волосами, вероятно, крашеными, и довольно опрятным видом. Она представилась, и нас проводили в гостиную; ее муж попытался выйти, поклонившись, но детектив Вуд не позволил ему это сделать.
Мы представились, и она тут же спросила, не интересуют ли нас больше интересы ее мужа, подталкивая его вперед. Мистер Уилкокс выглядит на удивление молодо даже для своих тридцати трех лет, но его полностью затмевала жена, которая, по сути, доминирует в доме.
Я сказал им, что у нас есть информация, которая обязывает нас допросить г-жу Уилкокс в связи с ее прошлой деятельностью и семейными связями, и она немедленно попросила показать наши ордера, чтобы убедиться в нашей добросовестности. Как только это было установлено, я сразу перешел к делу и сказал г-же Уилкокс, что у нас имеется огромное количество информации, и нам необходимо ее сотрудничество, чтобы помочь нам прояснить неясности и разрешить ситуацию вокруг нее в настоящее время.
С самого начала нашего интервью она ясно дала понять, что «не думает, что сможет сотрудничать». Сразу же следует отметить, что своей позицией она косвенно признала, что когда-то работала на советскую разведку. То, как она это сделала, свидетельствует о её подготовке, ведь она использовала все возможные уловки, хитрости и изворотливость, хотя и безрезультатно. Она ничего не отрицала, всегда укрываясь за камнем «несотрудничества».
Было решено, что мистер Уилкокс может оказаться более слабым звеном, и после периода бесед с обоими мы отпустили миссис Уилкокс. Мы прервали молчание мистера Уилкокса, но, несмотря на все возможные уговоры, нам удалось лишь узнать, что он познакомился с миссис Уилкокс в Швейцарии в 1940 году совершенно случайно, познакомившись ранее через общего друга в Англии, «случайно встретив её, как это обычно бывает в магазинах Marks and Spencer у нас дома». Он поехал в Швейцарию, потому что ему не нравилось положение дел в Англии в то время. Более подробные детали их ухаживаний и брака он не счел нужным обсуждать. На вопрос, есть ли у них дети, он ответил: «Нет, не совсем». Когда его попросили уточнить этот ответ, он сказал: «У нас с миссис Уилкокс нет общих детей».
После довольно долгого перерыва миссис Уилкокс вернулась, всё ещё в недружелюбном настроении. Ей внушили, что её отказ говорить может оказаться невыгодным для некоторых её знакомых. Они, как говорили, могли находиться под подозрением, которое можно было бы снять, если бы она была откровенна. Из этого следовало, что эти подозрения могли быть направлены против её близких — в частности, против Льва Галича, её кузена и просоветского экономиста, недавно занявшего должность научного сотрудника в Королевском колледже Лондона, — но она сохранила славянское безразличие к этой линии аргументации.
К концу второго этапа допроса миссис Уилкокс, казалось, находилась в самом плачевном психологическом состоянии. На этом этапе было отмечено, что имелись самые очевидные доказательства того, что её преданность правительству родной страны не будет взаимной, если ей когда-либо понадобится их помощь, но в ответ она лишь указала, что её преданность принадлежит идеалам, а не людям.
В заключение, мы получили мало позитивной информации. Она совершенно очевидно является фанатичной антифашисткой и в некоторой степени согласилась с тем, что была разочарована российской политикой 1939/40 годов, отметив, что многие люди теряют веру в правительства, но сохраняют свои политические убеждения, однако она отказалась раскрывать какие-либо дальнейшие подробности. В результате этого допроса мы считаем себя укрепившимися в своих убеждениях, даже если нам до сих пор не хватает явного признания.
«Значит, они уже догнали Соню», — говорит Ник.
«И Лео тоже», — добавляет г-н Адамс. «Досье MI5 на Лео довольно обширное».
Взгляд Джоан резко поднимается, она внезапно насторожена. День был изнурительным. Она поворачивается к мистеру Адамсу. «Можно посмотреть?»
Он качает головой. «Это секретная информация. Вы, несомненно, будете иметь право ознакомиться с некоторыми материалами, когда дело дойдет до суда, но я не могу отдать вам это дело».
Джоан хотелось спросить, почему бы и нет, но она также понимает, что спорить с ним бессмысленно. Он не производит впечатления человека, открытого для уговоров. И в любом случае, ей не нужно видеть дело. Ничто из этого для нее не новость. Она знала о допросе Сони в то время, хотя странно видеть такое отстраненное описание.
Об этом ей рассказал Лео. Она помнит, что к тому времени он жил в Лондоне, получив стипендию на преподавание в Королевском колледже, что позволило ему продолжить исследования по советской плановой политике, а также руководить аспирантами со схожими интересами. Он называл это поиском талантов. В дополнение к университетскому жилью, Джоан дала ему ключ от своей квартиры, чтобы он мог приходить и уходить, когда ему вздумается, и у него вошло в привычку появляться без предупреждения всякий раз, когда ему удавалось отвлечься от своих академических обязанностей, чтобы провести с ней время.
Он приехал в Кембридж вечером в день визита сотрудников MI5 к Соне, получив эту новость по телеграфу от Джейми, и Джоан почувствовала, как по его ладоням встал пот, когда он сжал ее руки и еще раз сказал ей, что ни при каких обстоятельствах она не должна упоминать его имя никому: ни Соне, ни ее матери, никому вообще. Ради Джоан, их отношения должны быть неустановленными.
«Знаю. Мы уже десятки раз через это проходили. Я никому о тебе не рассказывала». Ей пришлось сдерживать искушение выпалить, как тяжело ей вдобавок ко всему держать его в секрете, но она понимала, что это не поможет. К тому же, и так всё было достаточно плохо, без дополнительных хлопот. «В любом случае, ты сказал, что расскажешь Соне о нас».
Лео вздрогнул. «Я пытался».
'И?'
«Она сказала, что нам не следует видеться. Она сказала, что это слишком сильно скомпрометирует тебя как источник информации». Он помолчал. «И, возможно, она права».
«Нет, Лео». Джоан покачала головой, ее губа вдруг задрожала при мысли о том, что она его больше не увидит. По крайней мере, с ним она могла расслабиться, не боясь выдать себя. «Пожалуйста. Я не вынесу этого. Я так устала. Я и не знала, что можно так устать. Я не смогу продолжать без тебя».
«Да, ты могла бы, Джо-джо. Если бы пришлось».
«Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи».
Он шагнул вперед и обнял ее. Она помнит, что его объятия были крепкими, даже слишком крепкими. «Не волнуйся. Мы будем продолжать в том же духе. Нам пока не нужно ей ничего рассказывать, главное — быть осторожной. Просто помни, что за тобой наблюдают».
«За кем наблюдают?»
Она почувствовала, как у Лео участился пульс. «У меня».
«Ты? За тобой тоже следят? Но ты же сказал…»
«Знаю, знаю. Я не думал, что они это сделают». Он слегка изменил положение, ослабив хватку. «Но они спрашивали Соню обо мне. Хотя, иначе… ну, иначе они бы меня арестовали. Нам просто нужно подождать, пока эта история с Кирлом утихнет. Нужно набраться терпения».
«А что, если они последуют за тобой сюда?»
«Они этого не сделали».
«Как вы можете быть уверены?»
«Я проверил».
'Но-'
«Джо-джо, послушай меня. Ты можешь мне доверять. Мы в этом вместе».
Джоан прижалась лицом к его груди так, что ее голос был приглушен, когда она говорила. «И ты все еще будешь видеться с Соней?»
«Конечно. О наших отношениях и так известно, так что нет смысла их скрывать».
И что она могла на это ответить? Это была правда. Их отношения были устоявшимися и тесными, как родовые. Непобедимые, подумала Джоан, а затем упрекнула себя за собственную недостаточную великодушие.
Она помнит, как Лео обнимал её, как она умоляюще шепнула: «Обними меня». Какой же слепой она была тогда. Какими слепыми были они оба. Боялись совершенно не того.
Джоан понимает, что мистер Адамс обращается к ней. Он смотрит на нее с ожидающим выражением лица. Все смотрят на нее. У нее горит голова. «Мы закончили на сегодня?» — спрашивает она.
«Мы просто делаем перерыв». Мистер Адамс протягивает руку и выключает видеорегистратор. «Мы продолжим через тридцать минут».
«Но уже поздно», — возражает Джоан. У нее пересохло в горле. «Я устала».
Мисс Харт наклоняется вперед и сочувственно кладет руку на подлокотник кресла. «Боюсь, мы пока не можем остановиться». Она бросает взгляд на мистера Адамса. «Нам нужно многое успеть до пятницы».
Мистер Адамс встает. «Именно. Я иду за кебабом. Могу я кому-нибудь что-нибудь принести?»
Ник качает головой, готовый отказаться, но затем пожимает плечами. «Хорошо, да, пожалуйста». Он делает паузу, слишком отвлеченный, чтобы нормально соображать. «Я возьму то же, что и вы».
«А кто ещё?»
Мисс Харт качает головой. Она принесла с собой домашний салат этим утром и идет есть его на кухню, оставляя Джоан в кресле, а Ника у окна, смотрящего на холодную, сумрачную улицу. Дверь в гостиную открыта, и хотя Джоан знает, что мисс Харт могла бы подслушать их разговор, если бы захотела, кажется, она не обращает на это особого внимания. Да и зачем? Теперь у них есть ее признание, и она никуда не может пойти с электронным браслетом на руке. Все, чего хочет Джоан, — это поговорить с Ником, заставить его понять. Возможно, это ее единственный шанс, но по форме его спины она понимает, что он не грустит. Он сердится.
Джоан опускает взгляд на свои ноги. «Мне очень жаль, Ник».
Молчание. «За что? За то, что ты сделал? Или за то, что тебя разоблачили?»
Выражение лица Джоан искажено болью. «За это», — говорит она. Она делает широкий жест рукой, выражая сожаление по поводу того, сколько его драгоценного времени она уже отняла, за то, что выставила его на всеобщее обозрение MI5, за то, что не рассказала ему ничего об этом раньше, за судебный процесс, который теперь неизбежен, за то, что была плохой матерью. «За всё».
Ник качает головой. «Боюсь, слова „извините“ здесь неуместны».
Джоан открывает рот, а затем снова закрывает его. Она узнает этот голос. Это его рабочий голос; его голос, который звучит как «мой ученый друг сильно ошибается». Уже много лет он не обращался к ней, но теперь напоминает ей о периоде его подростковых лет, когда он начал называть ее по имени, отказываясь называть «мамой», потому что он не был фальшивкой, а Джоан не была его настоящей матерью. Он согласился, что они могут притворяться ее племянником, если Джоан предпочтет, но жить во лжи он не собирался. Это был первый раз, когда Джоан услышала эту особенность в голосе сына. Если бы это не было так болезненно, Джоан, возможно, нашла бы эту подростковую претенциозность забавной в своей драматической искренности, но тогда в этом не было ничего смешного. Этот период длился почти шесть месяцев, и она до сих пор помнит, как эти слова задели ее, как они ужасно и резко оборвали ее, и как она старалась не показывать, насколько сильно они ее ранили, не желая, чтобы он чувствовал какую-либо ответственность за ее чувства. Ее муж хотел отругать Ника за его капризность, как он это называл, но она сказала ему, что не должна. Ник скоро устанет злиться, и в любом случае, она знала, что это и есть материнство. «Для меня большая честь так сильно заботиться о нем», — говорила она себе тогда, сидя одна в их доме в пригороде Сиднея, когда дверь на крыльцо все еще раскачивалась после ухода Ника. «Для меня большая честь так сильно его любить».
Наступает пауза. «Ник». Джоан колеблется. «Я хочу тебя кое о чём спросить».
'Что?'
«Не могли бы вы… то есть, вы могли бы вы выступить от моего имени? Когда дело дойдет до суда».
Тишина.
«Я признаю себя виновным. Я не прошу вас лгать за меня».
Ник фыркает. «Конечно, я не могу лгать за тебя. Меня лишат лицензии, и мы оба окажемся в тюрьме». Он делает паузу. «Полагаю, твой единственный шанс — это доказать наличие смягчающих обстоятельств, но…»
«Именно так», — перебивает Джоан. — «Мне нужен кто-то, кто меня поймет».
«Откуда вы взяли, что я понимаю? Я не понимаю. Я просто не понимаю».
«Ты бы так и сделал, Ник, если бы был там. Ты стал адвокатом, потому что хотел бороться за справедливость. Это одно и то же».
Его глаза расширяются. «Нет, это не так. Я не могу поверить, что ты вообще мог подумать…»
«Нет, я имею в виду, что вы стали адвокатом, потому что вам было не всё равно. Вы думали, что сможете изменить ситуацию». Пауза. Она знает, что он слушает. «И я тоже. Мир тогда был другим. Многие думали так же, как и я».
Он поднимает руки, словно в мольбе, а затем опускает их. «Но этого недостаточно. Можно сочувствовать какому-то делу, не раскрывая при этом самую большую тайну своей страны».
«Но у меня была уникальная возможность изменить ситуацию, сделать ее справедливой. Я считал, что это правильное решение».
«О, как благородно с вашей стороны», — он качает головой. — «Неужели вы даже не задумались над тем, что на самом деле сделали? Что заставило вас подумать, что вы имеете право так поступать? Что только от вас зависит, чтобы всё было хорошо, красиво и справедливо. Это не крикет, где можно просто сказать всем играть хорошо».
Джоан чувствует, как слезы подступают к горлу, душат, вызывают рвотный рефлекс. «Ник, пожалуйста».
«Но вот чего я не понимаю. Какая невероятная, ошеломляющая самонадеянность заставила вас думать, что всё зависит только от вас? Насколько дерзким нужно быть, чтобы верить, что вы можете решить все вопросы в мире, и что всё должно происходить по-вашему?»
«Я всегда старался сделать все возможное».
«Отправлять секретную информацию кровожадному диктатору?»
Джоан качает головой. «Мы тогда этого не знали».
« Мы ? Кто такие «мы» ? Товарищи? Как вы можете произнести это слово, не покраснев? Вам не стыдно? Вы разве не читали новости за последние шестьдесят лет?»
«Конечно, я это сделала. Я имела в виду только себя, Лео и Соню. Всех нас. Как мы могли предсказать, чем всё это закончится? Мы думали, что делаем что-то хорошее».
Ник фыркает. «Даже сейчас ты не видишь, кем они были на самом деле. Они использовали тебя».
«Нет. Лео любил меня. Я знаю это, даже если он об этом не говорил. А Соня была моей самой дорогой и лучшей подругой».
«Пфррр», — говорит Ник.
«Так ты сделаешь это для меня?»
Снова тишина.
Теперь слезы переполняют и текут по щекам Джоан. «Мне так страшно, Ник. Я не хочу попасть в тюрьму. Я не хочу умереть в тюрьме».
Ник не смотрит на нее, но Джоан знает, что он тоже плачет. Он достает из кармана платок, прижимает его к уголкам глаз, а затем прислоняет голову к холодному оконному стеклу. «Я не знаю», — говорит он, и следует долгая пауза, прежде чем он снова заговорит, тщательно подбирая слова, так что, когда он произносит их, Джоан чувствует их резкий, пронзительный звук. «Я не знаю, смогу ли я, Джоан».
OceanofPDF.com
Среда , 18:43
Re: Лео ГАЛИЧ
Подробная информация о перемещениях вышеуказанных объектов за последние два дня представлена ниже:
Воскресенье, 25 мая 1947 года
Галич вышел из дома в 10:55 утра, купил одну газету и отправился на прогулку в Камберуэлл-Грин. Затем он сел на автобус до Кенсингтон-Хай-стрит, где почистил обувь, а в 11:55 зашел в паб «Балерина» выпить чаю. Через полтора часа, в 13:30, он снова появился, чтобы прогуляться по Кенсингтонским садам и Гайд-парку. На углу Кромвель-роуд и Эксенишн-роуд он встретил даму, соответствующую описанию его кузины, Сони Уилкокс, и вместе с ней отправился в галерею «Серпентайн».
Упомянутая выше женщина описывается следующим образом:
Примерно 28 лет; рост 165 см; рыжие волосы (по всей видимости, крашеные), довольно девичье лицо, красная помада, в бордовом платье, берете и черных туфлях на высоком каблуке. В руках у нее была черная кожаная сумка, и, судя по всему, она была беременна.
В 17:10 Галих отправился на метро на вокзал Кингс-Кросс в сопровождении вышеупомянутой дамы. Между ними произошла ссора: дама плакала, а мужчина проявлял нежелание её утешать. Наши сотрудники не находились достаточно близко, чтобы услышать суть разговора, но из этого следовало, что он считал её поведение неразумным и не хотел уступать её желаниям. Когда её наконец уговорили сесть на поезд до Эли, она поцеловала его в губы, что выглядело как романтический поцелуй, и хотя он не сопротивлялся, ему было неловко от этого.
В 18:40 Галич появился один и направился по Фаррингдон-роуд к отелю «Беар», где поужинал в одиночестве. Сорок минут спустя он сел на автобус до Марбл-Арч. Он зашел в фойе кинотеатра «Одеон», обнаружил, что последний спектакль « Цезарь и Клеопатра» уже начался и билеты еще не распроданы, купил билет и до позднего часа сидел в задней части полупустого зала. После окончания фильма Галич отправился на метро до Элефант-энд-Касл, а затем на автобусе до Камбервелла.
В течение всего дня Галич проявлял максимальную осторожность, пытаясь выяснить, не следят ли за ним. Идя пешком, он постоянно оглядывался через плечо, а когда садился в автобус, ждал допоздна, запрыгивал в него и стоял на платформе, чтобы посмотреть, не узнает ли он кого-нибудь. Вероятно, ему действительно удалось заметить одного из наших людей.
«Внимательно слушайте. В субботу днем в Альберт-холле концерт. Ваш билет в кассе. Остальные заберут свои, так что просто заберите свои, и мы встретимся там».
«А остальные?»
«Да». Он делает паузу. «Я ей сказал, Джо-джо. Я это сделал».
Джоан широко и радостно улыбается. Наконец-то! И давно пора. Ей-богу, двадцать восемь лет. Ей не следовало бы тайком встречаться с парнем.
«Она была недовольна, — говорит он, — но я сказал ей, что ей нужно смириться с этим».
Джоан так много всего хотела бы сказать. «Ох», — говорит она, стараясь сделать голос легким и воздушным, чтобы его не услышали насекомые, о которых ей сказал Лео. — «Это замечательная новость».
«В этот раз нас будет четверо. Я забронировал тебе билет на оговоренное имя, так что не забудь. Езжай на поезде утром, когда много народу».
Как бы ей хотелось поговорить с ним по-настоящему, открыто, без всех этих кодов и инструкций. Она все еще улыбается, и надеется, что это видно по ее голосу. «Не могу дождаться встречи с тобой», — шепчет она.
Лео неловко кашляет. «И ты тоже», — говорит он, а затем: «Джо-джо?»
'Да?'
'Будь осторожен.'
Он сбрасывает звонок. Джоан кладёт трубку и ждёт немного. Ей не нравится, когда он так себя ведёт. Это её нервирует. Она рада, что он рассказал Соне, но также понимает, что сегодня ночью не уснёт. Конечно, разумнее всего было бы не видеться с ним, подождать, пока они не убедятся, что он больше не вызывает подозрений, чтобы не скомпрометировать себя, появившись с ним на публике, но ей нужно увидеться с ним. Ей нужно его утешение, чтобы продолжать жить. Она должна довести дело до конца. Почти всё позади.
В субботу она, как ей и было велено, едет в Лондон на поезде и прибывает к полудню вместе с туристами и пассажирами, добирающимися на работу. Кингс-Кросс полон спешащих людей, они толкаются, давятся и вообще создают хаос, и она целеустремленно спускается по ступенькам в метро, понимая, что Лео хочет, чтобы она была частью этой массы людей, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Когда она приходит, у кассы стоит несколько человек в очереди, и она представляется как Джин Паркс, как и договорились между ней и Лео. Получив билет, она идет в молочный бар в Южном Кенсингтоне, заказывает бутерброд с ветчиной и стакан молока на обед, а затем садится за столик в углу зала, откуда открывается хороший вид на вход и других посетителей, и наблюдает за ними, завидуя тому, как легко они приходят и уходят. Они так расслаблены, как, должно быть, была она до начала всего этого, хотя сейчас она едва помнит это. Как было бы замечательно снова почувствовать себя так же.
На мгновение она представила, как идет на такой концерт с Максом, а не с Лео и Соней. Они могли бы договориться сначала встретиться здесь, чтобы перекусить, и он бы пришел вовремя, улыбающийся и простой, готовый нарисовать на бумажных салфетках схемы стиральных машин, чтобы ее рассмешить, и она вдруг почувствовала усталость, когда подумала, что теперь это уже никогда не будет возможно.
Но ведь это было невозможно, правда? К тому же, она с Лео. Их отношения больше не секрет. Она рассуждает так: то, что они не говорят об этом вслух, не значит, что они не испытывают друг к другу чувств. Сравнения несправедливы. Они не работают с точки зрения рационального мышления.
Она встает и подходит к кассе, чтобы расплатиться. Никто не поднимает глаз. Никто не следует за ней. Она открывает дверь и выходит на весеннее солнце, направляясь обратно в Альберт-холл, куда и приехала с опозданием, как и договорились. В фойе полно людей. Мужчины одеты элегантно, в шляпы и костюмы, а женщины – в длинные платья и туфли на высоких каблуках. Она понимает, почему Лео выбрал именно это место для встречи – темное и шумное, с множеством взаимосвязанных коридоров и лестниц. Она показывает билет билетёру, который указывает ей место фонариком, и ей приходится перешагивать через сумки и ноги, чтобы туда добраться.
«Простите, — шепчет она. — Извините. Мне очень жаль».
Ее место в середине ряда, ближе к задней части партера. Она достает бинокль и кладет его себе на колени. Наступает тишина, гаснет свет и начинает настраиваться оркестр. «Где они?» — думает она. «Как поздно они планируют приехать?» Она устраивается на своем месте, смущаясь от того, что она одна, но стараясь выглядеть совершенно непринужденно. Когда дирижер поднимает руку, чтобы заглушить звук настройки оркестра, она видит трех человек, направляющихся к ее ряду, которые вошли в зал через дверь напротив.
Лео, Джейми, Соня. Она узнает силуэты каждого из них. Она улыбается, внезапно охваченная удовольствием от перспективы этого вечера, от возможности просто побыть вместе, как будто между ними никогда не было никаких сложностей. Возможно, хотя бы на этот вечер они смогут притвориться обычными людьми.
Дирижер оркестра призывает к тишине, когда трое опоздавших занимают свои места. Лео бесшумно садится рядом с Джоан, и знакомый запах окутывает ее. Джейми наклоняется к Лео, чтобы слегка помахать ей рукой, а Соня посылает ей нарочито воздушный поцелуй. А затем она расстегивает пальто.
Джоан чувствует, как всё её тело мгновенно приходит в себя. Под пальто у Сони выпирает округлый, твёрдый живот, слегка выступающий из её жилистого тела. Он не огромный, может быть, на шестом месяце беременности, но его невозможно не заметить. Джоан прикрывает рот рукой, чтобы сдержать вздох, и в её голове всплывает мысль о той ужасной комнате в Кембридже. Она вспоминает волосы женщины и то, как рука Сони слишком крепко сжимала её, когда из неё хлынула ярко-красная кровь. Она отгоняет это воспоминание. Она не должна думать об этом. Она должна радоваться за свою подругу. Она должна протянуть руку и поздравить её, а затем поцеловать улыбающуюся щеку Джейми. «О, Соня, — шепчет она, — как чудесно!» До этого момента она не осознавала, насколько сильно это воспоминание ранит. Оно колотится у неё в животе.
«Тише!» — женщина перед ними оборачивается и шепчет: «Сейчас начнётся».
Соня с улыбкой поднимает брови, и они вынуждены на время откинуться на спинки стульев, отгороженные взглядом Лео и Джейми. Джоан никогда не думала, что сможет быть так благодарна кому-либо за то, что его заставили замолчать на публике. Она знает, что если бы этот момент затянулся, она бы расплакалась, а этого она не хочет. Не перед Соней, своей самой дорогой подругой. Не перед Лео.
Дирижер представляет первое музыкальное произведение, и пока он говорит, Лео протягивает руку и берет Джоан за руку в темноте. Они сидят так на протяжении всего первого произведения, оба совершенно неподвижны. Джоан закрывает глаза, чувствуя, как спокойствие музыки окутывает ее, нарастает и усиливается, но никогда не прерывается и не становится диссонансной. Она чувствует тошноту и головокружение. Звук аплодисментов разрушает это волшебство, заставляя ее моргнуть.
Губы Лео коснулись её уха. «Как дела, Джо-джо?»
Она заставляет себя улыбнуться ему. «Рада вас видеть».
Он быстро улыбается. Он наклоняется к ней, и на мгновение Джоан думает, что он, возможно, собирается ответить ей тихим, нежным шепотом, но он этого не делает. Ему нужно сказать ей кое-что другое. «У меня есть новости».
«Соня беременна», — шепчет Джоан, желая поскорее закончить этот момент. «Я же не слепая».
Лео хмурится. «Ах, это. Ты разве не знал?»
«Конечно, нет. Я не видела её уже несколько месяцев, и ты мне ничего не сказала».
«Нет, полагаю, я этого не делал. В любом случае, дело не в этом». Он делает паузу. «Меня снова пригласили в Москву».
«Москва? Вы ничего не упомянули по телефону».
«Я узнал об этом только сегодня», — усмехнулся он. — «Соня только что мне сказала».
Он явно доволен этой новостью, но Джоан внезапно охватывает страх. «Партия хочет тебя видеть?» — шепчет она.
Лео кивает. «Конечно. Меня пригласили».
«Но почему они не пригласили тебя напрямую, а через Соню?»
Он отмахивается от этого вопроса. «Так быстрее. Они хотят, чтобы я представил результаты своих исследований на конференции в Москве на следующей неделе. Не будет времени отправлять приглашения по почте». Он коротко улыбается, и Джоан чувствует, как мурашки бегут по коже.
«Но если бы они были… недовольны тобой, они бы не рассказали Соне, правда? Они знают, что она бы тебя предупредила. Они бы просто рассказали ей ту же самую историю».
Лео качает головой. «Она была непреклонна. Им очень интересны эти исследования. Они даже сказали, что я могу получить за это медаль». Дирижер поворачивается к зрителям и поднимает руки. «И вы знаете, как это раздражает Соню. Она бы не передала такое сообщение, если бы ей это не было абсолютно необходимо».
Джоан отводит взгляд. В зале снова просят соблюдать тишину перед исполнением второго музыкального произведения. Хорист выходит со своего места на пьедестале и направляется вперед. Он совсем юный, лет одиннадцати или двенадцати, и его глаза широко раскрыты от страха. В зале воцаряется ожидающая тишина. Он начинает петь без аккомпанемента, его голос высокий и чистый, и череда восходящих, идеально выверенных нот прорезает тишину Альберт-холла и, словно вода, проникает в щели здания, наполняя его глубоким, насыщенным теплом.
Джоан закрывает глаза, ее рука все еще сжата в руке Лео. Она убеждает себя, что ведет себя глупо, но не может избавиться от ощущения, что что-то здесь не так. Внезапно ее охватывает судорога, иррациональный импульс, который заставляет ее цепляться за Лео, умолять его не уезжать, заставить его сказать Соне, что он благодарен за предложение, но слишком занят, чтобы присутствовать на конференции в Москве.
Голос мальчика поднимается все выше и выше, пока не достигает кульминации напряженности, почти замирая, почти срываясь, но не совсем, идеально удерживая ноту, пока дирижер не поднимает дирижерскую палочку, призывая к тишине. В зале воцаряется тишина.
Под яркими софитами мальчик широко улыбается, его глаза и золотистая кожа расплываются в улыбке, а аплодисменты раздаются и наполняют зал. В этот момент Джоан понимает, что подобного момента больше никогда не будет, и если она не произнесет эти слова сейчас, то, возможно, никогда и не произнесет их. А ей нужно их произнести. Ей нужно знать, как они звучат. Она наклоняется к Лео и что-то шепчет ему на ухо. Он поворачивается к ней, улыбается и медленно целует ее в губы, и на этот короткий миг Джоан кажется, что ее сердце вот-вот разорвется.
OceanofPDF.com
Среда , 19:35
ТСпустя три недели после концерта Джоан и Соня стоят перед недавно построенным зданием ратуши в центре Кембриджа, руки Сони сжимают руки Джоан. Из-за выпирающего живота им приходится стоять на неудобном расстоянии друг от друга, так что, когда Соня произносит слова, она не может достаточно приблизиться, чтобы обнять Джоан, и Джоан вынуждена видеть все лицо Сони, ее взгляд то опускается на землю, то снова поднимается.
«Выстрел? Что значит выстрел?» Джоан не может этого понять. «Из пистолета?»
Соня кивает. «Прости, Джо-джо. Его объявили врагом народа, и его застрелили».
Выстрел? Она представляет себе тело Лео, лежащее на бетонном полу, кровь брызгает на пол рядом с ним. Затем из нее вырывается звук, не крик и не всхлипывание, а громкий, отрывистый всплеск боли. Она прикрывает рот рукой, чтобы остановить боль, но ее не удается остановить. Все ее тело словно обмякает.
Она не знает, хочет ли она услышать подробности, собранные Соней от её контакта в Москве. Она не хочет нести бремя этого ужасного знания. Правда, с момента его отъезда она часто не спала по ночам, боясь, что с ним что-то могло случиться, и ей казалось странным, что она ничего от него не слышала. Она так крепко сжимала руки в молитве, что кожа вокруг костяшек пальцев порвалась от уколов ногтей, но она не могла себе этого представить. До сих пор. И она не знает, сможет ли вынести эту боль.
Но она всё равно это слышит. Она не отпустит Соню, пока не выслушает каждую деталь. А позже, когда она снова останется одна, она снова и снова представляет себе всю эту сцену. Она проносится в её голове, проносясь в сознании, как новостной репортаж, смешивая то, что рассказала ей Соня, с её собственными фантазиями. Она представляет, как Лео приезжает в Москву и спускается вниз на ужин в ресторан отеля в свой первый вечер, точно так, как описала Соня. Она представляет, как он возвращается в свой номер и обнаруживает дверь, висящую на петлях. Вход заклеен скотчем; не официальным скотчем, а обычной изолентой. Войдя в комнату, он увидел бы разбитую лампу над кроватью, сорванные обои и разбросанную по деревянному полу одежду. Даже кровать была бы изрезана по матрасу и подушкам. Он мог бы тогда отступить, думает Джоан. Он мог бы отступить и убежать, но смятение пересилило бы страх, который он должен был испытывать. Он бы предположил, что произошла ошибка. Даже когда он увидел двух мужчин, сидящих за маленьким столиком у окна, пьющих красное вино из бутылки, которую он привёз с собой из Лондона, и бросающих пепел на стол, он всё равно ничего бы не понял.
«Гражданин, — мог бы сказать один из мужчин. — Пожалуйста, соберите свои вещи».
«Я член партии, товарищ». Джоан может представить себе такой ответ. Он был бы сбит с толку, но при этом оставался бы гордым, верным. «Что, чёрт возьми, происходит?..» — мог бы он сказать, а затем замолчать, внезапно вспомнив, что ему понадобятся конспекты для конференции. Он открыл бы ящик, куда их положил. Пусто. «Где мои конспекты? И мой паспорт? Все мои бумаги?»
Мужчины переглядывались. «Боюсь, вы больше не имеете права на эти документы, гражданин».
«Почему вы всё время называете меня Гражданином? Я член партии. У меня есть членский билет. Меня пригласили поговорить…» И только тогда он мог запнуться, его взгляд метался от одного человека к другому, когда до него дошло. Он отступил назад. Она может представить себе это чувство: его тело внезапно стало тяжёлым, словно он двигался по воде. Он мог повернуться, чтобы убежать, и даже если бы он не увидел пистолет, он бы услышал механический наклон его рукоятки, а затем почувствовал бы треск, когда она опустилась ему на затылок.
Она представляет, как он просыпается с ужасной головной болью в маленькой бетонной комнате в подвале Лубянки. Камера темная, если не считать небольшого пятна света, проникающего сквозь решетку в двери. От протухшего запаха камеры его тошнит, и он блюет в ведро с помоями. На нем все еще костюм, но воротник покрыт засохшей кровью. Он может пошарить в поисках бумажника и обнаружить, что карманы пусты, кроме билета на концерт. Она представляет, как он достает его и на мгновение смотрит на него — подумал ли он о ней тогда? — прежде чем спрятать его обратно в нагрудный карман пиджака, где он будет найден нетронутым несколько дней спустя. Он встанет и начнет стучать в дверь, прося воды.
Но никто не придёт. Ничего не произойдёт. В камере будет невыносимо затхлый запах. Он не будет знать, который час и как долго он там находится. Невозможно определить это в комнате без солнечного света, без окон, без света, который можно включить или выключить, с нерегулярной едой и без возможности умыться. У него будет сухо и болеть рот, и ему будет больно глотать.
Наконец дверь отперли и распахнули, и свет из коридора на мгновение ослепил его, так что он увидел лишь силуэт охранника с дубинкой над собой. Лео сел, прикрывая лицо рукой. «Произошла ошибка. Если бы я только мог поговорить с кем-нибудь об этом и объяснить…»
Но нет. Это бы никогда не сработало. Он теперь в системе. Она представляет себе молчание охранника, который хватает Лео за руку и грубо вытаскивает его из камеры и тащит по слишком ярко освещенному коридору. Его конечности будут болеть от движения, а губы будут щипать от сухости. Все его тело будет слабым и сгорбленным, и его отведут в другую, похожую комнату, только на этот раз там будет электрическая лампочка, и его затолкают внутрь.
Воды по-прежнему нет.
Соня рассказала ей, что допрос длился пять дней. Джоан мучается от мысли о боли, которую ему, должно быть, причинили. Она читала о «специальных мерах», разрешенных во время допросов. Сломанные кости, вывихи, яркий свет и громкие звуки. Ужас.
Через три дня в камеру привели еще одного мужчину, но Соня говорит, что не узнает его имени. Это был соучастник Лео, которого застрелили через несколько дней после Лео.
Выстрел? — снова задумывается она. Какое чистое, резкое слово.
Джоан не может представить, кто этот другой мужчина, но он появляется у нее во снах по ночам. Она видит лицо, настолько сильно избитое и покрытое синяками, что Лео тоже его не узнает.
«Вы знаете этого человека?»
«Нет». Мать этого мужчины едва ли узнала бы собственного сына после того, что с ним сделали. «Я его никогда раньше не видела».
«Ты лжешь». Деревянную палку опускают на левую руку Лео, вызывая резкую, внезапную боль в локте и тупую тошноту в желудке.
«Я его не знаю», — продолжал бы настаивать Лео.
«Вы готовы поклясться, что никогда раньше не встречали этого человека? Что вы никогда…»
В фантазиях Джоан Лео не слышит конца этой фразы. Это происходит каждый раз, когда она представляет себе это, слова Сони безнадежно крутятся у нее в голове. Она представляет, как Лео смотрит на мужчину, и в его выражении есть что-то, что говорит Джоан о том, что он знал этого человека, хотя Джоан и не знала, и что он помнит определенный цвет его глаз, форму головы. Немногие оставшиеся узнаваемые черты его опухшего лица. Следующий удар пришелся бы по правой руке Лео. А затем по спине, ребрам и почкам. Он почувствовал бы, как замедляется пульс, как сердце внезапно перестало бы или не захотело бы биться так сильно, как раньше.
На следующее утро Лео вытащили на улицу и выстрелили ему в затылок.
Джоан не может говорить. Сердце бешено колотится в груди. «Но почему?» — шепчет она.
Соня качает головой. «Кто знает? Но он довольно критически относился к режиму. Иногда мне приходило в голову, что его исследования подрывают всю систему».
Джоан пристально смотрит на нее. «Ты им не веришь, да? Он ничего плохого не сделал. Ты же знаешь, что нет. Он опубликовал эти результаты только для того, чтобы предотвратить голод во время войны».
Голос Джоан повышается, и она чувствует, как Соня кладет руки ей на плечи, пытаясь успокоить и заставить замолчать. «Тише, Джо-джо, не здесь. Тебя могут услышать».
Но она не может молчать. «Он не был предателем. Ты же знаешь, что нет. Это была вся его жизнь. Он всегда хотел только одного — чтобы все получилось».
Соня качает головой и прикладывает палец к губам. «Я тоже так думала», — шепчет она мягким, успокаивающим голосом; слишком спокойным, подумает позже Джоан. «Но, как я тебе и говорила, никому не доверяй».
Ник смотрит на неё, на его лице читается недоверие. «Неужели это правда? Они действительно его убили?»
Джоан медленно кивает. Глаза у нее уже сухие, но от воспоминания по всему телу разносится боль. Она заставляет себя думать о чем-то мирном и обыденном — об облаке, плывущем по ярко-голубому небу, — пытаясь успокоить трепещущее сердце.
«Я не могу в это поверить». Он смотрит на Джоан, и на мгновение Джоан замечает в его взгляде проблеск сочувствия, смешанный с гневом. «Но почему?»
— С уважением, — перебивает г-жа Харт, — Сталин приказал казнить миллионы людей. Не думаю, что он был особенно привередлив. Она достает листок бумаги из дела и прижимает его к груди. — Однако в данном случае отчет КГБ о допросе Лео был включен в один из других файлов, тайно вывезенных нашим перебежчиком. Хотите с ним ознакомиться?
Ник наклоняется вперед. «Да».
Джоан молчит. Всё это было так давно. Это ничего не изменит. Это не вернёт его. Это не сделает его смерть менее ужасной. И это не заставит Ника простить её.
«Я могу прочитать это вам вслух», — предлагает мисс Харт. «Это совсем коротко».
Джоан качает головой. «Я не думаю…»
Ник, похоже, не замечает возражений матери. «Да, просто прочитай вслух».
Мисс Харт бросает взгляд на Джоан, которая на этот раз не возражает. «Хорошо, — говорит она. — Сегодня гражданин Лев Галич был признан виновным в попытках подорвать Советскую империю посредством своей кампании дезинформации, касающейся советской сельскохозяйственной политики, и своей работы с канадским правительством во время Великой Отечественной войны ». Она делает паузу. « Его связь с гражданином Григорием Федоровичем …»
При этом Джоан издает тихий всхлип. Мисс Харт бросает взгляд на Ника, а затем снова на Джоан, которая сидит, прикрыв рот рукой.
Мисс Харт опускает взгляд и продолжает читать, теперь ее голос становится громче. « Его связь с гражданином Григорием Федоровичем отрицалась до самого конца, но полученные нами от агента Силк доказательства абсолютно достоверны, и поэтому мы точно знаем, что гражданин Галич — лжец и предатель. Настоящим он приговаривается к немедленной смертной казни через расстрел » .
Джоан открывает рот и снова закрывает его. Ей отчаянно нужно что-то спросить, но ее голосу нельзя доверять. Он дрожит и хрипит, когда она пытается заговорить.
«Что это? Что вы пытаетесь сказать?» — спрашивает мисс Харт.
Ник забирает листок бумаги у мисс Харт.
«Кто такой агент Силк?» — шепчет Джоан, и замечает, что слова как будто слились воедино. Она пытается наклониться вперед, пока проходит волна тошноты, но обнаруживает, что не может пошевелить телом. Или, по крайней мере, может пошевелить половиной, но остальная часть кажется разрозненной и вялой. Она застыла, словно застыла во времени.
Она слышит голос мисс Харт, но, честно говоря, ей не нужно ничего рассказывать. Соня. Соня была единственным человеком, кроме нее, кто знал о Григории Федоровиче. Должно быть, Соня рассказала им о встрече Льва с ним. Но почему?
Она представляет, как Лео отрицает всякое знание о нем, хотя это все равно не спасло бы его. Всегда такой стоический, такой храбрый. Дело превыше всего. Возможно, он все еще был убежден, что это была ужасная ошибка, и они поймут, что ошиблись, прежде чем будет слишком поздно, и что на самом деле его пригласили на конференцию. За медаль. Если она закроет глаза, она все еще помнит сияние его лица, когда он доверительно рассказывал ей о своей надежде на медаль, и это на мгновение успокаивает, пока, вместе с этим, не приходит воспоминание о его триумфальном возвращении после той первой поездки в Москву, когда он рассказал ей о том, что узнал, и настоял на том, чтобы она никогда, никогда никому об этом не рассказывала, и Джоан поражает осознание того, что, когда Лео много лет назад тащили на казнь, он, должно быть, думал, что это она его предала, потому что он не мог знать, кто еще это мог быть.
Нет, — кричит она, хотя рот уже не двигается, поэтому крик звучит только у нее в голове, и она не знает, услышит ли его Ник, мисс Харт или мистер Адамс со своим видеорегистратором. Внутри нее поднимается тьма. Она видит ее. Она почти может дотронуться до нее. Она протягивает руку к Нику. Как рассказать ему, что происходит? Мое сердце, — думает она. О, мое сердце. Она чувствует резкую боль в голове, головокружительный вихрь света и шума, и кажется, что ее сердце сжимается в груди. А потом — тишина.
OceanofPDF.com
Среда , 22:44
С«Ему повезло». Голос глубокий, молодой. «Это была всего лишь небольшая язва. Хорошо, что вы были с ней, когда это случилось, потому что, если их не лечить, маленькие язвы часто перерастают в гораздо более крупные. Но это не должно оставить никаких долговременных последствий».
«Что за мелочь?» — думает Джоан. Она лежит в незнакомой постели в незнакомой комнате, и сквозь шум трудно разобрать голос Ника. Она открывает глаза, но это происходит с трудом, и ее разум кажется странно отстраненным. Где она? Что она здесь делает? На мгновение она ничего не помнит. У ее кровати стоят цветы, несколько веточек наперстянки в пластиковой вазе. Она думает, что это, должно быть, от Ника. Кто еще мог бы подарить ей цветы? Она вдруг вспоминает, что он был на нее зол, хотя она не может понять почему, и на мгновение ей кажется, что, возможно, она прощена за то, что сделала, и это теплое, уютное чувство, как будто повязка на том месте головы, куда она упала, не лекарство, а мягкая рука, поглаживающая, помазывающая.
Цветы в вазе напоминают ей о другой болезни много лет назад, и вместе с этим воспоминанием возвращается осознание, медленно распространяясь по мозгу, словно застывшая кровь. Она думает о Лео, и ее сердце бешено колотится.
«Ах, здравствуйте», — говорит доктор, заметив, что она не спит. Он подходит к ее постели и наклоняется. Взгляд Джоан мелькает, и она мельком видит его. Он не так молод, как кажется. Волосы у него наполовину отросли, а глаза выглядят так, будто он не спал уже несколько часов. «Джоан, не волнуйся, все будет хорошо. Это был небольшой инсульт, транзиторная ишемическая атака, если так можно выразиться, но я тебя лечил, и с тобой все будет в порядке».
«Инсульт?» — шепчет Джоан. Ее разум онемел.
«Всего лишь небольшая неприятность. Ничего страшного. Возможно, у вас останутся некоторые симптомы, но они должны пройти в течение нескольких часов». Он выпрямляется, вытирает руки о куртку и смотрит на Ника. «Следите за тем, чтобы она не волновалась», — говорит он. «Нажмите эту кнопку, если вам понадобится моя помощь или помощь медсестры. Я вернусь примерно через час, чтобы узнать, как у нее дела».
Он уходит, проскальзывая между занавесками, и Ник смотрит ему вслед. Он поворачивается к Джоан и пытается улыбнуться, хотя это не его обычная, непринужденная улыбка. «Ну что ж, — наконец говорит он. — На мгновение я подумал, что тебе конец».
Джоан не двигается. «Прости, что напугала тебя», — шепчет она, и выражение его лица на мгновение смягчается.
«Не извиняйся. Бриони и мальчики передают тебе привет. Они хотели прийти, но я сказал им, что посещения ограничены, потому что…» Он останавливается и делает неуверенный, широкий жест. «Ну, я еще не сказал мальчикам».
Джоан кивает. Она понимает. «Спасибо за цветы», — шепчет она.
«Какие цветы? Ах, эти. Они не мои. Они от наших друзей из MI5».
«О, — шепчет она. — Я думала…» Глупо с ее стороны было думать, что его так легко можно покорить. Кто она такая, чтобы ожидать такого прощения? Какое право она имеет на него рассчитывать?
«Они ждут снаружи. Может, думают, что я помогу тебе организовать какой-то побег». Он смеется, смех резкий, слишком громкий, но в нем нет ничего злого. Скорее, обиды.
Слышать это разрывает сердце Джоан. «Полагаю, вы не передумали?» — неуверенно спрашивает она.
'О чем?'
«О том, чтобы быть моим адвокатом».
Наступает короткая пауза. Ник садится и берет журнал, оставленный предыдущим обитателем кабинки. «Давай не будем сейчас об этом говорить». Он переворачивает страницу журнала, неодобрительно цокает языком, переворачивает другую страницу, снова неодобрительно цокает. «А папа вообще что-нибудь об этом знал?» — внезапно спрашивает он.
Джоан закрывает глаза. В голове у нее затуманено сознание из-за лекарств.
«То есть, вы с ним были так близки», — продолжает Ник. «Я часто думаю о том, какими вы были вместе, и даже мне кажется, что нам с Брайони чего-то не хватает по сравнению с вами». Он замолкает. «Я ей этого не говорил. Нику тоже. Просто я не помню, чтобы ты когда-либо так резко реагировал на папу, как она на меня. Или чтобы он игнорировал тебя, когда ты что-то говорил». Он слегка улыбается. «Видимо, я так с ней и поступаю».
Джоан протягивает руку и берет Ника за руку. Ее трогает то, что именно так он помнит свое детство, хотя она понимает, что была и другая причина, по которой она никогда бы не сорвалась на его отца, даже если бы ей этого захотелось, что, по правде говоря, случалось нечасто: ее благодарность к нему; ее стремление всегда заслужить его. «Австралия была далеко от дома», — наконец говорит она. «Мы были всем друг для друга. И у меня не было такой высокооплачиваемой работы, как у тебя. Гораздо легче не срываться, когда ты не так занята».
Ник качает головой, слегка отводя руку, так что ладонь Джоан отстраняется. «Дело было не только в этом. Вы оба смеялись над шутками друг друга, даже когда они были несмешными. Вы просто казались такими…» Он замолкает. «Такими счастливыми».
«Да», — шепчет Джоан, вспоминая, как рука мужа, лежащего на больничной койке, тянулась к ее руке. Завтра все будет как влитое. Она чувствует боль в груди. «Мы были счастливы».
Наступает пауза. Ник наклоняется вперед. «Но насколько хорошо он был осведомлен?»
Джоан закрывает глаза. Она не может говорить. «Довольно», — шепчет она.
OceanofPDF.com
ЧЕТВЕРГ , 10:00
АПосле унылого больничного завтрака из холодных тостов и маргарина, а также тарелки водянистой каши, Джоан сообщают о выписке. В этот момент у двери появляется мисс Харт, и становится очевидно, что она провела там всю ночь, дремля в коридоре возле палаты Джоан после окончания часов посещений и присматривая за ней. Медсестре, по всей видимости, не сообщили о характере их отношений, и она разговаривает с мисс Харт так, будто та дочь Джоан или другая близкая родственница, объясняя, что Джоан должна есть, сколько аспирина ей нужно принимать, постоянно уверяя, что с Джоан все будет в порядке, если за ней будут должным образом ухаживать.
Мисс Харт кивает, выражение ее лица говорит о том, что она внимательно слушает, но Джоан понимает, что причина ее беспокойства не в благополучии Джоан, как считает медсестра, а в том, что объявление в Палате общин запланировано чуть более чем через двадцать четыре часа, а информации о Уильяме до сих пор нет. Джоан просит медсестру закрыть дверь, пока она одевается, и наступает короткий момент замешательства, прежде чем медсестра понимает, что Джоан хочет побыть одна, а также хочет, чтобы женщину, которая всю ночь просидела у ее комнаты, тоже вывели на улицу.
Когда Джоан собирается уходить, входит врач, чтобы поговорить с ней. Она замечает, как его взгляд скользит вниз, к электронному браслету на ее тонкой лодыжке, который виден поверх тапочек, в которых она была во время инсульта, и который никто не догадался заменить, чтобы она была одета более подобающе, когда покинет больницу. Он снова отводит взгляд, его любопытство не удовлетворено, но теперь оно скрыто под маской профессионального спокойствия. Кажется, он примерно представляет, кто такая мисс Харт и почему она так внимательна, но Джоан видит по его жалости и доброте, что он не знает никаких подробностей. Он бы не улыбался ей так, если бы знал, что она сделала. Она задается вопросом, узнал бы он ее, если бы увидел ее фотографию в вечерних новостях. Возможно. Вероятно. Она чувствует пульсирующую боль в животе.
«Отдых, отдых и ещё раз отдых», — объявляет он. «Это всё, что я собираюсь прописать. И аспирин».
Он смотрит на мисс Харт, произнося эти слова, но она занята тем, что снимает пластиковую крышку с огромной кофейной чашки, не пролив содержимое, и, похоже, не слушает.
Врач кашляет и продолжает: «Долгосрочных симптомов быть не должно, но вы должны немедленно прийти снова, если почувствуете что-нибудь необычное. Что угодно». Он делает паузу. «Вы уверены, что чувствуете себя хорошо?»
Джоан смотрит на него и понимает, что ей дают шанс. Если бы она сейчас сказала, что чувствует головокружение или слабость, он бы ей поверил. Ей бы разрешили остаться здесь. Она могла бы отложить пресс-конференцию, возможно, даже отложить заявление в Палате общин, по крайней мере, до кремации Уильяма.
Но она также знает, что нет смысла медлить. Это само собой не исчезнет. И она всегда это знала. Зло заслуживает наказания.
Когда она встает, кости кажутся меловыми, они трутся друг о друга, пока она идет к двери. «Я в порядке», — шепчет она. «Я бы хотела сейчас пойти домой».
Первые несколько месяцев после смерти Лео пролетели для Джоан как в тумане; пустые, бессонные отрезки времени, сквозь которые она пробиралась, каждое утро ехая на велосипеде в лабораторию, забывая бутерброды, работая так усердно, что выходила из здания, моргая, как новорожденный кролик, а затем снова ехала домой. Каждый день вставать с постели было все равно что окунуться в Северное море холодным утром, но без бодрящих ощущений. Она похудела, слишком много курит, пьет херес в одиночестве, когда возвращается домой. Приглашения от молодых людей, с которыми она раньше встречалась, больше не поступают. Большинство из них теперь женаты или уехали, но Джоан в основном равнодушна к этому отсутствию романтического интереса. Ей лень ходить в кино с мужчинами, с которыми она не может поговорить. Как она вообще может с кем-то поговорить, если ей нечего сказать? Или, по крайней мере, ничего правдивого.
Позже она вспомнит кое-что из того времени. Сидеть за кухонным столом и есть подгоревший тост. Слушать, как звонит телефон, звонит телефон, и удивляться тому, как долго некоторые люди (Соня, ее мама, Лалли) все еще ждут ответа. Почему они не понимают, что меня здесь нет? — думает она. И на мгновение это ее раздражает, пока она не понимает, что она здесь. Она всегда здесь. Она вставляет сигарету в рот, но не зажигает ее. Она просто держит ее. Ждет.
В лаборатории она продолжает делать копии всего, но не отдает их Соне. Она чувствует на себе взгляд Макса во время работы, и он время от времени спрашивает у нее совета по поводу того, над чем работает, как сформулировать что-то или представить это более ясно, но он не вмешивается. Он просто наблюдает.
«У тебя не болит шея, когда печатаешь, так сильно наклонившись?» — спрашивает он однажды днем, когда в комнате только они вдвоём.
Она откидывается назад и потирает шею. Она всегда так сидела или только недавно? «Полагаю, да».
«Возможно, вам стоит купить очки».
Она не смотрит на него. «Они мне не подойдут. Я буду похожа на ежа».
Наступает пауза. Дождь тихо стучит по окну. Как бы ей хотелось рассказать ему всё. Что бы он тогда сказал?
Скорее всего, не это: «Тогда купите очки в оправе под черепаховую панцирь. Ежи всегда носят очки в проволочной оправе».
Она едва сдерживает смех.
Сделанные ею копии хранятся в отдельной папке в кабинете Макса, подписаны и аккуратно сложены на полках. Она полагает, что это привычка, но знает, что это не единственная причина. Она делает это из-за страха. Она боится, что за ней могут последовать. Если Лео можно обвинить в измене, то и её тоже. Любого. Она хочет показать, что намеревалась продолжать передавать информацию, но просто ждала, пока не станет безопасно переправить её из лаборатории в руки Сони.
Но когда приходит время следующей встречи с Соней, она не появляется. И не звонит, чтобы сообщить, что не придет. То же самое происходит и в следующий раз, и в следующий. Она получает пару писем от Сони, которые лишь бегло просматривает и выбрасывает, а затем открытку с сообщением о рождении ребенка от нее и Джейми. К открытке прилагается фотография. Девочка с большими круглыми глазами и крошечными ямочками, названная Катей в честь матери Сони. Джоан сжигает открытку. Она ставит фотографию на каминную полку, а затем снова снимает ее. Она кладет ее в ящик.
А еще есть истории, которые почти ежедневно появляются в газетах, описывающие, как Россия укрепляет свою власть в Восточной Европе, усиливает буферную зону над охваченными войной государствами и подавляет любые проблески демократической оппозиции. Показательные процессы, которые Джоан так ярко помнит из России 1930-х годов, повторяются в Варшаве, Будапеште, Праге, Софии. Можно ли это все еще оправдать, как утверждал Лео, когда это произошло в первый раз? Она больше не уверена. Конечно, блеск героизма, связанный с российскими военными усилиями, начинает угасать. Он становится мутным и туманным, и эти сомнения сдерживают Джоан. Если раньше она была уверена в том, что делиться этими секретами, выполняя обещание Черчилля, было морально порядочным поступком, то теперь она больше не может придерживаться этого с такой уверенностью.
Проще говоря, она хочет уйти. Но какова процедура ухода? Если она попытается, за ней пришлют кого-нибудь, как за Лео? Она не знает. Ей остается только тихо уйти и надеяться, что никто не заметит.
В конце концов, однажды воскресным утром Соня приходит к ней в гости и ждет у входной двери многоквартирного дома, пока кто-нибудь из других жильцов не впустит ее. Она оставляет свою коляску у подножия лестницы и, задыхаясь, поднимается на четвертый этаж с Катей на руках, триумфально стучась в дверь Джоан.
Джоан спит, когда приходит, обнаружив, что после рассвета ей легче заснуть, чем раньше, и поэтому она привыкла наверстывать упущенный сон по выходным. Услышав стук, она резко садится. Она думает, что это могут быть разные люди: мать, Лалли, Карен, другие друзья, которых она иногда видит, но ни об одном из них она не думает. Она не может точно сказать, чего боится. Двое мужчин в черной одежде и шляпах с низкими полями. Крупные, сильные мужчины, которые могли бы увести ее, как они увели Лео. Или полицейский, невысокий и приветливый, с наручниками, прикрепленными к поясу.
Соня окликает её: «Это я, Джо-джо. Ты с нами?»
Джоан выдыхает. Она натягивает халат, расчесывает волосы, достает из ящика фотографию Кати и снова ставит ее на каминную полку. Затем она бежит к двери и распахивает ее. «Как приятно тебя видеть! И привет, Катя!» Она хлопает девочку по подбородку. «Наконец-то мы встретились!»
Маленькая девочка на руках у Сони улыбается, и Джоан с удивлением видит, что она уже не младенец, а совсем маленький ребенок, которому еще нет и года, но почти.
«Джо-джо, ты не одет».
«Я спал».
«Но уже за полдень».
Джоан пожимает плечами. «Я устала». Она отступает назад, чтобы Соня и Катя могли войти.
Соня входит в гостиную и осматривает окрестности. Там стоит диван с подходящим креслом и ветхий книжный шкаф, по которому она проводит пальцем, а затем хмурится, глядя на пыль. Она отодвигает шторы, пока Джоан идет на кухню заварить чай. «Ты не приходишь на наши встречи», — окликает ее Соня из гостиной.
Джоан сначала ничего не отвечает. Она наливает горячую воду в чайник и медленно помешивает его. Достает поднос — кружки, сахар, молоко — и медленно несет его в гостиную. «Это небезопасно», — наконец говорит она.
«Здесь так же безопасно, как и раньше».
«Но я не чувствую себя в безопасности».
«Знаешь, Лео бы не хотел, чтобы ты останавливался».
Джоан бросает на нее взгляд. «Откуда я могу это знать? После того, что они с ним сделали…» Она замолкает, не желая думать об этом, пока Соня здесь. Она не хочет быть свидетельницей своего горя.
«Вы сказали мне, что он верил в это дело. Если вы в это верите, то должны понимать, что он не хотел бы, чтобы вы остановились».
В этой фразе есть что-то такое, что заставляет Джоан нахмуриться. «Не думаешь ли ты, что он так и сделал?»
«Конечно», — говорит Соня, и в ее голосе слышится энтузиазм. — «Не то чтобы имело значение мое мнение. Важно ваше мнение. И если вы в это верите, то должны продолжать».
«Но мне страшно».
«Не переживай. Знаешь, теперь поводов для беспокойства стало меньше».
«Каким образом?»
Соня колеблется. «Теперь, когда Лео нет, я имею в виду».
Джоан смотрит на неё. «Что?»
«Министерство иностранных дел Великобритании его выследило, Джо-джо. Ты же знаешь. Найти тебя было лишь вопросом времени, особенно если бы ты вышла замуж».
«Женат? Он это сказал?»
Глаза Сони расширяются, и она отворачивается так, чтобы Джоан не видела её лица, когда она отвечает. «Это просто образное выражение», — легкомысленно говорит она.
«Нет, это не так», — говорит Джоан, хотя и задается вопросом, что бы она ответила, если бы он спросил. По ее мнению, это зависело бы от того, как он сформулировал бы вопрос.
Соня наклоняется и поднимает Катю. «Но это все равно не имеет значения, потому что он не спрашивал, правда?» Катя обнимает Соню за шею и хватает ее за волосы. «Прости, Джо-джо, это было некрасиво». Она качает головой, пытаясь ослабить хватку дочери. «Я просто хочу сказать, что теперь ты в большей безопасности, чем раньше. Мы все в большей безопасности. MI5 от меня отстали, а значит, и КГБ тоже».
Джоан пристально смотрит на неё. Она впервые упомянула КГБ по имени. «Значит, ты хочешь сказать, что всё закончилось к лучшему? Что Лео мертв, и теперь мы все можем жить как обычно?»
Соня снова опускает Катю на пол и подходит к Джоан к окну. Она обнимает её. «Конечно, я не это имею в виду. Я любила его больше всех на свете. Кроме Джейми, конечно. И Кати. Я просто говорю, что ты в безопасности. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя уязвимой. Но они спрашивают о тебе. Они хотят знать, почему ты перестала». Последовала пауза, а затем она сказала: «Тебе следует постараться не слишком их расстраивать».
Джоан смотрит на нее. «Почему? Что они сделают? Пошлют кого-нибудь меня найти?»
«Пока нет, Джо-джо. Я просто предупреждаю тебя. Я слышал только, что они почти готовы, и документы, которые ты присылаешь, очень полезны. Можешь уйти, обещаю, как только проект будет завершен».
«Что значит, уйти?»
Она пожимает плечами. «Я обязательно сообщу им, что вы больше не свободны».
«А вы не можете сделать это сейчас?»
Соня смотрит на неё и качает головой. «Ещё немного, Джо-джо».
Джоан колеблется.
«Лучше играть по правилам», — говорит Соня, и Джоан внезапно поднимает глаза, услышав эхо слов Лео.
Но каковы эти правила на самом деле? И насколько далеко они могут распространиться? На неё? На её семью? Этого невозможно узнать. Она знает лишь то, что если она остановится сейчас, то за ней могут прислать кого-нибудь, как за Лео.
Соня отходит от Джоан и наклоняется, чтобы что-то достать из сумки. Это толстый коричневый конверт. «Они дали мне это, чтобы я передала тебе».
'Что это такое?'
Соня пожимает плечами. «Открой и посмотри».
Джоан берет книгу и ставит ее на книжную полку. Что бы это ни было, ей это не нужно. Ей от них ничего не нужно. Она садится на диван рядом с Катей и видит, как на лице Кати появляется тревога от ее внезапной близости, ее большие карие глаза устремляются на Соню, умоляюще следя за каждым ее движением. В таком обожании есть что-то всепоглощающее, что-то пугающее. Столько всего нужно оправдать. «Материнство тебе подходит, знаешь ли», — наконец говорит она, желая сменить тему. — «Я не думала, что подойдет».
Соня ухмыляется. «Я хамелеон. Ты ведь наверняка это уже знаешь?»
Джоан улыбается. Она вспоминает случай, произошедший много лет назад, когда Соня, кружась в вихре, вошла в ее комнату в Ньюнхэме в персиковом платье, направляясь на встречу с одним из своих молодых людей в Кембридж. «Мы обе актрисы, и ты, и я», — сказала она, и Джоан удивленно рассмеялась при мысли о том, что кто-то вообще мог бы посчитать ее подходящей для чего-то столь гламурного, как актерская игра. Но, вспоминая об этом сейчас, Джоан задается вопросом, не увидела ли Соня в ней способность к предательству уже тогда, и эта мысль вызывает у нее головокружение.
«В общем, какие у вас новости? Что-нибудь интересное?»
«Какого рода волнения ты от меня ожидаешь?» Резкость в голосе Джоан заставляет Соню удивленно посмотреть на нее, но она не краснеет. В ее непринужденности есть что-то упрямое.
«Не знаю», — говорит она. — «Я думала, может, я так долго от тебя ничего не слышала из-за какого-то бурного романа». Она улыбается, и ее рот внезапно широко открывается от притворного удивления. «В самом деле, может, именно поэтому ты до сих пор в постели в полдень?»
Джоан качает головой. «Не надо», — говорит она.
Соня наклоняется к ней. Она нежно кладет руку на колено Джоан. «Ты должна забыть его, Джо-джо. Его больше нет. Прошел уже больше года».
«Правда?»
Соня кивает. «И ты уже немолода».
OceanofPDF.com
ЧЕТВЕРГ 11:14
ТВ спальне на втором этаже установлены видеокамера и оборудование для интервью. Джоан сидит в постели, попивая воду из стакана. Мистер Адамс наклоняется вперед, постукивая ручкой по колену, пока она говорит. «А что насчет Уильяма?» — спрашивает он, когда она замолкает.
Упоминание Уильяма заставляет её внезапно поднять голову, и она проливает небольшое количество воды на одеяло. «А что с ним?»
«Он пытался вас убедить?»
Очки Джоан болтаются на шнурке у нее на шее, но она не хочет их надевать. Она не хочет видеть как следует, потому что знает, что у нее не хватит смелости продолжать, если она увидит выражение лица Ника. Какое? Гнев? Разочарование? Возмущение? Она качает головой.
«Пожалуйста, говорите громче на камеру».
'Нет.'
'Вы уверены?'
«Совершенно точно».
«Вы часто его видели?»
«Я же говорила, я его не очень хорошо знала». Она делает паузу. «Я видела его время от времени».
«И он ни словом об этом не обмолвился?»
'Нет.'
Мистер Адамс хмурится. «И он вам рассказал, что делал? Он на что-нибудь намекал ?»
Джоан колеблется. «Уильям всегда намекал на что-то. Просто так он говорил. Он был полон пустых слов. Я и половины из того, что он говорил, не слушала».
«Мне нужны примеры».
«Я не помню». Она делает паузу. «Это было семьдесят лет назад».
«Тогда подумай».
«Подождите минутку», — перебивает Ник резким и внезапно властным тоном. — «У неё только что случился инсульт. Вам нужно быть с ней помягче».
«Это был не настоящий инсульт», — говорит Джоан, разрываясь между желанием заверить Ника, что она достаточно сильна, чтобы справиться с этим самостоятельно, и необходимостью выглядеть забывчивой в ответ на эти вопросы.
«Это всё ещё был инсульт».
Мистер Адамс делает глубокий вдох. «Мы и так потратили достаточно времени. Если ваша мать намерена ходатайствовать о смягчении наказания, то нам необходима эта информация, прежде чем мы представим её имя Палате общин».
«Ей нужно отдохнуть. Посмотрите на неё. Разве вы не видите, как она устала?»
Джоан немного ерзает на подушках, пытаясь найти более удобное положение. Она ставит стакан на прикроватную тумбочку и натягивает одеяло на плечи. Ее пальцы переплетаются под простынями.
«Хорошо. Давайте сделаем перерыв». Мисс Харт смотрит на часы. «Двадцать минут».
Джоан закрывает глаза. Она слышит, как Ник разговаривает по телефону со своей женой за дверью ее спальни, его голос отрывистый и неестественный. Ему слишком многое нужно объяснить, и она слышит, как он колеблется, тщательно подбирая слова. Как она могла так поступить с ним? Это совсем не то, чего она хотела.
Она рада, что ей разрешили сделать перерыв. Больше всего ее изматывает ложь.
Но в любом случае, она не даст им того, чего они хотят. Она не расскажет им, что Уильям тоже пытался ее убедить, что он пришел в лабораторию вскоре после визита Сони и ждал ее снаружи, в своем сером шерстяном костюме, непроницаемом и безупречном от зимнего солнца. Она не видела его с тех пор, как он начал работать в Министерстве иностранных дел, и помнит, как при виде его ее неожиданно охватила ностальгия, словно кто-то выдернул бетонную землю из-под ее ног.
'Что ты здесь делаешь?'
— Просто прохожу мимо, — неубедительно ответил он. — Можно пройтись с вами?
«Я не могу тебя остановить».
Она помнит его привычку сжимать ее пальцы и вести ее по тротуару, его пальцы были легкими, но твердыми. «Соня говорит, что ты потерял интерес к делу». Когда она не ответила, Уильям наклонился ближе. «Слушай, Джо-джо, я пришел сюда не для того, чтобы заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Ты знаешь, что ты лучшая, что есть в Москве. Мне говорят, что каждое сообщение из Центра в эти дни спрашивает о тебе, куда ты уехала, чем занимаешься». Он помолчал. «Ты понимаешь, что упускаешь шанс сделать мир безопаснее? Ты понимаешь, что делаешь?»
Джоан не знала, что на это ответить, но также помнила, что больше не знала, чему верить. «Но я устала, Уильям. После Лео». Она замолкает. «Я хочу уйти».
Он посмотрел на неё и покачал головой. «Не разрушай всё из-за Лео. Ты не из-за него всё это начала. Ты же знаешь, что неправильно позволять одной стране или одной системе власти обладать таким разрушительным потенциалом. Это небезопасно. Так что забудь про Лео. Дело не в нём».
«Я знаю, что это не так», — прошептала она в ответ, и это было правдой, или, по крайней мере, так было вначале. Но она также обнаружила, что больше не может так рационально оценивать свои действия. Россия больше не была тем далёким, отдалённым местом, к которому она когда-то испытывала такую симпатию, но которое не могла себе представить. Теперь она чувствовала её присутствие внутри себя, сжимающее её желудок холодным стальным когтем, не отпускающее её. «Ты не скучаешь по нему, Уильям? Ты всегда заботился о нём, не так ли?»
Уильям колеблется.
«Всё в порядке. Я не против, что ты это сделал».
«Конечно, я это делал. И, конечно, я скучаю по нему сейчас. Но именно поэтому так важно продолжать. Кроме того, ты просто передаешь то, что и так должно было быть передано. Это не воровство. Это просто обмен». Слова Лео, произнесенные Уильямом.
«Мы больше не союзники. Война окончена. А что, если меня поймают?»
Уильям продолжал направлять её вперёд. «Тебя не поймают. Но если что-то покажется подозрительным, я могу тебе помочь. Я заранее буду знать, если ты окажешься под подозрением у MI5, и всегда смогу тебя вытащить… — он махнул рукой, — …в Канаду, Австралию, куда угодно. Просто спроси».
«Как ты вообще мог это сделать?»
Он пожал плечами и самодовольно улыбнулся. «В последнее время я занимаю довольно высокое положение в Министерстве иностранных дел. По какой-то непонятной причине я им, похоже, довольно близок. А контрразведка — это моя сфера деятельности. Я сам первым об этом узнаю».
Джоан подняла брови. Действительно, это было непонятно, хотя она и держала эту мысль при себе. «Лео всегда говорил, что ты — яркая молодая надежда».
Уильям снова положил руку ей на плечо. «О, не знаю насчет этого», — сказал он, хотя и выглядел довольным похвалой от Лео. «Конечно, помогает то, что у нас есть — скажем так — интересы . По-видимому, мы самые преданные друг другу люди». Он сделал паузу, пока Джоан обдумывала услышанное. «Хотя я еще не говорил об этом своей невесте».
«Твоя невеста? Вы выходите замуж?»
Уильям кивнул. «Она одна из секретарей. Прелестная Алиса. Я ее просто обожаю».
«Но ты же…»
Уильям приложил палец к губам, чтобы заставить ее замолчать.
«Мне предположили, что для того, чтобы развеять некоторые слухи, мне, возможно, стоит жениться».
«А как же Руперт? И Элис? Вам не кажется, что это несправедливо по отношению к ней?»
Джоан вспоминает, как Уильям наклонил голову набок, обдумывая это. «Руперт понимает. И я долго и тщательно обдумывал Алису, — наконец сказал он, — и пришел к выводу, что она должна знать. Думаю, старушка тоже понимает. Думаю, ей просто нужен компаньон, с которым можно было бы гулять по Шотландии, расставляя ловушки для слоноподобных существ и тому подобное».
Когда он это сказал, Джоан бросила на него скептический взгляд, но Уильям лишь усмехнулся, и она не поняла, дразнит он ее или нет.
«Так что я скажу Соне, чтобы она тебя ждала, хорошо?»
«Не знаю, — сказала она. — Может быть».
«Ну же, Джо-джо. Еще немного. И все будет хорошо, ты справишься. Спасла революцию. Спасла мир от ядерного уничтожения со стороны Америки». Он сделал паузу. «Просто помни, почему ты начала это делать. Ничего из этого не изменилось».
Да, думала Джоан. Ничего не изменилось и никогда не изменится. Фотографии того ужасного дня невозможно забыть: эти образы пыли, поднимающейся вверх и закручивающейся в вихрях, и ощущение руки отца, крепко сжатой в её собственной. Но к тому времени что-то ещё изменилось внутри неё. Потому что она также узнала, что происходит с людьми, которые не выполняют приказы, и по ночам она чувствовала тяжесть этого знания на своей груди, тяжелую, как сова.
Джоан вспоминает, что сначала не ответила Уильяму. Но она не была глупой. Она знала, что попала в ловушку.
«Хорошо», — прошептала она. — «Я это сделаю».
OceanofPDF.com
ЧЕТВЕРГ , 12:15
ТПерерыв закончился, и все собрались в спальне Джоан. Обычно в это время она готовилась бы к уроку бальных танцев, но не сегодня. Ее расстраивает, что она даже не может позвонить им, чтобы извиниться за то, что оставит их с нечетным числом учеников — какое объяснение она могла бы придумать? Если бы она рассказала им об инсульте, они бы обязательно пришли после урока с цветами, как это было с ее партнером по танцам после удаления мозолей, и она больше ничего не могла бы им рассказать. Она не могла заставить себя произнести это вслух.
«Давайте вернемся к упаковке», — начинает мисс Харт спокойным и размеренным голосом.
Ник мгновенно выпрямляется. «Какой пакет?»
«Пакет, который Соня передала твоей матери».
«Ах, вот это».
Джоан сидит в постели, опираясь на множество подушек. Она не считала это особенно важным элементом сюжета, но теперь видит, что мистер Адамс смотрит на нее внимательнее, чем раньше, и кивает так, словно уже знает, что она собирается сказать. «Ну?»
«Тысяча фунтов», — шепчет она.
«Тысяча фунтов? В 1947 году?» Ник встает и подходит к окну. «Это, должно быть, стоило…»
Джоан кивает. «Очень много».
Ник прижимает голову к окну. Всё его тело обмякает на стекле.
Мисс Харт бросает взгляд на мистера Адамса, и он кивает, словно давая ей понять, что нужно продолжать задавать вопросы. «Это, должно быть, очень пригодилось», — подсказывает мисс Харт.
Джоан пожимает плечами. «Возможно, так бы и было, если бы я его сохранила».
«Что ты с этим сделал?»
«Я отдала это». Она делает паузу. «Мне это не было нужно. Я этого не заслужила. Поэтому я отдала это».
«Всё это?»
'Да.'
Мистер Адамс хмурится. «Зачем? Разве вам это не было нужно? Вы ведь не так уж много зарабатывали, работая секретарем».
Джоан вздыхает и отводит взгляд. Там была и медаль, Орден Красного Знамени, но она не хочет о ней упоминать. Она помнит, какой она была тяжела в ее руке – кусок драгоценного металла с красным флагом, частично скрывающим крепкий серп и молот, обмотанные золотой пшеницей. Она отнесла ее к берегу реки в полях за пределами Кембриджа и закопала, так что теперь не могла точно определить, где именно она находится. Но деньги она не закопала. Она не могла заставить себя сделать это. Экономика была разорвана беспощадными годами войны и оставила Британию в нищете и голоде. На всех не хватало. Она лишь сделала то, что сделал бы любой на ее месте.
«Кому ты это отдал? Уильяму? Соне?»
Джоан качает головой. «В Лондоне был создан фонд для японских сирот, — говорит она. — Я передала им эти деньги».
Наступает тишина. Ник смотрит на неё. «Надеюсь, ты сохранила чек».
«Встретимся снаружи», — говорит Макс.
«Хорошо, я сейчас вернусь». Джоан уже сожалеет, что согласилась выпить с ним после работы. Но она не может себе этого позволить. Он, из всех людей, неприкосновенен, ему вход воспрещен. Если она вспомнит, то до сих пор помнит список документов, которые передала Соне на прошлой неделе. Там был документ, описывающий трудности многоточечного детонирования в разработанном им взрывном устройстве, серия графиков, описывающих сравнительную критическую массу плутония по сравнению с ураном-235, подробная информация об ядре и объяснение необходимости инициатора.
Но это не воровство, говорит она себе. Это умение делиться. Вот и все.
Она рассматривает свое лицо в компактном зеркальце, которое носит с собой, слегка припудривает щеки и подправляет губы помадой, замечая тот самый оттенок в выражении (она замечала его и раньше), который заставляет ее отвести взгляд. Она знает, почему согласилась выпить, когда он предложил. Комментарии Сони сыграли свою роль, но более сильным толчком стало воспоминание о том, как Катя смотрела на нее снизу вверх. Это выражение преследовало ее всю неделю, эти темные глаза, такие невинные, полные надежды и юности, напоминая ей, что жизнь коротка и что эти беспрецедентные времена не будут длиться вечно. Поэтому, когда Макс спросил, не собирается ли кто-нибудь выпить после работы в пятницу, она не стала, как обычно, незаметно ускользать, а с энтузиазмом согласилась, и только позже выяснилось, что они будут только вдвоем, так как у всех остальных были другие планы на вечер. Ее пальцы неуклюже кладут помаду обратно в сумочку. Она прищуривается, чтобы внимательно рассмотреть свой внешний вид, а затем резко захлопывает футляр. Сейчас уже поздно что-либо менять.
Пока они идут, Макс рассказывает ей об операции на сердце своей матери, о квартире жены в Лондоне, куда его никогда не приглашают, и о том, как он играл в теннис с сестрой на прошлых выходных. Джоан смеется, когда он описывает, как его сестра умудрилась замахнуться ракеткой и ударить себя в глаз, и что синяк теперь приобрел привлекательный дымчато-синий оттенок, который она пытается замаскировать тенями для век. Джоан чувствует, как ее тело расслабляется, ей хочется ответить ему, и она понимает, что это опасное чувство.
«Кстати, в очках ты совсем не похож на ежа», — внезапно говорит он, останавливаясь на тротуаре. — «Я как раз хотел тебе сказать».
Джоан слегка краснеет и улыбается. «Я тоже немного».
Макс качает головой. «Ну, это потому что ты проигнорировала мой совет и купила очки в проволочной оправе. Но они все равно делают тебя такой же…» — он понижает голос, чтобы его не услышали прохожие, но не останавливается, — «…такой же красивой, как я и думал».
Она слышит его слова и снова чувствует себя потерянной, точно так же, как в Канаде, когда он сказал ей, что любит ее, а потом отказался поцеловать. Почему он так поступает? Неужели он не понимает, что не может так поступать? Не сейчас. Слишком много времени прошло. Слишком много всего произошло. И если она останется здесь, с ним, что будет дальше?
Она прикрывает рот рукой, пытаясь изобразить удивление. «О нет, — говорит она. — Я забыла. Я должна встретиться с другом». Она отходит от него. «Мне нужно идти».
Он качает головой. «Я тебе не верю».
Джоан поворачивается и начинает уходить.
Он догоняет её: «Я тебе не верю».
Она опускает взгляд на свои ноги.
«Если ты действительно так думаешь, — говорит он, — хорошо. Я уйду, и мы можем сделать вид, что этого никогда не было. Но я хочу услышать это от тебя. Я хочу услышать, как ты скажешь, что тебя устраивает, что наши отношения остаются такими, какие они есть. Я хочу услышать, как ты скажешь, что никогда не задумываешься о том, как это вообще возможно между нами. Потому что ни дня не проходит…» Он замолкает, но всё ещё держит её за плечи и всматривается ей в лицо.
Именно это окончательно выбивает её из колеи. Она поднимает глаза на него, и тут снова то же ощущение, что и на корабле, плывшем в Канаду: он действительно смотрит на неё. Не просто смотрит, а видит её. Внезапно её охватывает страх, что он поверит ей на слово, что он уйдёт, и этот день окажется таким же скучным, как и все остальные дни последних нескольких месяцев, последнего года, и она понимает, что перспектива этого совершенно невыносима.
«Но вы же женаты. Вы сказали, что не хотите заводить роман на стороне».
'Я не.'
Джоан отступает назад. «Тогда зачем ты это говоришь?»
«Я попросил у неё развод».
«Ох». Она смотрит на его руку, лежащую у неё на плече, а затем снова на него. «Я не знала».
«На самом деле, я прошу её об этом уже много лет, с тех пор как мы вернулись из Канады. Она всегда отказывала, но она не может терпеть вечно. Я предлагал ей…» — он поднимает руки и пожимает плечами. — «Ну, всё. Всё, что у меня есть». Он опускает руку и переплетает пальцы с её. — «Я хочу сам нести ответственность за своё счастье. А это значит быть с тобой».
Джоан смотрит на него. Она чувствует себя неустойчиво. Тело подсказывает ей, что нужно отойти, подождать еще немного.
«Думаю, мы могли бы выпить по одному бокалу», — наконец говорит она, и голос у нее немного дрожит.
В пабе Макс снимает галстук и расстегивает пуговицу на воротнике. Его волосы снова становятся привычно упругими, словно он сам для себя решил, что теперь нет необходимости в опрятности.
«Итак, — говорит он, ухмыляясь ей, — Джоан Марджери Робсон».
Джоан смеется. «Ты помнишь?»
«Конечно, помню. Именно тогда я понял, что попал в серьёзную беду». Он смеётся. «Я помню всё о той поездке на лодке».
Между ними повисла пауза, затянулось мгновение. «Я тоже».
Они сидят в углу паба, время от времени касаясь руками стола, и разговаривают так, будто и не останавливались. Он рассказывает ей, как рад приближению завершения проекта, хотя и оговаривает, что его интерес носит чисто теоретический характер. Он говорит только о долгосрочных возможностях производства энергии и старается избегать упоминания о его взрывоопасных свойствах. Он говорит ей, что проект уже преобразил энергетические системы в том виде, в каком мы их знаем, и разве не было бы замечательно посвятить этому свою жизнь?
Да, она согласна. Это чудесно. Она удивляется тому, как легко слова слетают с её губ, словно она никогда не сомневалась в их правдивости. Она чувствует пудру на щеках как тонкий слой маскировки, шелковое покрытие, скрывающее румянец неискренности, ведь она думает, что можно было бы с лёгкостью сказать и обратное, что это ужасно — посвятить этому хоть часть своей жизни. Её пугает то, как легко она может одновременно придерживаться двух противоположных точек зрения. Неужели это нормально — не чувствовать никакого противоречия?
Нет, это ненормально. Конечно, нет. Но она не хочет об этом думать. Не сейчас. Потому что сейчас его рука обнимает ее, его пальцы касаются обнаженной кожи ее шеи, и все ее тело внезапно покалывает от волнения, когда она осознает, что он смотрит на нее, в ее глаза, на ее губы, и она чувствует внезапное желание снова оказаться с ним в постели, обнять его обнаженное тело, и сила этого желания шокирует ее, это что-то неженственное, животное и абсолютно необходимое.
Вернувшись в квартиру Джоан, Макс расстегивает ее блузку. Он проводит пальцем по ее ключице, и она чувствует, как по коже пробегают мурашки, а в животе разливается волна волнения. Она снимает юбку, и теперь остается только одежда Макса. Ее нетерпение делает ее неуклюжей. Пуговицы на его рубашке никак не расстегиваются. Она возится с ними, пока он на секунду не отпускает ее, снимает рубашку через голову и сбрасывает брюки, оставляя их в мятом беспорядке на полу. А затем он целует ее шею, проводя руками по всему ее телу. Они кружатся и кружатся в спальне, отстраняясь друг от друга на отчаянную, мимолетную секунду, когда бросаются на кровать, оба широко и нелепо улыбаясь, и она целует его шею и грудь, чувствуя тяжесть его тела на себе, теплое, нежное и успокаивающее в своей полноте. В этом нет никакого противоречия, думает она.
Она зарывается лицом ему в плечо, когда он прижимается к ней, и ей хочется вскрикнуть, но она думает, что в этом наслаждении есть что-то постыдное. Это переполняет её. Она вдыхает его, его горячий, грубый запах, пока ей не приходится отвернуться и прикусить край подушки, чтобы, когда это наконец происходит, она не издала ни звука, или, по крайней мере, звука, который можно было бы услышать. Шум происходит внутри неё, миллион крошечных взрывов по всему её телу, и когда Макс расслабляется в её объятиях и падает на подушку рядом с ней, она удивляется, что он, кажется, этого не слышал. Он притягивает её к себе и обнимает, теперь уже спокойно, его тело прижато к её телу, их конечности расслаблены и переплетены. Никто из них ничего не говорит. Они открывают глаза и смотрят друг на друга, румяные и с растрепанными волосами, и в этой симметрии есть что-то успокаивающее.
Следующий день они проводят вместе, и Макс настаивает на том, чтобы приготовить ей завтрак, пока она принимает ванну. После завтрака он предлагает им прогуляться в парке и, возможно, разгадать кроссворд, как в старые добрые времена на корабле, плывшем в Канаду. Когда она спрашивает, есть ли что-нибудь еще, чем бы он хотел заняться, он смеется, как будто это самое нелепое предложение, которое он когда-либо слышал. Джоан к этому не привыкла, привыкнув к тому, что Лео всегда производил впечатление человека, которому следовало бы быть где-то поважнее.
«Я ждал этого годами, — говорит он ей. — Поэтому, если ты позволишь, я хотел бы провести с тобой этот день».
Джоан улыбается. «Мне бы тоже этого хотелось», — шепчет она, притягивая его к себе и целуя. «Но, думаю, с кроссвордом можно подождать».
*
И вот так всё начинается, неуверенно, тайно. У неё не хватает сил отказать ему, отказать себе в возможности такого счастья. Наверняка всё гораздо сложнее, думает она, но с другой стороны, почему должно быть что-то сложнее?
«Я люблю тебя, Джоани», — говорит он ей. «Я люблю тебя уже много лет». Он произносит это так, словно сам придумал эту фразу, чтобы точно выразить свои чувства к ней, но она знает, все знают, что это не так. Он смотрит на нее с такой уверенностью, с такой искренностью, что это пугает ее. Она не привыкла к такой непринужденной любви. Она боится, что не сможет ответить взаимностью с такой же уверенностью.
Но спустя некоторое время она понимает, что беспокоиться не о чем. Ей нравится в нём так много мелочей: его привычка составлять списки и отмечать выполненные пункты, то, как его глаза и рот кажутся идеально прямыми линиями, когда он думает, то, что он спит на животе, подложив подушку под себя, то, что он не храпит. И как легко он позволяет ей видеть всё это, не как секреты, которые нужно выведать у него, а как то, чем он с радостью делится.
Она поражается своей способности к противоречиям. (Она не назовет это обманом. Это слишком личное.) Нормально ли, задается она вопросом, испытывать такие чувства к Максу, любить его, готовить для него еду, чистить ему апельсины за ужином, чтобы он не испачкал руки, подавать ему дольки на тарелке с салфеткой, и при этом точно знать, сколько информации о его секретном проекте она уже выдала?
Но затем возникает вопрос о его жене. Жена не позволяет ему развестись с ней, да и сама не соглашается на развод. Он предложил ей всё: дом, деньги, которых у него нет, любую ложь, какую она захочет, но она ни на что не соглашается. По-видимому, для её репутации плохо либо подавать на развод на основании его неверности — «люди подумают, что я неудовлетворительная», — либо — «боже мой» — на основании её неверности ему.
Ах, думает Джоан, вот в чем загвоздка. Если он может с этим смириться, то, конечно же, она имеет право на свои противоречия. Возможно, когда они лежат вместе в постели, и он говорит ей, что любит ее, перебирая пальцами ее волосы, а она смотрит в его чистые, голубые, как море, глаза, его обман, возможно, хуже. В конце концов, ее обман не личный. Он политический.
И, похоже, так всё и будет продолжаться. Это счастливый, солнечный период времени. Позже Джоан оглянется на эти месяцы и удивится собственной наивности, потому что ей следовало понимать, что такое не может продолжаться бесконечно.
OceanofPDF.com
ЧЕТВЕРГ , 14:28
АИ потом всё это, кажется, происходит одновременно.
Прежде всего, Лалли объявляет, что выходит замуж за неделю до Рождества. У неё есть кольцо, платье и жених по имени Джек.
Второе событие происходит гораздо дальше. На сухих лугах казахской степи над деревней взрывается бомба. Дома в деревне были наспех построены из дерева и кирпича, и в этих просторах есть что-то призрачное. Огромный мост через реку Иртыш обрушился. К мосту и от него нет дорог, так как он, как ожидается, не прослужит долго. Здесь никто не живет, кроме животных: овец, кур и коз, более тысячи из которых были привезены в степь на прожорливых грузовиках в рамках грандиозного эксперимента Сталина и Берии. Теперь они бродят группами, изможденные, усталые и смирившиеся со своей судьбой. Рабочие уехали, поэтому кормить их некому. Строительные работы завершены, и люди, которые их строили, теперь бредут обратно через степь в сторону Сибири, наблюдая, как земля превращается из пыли в лес.
Жаркое казахское солнце сегодня не взойдет, или, по крайней мере, взойдет, но его не будет видно. Здесь некому его увидеть. Да, здесь живут люди, и это известно исследовательскому центру, но жители этих отдаленных деревень не учитываются ни в одной официальной переписи населения. Из Кремля не поступают приказы об эвакуации, потому что, если они не официальные, то не учитываются. Последствия в любом случае непредсказуемы. Зачем идти на крайности, чтобы защитить людей, которые, возможно, и не нуждаются в защите? Детали, детали, как сказал бы Берия.
Но в этой бомбе не упущена ни одна деталь. Каждая из детонационных капсул, компонента, гарантирующего одновременный взрыв нейтронного взрывателя, взрывается с интервалом в 0,2 микросекунды. Так и должно быть. Это гарантирует взрыв, достаточно мощный, чтобы соперничать с хиросимской бомбой «Малыш». Пламя и рев бомбы регистрируются в пятидесяти милях от полигона. В отчете, отправленном в Москву, делается вывод, что испытание прошло с огромным успехом; бомба на пятьдесят процентов эффективнее, чем предполагалось в теоретических испытаниях. Это бомба, которой мог бы гордиться Сталин. Это бомба, которую можно показать Западу, чтобы сказать: «Ага, да, теперь мы вас поймали». Это бомба, которая заставит всех остановиться, затаить дыхание, держать палец на спусковом крючке, целиться, но не стрелять, ожидая, кто первым моргнет.
Эти два события, хотя и различаются по масштабу, анонсированы в одном и том же номере The Times . С одной стороны, задержка вызвана необходимостью назначить дату свадьбы Лалли и Джека, а с другой — скорее симптомом неверия, чем чем-либо ещё. По консервативным оценкам, советский проект создания бомбы отставал от Великобритании как минимум на четыре года, но теперь есть неопровержимые доказательства того, что это не так. Как им удалось добиться успеха так быстро, так внезапно?
В конце концов, Даунинг-стрит, 10, выпускает заявление, в котором говорится, что правительство Его Величества располагает доказательствами того, что в последние недели в СССР произошел атомный взрыв. Левая пресса сдержанно ликует, утверждая, что Запад больше не может высокомерно продолжать свою программу, не завершив разработку какой-либо международной системы контроля. Это заставит их действовать. Новая мощь России должна быть признана. Придется пойти на уступки.
Джоан заходит в маленькую кухню и запирает за собой дверь. Она прислоняется к стене, медленно и недоверчиво качая головой. «Неужели это из-за меня? — думает она. — Неужели я это сделала?» Она чувствует укол страха перед масштабом содеянного. Этот страх кружится внутри, ужасное головокружение заставляет ее удержаться на кафельной стене. Она думает о Хиросиме, о жаре, о трупах, об ужасном грибовидном облаке пепла над городом, о словах Лео в самом начале: больше нет сторон, пока существует эта штука.
Но она видела всю мощь этого оружия. Можно ли действительно доверить Сталину такое оружие? Неужели он действительно будет держать столь мощное оружие в резерве и никогда его не использовать? Внезапно она засомневалась, и по спине выступил горячий пот, ее охватил страх при мысли о том, что может сделать взрыв такой силы в Британии.
Как же ей хотелось бы, чтобы Лео был здесь сейчас. Она думала, что общение с Максом исцелило ее, что она давно выплакала все свои слезы из-за него, но вот она стоит на кухне, сжимает платок и кусает палец, чтобы сдержать слезы.
Карен стучит в дверь. «Джоан? Это ты?»
Джоан открывает кран. Она вытирает глаза рукавом. Она слышит, как Карен шаркает ногами по кафельному полу снаружи.
«С вами всё в порядке?»
Джоан прижимает холодную воду к уголкам глаз. Она не может выйти на улицу в таком состоянии. «Через минуту я приду в себя», — говорит она.
Карен делает паузу. Джоан представляет, что слышит, как на ее лице расплывается сочувственная улыбка. «Не торопись. Я тебя прикрою, если кто-нибудь придет тебя искать. Это шок для всех нас».
Её доброта сжимает сердце Джоан. Если бы только она знала, думает Джоан. Если бы кто-нибудь из них знал. Что бы они о ней подумали? Понял бы кто-нибудь из них? А Макс… О, ей невыносимо об этом думать.
«Спасибо», — шепчет Джоан.
Она слышит, как шаги Карен затихают в коридоре. Она закрывает глаза и складывает руки вместе, словно в молитве, — непроизвольное, успокаивающее движение. Она вспоминает отчаяние на лице отца, лежащего в постели, его рука безвольно лежала в ее руке, и мысль о нем придает ей сил. Все кончено, думает она. Мы сделали это.
И тут она думает: теперь я могу остановиться.
Позже, по мере появления новой информации, британцы заявят, что проект был основан на американском варианте. Это был не советский проект, а проект «Манхэттен». Но это не совсем так. В американском проекте реактор расположен горизонтально посередине. В советском проекте его нет. И в британском проекте тоже нет. Это не является окончательным доказательством — в некотором смысле это звучит как просто один из двух очевидных вариантов, — но в архивах есть документы, которые предполагают, что советский проект был сильно подвержен влиянию британского проекта. «Невозможно», — заявят британцы на переговорах с Америкой, — «у нас всё под контролем». Но ни одна из сторон в это не поверит. Они знают, что есть утечка. И они должны её найти.
Макс сидит за столом, обхватив голову руками. Он сидит в таком положении с тех пор, как было сделано объявление. Время от времени он встает, подходит к окну и стукается лбом о него, оставляя так до тех пор, пока стекло не покроется инеем и не помутнеет у него под носом, а затем снова садится, постукивает ручкой, перебирает бумаги и снова обхватывает голову руками. Он не пытался собрать всех вместе, как это было в день ареста Кирла. Кажется, на этот раз у него нет на это сил. Он не может смириться с тем, что его проект был так сорван.
Даже когда Джоан появляется в дверях, обходит их и захлопывает за собой, Макс не двигается. Она прислоняется к двери, чтобы та оставалась закрытой. «Они здесь».
Он поднимает на неё взгляд, на мгновение замолкая. Наступает долгая тишина. «Кто?»
«Полиция».
Его голова опускается на руки, из-за чего голос становится приглушенным. «Я до сих пор не могу в это поверить».
«Они не в форме, но это те же самые, что и раньше».
«Я не это имел в виду». Он вздыхает и резко встает, отодвигая стул от стола. «Я хотел, чтобы мы добились успеха. Я хотел, чтобы мы сделали это первыми». Он смотрит на нее, а затем снова отводит взгляд, почти смущенно. «Детски, не правда ли?»
«Макс, я думаю, ты не понимаешь. Полиция здесь. Они хотят тебя видеть. У них есть ордер на твой арест». Она колеблется. «Я сказала им, что думала, ты разговариваешь по телефону, так что у тебя есть минутка-другая».
«Ради Бога, — говорит он. — Чего они от меня хотят? Наверное, нужно угодить этим чертовым янки».
Сердце Джоан бешено колотится от страха. Он не понимает, думает она. Он понятия не имеет, что с ним происходит. Внезапно ее охватывает странная, головокружительная паника: сочетание предвкушения и страха, ощущение тяжести в горле и груди. «О, Макс, — шепчет она. — Я уверена, все будет хорошо».
Он смотрит на неё с недоумением. «О чём ты говоришь? Я ничего плохого не сделал. Мы проиграли гонку, вот и всё».
Джоан кивает. «Я знаю, что нет». Она протягивает ему руки, и он берет их в свои, сжимая так, словно хочет ее успокоить. Он не воспринимает ее всерьез. Она притягивает его к себе. «Но они думают, что ты уже это сделал. Они думают, что там протечка сверху».
«Это абсурд. Им наверняка нужны какие-то доказательства, чтобы делать подобные заявления».
Да, думает она. Да. И, возможно, так и есть. Но в то же время она должна цепляться за мысль, что никаких реальных доказательств пока нет, ведь если бы они были, то наверняка их бы разыскали именно её, а не Макса? И Соня бы её предупредила, не так ли? Или Уильям? Разве Уильям не обещал? Она слышит приближающиеся шаги в коридоре и подавляет внезапное желание распахнуть дверь и раскинуть руки в мессианском жесте смирения — всё кончено! — но это мимолетная мысль. Она знает, что не сделает этого, не сможет сделать. Не сейчас. Не сейчас, когда ей так долго сходило с рук, и всё почти кончено. Если они заберут Макса на допрос, это будет лишь временно. Ей просто нужно верить, что они смогут это пережить сейчас, она и Макс, а потом всё закончится навсегда.
Макс делает шаг к ней. Они смотрят друг на друга, застыв в этом мгновении, которое, кажется, тянется бесконечно, и Джоан чувствует, как начинает дрожать ее нижняя губа. «Не плачь», — шепчет он. «Это просто рутина».
Джоан сглатывает. Сердце бешено колотится в груди. Небо за окном затянуто тучами. Макс шарит руками по карманам, плечи сгорблены. Глаза закрыты. В нем чувствуется какая-то смиренная усталость, словно он знает, что должен быть сильнее, чем чувствует. Он поднимает взгляд, ищет точку соприкосновения с Джоан, затем наклоняется и нежно, мягко целует ее в губы.
«Готовы?» — шепчет он.
'Вы уверены?'
Он прищуривается, нежно проводит рукой по подбородку и медленно, решительно кивает. «Можно с этим покончить. Я никогда не был любителем бегать».
Полицейский участок Кембриджа, 24 сентября 1949 года.
Дойдя до этой стадии допроса, я заявил Максу Дэвису, что он контактировал с советским чиновником или представителем и передавал этому человеку информацию, касающуюся его работы. Первой реакцией Дэвиса было удивленное выражение лица, после чего он энергично покачал головой и сказал: «Я так не думаю». Затем я сказал ему: «У меня есть информация, которая доказывает, что вы виновны в шпионаже в пользу Советского Союза». Дэвис снова ответил: «Я так не думаю». Я сказал ему, что это двусмысленный ответ, и он сказал: «Я не понимаю. Возможно, вы расскажете мне, какие есть доказательства. Я ничего подобного не делал».
Затем я сказал Дэвису, что на самом деле я не задаю ему вопросов по этому поводу, а констатирую факт. Однако я хотел бы расспросить его о том, каким образом он передал информацию, как установил контакт и в какой степени он виновен. Он повторил, что совершенно не в состоянии мне помочь, и категорически отрицал, что когда-либо был причастен к такой утечке. Он сказал, что это не имеет смысла, поскольку он сделал все, что мог, чтобы помочь выиграть войну. Он был вполне доволен тем, что находится в авангарде прогресса этого нового научного достижения, и не мог считать, что у него есть какие-либо основания для передачи информации. Он прекрасно знал, что было принято решение исключить Россию из числа тех, кто будет делиться информацией. Он считал это «отличной идеей» с научной точки зрения, поскольку британцы были хорошо оснащены для проведения всех необходимых экспериментов, и его не волновали политические мотивы, лежащие в основе этого решения.
Допрос был прерван примерно с 13:30 до чуть более 14:00, пока мы обедали, и я счел целесообразным позволить Дэвису пообедать одному и подумать над сказанном. По возвращении ему нечего было мне нового рассказать, и он оставался в таком же положении, несмотря на многочисленные возможности, которые я ему предоставлял для признания. Кроме того, я хотел ясно дать понять Дэвису, что решение о том, останется ли он в лаборатории, учитывая деликатные отношения, которые необходимо поддерживать с американцами, активно рассматривалось Министерством снабжения. Я был совершенно уверен, что какое бы решение ни приняло Министерство, мы должны предупредить его о том, что продолжение работы Дэвиса над этой совершенно секретной работой в таких условиях сопряжено с большим риском. Примет ли Министерство наш совет или нет, будет зависеть от них.
Он заявил, что осознает крайне сложную ситуацию, в которой мы оказались, и сказал, что настолько хорошо понимает мою неспособность представить какие-либо доказательства против него, что едва сдерживается, чтобы не ударить по столу между нами и не потребовать предъявления доказательств против него. В отсутствие каких-либо доказательств против него он чувствовал себя совершенно неспособным помочь расследованию. Он также отметил, что, поскольку он находится под подозрением, он, поразмыслив, может прийти к выводу, что продолжать работу в лаборатории в любом случае совершенно невозможно, и если он придет к такому выводу, то подаст в отставку. Он, казалось, полагал, что в этом случае сможет подать заявку на исследовательскую должность в университете, и, хотя и выражал разочарование по поводу невозможности продолжить работу в Кембридже, похоже, не до конца осознавал последствия этих обвинений.
Мне крайне сложно дать однозначный ответ относительно вины или невиновности Дэвиса. Его поведение во время нашего допроса могло указывать на оба варианта. Если он невиновен, удивительно, что он так спокойно воспринял подобные обвинения, но, возможно, это соответствует его математическому подходу к жизни. Можно также предположить, что он — опытный шпион и был готов к такому допросу. С другой стороны, его категорический отказ сотрудничать и периодические вспышки гнева могут рассматриваться как признак невиновности.
Однако, рассмотрев все факты в свете допроса, я уверен, что мы выбрали правильного человека, если только по случайности кто-то вроде брата-близнеца не находился в Канаде в то время, когда он там был, и не продолжает находиться с ним в Кембридже сейчас. Рассмотрев всех других ученых в лаборатории, которые имели доступ к той же информации, трудно найти другого кандидата на роль подозреваемого, кроме самого Дэвиса.
В тот же день после обеда против профессора Максвелла Джорджа Дэвиса выдвинуто официальное обвинение.
Ник с силой ударяет рукой по подоконнику. «Я так и знал!»
«Ник, подожди».
Ник не стал ждать, а вышел из комнаты и спустился по лестнице. Задняя дверь открылась, а затем с грохотом захлопнулась.
Наступает пауза. «Можно мне выйти на минутку?» — спрашивает Джоан.
Мисс Харт бросает взгляд на мистера Адамса. «Не знаю, уместно ли это».
Мистер Адамс откидывается на спинку кресла. «Всё это неуместно, но в конечном итоге ничего не изменит». Он пожимает плечами и указывает на диктофон, в котором хранится весь рулон вещественных доказательств. «Лучше отпустить её».
Джоан встает с постели и идет к двери. У нее кружится голова, и ей приходится цепляться за перила, спускаясь вниз.
«Пять минут!» — рявкает ей вслед мистер Адамс.
Ник поворачивается к ней лицом, когда она выходит на террасу. «Это папа, да? Он тоже работал над бомбой, и даже не потрудился мне об этом рассказать». Он качает головой. «Почему никто не подумал, что мне будет интересно это знать? Я всегда считал, что он слишком академик, чтобы преподавать в этой школе».
«Но ему там нравилось. Он больше не хотел работать над бомбой и вообще иметь к этому какое-либо отношение. Ему нравились долгие летние каникулы, игра в теннис по утрам и жизнь у моря». Она делает паузу, а когда снова заговаривает, голос её становится мягче. «А ты, Ник. Он тебя обожал».
«Но вы позволили им арестовать его. Вы позволили им прийти и арестовать его, и даже не остановили их».
«Я думала, с ним все будет в порядке. Против него не было никаких улик, поэтому я думала, что его просто отпустят».
«Но ты всё равно позволила этому случиться». Его шея покраснела от жара. «Ты была слишком труслива, чтобы заступиться за него, когда он нуждался в тебе».
Джоан открывает рот, чтобы возразить, но затем снова закрывает его.
«Всё, что ты там говорил, — это сплошные оправдания, доводы. Ты всё ещё считаешь, что был прав, не так ли?» — голос Ника дрожит. — «Ты всегда думал, что знаешь всё лучше всех. Ты всегда хотел всё контролировать».
«Нет, Ник, нет».
Он отмахивается от нее рукой. «Всю свою жизнь ты хотела контролировать меня, чтобы все было по-твоему. Я никогда не просил быть таким особенным . Я молился, чтобы ты усыновила еще одного ребенка, чтобы не все бремя ложилось на меня».
«О, Ник». У Джоан в животе словно ледяная пелена, огромные, онемевшие комки, острые и тяжелые. «Конечно, я считала тебя особенным. Я же твоя мать».
«Нет, ты не прав», — бормочет Ник, но его плечи уже опускаются. Он всегда был склонен к вспышкам гнева, хотя первоначальная вспышка обычно длится недолго. Когда он снова заговорил, его голос был тихим. «Скажи мне только одно. Ты сожалеешь? Ты раскаиваешься?»
Джоан на мгновение замолкает. Она чувствует, как сильно бьётся её сердце, пульсируя по всему телу. «Я подумала, что это правильное решение. В сложившихся обстоятельствах».
«Вы считали, что шпионаж — это правильно?»
«Я считал, что эту информацию следовало передать России. После Хиросимы. Я считал, что всё должно было быть справедливо, чтобы это больше не повторилось».
Ник не двигается.
«России это было нужно. Они только что потеряли двадцать семь миллионов человек во время войны. Можете себе представить? Двадцать семь миллионов». Она замолкает, внезапно осознав, насколько ее слова похожи на слова собственной матери. «В те дни все относились к ним с большей симпатией, и все считали, что они станут следующей мишенью». Джоан бросает на него взгляд. «И кроме того, еще оставалась надежда, что это может сработать».
«Что может произойти? Великий эксперимент?»
'Да.'
Ник закатывает глаза. «И что теперь?»
«Я по-прежнему считаю, что коммунизм — это хорошая идея».
«Но это же не работает, правда? Люди слишком эгоистичны, чтобы это сработало».
«Я знаю. Но теоретически…»
«Нет!» — кричит он. — «Почему ты просто не можешь признать свою ошибку? Что это был неправильный поступок. Что это было плохо, Лео поступил плохо, Соня поступила плохо. Что тебе стыдно за то, что ты сделал».
Джоан молчит минуту. «Откуда ты знаешь? — думает она. — Ты не видела, как сильно они оба переживали».
«Они были неплохи», — шепчет она.
«Как ты можешь быть такой наивной? Ты ничего не видишь? Соне было на тебя наплевать. Она предала Лео, своего собственного кузена, только чтобы сохранить тебя в качестве источника информации».
Джоан качает головой. «Нет, — говорит она. — Нет. Это была ошибка. Она не хотела этого».
Но Ник не останавливается. «Допрос доказал ей, что MI5 его выследила. Было лишь вопросом времени, когда они поймут, что он встречается с тобой, и тогда твоя информация тоже исчезнет. А она хотела это защитить».
Джоан качает головой, но не отрицает этого.
«А кто же еще это мог быть?» — продолжает он. «Возможно, она не хотела, чтобы в него стреляли, но, как сказал Лео: она была не в своей стихии. Она думала, что это все игра».
Джоан чувствует, как земля уходит из-под ног. «Но она любила его», — шепчет она.
«Именно. Но она ведь не могла его заполучить, правда?»
Джоан смотрит на Ника. Нет, думает она. Нет, нет, нет. Она не поверит. И все же в этом предположении есть что-то, от чего ей становится не по себе. Выражение лица Сони, когда она сказала ей, что его подстрелили, ее беззаботность по поводу того, что Джоан продолжает жить своей жизнью. В тот момент это показалось ей странным, но она отказалась думать об этом. Она была так полна решимости держаться крепче, желая защитить их дружбу от разрушения, как это уже случалось однажды. «Но зачем ей было так бессердечно?»
Ник раздраженно пожимает плечами. «Потому что она ревновала».
Ревнуешь? Джоан качает головой, хотя это слово вызывает у нее внезапное воспоминание, которое тут же исчезает. Что это было? Что-то, что Джейми сказал в Альберт-холле? Она закрывает глаза и пытается вспомнить, но ее разум пуст, опустошен. Все исчезло. «Нет, — говорит она. — Соня была не из таких».
«Ради Бога! Даже сейчас ты думаешь, что она какая-то сверхчеловек. Она просто злая».
«Она не злая».
Ник качает головой. «И что с ней потом случилось? Ее поймали? О нет, дай угадаю. Нет. Она сбежала. С ней все было в порядке. Она просто оставила тебя разбираться со всей этой чертовой неразберихой». Наступает пауза. «Я прав?»
Где-то вдали раздается вой полицейской сирены, который затем затихает. Джоан вздрагивает. А затем, настолько незначительно, что движение едва заметно, она кивает головой.
OceanofPDF.com
ЧЕТВЕРГ , 16:44
ТВ лаборатории воцарилась оглушительная тишина. Никто не может поверить, что это произошло, что русские опередили их, и Макса — Макса! — арестовали.
«Ты же не думаешь, что он это сделал, правда?» — спрашивает Карен.
«Конечно, нет». Голос Джоан — приглушенный шепот. Она включает радио, надеясь, что его шум успокоит ее, заглушит ужасное сердцебиение, но это очередной новостной репортаж о русской бомбе. Она снова выключает его. Она встает. «Я иду домой», — объявляет она.
Карен поднимает брови. «Не думаешь ли ты, что нам стоит остаться здесь на случай, если мы им понадобимся?»
«Они смогут нас найти, если мы им понадобимся». Она натягивает куртку. «Увидимся завтра».
Но завтра Джоан не придет. Она это уже знает. У входной двери она вытаскивает темную прядь волос из замка и вставляет ключ. Раз, два, три. Пока что ее никто не потревожит. Она сразу идет к шкафчику в ванной и достает коробку с гигиеническими прокладками, в которой спрятала свои последние документы. После предыдущего инцидента с полицией она больше не оставляет их в лаборатории. Здесь их легче спрятать. Безопаснее. Она думает вырвать документы и смыть их в унитаз, но не верит в бачок. Она представляет, как они забьют слив и будут вытащены через несколько недель, скомпрометировав ее без всякой защиты. Она относит их к камину и бросает в очаг. Спичка не загорается. Она чиркает четыре раза, прежде чем она загорается, и даже тогда она мерцает и гаснет, прежде чем она успевает поднести ее к бумаге.
«Черт возьми», — шепчет она. Она пробует еще раз, и на этот раз все сразу загорается. Она бросает плакат в огонь, наблюдая, как пламя распространяется, поглощая слова и изображения, пока не сгорает само собой.
Она запихивает зубную щетку и сменную одежду в свою дорожную сумку, а затем замирает, прижав руку ко лбу, и на мгновение задумывается, вернется ли она когда-нибудь сюда. Нужно ли ей что-нибудь еще? Нет. Есть вещи, которые ей могут понадобиться, но ничего необходимого. На мгновение она жалеет, что не сохранила деньги из России, тогда у нее было бы что-то, с чем можно работать. Она могла бы составить план, исчезнуть на время, пока все это не утихнет. Но куда? — думает она, отстегивая куртку за дверью и перекидывая ее через руку. В Канаду? Австралию? Россию? Ключ застревает в замке, когда она выходит, и ей приходится дергать дверь, чтобы закрыть ее. Не проще ли убежать, чем остаться и переждать? А как же Макс?
Она стоит наверху лестницы, и ее вдруг охватило головокружение от мысли, что Макс, возможно, уже догадался о ее причастности. А что, если у них есть настоящие, неопровержимые доказательства? Возможно, он сейчас держит эти доказательства в руках, качает головой и размышляет. Макс, единственный мужчина на свете, перед которым ее прикрытие совершенно бесполезно, единственный, кто точно знает, сколько она знает, кто сам всему ее научил, кто без малейшего колебания говорит ей, что любит ее. Рассказал бы он им, если бы знал?
Она не знает. Невозможно предсказать, как он отреагирует. Невозможно узнать, есть ли у них вообще какие-либо доказательства. Единственное, в чем она уверена, это то, что ей нужно покинуть Кембридж. Ей просто нужно немного времени на размышления, место, где она сможет начать все с нескольких дней. И прежде всего, ей нужно увидеть Соню.
Она идёт к вокзалу, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Там она покупает билет до Эли и спешит на поезд. Она моргает, когда поезд отъезжает, ослеплённая яркостью солнца и зеленью окрестностей. Она сжимает руки и закрывает глаза.
Когда Соня и Джейми приезжают, в их фермерском доме тихо, она слегка запыхалась после долгой прогулки по дорожке от ближайшей автобусной остановки. Машины уже нет, и на тропинке не видно следов шин. Она не стучит в парадную дверь, не желая привлекать к себе внимание, а обходит дом сзади и осторожно стучит по стеклу. Ничего. Она прижимается носом к окну и видит аккуратно сложенные тарелки в сушилке для посуды, рядом с ними два бокала для вина и перевернутый детский стаканчик. На столе лежит открытая газета, а ярко-красное пальто Сони перекинуто через спинку стула. Джоан стучит снова, но звук лишь эхом разносится по комнате.
Она пробует дверную ручку и, к своему удивлению, дверь не заперта. Она заходит внутрь. Она зовет: «Соня. Джейми. Это я. Вы здесь?» Она прислушивается: «Катя?»
Ничего. Она заходит в гостиную. Камин не вычищен, шторы открыты, но не завязаны, словно их поспешно отдернули. Она поднимается наверх. В ванной нет зубных щеток, у зеркала нет помады, у кровати нет расчески. Джоан резко оборачивается. Она собирается открыть шкаф, но тут понимает, что ничего трогать не следует.
Перчатки. Где её перчатки?
Она роется в сумочке в поисках вещей, и ее пальцы неуклюже надевают их. Она распахивает дверцу шкафа. Там щели и зазоры, где когда-то могла лежать одежда. Она проводит рукой в перчатке по ним, пока не натыкается на что-то знакомое — свою норковую шубу, висящую на конце вешалки. Вот где она оказалась. Она всегда подозревала Соню в том, что та ее взяла. Она снимает ее с вешалки и перекидывает через руку.
При этом она замечает, что на дне шкафа спрятана картонная коробка. Она маленькая и пыльная, но что-то в ней вызывает у Джоан любопытство. Она наклоняется вперед и снимает крышку, поднимая облако пыли и обнажая небольшую стопку фотографий. Сердце Джоан учащенно бьется, она волнуется, вдруг среди них есть фотографии, которые Джоан ранее передавала Соне, раскрывая детали работы лаборатории, и которые затем отправлялись в Москву. Неужели она будет хранить их здесь? У нее должно быть больше здравого смысла.
Осторожно она просовывает руку в коробку и достает фотографии. Ах, думает она, старые фотографии. Ее руки неуклюжи в перчатках, но она бережно обращается с тонкой бумагой. Она пролистывает стопку, чтобы убедиться, что там нет ничего компрометирующего, и почти сразу же ее взгляд привлекает фотография мальчика. Это Лео в детстве. Должно быть. Ему, наверное, шесть лет, он худой, склонил голову, и солнечные лучи от очков сверкают, он стоит под деревом. Черты его лица стали менее выраженными, но он все еще так похож на мужчину, которого она когда-то любила, что у нее глаза горят. Выстрел, думает она, и это слово оцепенело в ее голове.
Она приседает на ковер и просматривает остальные фотографии. Их немного. На каждой из них один и тот же мальчик смотрит прямо в камеру, без улыбки, но с любопытством. Выражение лица в точности такое же, как у Лео. На некоторых фотографиях он стоит с мужчиной, которого Джоан принимает за дядю Бориса, отца Лео. Он выглядит старым. Она не ожидала, что он будет таким старым. Она задается вопросом, есть ли фотографии Сони в детстве, но затем вспоминает, что детство Сони прошло в другом месте, и это не похоже на детство, которое могло бы стать поводом для веселых снимков. На оборотах фотографий написаны цифры, которые Джоан сначала принимает за даты. На первой фотографии написано 30.06.46, что означает, что она была сделана три с половиной года назад. Она хмурится. Значит, это не дата. Что-то другое.
На дне коробки лежит небольшая стопка больших, выцветших фотографий, которые Джоан узнает как сделанные в Кембридже, когда они были студентами. Почему Соня никогда раньше не показывала ей их? На некоторых она узнает себя — такое странное чувство, словно перенестись во времени вот так, — а на нескольких фотографиях изображена вся группа. На одной Уильям произносит речь на сцене во время одного из маршей, а на другой он целует Руперта в губы — не целомудренный, шутливый поцелуй, а настоящий поцелуй, два мужчины, застывшие в страстных объятиях. Джоан несколько секунд смотрит на эту фотографию, удивляясь, как так получилось, что она тогда не догадалась. Почему никто ей не сказал — ни Лео, ни Соня, ни кто-то еще — ведь все и так знали и настолько привыкли к этому, что даже сохранилась фотография?
Она кладёт фотографии обратно в коробку и ставит её в угол шкафа. Она знает, что Соня не вернётся. Она ушла навсегда, даже не попрощавшись. Должно быть, она думала, что ей грозит реальная опасность, раз она так внезапно ушла, ведь иначе она наверняка попыталась бы передать сообщение Джоан, хотя бы предупредить её. Разве не так?
В этот момент Джоан внезапно охватывает страх, когда она понимает, что это конец. Она одна. Она одна, и они забрали Макса. Это лишь вопрос времени, когда он это поймет. И тогда ей не к кому будет обратиться, не к кому будет попросить о помощи. Кроме, пожалуй, Уильяма. Она сидит совершенно неподвижно. Она не может пошевелиться. Ноги поджаты к груди, руки обхватывают колени, но она знает, что не может оставаться здесь. Что, если они придут за Соней и найдут ее здесь? Что, если кто-то видел, как она вошла? Она встает и спешит к двери спальни.
Но тут ей приходит в голову мысль. Она поворачивается к шкафу и достает из картонной коробки единственную фотографию. Она сунет ее в карман своей меховой шубы, и в этот момент ее охватывает ужасный стыд при мысли о том, что она может с ней сделать.
Для незамедлительного внимания:
Мне очень важно установить местонахождение некой Сони Уилкокс, урожденной Галич, ее мужа Джеймса Уилкокса и их дочери Кэтрин (также известной как Катя) Уилкокс из дома «Уоррен», Фирден, Норфолк. Вышеупомянутые лица были допрошены примерно два года назад, 5 октября 1947 года. У нас есть основания полагать, что их дом, «Уоррен», в настоящее время пустует, и никаких указаний по пересылке корреспонденции не поступало. Мы также полагаем, что в январе этого года Соня Уилкокс упомянула своей соседке, миссис Фласк, что намерена навестить своего сына в Швейцарии. Мы не знали о существовании сына, но миссис Фласк сообщила нам, что он родился в 1940 году, его зовут Томас, и он живет со своим дедом в Швейцарии. Конечно, возможно, что она действительно ездила в Швейцарию и не вернулась.
Я был бы очень признателен, если бы вы могли конфиденциально выяснить, куда уехали мистер и миссис Уилкокс, и, если возможно, каковы были ее намерения относительно дальнейших перемещений.
Искренне Ваш
Имя неразборчиво, это неразборчивая каракуля синими чернилами внизу листа.
«Вы с ней еще что-нибудь слышали?»
«Нет, — шепчет Джоан. — Никогда». Она не поднимает глаз. Она смотрит на листок бумаги. «Но я этого не понимаю. У нее не было сына. Она никогда не упоминала…»
Ник внезапно застонал и опустил голову в руки. «Конечно, она это сделала».
«Что? Ник?»
Он качает головой, но ничего не отвечает. Вместо этого он поворачивается к мисс Харт. «Вы же знали, правда? Вы всё это знали с самого начала».
Мисс Харт бросает взгляд на мистера Адамса, а затем снова на Ника. Она кивает. «Наша работа — знать такие вещи».
«Это жестоко. Разве вы не видите, что она старая? Это может её убить».
«Что могло случиться?» — спрашивает Джоан.
Мистер Адамс перебивает: «С уважением, вашей матери предъявлено очень серьезное обвинение. Если бы мы сообщили ей об этом раньше, это поставило бы под угрозу любую информацию, которую она могла бы нам рассказать».
— Что вы мне говорили раньше? — снова спрашивает Джоан, и внезапно в комнате воцаряется тишина. Никто не произносит ни слова. — Кто-нибудь, пожалуйста, объясните мне, о чём вы все говорите?
Мисс Харт смотрит на Джоан, а затем на Ника. Ее взгляд полон вопросов.
«О, просто скажи ей», — внезапно говорит Ник. — «Она заслуживает того, чтобы знать».
Голос мисс Харт тихий. Ее рука лежит на руке Джоан, и хотя Джоан внимательно слушает, напрягая слух, и видит, как шевелятся губы мисс Харт, ее разум настолько смутился, что она не может расслышать ни единого слова. Она чувствует, как та же ужасная тьма снова поднимается внутри нее, и понимает, что не должна позволить ей захлестнуть ее.
Мальчик, подумала она. Мальчик на фотографиях. Это был не Лео. Даты были указаны верно. Дядя Борис выглядел старым на этих снимках, потому что он и был стар. Не просто двоюродным дедушкой мальчика, но и дедом.
«Извините», — шепчет Джоан, поднимая руку. Она больше не хочет ничего слышать. Ей это и не нужно. Она позволяет Нику помочь ей подняться на ноги, встает и выходит. Ее тело кажется легким и невесомым, словно она просто испаряется. Она идет в ванную, закрывает дверь, а затем садится на край ванны, вцепившись руками в раковину и пытаясь удержаться в воде.
Совершенно внезапно в ее памяти всплыло воспоминание, которое она раньше не могла вспомнить. Джейми, подумала она. Джейми в Альберт-холле, в последний раз, когда кто-либо из них видел Лео. Вот и все. Теперь она вспомнила. О, это воспоминание сжимает ей живот. Во время антракта они с Джейми оставались на своих местах, пока Соня и Лео ходили за мороженым к билетерше. «Как в старые времена», — сказала Джоан Джейми, стараясь избежать затяжного разговора о беременности Сони. «До войны». И затем она помолчала. «До тебя тоже, наверное».
Джейми поморщился. «Не могу представить, как это могло сработать».
'Что ты имеешь в виду?'
Он кивает в сторону Лео и Сони. «То есть, вас троих. Соне, должно быть, это ужасно не понравилось».
Джоан на мгновение задумалась. «Она не ревновала, понимаешь?» — сказал Лео.
Джейми презрительно фыркнул. «Чепуха. Она просто хорошо притворяется. Теперь она ревнует».
«Неужели?»
«Конечно, она такая. Эти двое неразлучны. Нужно это помнить. Ничто и никто не сможет их разлучить. Думаешь, что сможешь, но это не так».
«Они как семья. Они практически брат и сестра».
Джейми поднял брови. «Так это называется? Они совсем не похожи на тех брата и сестру, которых я когда-либо видел».
Джоан помнит, как это ее тогда смутило. Она вспоминает, как посмотрела туда, где Лео и Соня стояли в очереди за мороженым, и увидела, как Соня взяла Лео за руку и притянула его к себе, положив его ладонь на свой округлившийся живот. «Подожди», — как будто велела ему Соня, и он послушался, хотя его тело было повернуто в сторону от ее, и он не смотрел на нее. Они простояли так почти минуту, пока Лео, казалось, не вздрогнул от удивления.
«Вот!» — воскликнула Соня достаточно громко, чтобы Джоан услышала. — «Ты почувствовала?»
Лео поднял брови, отступил назад, улыбнулся ей и похлопал по плечу.
«Видишь, — прошептала Джоан Джейми. — Он просто проявляет братскую заботу».
«Дело не в нём, Джо-джо. Дело в ней. Она делает это каждый раз, когда видит его. Думаю, она воспринимает это как своего рода замену, потому что в прошлый раз он этого не заметил».
В другой раз ? Джоан повернулась, чтобы спросить, что он имел в виду, но к тому моменту Соня и Лео вернулись, нагруженные ведрами мороженого, и им пришлось сменить тему. Она решила спросить Джейми позже, после концерта, но у нее не было возможности побыть с ним наедине, а потом, после смерти Лео, этот разговор вылетел у нее из головы.
Она понимает, что если этот ребенок, Томас, родился в 1940 году, как сказала мисс Харт, то это точно совпадает с внезапным отъездом Сони в Швейцарию в конце лета 1939 года и периодом ее молчания в начале 1940 года после ее «конфликта» с Лео, как он выразился. Знала ли Соня, задается она вопросом, когда отвела Джоан в дом этой ужасной женщины, когда сидела у постели Джоан и ухаживала за ней после этого? Возможно, нет. Возможно, именно тогда она поняла, что он не такой уж и неподкупный. И тут ее осеняет мысль, что это, должно быть, произошло, когда она была больна.
Она помнит отчаяние Лео из-за пакта Сталина с Гитлером. Она может представить, как он тогда обратился бы к Соне, ведь только она могла по-настоящему понять всю глубину этого предательства, только она видела, каково это в Германии, как они страдали, и Лео в частности. Соня даже предупреждала тогда Джоан, что та недостаточно сочувствует, но Джоан не прислушалась к предупреждению. Она хотела, чтобы он воспринял это спокойно, как и она. Она не поняла.
Она могла представить, как это могло произойти. Они не были братом и сестрой; просто двоюродными братьями и сестрами, связанными общим прошлым. Соня могла бы обнять его, утешая и чувствуя себя как дома, и он не смог бы не ощутить тонкость ее талии, ее близость, когда она прижимала лицо к его и смотрела на него снизу вверх, понимая теперь, что он не так неподкупен, как она думала.
Джоан закрыла лицо руками. Она не могла поверить, что была такой слепой, такой глупой. Она помнит бесстрастное выражение лица Сони, когда она спросила её о рубашке в шкафу. Почему она не стала расспрашивать её подробнее? Почему она поверила ей, зная, что ей лгут? Она знала, что ей что-то скрывают, и в то же время не хотела знать. Соня была единственным человеком в мире, которому, как ей казалось, она могла что-то сказать, человеком, который знал её лучше, чем она сама себя. Потерять было слишком тяжело.
Ник стучит в дверь ванной — она узнает стук, — но Джоан не зовет его войти и не встает. После нескольких секунд молчания он открывает дверь.
'Ты в порядке?'
Джоан не отвечает. Она берет предложенную им салфетку, вытирает нос, а затем пытается улыбнуться, показывая, что благодарна за его присутствие.
Он садится рядом с ней на край ванны. «Я кое-что нашел, пока ты была в больнице», — говорит он, размахивая небольшой стопкой бумаг.
Джоан бросает на них взгляд, но не задает вопросов. Все, чего она хочет, это чтобы сын сел рядом с ней, положил руку ей на плечо и сказал, что она не одна, что он останется с ней, даже если будет на нее злиться. Что он ее не бросит.
«Мне помог один из клерков в Chambers». Он разложил бумаги в руках и показал их Джоан. «Свидетельства о браке Сони: одно в Цюрихе в 1953 году, одно в Лейпциге в 1957 году и одно в России в 1968 году. Найти ее было непросто, так как ее имя изменилось, но нам удалось отследить человека, соответствующего ее описанию, через Томаса и Катю. Невозможно сказать наверняка, но, похоже, это ее документы. Клерк считает, что Джейми оказался в Новой Зеландии».
Джоан смотрит на них и видит, как в официальном изложении изложена бледная история ее подруги. «Значит, Соня вернулась в Россию», — наконец бормочет она.
Он кивает и протягивает еще один лист бумаги.
«Что это за?»
«Свидетельство о смерти. По всей видимости, она умерла в Санкт-Петербурге в 1982 году. Двадцать три года назад. Я подумал, что вам это будет интересно».
«Ох». Джоан отмахивается от этого. Она не хочет думать о смерти Сони.
«И слава богу», — бормочет Ник. — «После всего, что она с тобой сделала. И с Лео. Оставила тебя гнить на произвол судьбы».
Джоан закрывает глаза. Она знает, что тоже должна так думать, но сейчас не может найти в себе сил. Она слишком измучена собственной болью, чтобы ненавидеть Соню. Возможно, когда-то она и ненавидела её — за аборт, за тайное рождение ребёнка от Лео, за предательство, но чего ещё она ожидала? Её мать покончила с собой, выпив соляную кислоту. Она выросла в жестоком, безжалостном месте. Стоит ли удивляться, что она оказалась в таком положении? Кто ещё мог о ней позаботиться?
Ник подходит к ней ближе, не слишком близко, но достаточно близко, чтобы понизить голос. «Слушай, я тут подумал. Я всё ещё… ну… я ещё и зол, мягко говоря». Он делает паузу. «И разочарован. Не уверен, что всё когда-нибудь вернется в норму. Между нами, я имею в виду». Снова тишина. «Но я долго и тщательно всё обдумывал и решил, что помогу тебе, но ты должна делать так, как я скажу».
Он ждёт ответа от Джоан, и когда она не отвечает, крепко кладёт руку между ними на край ванны. «Скажи им, что это была Соня, — говорит он. — Скажи им, что она всё сделала. С организационными моментами можно разобраться позже, но из того, что ты сказала, совершенно ясно, что она манипулировала тобой, заставив тебя сделать то, что ты сделала. Мы можем просто сказать, что ты была запутана в своём первоначальном признании, и тогда всё можно будет представить так, чтобы показать, что Соня украла у тебя документы и передала их по радио в Россию. На самом деле, это может сыграть тебе на руку, потому что ты настолько привыкла к манипуляциям, что решила признаться».
Джоан качает головой. «Это не сработает».
«Но это вполне возможно. И скажите им, что вы считаете, что Уильям покончил с собой из-за чувства вины. Расскажите им что-нибудь о том, что он сделал, чтобы они хотя бы могли выдать ордер на полную токсикологическую экспертизу его тела и доказать это. Это всё, что они хотят услышать. Вам просто нужно дать им то, что они хотят».
«Они хотят меня».
«Нет, не хотят. Им просто нужен кто-то. Они практически с самого начала сказали тебе, что снисхождение возможно, если они получат то, что им нужно». Он поворачивается к ней тихим, взволнованным голосом. «Разве ты не понимаешь? Для МИ5 это позор, что тебя не нашли раньше. Даже сейчас они тебя не нашли. Им о тебе рассказали . У них под носом сидел русский шпион, возглавлявший атомный проект, который почти пять лет передавал секреты России, и, похоже, никто никогда не догадался как следует проверить тебя. И знаешь почему?»
У Джоан в голове какая-то неразбериха. «Нет».
«Была бы такая же халатность в проверках безопасности, если бы на вашей должности работал человек с научным образованием, полученным в Кембридже?»
«Полагаю, нет».
Ник впервые за несколько дней улыбается. «Именно. Это только усиливает неловкость. Мало того, что они не проверили, как у тебя дела, так еще и потому, что ты женщина».
Джоан обхватывает голову руками. «Я всё ещё не понимаю, как это может мне помочь».
«Это вам поможет, потому что с политической точки зрения им будет выгоднее, если вы окажетесь невиновны. Поэтому скажите им что-нибудь, что они хотят услышать, что-нибудь, что выставит их в лучшем свете. Пусть заберут Уильяма. Он ведь всё равно мертв, не так ли? И скажите им, что Соня вас обманула. Они её выследили, не так ли?»
«Но если я всё отрицаю, меня всё равно привлекут к суду. Придётся провести судебное разбирательство».
«Возможно», — в голосе Ника слышится нарастающее нетерпение. — «Тогда тебе просто придётся придерживаться своей версии, не так ли?» Он делает паузу. — «Это твой единственный шанс».
Джоан опускает взгляд. Ее сердце пылает любовью к сыну, к его несбыточным мечтам, несмотря на все, что она сделала, к тому факту, что он сейчас сидит здесь, в ее ванной, и все еще верит, что у нее есть шанс. Как бы ей хотелось просто согласиться, обнять его, поблагодарить и сказать, что да, все будет хорошо, и это замечательный план. Но она не может этого сделать, потому что знает, что уже слишком поздно. Это не сработает. Есть видеозапись ее признания, и должен быть суд. Ей придется стоять в суде и все отрицать перед лицом стольких доказательств. Ей придется лжесвидетельствовать, и Нику тоже. Он, вероятно, сможет заявить в свою защиту, что он считал все сказанное правдой, но она не может просить его об этом. Она не позволит ему сделать это за нее. Она должна защитить его сейчас, как всегда это делала.
Она поднимает глаза, чтобы посмотреть на него, и видит в нем всю ту надежду, что была в первые годы в Австралии, столько счастья, так идеально воплощенного в его личности. Ее внезапно охватывает грусть при воспоминании о том, как она оставила свою мать, чувство вины за ужасную боль, которую она, должно быть, причинила, сбежав, не попрощавшись как следует и так и не объяснив истинную причину своего исчезновения. Она всегда оправдывала это перед собой, веря, что альтернатива была бы хуже, и что, по крайней мере, рядом была Лалли, что, должно быть, было для нее утешением. Но она также понимает, что это не может компенсировать ее собственное, казалось бы, непостижимое решение так необъяснимо и внезапно уехать жить в такое далекое место, так скоро перед свадьбой Лалли. Не то чтобы мать жаловалась. Она ничего от нее не требовала, но Джоан всегда слышала боль в ее голосе, задержку в телефонных разговорах по воскресным вечерам, которая усиливалась из-за непонимания матерью решения Джоан. Даже когда ей поставили диагноз рак, а Джоан так и не вернулась навестить её, она не жаловалась, лишь говорила, как ей грустно, что она не сможет встретиться со своим любимым Ником, и просила прислать ещё фотографии, где он ест рыбу с картошкой фри на пляже, как описывала Джоан, чтобы она могла повесить их в своей комнате в хосписе.
Она этого не заслужила.
Что касается себя, Джоан не уверена, что смогла бы снова пережить боль разлуки, если бы до этого дошло. Но она также понимает, что не может сказать то, что хочет от нее Ник, и, осознав это, понимает, что у ее нежелания есть и другая причина, помимо желания предотвратить вмешательство Ника, и она с удивлением обнаруживает, что эта причина для нее настолько убедительна. «Прости, Ник. Я не могу».
'Почему нет?'
«Потому что это неправда», — шепчет она.
«Это не имеет значения».
Пауза. Джоан смотрит на него. «Для меня это важно».
Его словно пронзает гнев, и выражение его лица становится жестче. «Слушай, я тоже не хочу в это ввязываться. Мне это не пойдет на пользу в профессиональном плане…» Он прерывает эту мысль, хотя они оба принимают ее за истину. «Но я же здесь, верно? У меня есть план. И я действительно не думаю, что ты вправе так высокомерно разглагольствовать о правде и разнице между добром и злом».
Джоан протянула руку и положила её ему на колено. «Я не хотела, чтобы ты был в это вовлечён. Всё, чего я когда-либо хотела, — это защитить тебя от этого. Вот почему я не хочу суда».
«Ну, тебе следовало подумать об этом раньше, не так ли?» Он отталкивает руку Джоан, губы его напряжены и сжаты. «Тебе не следовало меня усыновлять после того, что ты сделала. Ты не имела на это права».
Джоан чувствует, как что-то ломается внутри неё. «Как ты можешь такое говорить?»
«Потому что это правда. Я думала об этом последние несколько дней. Ты не можешь говорить, что хотел меня защитить, если ты уже сделал это, когда выбрал меня, как ты всегда мне твердишь. А как же я? Где мой выбор? Когда я смогу выбирать , хочу ли я, чтобы моей матерью была шпионка, способная взорвать атомную бомбу?»
«О, Ник».
«Я не понимаю, почему ты просто не можешь сказать то, что я тебе велел. Что тебе будет стоить подыграть, даже если ты делаешь это только ради меня?»
«Но это не сработает».
«Разве не стоит попробовать?»
Джоан обхватывает голову руками, но все равно качает ею. Сердце бешено колотится, но она понимает, что не может отступить, не только ради него, но и ради себя, ради того, кем она была тогда; ради Лео, ради Сони, ради Уильяма. Ради отца. «Но это неправда», — шепчет она. «Я сделала это не просто так».
Наступает пауза, пока Ник осмысливает услышанное. «Значит, ты даже не попытаешься?»
Джоан качает головой. Ее голос настолько тихий, что ему приходится наклониться вперед, чтобы ее услышать. «Я не могу».
Ник встает и подходит к двери. Его рука лежит на дверной ручке, он ждет, что Джоан что-нибудь скажет, передумает, но она ничего не может сказать.
— Ну что ж, — наконец говорит Ник холодным и жёстким голосом. — Похоже, ты остался один.
OceanofPDF.com
Пятница , 4:43 утра
Дж.Оан лежит в постели, но не спит. Свет с лестничной площадки проникает в ее затемненную спальню, и ее мысли прерываются маленькими красными вспышками камер видеонаблюдения, установленных в начале недели, напоминающими ей о том, что, по их мнению, она может сделать. В каждой комнате дома есть как минимум одна камера. Они не намерены терять ее, как потеряли Уильяма. Или, если и потеряют, то намерены записать это на пленку.
Боль от внезапного ухода Ника все еще не утихает, скручивая Джоан в животе. Его слова эхом звучат в ее голове, и она снова задается вопросом, не лучше ли ей просто не просыпаться завтра. Лучше для нее. Лучше для Ника. На мгновение она представляет, что могла бы так и поступить. Не со снотворным, а с медальоном Святого Христофора, подаренным ей Уильямом на прощание, который все еще лежит в ящике прикроватной тумбочки. На всякий случай , — написал он в сопроводительной записке, и сама мысль об этом ужаснула ее. Даже если бы она подумала об этом, она бы не представила, что это произойдет именно так. Не после стольких лет.
Но, с другой стороны, она никогда не думала, что Уильям так поступит.
Она понимает, что ей нужно упорядочить свои мысли, готовясь к пресс-конференции, которая состоится позже в тот же день. Всю ночь она не спала, но листок бумаги, на котором должно быть написано ее заявление, остается пустым.
Она знает, что существует только один приемлемый подход — извинение, проявление искреннего раскаяния, — но правда в том, что она всегда считала свой поступок смелым. Да, если бы она больше знала об ужасах, совершаемых советским государством в то время, у неё были бы другие сомнения, но откуда она могла знать? Тогда было так мало известно. И это всё равно ничего не меняет. Она сделала это не для спасения революции. Она сделала это из-за Хиросимы, из-за фотографий грибовидного облака, из-за данных о жертвах и из-за сообщений об ужасной, невыносимой жаре. Она сделала это из-за ощущения руки отца в своей, когда он лежал в постели, восстанавливаясь после первого сердечного приступа, и из-за воспоминания о том, как он стоял на школьной сцене, призывая учеников осознать свой долг друг перед другом. Каждый из нас несёт ответственность …
Она знает, что план Ника может сработать. Она видит, что в его оценке того, на что MI5 готовы пойти, есть доля правды. Она могла бы позвонить ему сейчас и сказать, что передумала. Она могла бы сказать MI5, что да, она сожалеет о том, что позволила окружающим манипулировать собой, что ей следовало сообщить о своих подозрениях в отношении Лео и Сони тогда, что она считает, что Уильям покончил с собой, чтобы избежать суда. Затем ее показания можно было бы изменить, чтобы скомпрометировать его, прежде чем представить их в Палате общин. Она понимает, что это было бы лучшим решением с чисто эгоистической точки зрения.
Но каждый раз, когда она пытается написать эти слова, обнаруживает, что рука не позволяет ей это сделать. Перо зависает над страницей, но не касается её.
Потому что это неправда, не так ли?
По крайней мере, большая часть этого неправда, но она не расскажет им, что знает о Уильяме. Он заслуживает её осмотрительности после всего, что он для неё сделал. К счастью, в архивах по этому поводу ничего не говорится, и Джоан рада, что ей не придётся признаваться в том, чем всё закончилось. Он хорошо замел следы.
Она закрывает глаза. Теперь остается только ждать.
*
Она звонит матери из телефонной будки в конце улицы, где живет Соня, и спрашивает, не могла бы та погостить у нее несколько дней.
Она чувствует, что на другом конце провода улыбается ее мать. «И чем же мы обязаны этой неожиданной радости?»
Мягкий, знакомый голос матери вызывает у Джоан ком в горле, и ей приходится изо всех сил стараться говорить нормально. «О, без причины», — говорит она. «У меня было несколько выходных, поэтому я просто решила навестить её».
«Конечно, можете. Спрашивать не нужно».
На вокзале ее встречает мать, обнимая ее, когда она выходит из поезда. «Ты в меховой шубе!»
Джоан ухмыляется. «Я думала, что потеряла его. И разве нам не нужно будет когда-нибудь его вернуть?» Голос Джоан приглушен, потому что она прижалась к плечу матери.
«Думаю, мой кузен уже давно об этом забыл».
«Возможно». Она бросает взгляд на ногу матери. «Как твоя хромота?»
«Всё не так уж плохо. Не ругай меня за то, что я пришла к тебе пешком. Я хотела прийти. Я скучала по тебе». Она улыбается. «Не то чтобы мне было одиноко без твоего отца. Не принимай это близко к сердцу. Я скучаю по нему — конечно, скучаю, — но со мной всё в порядке». Она заговорщически смотрит на Джоан. «Я вступила в хор».
«Но ты же не умеешь петь».
«Это было просто мнение твоего отца. Я всегда знала, что у меня довольно приятный голос, и, похоже, руководительница хора тоже так считает». Она делает паузу, а затем застенчиво продолжает: «На следующей неделе концерт. Тебе не обязательно приходить, но если бы ты была свободна…» Она замолкает. «Было бы здорово, вот и все».
Джоан чувствует слабое биение своего сердца. «Конечно, я приду», — говорит она, хотя и понимает, что к следующей неделе многое может измениться, и она не может сказать ничего наверняка. Она наклоняется и целует мать в щеку, вдыхая слабый лавандовый запах, запах детства, уюта, слов о том, что всё можно исправить. Они переходят дорогу, и машина медленно останавливается у обочины. Мать едва обращает на неё внимание, но когда они проезжают мимо, Джоан видит, что за приборной панелью сидят двое мужчин, ни один из которых не разговаривает с другим, их немигающие глаза, кажется, устремлены на неё. Она слышит, как машина переключает передачу и трогается с места, окна темные и непроницаемые, когда она проезжает мимо.
Бабочка порхает по её сердцу.
«Это всего лишь машина», — думает она. — «Ничего особенного».
Мать бросает на нее взгляд. «Надеюсь, ты не слишком много работаешь. Ты выглядишь ужасно худой».
Джоан поднимает брови. Ее мать всегда говорит, что она выглядит худой, когда на самом деле имеет в виду что-то другое. «Неужели?» — спрашивает она, хотя на этот раз сомневается, правда ли это. Она всегда была стройной, но в последнее время заметила, что одежда стала сползать с нее чаще обычного. «Наверное, это из-за нормирования продуктов», — говорит она. Она оглядывается назад. Машины нигде не видно.
«Да, полагаю, так и должно быть». Мать делает паузу. «Я подумала, что мне стоит примерить тебе платье подружки невесты, пока ты здесь».
«Почему бы и нет?»
«Вы ведь не против, правда? Я имею в виду примерку».
Они заходят через школьные ворота и идут по тропинке к домику. Этот разговор у них уже был: мать Джоан была абсолютно уверена, что та против того, чтобы ее младшая сестра вышла замуж раньше нее, и именно поэтому она ведет себя так странно. Они обсуждали это по телефону, наверное, раз десять, и каждый раз Джоан настаивала, что она не против. «Нет, — говорит она. — И прежде чем вы снова спросите, я очень рада, что Лалли нашла того, за кого хочет выйти замуж. Я очень рада за нее».
«Но тебя это немного беспокоит, не так ли?» — настаивает ее мать, понимая, что со старшей дочерью что-то не так, и не в силах понять, что еще это может быть.
«Нет». Как бы Джоан хотела рассказать ей всё, всё объяснить, а потом закрыть глаза в объятиях, наполненных ароматом лаванды, и поверить, хотя бы на мгновение, что всё будет хорошо.
«Совсем чуть-чуть. Я знаю, что ты так думаешь».
«Правда, мама. Нет. Единственная ситуация, в которой я могла бы возражать против замужества Лалли, — это если бы Джек был единственным мужчиной на свете, которого я когда-либо могла бы полюбить, но я его не люблю. Он мне даже не очень нравится».
«Джоани! Ты не должна говорить о нём такие вещи. Он скоро станет членом нашей семьи».
«Я говорю это только тебе, и я знаю, что ты тоже так думаешь».
«Джоани!» — на её лице читалось виноватое возмущение. — «Не думаю, что когда-либо говорила что-то подобное. Или если и говорила, то очень давно». Пауза. Мать кивает себе, отворачиваясь, и её слова приглушены воротником, но Джоан всё ещё слышит их. «Я знала, что тебе это немного не нравится».
И так продолжается по кругу, пока они не добираются до дома, где ее мать спешит на кухню, а Джоан может проскользнуть наверх в свою старую спальню, чтобы поставить сумки. На туалетном столике лежит письмо с почтовым штемпелем предыдущего дня. Она узнает почерк Уильяма на конверте, но внутри нет письма; только сложенный лист газеты с красной линией, аккуратно обведенной вокруг короткого новостного сообщения внизу страницы, под рекламой бытового отбеливателя.
«Трагическая семья» , — гласит заголовок. Сообщается, что небольшой белый автомобиль Rover с изогнутым серебристым бампером и вмятиной на пассажирской двери был брошен в доках Харвича. В бардачке обнаружена записка, а чуть дальше по побережью из воды выловлена шляпа. Шляпа опознана как принадлежавшая миссис Соне Уилкокс из Уоррена, Фирден, Норфолк, а несколько часов спустя было найдено пальто, принадлежавшее мистеру Джейми Уилкоксу. Расследование завершилось окончательным вердиктом о самоубийстве, хотя тела пока не найдены. Дальнейших расследований не проводится.
Джоан вся замерзла. Она перечитывает записку, а затем аккуратно прячет ее в решетку камина, чтобы позже поджечь. Она знает, что тел они не найдут. Шляпу и пальто, должно быть, подбросили, чтобы их было так легко отследить. В одной из них наверняка был чек из химчистки или старая именная бирка — что-то незаметное, но очевидное, чтобы облегчить поиск. Это одна из вещей, которые когда-то сказала ей Соня: ты можешь заставить любого думать что угодно, если при этом заставишь его думать, что он сам догадался. Кроме того, это слишком аккуратно, слишком упорядоченно. Джоан вспоминает, как Соня всегда говорила, что если ей когда-нибудь придется бежать из Англии, она вернется в Швейцарию через Италию, сначала на юг по морю, а затем на север через горы. Она задается вопросом, помогал ли им Уильям. Возможно, именно поэтому он знал, где искать эту статью.
Почему у Сони не было времени попрощаться? Почему она не предупредила её?
Она представляла, как их машина въезжает в доки Харвича, фары пригнувшись к рассвету, а темные волосы Сони обернуты ее любимым шелковым платком. («Гораздо менее заметно выглядеть красивой, чем выглядеть обеспокоенной», — сказала она однажды, когда Джоан призналась, что волновалась перед одной из их встреч.) О чем она думала, выходя из машины на лодку? Возможно, она думала о Лео. О Джейми, который шел рядом с ней, неся их багаж. О своей дочери Кате, которую она держала на руках. О Джоан. Об испытательной бомбе в России, об этом захватывающем дух взрыве атомов, красных и золотых, почти прекрасных издалека. Или же она думала о доме, о своей давней матери, о доме у озера в Лейпциге, где она проводила лето с Лео и дядей Борисом?
Сколько времени займет это путешествие в Италию? Три дня на маленькой лодке? Она представляет, как они втроем ютятся под палубой среди канатов и брезента, а капли морской воды собираются в лужи на деревянном полу. Джоан вздрагивает. Какая странная мысль — уезжать вот так, с такой окончательностью. Но и довольно драматично, думает Джоан, и вдруг ее нисколько не удивляет, что именно так Соня решила уехать.
Но кто будет следующим? Неужели ей придётся уйти вот так, когда придёт её очередь?
Джоан пытается это представить, но не может. Она представляет, как на место происшествия вызывают её мать и сестру, лицо матери пепельно-бледное, глаза широко раскрыты. « Дитя моё , — может она закричать, — дитя моё» . Джоан чувствует пульсацию крови в сердце, ощущение разрыва плоти, словно кто-то светит ей фонариком в рот и в мозг. Нет, думает она. Нет, нет, нет.
Вечером примерку проводит ее мать, желая покончить с этим до ужина. Ткань для платья подружки невесты – мягкий розовый хлопок с шелковыми вставками. Это довоенная ткань, купленная много лет назад на всякий случай, если она понадобится одной из девушек. Или обеим, как когда-то надеялась ее мать, хотя сейчас она в этом не признается. Платье Лалли – из плотного атласа с кружевом в тон спереди. Оно сшито в виде тугого «рыбьего хвоста», так что оно развевается, когда она примеряет его и кружится перед зеркалом. Что она и делает. Часто. Хотя и не в присутствии Джоан.
«Какой прекрасный цвет тебе идёт», — говорит мать Джоан, и на мгновение её глаза слегка затуманиваются, готовые вот-вот вылезти наружу. «Я только желаю, чтобы твой отец…» Она качает головой. «Послушай, что я говорю».
«Всё в порядке, мама. Можешь поговорить о нём, если хочешь».
«О, да. Я тоже с ним разговариваю. Сейчас он хороший слушатель, даже лучше, чем при жизни». Она смеется и вытирает слезу, блестящую на нижней реснице. «Он так гордился тобой, Джоани. Жаль, что ты не слышала, как он о тебе говорил. Он всегда говорил, что ты добьешься чего-то чудесного».
Джоан кивает. Она чувствует ужасную боль в груди, словно кто-то обхватил ее сердце руками и бьет его не в такт. «Глупышка», — шепчет она.
Но впервые и единственный раз в жизни Джоан её мать не согласна с этим утверждением. Она качает головой. «Нет, Джоани. Не глупая. Это я была глупой. Твой отец был прав, гордясь тобой». Она крепко кладёт руку на спину Джоан. «А теперь стой здесь и не двигайся».
Наступает пауза, и на мгновение Джоан задумывается о том, чтобы рассказать матери всё.
«Ужасные новости о бомбе в России», — внезапно говорит её мать. Она не поднимает глаз, а достаёт из коробочки горсть булавок и зажимает каждую за острый кончик между губами, так что её рот становится рядом шипов. Она всегда так делала. Это одно из самых ранних воспоминаний Джоан: ей велели стоять прямо, пока мать прикалывала ей под мышками и вокруг талии льняные и хлопчатобумажные ткани, а рот был так полон булавок, что Джоан боялась пошевелиться, чтобы не удивить мать и не заставить её проглотить их. Она вспоминает те месяцы перед отъездом в Кембридж, когда мать, несмотря на её возражения, планировала и шила ей университетское приданое, придумывая, как найти меховую шубу, чтобы она выглядела соответствующе, — всё это было упаковано и сложено в сундук, чтобы она открыла его по прибытии.
'Да.'
«Они думают, — шепелявит ее мать, вынимая булавки одну за другой и расправляя ткань, чтобы убедиться, что подол равномерно облегает ее, — они думают, что у рутианцев, должно быть, случилась какая-то неприятность». Она вынимает две последние булавки изо рта и отступает назад, осматривая свою работу, а затем зажимает ткань чуть ниже груди Джоан и симметрично, более или менее, закрепляет ее булавками, чтобы подчеркнуть бюст. «Они думают, что это британский ученый».
Пауза. Дыхание Джоан внезапно стало поверхностным.
«Всё это, в любом случае, чепуха, так говорит твой отец. Говорил», — поправляет она себя. — «Все войны начинаются из-за секретов».
«Значит, если бы не было никаких секретов…» — шепчет Джоан.
Мать хмурится, обдумывая это, а затем пожимает плечами. «Если бы только все вели себя хорошо», — небрежно говорит она, и момент триумфа, который, казалось, витал над Джоан, исчезает.
«Но у них всё равно нет никаких доказательств, — продолжает Джоан. — Они лишь говорят, что у них есть подозреваемый, чтобы угодить американцам, чтобы показать, что они что-то предпринимают».
Мать смотрит на нее с изумлением. Она медленно качает головой. «Не думаю. Ты разве не слышала? Об этом говорили по радио сегодня утром. Этого профессора из Кембриджа держат в тюрьме Брикстона до суда. Значит, есть основания для обвинений. А теперь подними руки».
Джоан разводит руки в стороны, чтобы мать могла закрепить талию платья, всё сильнее и сильнее натягивая стыки ткани на её рёбра, пока Джоан едва может дышать. Значит ли это, что они действительно нашли какие-то доказательства? Она видит, как нахмурился лоб матери, когда та наклонилась вперёд, чтобы поправить талию платья, и чувствует, как внутри неё поднимается паника. Она делает вдох, выдох, ещё один вдох.
Мать отступает назад. «Вот», — говорит она. «Прекрасно». Она делает паузу. «Джоан? Ты в порядке? Ты выглядишь довольно бледной».
OceanofPDF.com
Пятница , 7:24 утра
Тюрьма Брикстон
25 сентября 1949 г.
Дорогая Джоан,
Первый день закончился. Говорят, что первый день всегда самый худший, хотя я могу придумать множество исключений из этого правила, но позвольте мне придерживаться его в данном случае, чтобы я мог предположить, что худшее уже позади. Я еще не начал высекать дни на изголовье своей кровати, но, возможно, это произойдет. Завтра, может быть. Не могу представить, что будет легко адаптироваться. Дело не в дискомфорте; на самом деле, это оказалось намного проще, чем я ожидал. У меня есть своя комната и выбор койки, поэтому я, естественно, занял верхнюю. Удивительно, как я все еще испытывал прилив радости от перспективы верхней койки. Но матрас жесткий, а одеяло грубое; можно сказать, тюремное.
Честно говоря, меня смущает не столько потеря свободы. Я могу перестать думать об этом, если станет слишком тяжело. Самое сложное — придать смысл такому существованию, кроме чисто негативного чувства наказания за то, чего я не совершал.
Конечно, я понимаю, что нужно смотреть на вещи с оптимизмом — справедливость восторжествует и так далее, — а пока что следует рассматривать весь этот период как возможность для обучения. Я уже записался на курсы сантехника, а после этого собираюсь заняться деревообработкой. И я подумываю о том, чтобы почитать Библию, Коран или какой-нибудь другой религиозный текст. Я собирался это сделать уже много лет, хотя раньше всегда находилось что-то получше. Один из парней, с которым я познакомился сегодня, продирается сквозь словарь, что звучит как адское чтение — никакой сюжетной линии, никакого сюжета, никакой романтики! — но, в любом случае, разговор бедняги теперь настолько перегружен алфавитными словами, что все это унылое изучение не сделало его более ясным, чем раньше. У него всё сводится к «антагонизму», «замечательному» и «воинственности», что, конечно, хорошо, но большую часть этих слов ему приходится переводить самому. Он читает это уже почти год и до сих пор не дошёл до C. Какие же новые формы чистилища мы находим, чтобы наказывать себя!
Надеюсь, у всех в лаборатории всё хорошо, и они не слишком плохо обо мне думают. Как бы мне хотелось убедить их всех, что я тот, за кого себя выдаю, тот, кем я всегда себя называла — просто я. Я не могу написать больше, потому что нужно помнить о цензоре, и мне не разрешается обсуждать детали дела в личной переписке (но это, дорогой цензор, лишь косвенная деталь) — на днях я получила ужасное письмо от Дональда, в котором он писал, что я совершенно не понимаю, насколько сильно я их всех расстроила, и что самое меньшее, что я могла бы сделать, это признаться. Они сказали, что государственная измена не смягчается, но если я признаюсь (в чём?! Я даже не знаю, как подойти к русскому агенту, не говоря уже о том, чтобы стать шпионкой! Простите, цензор, больше ничего не скажу), по крайней мере, я сделаю первый шаг. О, Джоан. Я села на свою койку и заплакала. Лучше было бы остаться в стороне, говорили они, чем подружиться с нами и так сильно нас предать.
Если увидите их, расскажите обо мне что-нибудь хорошее. Я не жду, что вы их убедите, просто мне было бы спокойнее спать, если бы я знала, что кто-нибудь иногда может за меня заступиться.
Скоро выключу свет. Нужно закончить, чтобы отправить это утром. Если вы все же хотите написать — хотя я прекрасно понимаю, если нет — правила относительно писем таковы, что я могу писать и получать одно письмо с неопределенной периодичностью, в настоящее время — одно раз в две недели. Поэтому писать письма не очень полезно, за исключением ответов на мои письма, если только это не вопрос срочности. В этом случае губернатор сообщит мне об этом, хотя я не обязательно увижу письмо сам.
Мой первый визит может состояться в субботу. Пожалуйста, дайте мне знать, хотите ли вы прийти. Мне сказали, что первые визиты довольно унылые, хотя, по-видимому, мы хотя бы можем какое-то время находиться в одной комнате, и я мог бы пропустить его, только я не знаю, как долго я здесь пробуду. У меня есть новости, которые я хочу сообщить вам лично. Я надеюсь, что дата суда будет назначена в ближайшее время, и тогда я хотя бы смогу узнать, что они имеют против меня, чтобы держать меня здесь.
И, пожалуйста, не стесняйтесь сообщить, если вы не хотите приходить.
С уважением ,
Макс
Из Сент-Олбанса она едет на поезде в Лондон, а затем на метро до Стоквелла, откуда сядет на автобус до Брикстона. Ее дорожная сумка легкая и невесомая. Деньги, сменная одежда, бутерброд, полотенце, расческа, зубная щетка и несколько пачек сигарет для Макса. Даже после тридцати лет жизни самых необходимых вещей так мало. Больше ей ничего не нужно брать с собой, кроме трех писем, которые она отправит после отъезда: одно для семьи, одно для полиции и одно для Макса. Она подумывала отправить письмо и Карен — в конце концов, именно она переслала ей письмо Макса в дом ее матери, — но она отправит ей что-нибудь позже. Объяснение, извинение. Ложь. Она думает о своем платье для свадьбы Лалли и сожалеет, что оно останется неиспользованным, но больше ничего не представляет. Она не думает о том, как ее мать будет петь на концерте на следующей неделе, или о том, как Лалли узнает, что ее не будет на ее свадьбе. Она не будет мучить себя, представляя лицо своей матери, когда будет читать письмо. Она не сможет этого сделать, иначе у нее не получится.
Выйдя из автобуса, Джоан обнаруживает, что может легко переставлять ноги, если не думает о том, что ей нужно делать дальше. Это как идти по краю обрыва, наблюдая, как ветер колышет ромашки и лютики с одной стороны, и зная, что все будет хорошо, все будет в порядке; просто не смотри вниз. Только в Брикстоне нет ни ромашек, ни лютиков. Ряды викторианских домов соседствуют с грудами обломков, нетронутые последствия войны, хотя она закончилась более четырех лет назад, переполненные автобусы, фруктовые ларьки, булочные и витающий запах сырой рыбы.
От автобусной остановки недалеко идти, в основном вверх по холму в сторону Стритэма. Она возвращается назад, останавливаясь, как обычно, чтобы посмотреть в отражения витрин магазинов. Никого. Ничего. Она одна, и у нее еще есть шанс. Тюрьма находится на тихой улице, окруженная высокой кирпичной стеной. Викторианская архитектура здания производит желаемый эффект: внушительный и неприступный. Ее пробирает дрожь при виде маленьких окон, аккуратно уложенной кирпичной кладки, дымоходов печей, взмывающих над наклонной крышей. Она читала, что в главном зале тюрьмы до сих пор видны фундаменты старых колесных печей, и что по ночам камеры кишат крысами и мышами, хотя Макс об этом не упомянул в своем письме.
Он старается быть храбрым, но она знает, что это лишь маска. Всю неделю он был с ней, появляясь на краю её снов. Он постукивал её по виску, пытаясь привлечь её внимание. Она знает, что ему будет одиноко и страшно, хотя он и не хотел бы в этом признаваться.
Она ускоряет шаг в надежде, что учащенное сердцебиение поможет ей вытеснить эти образы из головы. Она делает вдох и запрокидывает голову назад, чтобы солнечный свет озарил ее лицо. Запомни это, думает она.
Она подходит к входу для посетителей, где её встречает мужчина в фуражке, одетый скорее как кондуктор автобуса, с видом человека, который уже всё это видел. Несомненно, он уже видел подобных женщин у входа для посетителей – свеженапудренных и красиво одетых.
«Я здесь, чтобы встретиться с профессором Максом Дэвисом».
«Старый лорд Хоу-Хоу, да?»
Джоан пристально смотрит на него, вспоминая шумиху после войны, когда лорда Хоу-Хоу повесили в тюрьме Уондсворт. В ее голове мелькает темная тень капюшона, который сползает все ниже и ниже на ее лицо, и она вздрагивает. Она должна быть сильнее этого, думает она. И кроме того, это не то же самое. Британия на самом деле не воевала с Советским Союзом, как с Германией, когда он делал свои радиопередачи. Она поднимает голову. «Что же случилось с презумпцией невиновности?»
Мужчина пожимает плечами, сосредоточившись не на Джоан, а на перебирании своей коллекции бланков.
«Ага, — говорит он. — Вот, пожалуйста. Заключенный Дэвис. Первая дверь слева».
Джоан берет в руки ту вещь, которую он ей протягивает. «Он этого не делал, понимаешь. Его отпустят».
Мужчина смотрит на неё. Он видит интенсивность её взгляда, слишком большие радужки, из-за которых глаза кажутся почти чёрными, руки в перчатках, волосы зачёсаны назад. Он слегка хмурится, а затем выражение его лица, кажется, меняется каким-то едва заметным образом. «Хорошо, дорогая, я тебе верю».
«Спасибо», — говорит она, и на этот раз очень вежливо. Она проходит через ворота и направляется к следующей двери, где представляет себя другому мужчине в фуражке, который велит ей следовать за ним. На этот раз он ничего не говорит, и она тоже. Она следует за ним по одному длинному бетонному коридору, затем по другому, пока наконец он не останавливается у тяжелой металлической двери и не открывает ее плечом, пропуская ее.
«Подождите здесь», — говорит он.
Джоан кивает. Дверь с грохотом захлопывается за ней, но не заперта. Она садится за стол лицом к окну. В воздухе витает запах мокрых собак и мочи, а поверх этого — другой запах; возможно, промышленный, отбеливатель или какое-то другое чистящее средство, которого недостаточно, чтобы заглушить другие, более сильные запахи. Она не может смотреть на дверь позади себя, на её тускло-синюю краску, на решётку, закрывающую смотровое окно, на огромный замок с неподвижной ручкой. Она снимает перчатки и бесполезно сжимает их в руках.
Всё хуже, чем она себе представляла. Мрачнее, вонючее. Возможно, для женщин всё иначе, думает она. Запах другой, дискомфорт другой, печаль другая. Она представила себе ощущение тюремной одежды на спине, ведро в углу камеры, кашу из жестяной миски ложкой. Всё есть ложкой. И насколько хуже должно быть Максу. Быть здесь и ничего не сделать. Эта мысль мучает её, зная, что он будет в отчаянии от несправедливости всего происходящего, что ему не будут давать достаточно еды, что он не будет нормально спать.
Она закрывает глаза. Она ждёт.
Дверь открывается за ней, раздаются шаги, затем наступает затаенная тишина. Медленно она поднимается, оборачивается, и вот он. У него коротко подстриженные волосы, на нем светло-серый фланелевый пиджак и брюки. На груди у него тюремный номер, и, увидев ее, он расплывается в улыбке. Ей хочется упасть на колени, схватиться за голову от осознания того, что она сделала с ним, но она понимает, что это не поможет ни одному из них, поэтому она этого не делает. Она заставляет себя улыбнуться, и между ними почти осязается тишина.
Он осторожно и вопросительно подходит к ней и протягивает руку, чтобы обнять её. «Ты пришла, — говорит он. — Я не думал, что ты придёшь».
«Не трогать», — говорит охранник.
Джоан делает движение головой, что-то среднее между покачиванием и кивком, и послушно отходит от него. «Конечно, я пришла».
Руки Макса опускаются вдоль тела. «Как же я рад тебя видеть!»
Джоан сглатывает. «И тебе тоже».
«Как дела у остальных?»
«Карен передает привет. Она переслала мне ваше письмо».
'Где?'
«Пока всё это происходит, я живу у матери. Уверена, остальные тоже... Ну, они придут в себя. Просто это стало для меня шоком».
Макс кивает, но ничего не говорит. Он выглядит неловко, слегка смущенно. Он садится за стол, и Джоан садится напротив него. Знает ли он? — думает она. Кажется невероятным, что он знает. Наверняка она бы заметила, если бы он знал. В нем что-то изменилось бы, что-то стало бы острее.
Он поднимает на неё взгляд и пытается улыбнуться. «Ужасное обслуживание здесь, не правда ли?»
Джоан улыбается. Она ждет. Нет, думает она. Он не знает. «Я принесла тебе сигареты», — говорит Джоан, доставая их из сумки и кладя на стол.
«Спасибо». Пауза. И затем Макс снова говорит: «Итак, я сказал, что у меня есть новости. Мне пришло письмо от жены».
'Ой?'
«Она наконец-то согласилась на развод. Она подписала все документы. Это официально». Его лицо расплывается в улыбке, и он протягивает ей руку через стол. «Если бы я знал, что это всё, что мне нужно сделать, я бы арестовал себя много лет назад. Я бы предложил тебе выйти за меня замуж прямо сейчас, но я не хочу делать это так. Я хочу подождать, пока всё это закончится, и меня оправдают, а потом…» Он замолкает. «Что случилось? Почему ты плачешь?»
Джоан прижимает сумку к груди, и внутри неё что-то ускользает, словно что-то внутри неё разрывается на части. Ей так много хочется сказать. Она не может вынести мысли о том, чтобы оставить его и всё объяснить в письме после его ухода. Огромная волна мыслей нарастает, и ей приходится подавлять её, подавлять, чтобы, когда она наконец решается заговорить, слова вырвались лишь прерывистым бормотанием. «Я не могу, Макс. Я не могу выйти за тебя замуж».
«Почему бы и нет? Конечно, можете. Я уйду отсюда. Я ничего не сделал. Они говорят, что у них есть доказательства, но это не так. Или, если и есть, я их не видел».
«Я знаю, что ты ничего не сделал».
«Тогда в чём дело? Почему ты плачешь?»
Слова застряли у нее в горле. Она слышит, как он просит охранника оставить ее наедине хотя бы на минуту. Наступает пауза, затем слышится звук открывающейся и закрывающейся двери, охранник сдается и выходит наружу. Теперь в комнате только они вдвоем, и она чувствует, как его руки обнимают ее, поднимают на руки, гладят по волосам, держат, успокаивают, пока ее рыдания не утихают. Она должна рассказать ему сейчас. Возможно, другого шанса не будет. Она не чувствует себя достаточно смелой для этого. Она крепко прижимает его к себе, ее губы касаются его уха, и она очень нежно шепчет ему в шею: «Это была я».
Руки Макса ослабевают, обнимая её. Она не отстраняется, потому что не хочет видеть его лицо, но он опускает её на землю и отступает назад, обхватывая её плечи обеими руками. «Ты?»
Джоан кивает. Она смотрит в пол. Все ее тело дрожит.
«Ты?» Он подходит к окну, затем к двери. Возвращается в центр комнаты и снова подходит к окну. Возможно, он швырнет стол через всю комнату. Возможно, он позовет охранника, будет стучать в дверь, чтобы ее увели, чтобы его отпустили, будет ругаться, кричать и велить ей уйти.
«Я сейчас признаюсь», — шепчет она, морщась от того, насколько жалко звучат эти слова.
Макс по-прежнему молчит. Он стоит совершенно неподвижно, уставившись на решетки на окне.
«Прости», — шепчет она.
Он оборачивается. «Как ты мог?» — наконец спрашивает он тихим, сердитым голосом. «Почему?»
Джоан чувствует, как краснеет ее тело. «Я думала, это правильное решение. После Хиросимы…»
Макс стонет.
«…после Хиросимы казалось, что следующими будут русские. Я думал, это сделает всё безопаснее».
Макс прикладывает руку ко лбу. «Все эти коммунистические марши, когда ты был студентом. Меня спрашивали, не представляешь ли ты угрозу безопасности из-за этого, и я отвечал: нет, конечно, не представляешь. Я за тебя поручился. Сказал им, что это просто увлечение. И Лео Галич». Он качает головой. «Ты же видел его в Канаде, правда?»
Джоан отводит взгляд. Она подумывает солгать, но решает, что в этом нет смысла. Медленно кивает головой.
Он отворачивается.
«Я видела его лишь мельком, клянусь. И я не хотела, но он меня нашел. Но тогда я сказала ему «нет».»
Пауза. «До Хиросимы».
«Да». Джоан подходит к нему. «Макс, прости. Никто не должен был попасться».
Он фыркает.
«Особенно не ты», — шепчет она.
Тишина.
«Я им всё расскажу».
Макс не оборачивается.
Чего я ожидаю? — удивляется Джоан. — Что он должен быть мне благодарен? Что он должен меня благодарить? Она качает головой, осознавая собственную глупость. — Но ты дашь мне еще несколько дней? Мне просто нужно… — она колеблется, — …еще немного времени, чтобы уехать.
Он не двигается. Слишком поздно, думает Джоан. Это конец. Он заставит ее признаться сейчас, а если не признается, то сообщит властям, как только она уйдет, и ее арестуют еще до того, как она доберется до Брикстон-Хилл. Ей не следовало сюда приезжать. Она должна была понимать, что ему будет слишком тяжело это пережить, что ему, любому человеку в его положении, будет невозможно вести себя разумно. И почему он должен делать так, как она просит? Почему он должен дать ей еще несколько дней? Почему он не может полностью очистить свое имя прямо сейчас?
Она возвращается к столу, берет перчатки и сумку. Глаза затуманены слезами. Ей хочется обнять его, сказать, что она любит его, что она никогда не хотела причинить ему боль, но она не хочет усугублять и без того тяжелое положение.
— Подожди, — внезапно говорит он, резко оборачиваясь. — Что ты имеешь в виду, уйти?
«Австралия, — говорит она. — Я еду в Австралию. Через пять дней будет корабль. Обещаю, всё будет хорошо. Все обвинения снимут, как только я признаюсь».
'Австралия?'
В коридоре за дверью слышны шаги. Она видит, как взгляд Макса скользит к дверному проему, и понимает, что это ее единственный шанс. Она должна заставить его поверить ей. Она протягивает руку и прикасается к нему, чувствуя жжение его кожи на своей. «Я обещаю, ты можешь мне доверять. Я вытащу тебя отсюда».
Макс качает головой. «Нет». Он берет ее за руку. «Нет».
Ей едва удается дышать. «Всего несколько дней. Этого мне достаточно».
Он качает головой.
«Я знаю, что это для тебя шок, и мне очень жаль». Ее голос дрожит. «Я не могу тебе сказать…»
«Нет, я не это имел в виду».
«И что дальше?»
«То есть, не ходи».
«Но я должна. Я должна признаться. Я должна вытащить тебя отсюда». Она поднимает взгляд на зарешеченное окно. «И если я останусь здесь…»
«Но разве ты не понимаешь? Какой в этом смысл? Я не хочу, чтобы ты ехала в Австралию. Я люблю тебя».
Она смотрит на него, и сердце у нее разрывается от боли. «Я тоже тебя люблю», — шепчет она.
«Именно. Поэтому я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной. В любом случае, против меня нет никаких улик». Он смотрит на нее. «Почему бы просто не отпустить меня на суд?»
Джоан смотрит на него. Она качает головой. «Как я могла это сделать? Даже если тебя оправдают, все это запомнят. Твое имя никогда не будет очищено от подозрений. Ты не сможешь вернуться к своей прежней работе. К своей прежней жизни». Она делает паузу. «И ты не сможешь меня простить».
Он на мгновение замолкает. «Вы не понимаете, — говорит он. — Я не хочу свою прежнюю жизнь. Все, о чем я думал, пока был здесь. Я хочу новую жизнь, с тобой».
Джоан не может говорить. Что он имеет в виду? Наверняка он хочет, чтобы она призналась тем или иным способом. Никто не может быть настолько великодушным. Даже Макс. «Но как ты можешь? После того, что я сделал».
Он иронично улыбается. «Я математик, Джоани. Насколько я понимаю, судя по моей первоначальной оценке, у этой задачи нет строгого решения. Поэтому лучшее, что я могу сделать, это найти наиболее близкое приближение».
Джоан, несмотря на себя, едва сдерживает улыбку. «Не дразни меня. Не сейчас».
В дверь постучали. «Ещё две минуты». Раздался хриплый, низкий и скрипучий голос.
Макс притягивает её к себе. «Я не дразню тебя. Ты меня любишь, правда? Я знаю. Поэтому ты здесь».
«Конечно, знаю. Мне нужно было тебя увидеть. Мне нужно было тебе сказать».
«Ну вот и всё».
'Что ты имеешь в виду?'
«То есть, подождите меня. Позвольте мне предстать перед судом. Позвольте мне очистить свое имя, а потом давайте поженимся и никогда больше об этом не будем вспоминать».
Она качает головой. «Но теперь, когда ты знаешь правду, тебе придётся лгать ради меня. Я заставлю тебя лгать, чтобы защитить меня». Она делает паузу. «Они воспримут это как предательство».
Макс смотрит на неё. «Только если они найдут какие-нибудь доказательства», — шепчет он.
Ее сердце словно остановилось, а когда снова забилось, бешено колотилось внутри. Она не может позволить ему это сделать. Она этого не заслуживает. Это слишком рискованно. Слишком много всего может пойти не так. Внезапно ей приходит в голову мысль, и она прижимает его тело к своему, торопливо пытаясь придумать, как это может сработать. Она слышит шаги в коридоре снаружи. Еще минутку, думает она. Всего одну минуту.
«Возможно, есть другой способ», — шепчет она.
'Что?'
«Для этого нужно быть любителем бега».
«Я не могу убежать. На всякий случай, если вы не заметили, я нахожусь в тюрьме строгого режима».
«Нет, я имею в виду, я думаю, что смогу тебя вытащить».
'Как?'
«У меня есть друг в Министерстве иностранных дел. Он…» — она колеблется. — «Он тоже в этой сети».
Макс закатывает глаза. «Вас стало больше?»
Джоан колеблется, но понимает, что времени на объяснения недостаточно. «Я уверена, он мог бы что-нибудь для тебя устроить. Но не в Англии. Таковы условия. Если мы сейчас уедем…»
«Только не Россия, — говорит он. — Я не смог бы прожить в России всю оставшуюся жизнь».
Джоан качает головой. «А как насчет Австралии?»
Шаги достигли двери; тяжелые, подкованные ботинки по грубому бетонному полу указывали на то, что визит окончен. Макс шагнул вперед и притянул ее к себе так, что ее плечо оказалось под его рукой, а лицо прижалось к его шее. Она чувствовала его дыхание на своей коже, короткие, нерешительные выдохи, его губы почти щекотали ее своей близостью. Он держал ее так крепко, как только мог, молча, пока дверь не открылась и в дверном проеме не появился охранник.
«Время!» — рявкает он, отходя в сторону, чтобы Джоан могла пройти.
Джоан чувствует ужасную сухость в горле. Она понимает, что просит слишком многого. Она не может ожидать, что он просто так откажется от своего дома, своей жизни, своей страны. Да и сработает ли это вообще? Не поставит ли это под угрозу их обоих?
Она чувствует, как дрожит ее тело, когда Макс наклоняется, чтобы целомудренно поцеловать ее в губы. Это прощальный поцелуй, такой болезненный, такой решительный. Она чувствует, как подступают слезы, и ей приходится закрыть глаза, когда его палец в последний раз скользит по линии ее ключицы, а затем скользит, чтобы приподнять волосы с ее левого уха, так что, когда он наклоняется, чтобы еще раз поцеловать ее в щеку, это не поцелуй, а тихое «да».
OceanofPDF.com
Пятница , 9:03 утра
ТЛисток бумаги в руке Джоан идеально сложен вчетверо. Она запомнила адрес, но все равно смотрит на него. На ней меховая шуба, которая больше не нужна двоюродной сестре и официально принадлежит ей. Она накинута на плечи, и когда она идет, шуба распахивается у колена и уверенно развевается за ней. Она приходит в офис Уильяма, и секретарь в вестибюле направляет ее к дивану, подушки которого обиты золотистым велюром. Она садится на край дивана, прижав колени друг к другу. Она крепко-крепко держится. На противоположной стене висит картина: корабль, пришвартованный на рассвете, на фоне которого мерцает свет восходящего города. Где это? — думает она, пытаясь отвлечься от того, что собирается сделать.
«Ах», — говорит Уильям, входя в парадный холл с улыбкой на лице, но с вопросительным, настороженным взглядом. Она чувствует сладковатый привкус застоявшегося виски в его дыхании, когда он целует ее. «Значит, ты получила мою записку?»
Джоан встает. «Да, я просто проходила мимо», — говорит она, повторяя слова Уильяма, сказанные ей в прошлый раз. — «Я подумала, что вы, возможно, свободны на обед».
Уильям поворачивается к администратору, которая осматривает ноги Джоан, словно оценивая вероятность романтического обеда. «Боюсь, вам снова придется меня подменять, Шерил. Скажите всем, кто спросит, что я в командировке. А если это будет Элис, упомяните, что я опоздаю».
«Конечно, сэр».
Уильям ждет, пока они не завернут за угол и не перейдут улицу в Сент-Джеймсский парк, затем поворачивается к ней и берет обе ее руки в свои. «Я думал, что мы встречаемся. Почему ты не подошла ко мне раньше?»
«Я ничего не знала о происходящем. Ты обещала меня предупредить».
Глаза Уильяма прищурены от недоумения. «Ты разве не слышал от Сони?»
Джоан медленно качает головой. «Нет».
«Странно. Она сказала, чтобы я с тобой не связывался, потому что хотела сделать это сама. Но потом, когда я от тебя ничего не услышал…» Он замолкает, заметив, как лицо Джоан слегка помрачнело. «У тебя проблемы?»
Джоан дрожит, все ее тело, несмотря на тепло пальто, болит. «Да», — шепчет она. «Пожалуйста. Вы поможете мне? Мне нужно выбраться отсюда».
Он поднимает руки и прижимает их к ее плечам, пытаясь удержать ее на ногах, но это ощущение неприятно. «Ты уверена? Ты же знаешь, что если ты просто исчезнешь, это вызовет подозрения».
Она кивает. «Они арестовали Макса. Им известно об утечке из нашей лаборатории».
Уильям вздыхает. «Они думают, что это так, ты имеешь в виду?» Он смотрит на нее сверху вниз, и она замечает, что его глаза опухли и устали. «Все разваливается, Джо-джо. Руперта перевели в посольство в Вашингтоне. Это, конечно, огромный успех для нас, но он становится обузой. Он вываливается из клубов каждую ночь, совсем обессилел. Видимо, он сказал какой-то женщине, что он русский шпион, и это выдали за шутку, но он там как бомба замедленного действия. Думаю, давление на него сломило». Он бросает взгляд на Джоан. «Извини. Ты же не поэтому здесь?»
«Это срочно, Уильям. Мне нужно немедленно уехать». Она делает паузу. «Ты обещал».
Уильям хмурится. «Хорошо, хорошо. Я могу подать заявление на получение для тебя полного лечения от последствий дезертирства. Я знаю, что к тебе относятся с огромным уважением. Ты получишь хорошую квартиру, пенсию…»
— Не в Россию, — перебивает она. — Я не смогла бы.
«Ах да, — говорит Уильям. — Нам так и не удалось тебя в этом убедить, правда?» Он достает из кармана куртки портсигар и открывает его. «Хотя, я не уверен, что он мне подойдет. У меня ужасное кровообращение». Он поднимает руки и потирает их, прежде чем тихонько напевать: « Как же у меня мерзнут пальцы на ногах ».
Джоан не улыбается. «Вы упомянули Австралию. Вот куда я хочу поехать».
«Правда? Это же очень далеко».
'Точно.'
Уильям хмурится. «На то, чтобы всё уладить, потребуется время. Неделя. Может быть, две».
Джоан качает головой. Она хватает его за рукав, отчаянный, детский жест. «Я не могу так долго ждать». Она делает паузу. «И есть еще кое-что».
'Что?'
«Мне нужно два билета».
«Два? А для кого второй?»
Джоан колеблется. «Это ради Макса. Мне нужно, чтобы ты вытащил его из тюрьмы и посадил на тот корабль».
Уильям пристально смотрит на неё. «Профессор? Зачем?»
«Он всё знает. Я ему всё рассказал».
Его рот открывается, а затем снова закрывается. Руки тянутся вперед, затем, замерев, опускаются вдоль тела. «Но почему?» — снова спрашивает он.
«Мне пришлось, Уильям. Я не могла допустить, чтобы он попал в тюрьму за то, что сделала я. Это неправильно». Она делает паузу. «Он этого не заслуживает».
Уильям хлопает себя по лбу и издает тихий звук, стон. Теперь он кое-что вспомнил, то, на что тогда почти не обратил внимания и что посчитал безобидными сплетнями за бокалом напитка в компании друзей. «Ты и профессор Дэвис. Я забыл. Соня сказала мне, что между вами что-то было, но настаивала, что это несерьезно». Он делает паузу и смотрит на Джоан, его взгляд скользит по ее лицу. Джоан скрещивает руки на груди. Уильям внезапно фыркает от смеха. «Ну, наверное, она ошибалась, не так ли?»
«Но сможете ли вы его вытащить?»
«Я не волшебник, Джо-джо».
«Пожалуйста, Уильям. Пожалуйста».
Уильям смотрит на неё. «Прости. Это слишком рискованно. Я не хочу сейчас привлекать к себе лишнее внимание. Американцы взломали старые коды КГБ. В Центр поступают бесконечные расшифровки от иностранных агентов КГБ. Я же тебе говорил, это бомба замедленного действия, Джо-джо. Мне нужно держаться в тени». Он смотрит на неё. «Я могу вытащить тебя, но не его».
«Но он невиновен».
«Он под стражей. Они хотят суда. Им нужно показать американцам, что они что-то предпринимают».
«Но он знает. Теперь я тоже обуза».
«Просто поддерживайте с ним хорошие отношения. Притворяйтесь, что вы помогаете ему выбраться. К тому времени, как он поймет, что произошло на самом деле, вы уже будете на полпути в Австралию с новым паспортом и документами».
«Я не могу этого сделать».
Уильям качает головой. «Извини, тебе просто придётся позволить ему это сделать. Я не могу этого сделать. Я не могу рисковать, особенно сейчас, когда Руперт несёт чушь. Он мой главный приоритет. Просто подожди».
Джоан смотрит на него. «Но ты же сказал…»
Уильям машет ей рукой. «Знаю, знаю. Но я же не говорил, что могу сделать это для каждого второго».
Джоан отворачивается от него. У озера стоит скамейка, она подходит к ней и садится. Она этого не ожидала. Она думала, что Уильяму будет достаточно того, что Макс всё знает, и что у неё проблемы. У неё ещё есть один козырь в рукаве, но ей придётся убедить его. Ей придётся произнести эти слова и вложить в них смысл.
Уильям следует за ней и садится рядом. «Я все равно сделаю это для тебя, Джо-джо», — говорит он мягким, примирительным тоном.
Она делает глубокий вдох. Она не хочет этого делать, особенно с Уильямом. «Так что же из этого выбрать?»
Он выглядит озадаченным. «Что вы имеете в виду?»
Ее голос слегка дрожит, когда она говорит. «Ну, как я понимаю, есть два варианта». Она поднимает палец и с удивлением замечает, что он не дрожит. «Первый — вы делаете, как я прошу. Или второй…» — она поднимает второй палец, — «…я отправлю письмо в MI5 о вас, указав имена, даты, подробности всей вашей деятельности в России. Там будет упомянут и Руперт».
«Они бы тебе не поверили».
Джоан удивленно поднимает брови. «А разве не так?»
«Ничто не связывает меня с ним. Ничего конкретного. Мы всегда были очень осторожны в этом вопросе. Разные колледжи, разные военные подразделения. Мы практически не жили в одной стране последние десять лет».
Наступает пауза. «Вот тут-то и пригодится фотография».
«Какая фотография?»
«Тот, что я нашла в доме Сони. На нем вы с Рупертом целуетесь. У меня есть один экземпляр для вашей жены и один для Daily Mail » .
«Вы бы так не поступили».
Она не должна дрогнуть. «Не пытайся меня блефовать, Уильям».
Лицо Уильяма побледнело, стало пепельно-коричневым. «Но я думал, мы друзья».
Она опускает руку на его. Она чувствует влажное тепло его кожи, его тепло проникает в ее ладонь. «Прости», — шепчет она. «Я в отчаянии».
Уильям встает. Он собирается уйти. «Не надо!» — думает она. «Не заставляй меня это делать». Кажется, он слышит ее. Он останавливается, пинает чертополох в траве, засовывает кулаки глубоко в карманы и поворачивается обратно к тому месту, где сидит Джоан.
«Хорошо», — говорит он тихим, обреченным голосом. — «У нас, возможно, есть один шанс. Если я смогу убедить их, что это слишком сильно скомпрометирует расшифровку американских российских сигналов, чтобы использовать имеющиеся у них доказательства, тогда у нас появится шанс. Мне придется убедить их, что ему лучше отправиться на покой в Австралию, поскольку я знаю, что они изо всех сил пытаются найти что-либо, что не выдало бы наши источники. На данный момент у них есть только косвенные доказательства и какое-то мимолетное замечание, которое он сделал главе завода в Чок-Ривере, Канада. В лучшем случае это будет паршивая работа преподавателя и пожизненная ссылка. Только сейчас это так не называют. Но это возможно. Я знаю несколько случаев, когда это делалось. Конечно, замалчивалось. Новые личности. Новое начало».
Джоан наклоняется и берет Уильяма за руку. «Спасибо», — шепчет она.
Он хмурится. «Мне понадобится день-два».
Она кивает. «Через четыре дня отправляется скоростной катер». Она протягивает ему руку, он медленно берет ее и пожимает. «Я хочу, чтобы мы были на нем».
«Вы умеете торговаться, мисс Робсон». Он наклоняется и целует ей руку, но поцелуй получается сильным, и он слишком крепко её обнимает. «А если вы действительно хотите меня поблагодарить, можете сжечь ту фотографию, где я и Руперт».
Джоан смотрит на него, и между ними пробегает легкая улыбка. «Договорились».
OceanofPDF.com
Пятница , 11:17 утра
ТПресс-конференция запланирована на полдень. Она состоится в доме Джоан, и она обратится к пресс-агентам и журналистам со крыльца своего дома. Присутствовать будут не только г-жа Харт и г-н Адамс, но и некоторые сотрудники MI5, а также будут обеспечены усиленные меры безопасности. Видимо, для её собственной защиты. Её имя было официально обнародовано сегодня утром в Палате общин примерно в то же время, когда тело Уильяма исчезло за занавесом в крематории, чтобы быть превращенным в пепел и развеянным его оставшимися в живых друзьями и родственниками, а его секрет остался в её распоряжении.
Она берет телефон и набирает номер Ника. Звонок прерывается. Затем она пытается дозвониться до его мобильного, но сразу же включается записанное сообщение. Она слушает все сообщение, сердце колотится, но когда раздается звуковой сигнал, она ничего не говорит, потому что не знает, что хочет сказать. Просто извиняется. И говорит, что любит его. И что не винит его за сделанный выбор. То, что он сказал ей вчера в ванной, было совершенно верно. Теперь его очередь выбирать. У поступков есть последствия, она всегда это знала.
К середине утра полиция оцепила передний и боковой фасады дома, а в конце тупика застряли машины и мотоциклы. Вокруг толпятся люди, устанавливая фотоаппараты и попивая кофе из термосов. Фотографируют фасад дома, неприметный, выложенный галькой, с тюлевыми занавесками и украшениями на подоконнике. Входная дверь сделана из массивного дуба, а узкая дорожка пересекает аккуратный квадрат покрытой инеем травы, окаймленный кустарниками. Перед домом стоит пустой контейнер для раздельного сбора мусора, а на садовой дорожке установлен микрофон.
Джоан снова звонит на мобильный Ника. Ответила на звонок. Она повесила трубку.
Она чувствует боль, думая обо всех людях, которых любила: Максе, матери, отце, Лалли. Она представляет себе взрослых детей Лалли, ее племянников и племянницу, смотрящих пресс-конференцию по телевизору, созванивающихся после нее, чтобы обсудить свою странную, отчужденную тетю, которая не забывала ни одного дня рождения за все их детство, которая всегда присылала экстравагантные почтовые переводы, вложенные в открытки с коалами и кенгуру на лицевой стороне, но которая не приехала домой на похороны собственной матери, и чья сестра так и не простила ей этого. По крайней мере, теперь они будут знать, почему она всегда держалась в стороне, даже если уже слишком поздно объяснять это Лалли. Позвонит ли кто-нибудь ей потом? Простит ли кто-нибудь ее?
Нет. И почему они должны это делать?
Она тщательно подбирает одежду, выбирая нейтральные и элегантные варианты. Надевает сиреневую юбку и кремовую блузку, затем повязывает на шею темно-коричневый шелковый шарф. Надевает бежевый плащ и застегивает его до самого верха. В рукаве у нее заправлен платок. Туфли черные, практичные, с ремешками на липучках. Она встает перед зеркалом и смотрит на себя. Медленно выдыхает.
Она смотрит на часы. Две минуты. Она снова выходит в коридор и поднимает телефонную трубку. Она снова собирается набрать номер Ника, но рука слишком дрожит. Она кладёт трубку. Теперь уже слишком поздно.
Она подходит к входной двери. За ней слышится гул разговоров, давки и подготовки людей. Она расстегивает серебряную цепочку и кладет руку на защелку. Ей кажется, что где-то внутри она всегда знала, что так все и закончится. Только она, наедине со своим ужасом.
Но она также понимает, что это не больше, чем она заслуживает. Она поворачивает защелку, и дверь со щелчком открывается.
OceanofPDF.com
Пятница , 12:00
ТВнезапно включается стробоскоп, все камеры замирают в мгновение ока. Джоан делает шаг вперед и прикладывает руку к груди, пытаясь успокоить ужасное сердцебиение. Она стоит на крыльце, и дверь закрывается за ней. Она осматривает толпу в поисках Ника, но нигде его не видит. Молодой человек в наушниках и коричневом пальто подходит, чтобы отрегулировать громкость микрофона, затем отступает назад, ухмыляется и показывает ей большой палец вверх.
Она поднимает глаза, но вид такого количества людей вызывает у нее головокружение, и ей приходится снова опустить взгляд. Она не ожидала такого огромного интереса. Возможно, пара местных газет, но не это. Здесь настоящие новостные камеры, репортеры, огромные звуковые приемники, а также журналисты и фотографы. Она узнает австралийский логотип новостей на одном из микрофонов, затем американский, и еще много-много других, которые она не узнает. Мисс Харт и мистер Адамс стоят у дома, готовые вмешаться, если потребуется, вместе с шеренгой полицейских, расставленных через определенные интервалы вдоль кордона. Ее ноги дрожат. Если бы она только могла мельком увидеть лицо Ника…
В голове Джоан мелькает образ Сони, и на мгновение она думает, насколько лучше Соня справилась бы с этим, чем она. Она бы наслаждалась всем этим вниманием. Джоан представляет, как она стоит где-то на пороге, одетая в шелк и бриллианты, держа кошку под мышкой и отрицая все, и наконец тело Джоан наполняется ужасной смесью гнева и боли от воспоминания о предательстве Сони. Но гнев направлен не на Соню. Гнев направлен на нее саму за то, что она не заметила этого вовремя, за то, что проигнорировала подсказки, за то, что не предупредила Лео, за то, что не обняла его и не сказала, что он не должен ехать в Москву, потому что Соне нельзя доверять, за то, что поверила, что Соня предупредит ее, если ей когда-нибудь будет опасно. За то, что не поняла, что Соня понимала правила, потому что это были ее правила, и, по правде говоря, они оба знали это с самого начала. Она знала это с того самого дня, как Соня отвела её в дом той женщины, подтолкнула вверх по лестнице и велела никому ничего не рассказывать.
Она делает глубокий вдох, и толпа замолкает, ожидая, когда она заговорит. Она знает, что хочет сказать: что не согласна с принципом шпионажа против собственной страны, но сейчас беспрецедентные времена. Но когда она пытается заговорить, слова не приходят. За глазами появляются короткие проблески тьмы, сначала нечастые, но постепенно становящиеся все более частыми, так что теперь она видит лишь знакомую водянистую темноту. Она чувствует, как у нее замирает сердце, а затем подгибаются колени. Слышен порыв воздуха, когда она падает. Неужели это все? — думает она. — Я умираю? Неужели это действительно происходит здесь и сейчас, на глазах у всех этих людей?
Ступенька на крыльце трещат под ее рукой, холодный серый камень заставляет ее вскрикнуть от боли, рука подгибается. Внезапно раздается шум, жужжание и щелчки фотоаппаратов, люди толкаются, приближаясь друг к другу. Она слышит, как ее зовут, но шум отдаленный и нерегулярный. Голова пульсирует, волны темноты нарастают и отступают.
Чья-то рука лежит ей на спине, и раздается голос, вызывающий скорую помощь. Ее накрывают одеялом, слышат постукивания по груди и рукам. Она то приходит в сознание, то теряет его, в голове крутятся воспоминания о Лео и Соне, пока наконец не чувствует, как ее тело катят на носилки. На лицо ей надевают кислородную маску, и теперь все, о чем она может думать, это Макс. Ее тело внезапно становится легким и мягким. Кто-то держит ее за запястье, и произносятся номера. Ее поднимают и резко затаскивают в машину скорой помощи, ее запястье все еще висит в воздухе, и фельдшер держит его вверху. Почему она просто не согласилась на план Ника? Почему она просто не дала им то, чего они хотели?
Ее взгляд мелькает. Сердце бешено колотится в груди. «Ник», — шепчет она. «Ник». Она хочет снять маску с лица, но не может пошевелить руками. Одна из них привязана, а другая неестественно перекручена на животе. На мониторе рядом с ней раздается громкий писк. Парамедик видит ее панику и немного приподнимает маску, наклоняясь, чтобы ее услышать.
«Ник», — беззвучно произносит она.
Фельдшер непонимающе смотрит на нее. «Не пытайтесь говорить». Он плотнее затягивает маску на ее лице, и она слышит, как заводится двигатель. Сирена раздается один раз, а затем замолкает, и дверь захлопывается где-то рядом с головой Джоан. Машина скорой помощи начинает движение.
«Всё кончено», — думает она. «Я больше никогда не увижу своего сына. Он никогда не узнает, чем всё закончилось, и как сильно я его любила».
Но затем она чувствует, как машина скорой помощи резко останавливается, и внезапно раздается поток холодного воздуха, а задняя дверь распахивается.
«Извините, вы не можете просто так открыть дверь. Нам необходимо согласие Министерства внутренних дел для того, чтобы кто-либо мог сопровождать её. Кто вы?»
«Николас Стэнли, королевский адвокат», — объявляет Ник, его голос, перекрывающий шум двигателя и шипение кислородной маски, звучит резко и нетерпеливо, когда он поднимается на платформу в задней части машины скорой помощи.
Пауза. Фельдшер этого не ожидал. «Боюсь, что для адвоката пациента не является обычной практикой…»
«Нет, нет, конечно, нет», — резко говорит Ник, но, когда он снова заговаривает, его слова обрушиваются на Джоан, словно бальзам на открытую рану. «Но она моя мама, и я поеду с ней».
Норковая шуба оказалась ошибкой. В Саутгемптоне она выделяется, как маленький красный мак в море зелени, но она слишком тяжелая, чтобы нести ее с чемоданом, к тому же, в пять тридцать утра улицы еще достаточно темные, чтобы мех оставался тусклым и грубым на вид. Это мог быть искусственный мех. На самом деле, любой, кто его увидит, подумает, что это он. Это не настоящий мех, не здесь, среди складов верфи и автомобильного движения. Небо розовое, пронизанное крошечными оранжевыми вспышками. Молочная тележка лавирует среди непрерывного потока докеров и пассажиров, направляющихся к порту. Медленно нарастающий запах дыма от костров и хлеба доносится из-под кранов и труб.
Невозможно представить, что номер в отеле, который она только что покинула, станет последним местом, где она когда-либо уснет на родине, что она больше никогда не увидит свою мать, сестру или дом, в котором выросла; что это конец. Невозможно представить, что она способна вот так сбежать, ускользнуть из одной жизни в другую. Что скажут в лаборатории, когда услышат эту историю? Притворится ли Карен, что с самого начала знала, что что-то происходит, или они просто будут ошеломлены и молчат, как на прошлой неделе, когда арестовали Макса? Нет, думает она, молчание не продлится долго. Возможно, Карен, наоборот, порадуется за них обоих, когда узнает. Джоан пришлет ей открытку, когда они устроятся, объяснив все. Объяснив кое-что, если быть точным. Конечно, не все.
Она спускается с холма к верфи, откуда будет отправляться корабль. Уильям договорился о личной перевозке Макса из Брикстона в Саутгемптон в качестве официального правительственного эскорта. Ее инструкции предельно ясны: она должна встретить их на посадочной станции ровно в 6 утра — ни раньше, ни позже — и тогда он проводит их на борт корабля. Отклоняться от этого плана нельзя. И без того рискованно.
В её груди что-то бьётся. В сердце, в лёгких, в голове. Это не сильная пульсация, хотя она и чувствует отдельные приливы крови, но удары слишком слабые, чтобы быть сильными, слишком регулярные. Это скорее тиканье. Да, именно это. Всё её тело тикает, отсчитывая секунды.
А что, если они не придут? У неё есть паспорт и достаточно денег, чтобы купить билет, если они не явятся. На самом деле, если они не придут, у неё не останется другого выбора, кроме как поехать, поскольку единственная причина, по которой они могут не приехать, — это если что-то пошло не так, если они нашли какие-то улики, которые могли бы её скомпрометировать, или если Уильям их подвёл, или если — ей с трудом удаётся думать о последнем варианте — Макс передумал и решил, что лучше сказать правду и очистить своё имя, чем вот так сбежать. И почему бы ему не сбежать? Тик-так, тик-так.
Церковный колокол звонит медленно, громко. Шесть часов. Она ждет, считая звон. Она чувствует дрожь по спине. Ничего не происходит. Она ждет еще немного. Темно-синий автомобиль сворачивает на широкую мощеную улицу и медленно приближается, его окна непрозрачны. Где-то неподалеку она слышит звук крана, поднимающего ящик с грузом на борт корабля. Внезапный кашель дыма из одной из труб. Тик-так. Автобус останавливается чуть дальше по дороге и начинает высаживать пассажиров. Темно-синий автомобиль останавливается перед автобусом, всего в нескольких футах от Джоан. Вот и все, думает она. Она представляет Макса по другую сторону окна, с коротко подстриженными волосами, больше не взъерошенными по бокам.
Водительское окно открывается. Глаза Уильяма усталые и покрасневшие. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Подходит Джоан, блистательная в норковой шубе, с чемоданом в руке. Ее кожа горячая, слишком горячая, и ноги внезапно подкосились.
«Ты его нашел?» — спрашивает она, наклоняясь, чтобы заглянуть в машину. Уильям заслоняет ей обзор, но она видит руки Макса, лежащие у него на бедрах. Его неподвижность встревожила ее.
Уильям кивает. Он протягивает ей конверт. Ее пальцы дрожат, когда она открывает его и проверяет билеты. Два пассажира: Саутгемптон — Каир, Каир — Сингапур и, наконец, Сингапур — Сидней. Она достает свой новый паспорт и проводит пальцем по имени. Джоан Марджери Стэнли. Она открывает новый паспорт Макса и проверяет и его. Джордж Стэнли. Не совсем новое имя, но достаточно распространенное, чтобы некоторое совпадение не имело значения, и достаточно отличающееся, чтобы позволить ему начать все сначала, хотя и при условии, что он больше никогда не вернется в Великобританию. Свидетельства о рождении, свидетельство о браке, рекомендации от работодателей. Все на месте. А внизу конверта — медальон Святого Христофора с прикрепленной к цепочке запиской. Она посмотрит записку позже.
«Спасибо», — шепчет она. — «Как я могу отплатить вам?»
«Никому ничего не говори», — шепчет он. «Это всё, о чём я прошу. И сожги фотографию».
Джоан качает головой. Она достает из кармана фотографию и протягивает ему. «Я подумала, что вам это может понравиться», — говорит она. «Насколько я знаю, это единственный экземпляр».
Уильям улыбается и кладёт её во внутренний карман куртки. «Спасибо». Он поворачивается к Максу, всё ещё неподвижно сидящему рядом с ним, и касается его руки. «Пора идти, профессор».
Уильям поднимает окно, его работа выполнена. Мужчины пожимают друг другу руки, затем Макс выходит из машины и обходит её, чтобы достать чемодан из багажника. Он не смотрит на Джоан, даже взгляда или кивка, чтобы выдать свои мысли. Передумал ли он? Всё-таки ли он хочет вернуть свою прежнюю жизнь? Возможно, он скажет об этом, когда Уильям уйдёт, передаст её властям на таможне, скажет ей, что не может поверить, что она когда-либо думала, что ей это сойдёт с рук. Или…
Но следующая мысль не успевает сформироваться в голове Джоан, потому что в этот самый момент Макс закрывает багажник машины и смотрит прямо на нее, его голубые глаза сверкают в тусклом свете рассвета, он улыбается, даже ухмыляется, и через секунду его руки обнимают ее за талию, он поднимает ее, словно лист, подхваченный ветром, и держит так крепко, что она едва может дышать («Прости», — шепчет она ему на шею, — «Прости, прости, прости»), и ее чемодан и пальто, должно быть, делают ее тяжелой, но он, кажется, этого не замечает, потому что смеется, и вдруг она тоже смеется, оба они кружатся, как дети. Он опускает её на землю, и они начинают подниматься — почти бегом — по деревянным ступенькам к лодке. На вершине ступеньки они оборачиваются и видят, как Уильям на прощание мигает фарами машины, и на мгновение Джоан отпускает руку Макса, чтобы приложить пальцы к губам и послать Уильяму воздушный поцелуй.
И это не просто поцелуй. Это ещё и обещание.
OceanofPDF.com
OceanofPDF.com
Примечание автора
Вдохновением для этой книги послужила газетная статья, опубликованная в 1999 году в газете Times (с броским заголовком «Шпионка, пришедшая из кооператива»), в которой Мелита Норвуд в возрасте восьмидесяти семи лет была названа самой важной и долго работавшей советской шпионкой эпохи холодной войны. Новые доказательства её личности появились, когда Василий Митрохин в 1992 году перебежал в Великобританию из КГБ, привезя с собой огромное количество тщательно скопированных файлов, ранее не виденных британскими спецслужбами. Норвуд прозвали «бабушкой-шпионкой», она сделала телевизионное заявление для прессы в своем саду, в котором, к сожалению, хотя и неудивительно, довольно скупо прикрыла правду и не выразила особого раскаяния. Дело Норвуд позже было рассмотрено парламентом, и министр внутренних дел принял решение не возбуждать уголовное дело по причине её возраста. Я училась на историческом факультете Кембриджского университета, когда прочитала эту историю, и впоследствии брала курс под руководством профессора Кристофера Эндрю, историка, с которым Василий Митрохин связался, когда впервые покинул Россию, и соавтора различных томов Архива Митрохина, которые в конечном итоге идентифицировали Мелиту Норвуд, и именно в это время родилась Красная Джоан .
Помимо наличия кружек с изображением Че Гевары и нежелания получать какое-либо вознаграждение за свою деятельность, единственное сходство между Мелитой Норвуд и Джоан Стэнли заключается в том, что обе работали личными помощницами директоров важных научно-исследовательских центров по металлургии во время холодной войны (Норвуд работала в Британской ассоциации цветных металлов с 1932 по 1972 год, а Джоан — в вымышленном отделе, хотя для целей романа он располагался в реальных Кавендишских лабораториях Кембриджского университета), что давало им доступ к самым важным документам по атомным исследованиям в рамках проекта, известного как «Трубчатые сплавы», а также обеспечивало им защиту от подозрений, в значительной степени благодаря их полу. Различия между двумя женщинами (одна реальная, другая вымышленная) многочисленны, и Джоан Стэнли не является олицетворением Мелиты Норвуд. В то время как Джоан имеет университетскую степень в области науки и высокий уровень технических знаний, Мелита Норвуд не обладала ни одним из этих преимуществ, и если Джоан демонстрирует колеблющееся отношение к коммунизму, то Мелита Норвуд оставалась убежденной коммунисткой до самого конца, посетив Россию после выхода на пенсию и продолжая распространять газету « Утренняя звезда» в своем районе Бекслихита и после своего восемьдесят девятого дня рождения. Во многих отношениях ее история весьма примечательна, но это не та история, которую я хотел рассказать здесь.
Образ Сони основан на персонаже Мелиты Норвуд, которая в то время была одним из немногих женщин-диспетчеров, работавших во время холодной войны, Урсуле Бёртон (также известной как Рут и под кодовым именем Соня), прошедшей обучение в Китае, а затем управлявшей радиосистемой в фермерском доме недалеко от Оксфорда вместе со своим мужем. Дело Кирл было вдохновлено судом над атомным шпионом Клаусом Фуксом в 1949 году, который также находился под контролем Бёртон (в то время как Кирл здесь находится под контролем Лео и остается в Канаде).
Место действия большей части истории в некотором смысле неизбежно: Кембридж печально известен тем, что воспитал одних из самых известных шпионов КГБ в стране, которые все учились в Кембридже незадолго до Джоан, но их влияние должно ощущаться через Лео, Руперта и Уильяма. Диссертация Лео в значительной степени основана на исследованиях Мориса Добба и Михала Калецкого, обоих кембриджских экономистов-марксистов, интересовавшихся теорией советского планирования и ее практическими последствиями в военное время.
Любое другое сходство с реальными или вымышленными персонажами является совершенно непреднамеренным.
В процессе исследования предыстории этой книги мне чрезвычайно помогли многочисленные книги, и я хотел бы отметить следующие, которые оказали особую помощь:
Архив Митрохина: КГБ в Европе и на Западе , Кристофер Эндрю и Василий Митрохин (Лондон, Penguin, 2000)
«Шпионка, пришедшая из кооператива: Мелита Норвуд и окончание холодной войны» , доктор Дэвид Берк (Вудбридж, издательство Boydell Press, 2008).
«Синие чулки : удивительная история первых женщин, боровшихся за образование» , Джейн Робинсон (Лондон, Viking, 2009).
Моя сестра: Розалинд Франклин , Дженнифер Глин (Оксфорд, Oxford University Press, 2012)
Клаус Фукс: Человек, укравший атомную бомбу , Норман Мосс (Нью-Йорк, издательство St. Martin's Press, 1987)
Тридцатые годы: Откровенная история , Джудит Гардинер (Лондон, Harper Press, 2010)
«Экономическое развитие Советского Союза с 1917 года», Морис Добб (Лондон, издательство Routledge and Kegan Paul, 1947).
Национальный архив в Кью также оказался бесценным источником информации, поскольку все интервью и отчеты в той или иной степени основывались на подлинных документах, особенно в отношении преследования и допроса Клауса Фукса со стороны MI5. Есть одна преднамеренная аномалия в датах, где я упомянул проект Tube Alloys как существовавший под этим названием в 1941 году, тогда как на самом деле он получил это название только в 1942 году.
Пожалуйста, посетите мой веб-сайт по адресу www.jennierooney.com для получения дополнительной информации.
OceanofPDF.com
Благодарности
Этот роман прошел через несколько этапов доработки, и я безмерно благодарна всем, кто оказывал мне поддержку, давал советы и ободрял на каждом этапе: моему агенту, Клэр Александер, за ее неизменную щедрость в предложениях по улучшению и мудрых советах; моим редакторам из Chatto & Windus, Джульетте Брук, чьи проницательные замечания к каждому варианту доработки сами по себе заслуживали бы отдельной публикации; и Кларе Фармер за ее энтузиазм и руководство на протяжении всего процесса. Также выражаю благодарность всем сотрудникам Random House, особенно Лизе Гудинг и Уиллу Смиту. Кроме того, я хотела бы поблагодарить Сюзанн Дин за прекрасный дизайн обложки.
Выражаю глубокую благодарность всем, кто щедро посвятил свое время и помощь в исследовании для этой книги: доктору Питеру Холмсу из Университета Сассекса за его общие замечания и за предложение идеи для диссертации Лео; доктору Аликс МакКоллам из Университета Радбоуда в Неймегене (Нидерланды), которая с завидным пониманием исправила мои довольно шаткие представления о ядерной физике (и доктору Ричарду Сэмворту за то, что он помог нам связаться); доктору Дэвиду Берку за то, что он поделился со мной своими знаниями о политической деятельности Мелиты Норвуд, а также подробно рассказал об увлекательной истории своего участия в ее деятельности во время ее разоблачения в национальных газетах. Кроме того, я благодарен за помощь Анны Томсон, архивариуса Ньюнхэмского колледжа в Кембридже, за ее щедрость во времени и знаниях, а также за общую помощь, оказанную мне сотрудниками Национального архива в Кью. Как всегда, все оставшиеся фактические ошибки и несоответствия являются моими собственными.
Я также хотела бы выразить особую благодарность друзьям и семье, которые пережили травму, будучи первыми читателями рукописи, и чьи комментарии, большие и маленькие, были очень ценны: особенно моей маме, папе и братьям, Тэмми Холмс, Питеру Холмсу, Энн Холмс, Джиллиан Хардкасл, Саре Беккет и членам моей замечательной «фокус-группы»: Фрэнки Уайтлоу, Эмме Клэнси, Делле Фаннинг, Хелен Харпер, Эмме Уайтфорд, Саре Макен, Люси Стой и Кейт Уилсон, чья готовность критиковать с безрассудной откровенностью была не только восхитительна, но и чрезвычайно полезна. Спасибо также Джоан Винтер (она знает почему) и моей семье и друзьям, которые любезно продолжали спрашивать, как продвигается работа над романом. Но больше всего спасибо Марку, без которого все это казалось бы очень тяжелой работой.
OceanofPDF.com
ОБ АВТОРЕ
Дженни Руни родилась в Ливерпуле в 1980 году. Она изучала историю в Кембриджском университете и преподавала английский язык во Франции, прежде чем переехать в Лондон, чтобы работать юристом. Ее первый роман, « Внутри кита» , вошел в шорт-лист премии Costa First Novel Award.
OceanofPDF.com