Игнатиус Дэвид
Агенты невинности

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  
  
  Агенты невинности
  
  
  
  ДЭВИД ИГНАТИУС
  
  
  ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА
  
  
  Я благодарен друзьям, которые читали и комментировали черновики этого романа: моему редактору Линде Хили; моему агенту Рафаэлю Сагалину; моей жене и первому читателю Еве Игнатиус; моим родителям Полу и Нэнси Игнатиус; Линкольну Каплану; Марку Линчу; и особенно моему другу, с которым мы дружим почти двадцать лет, Гаррету Эппсу, который поддерживал этот проект с самого начала.
  Далее следует вымышленная история. Хотя действие разворачивается на фоне Ближнего Востока, персонажи, сцены, диалоги и события являются плодом воображения автора. События происходят в воображаемом Ливане, а не в каком-либо реальном месте.
  
  Ужас, яма и западня
  на тебя обрушились, о житель земли!
  Тот, кто убегает при звуке ужаса
  упадет в яму;
  и тот, кто выберется из ямы
  попадут в ловушку.
  Ибо окна небесные
  открылся,
  и основания земли
  дрожать.
  —ИСАИЯ, 24:17–18
  
  
  
  Содержание
  
  
  Часть I: Пролог. Бейрут; апрель 1983 года.
  
  
  Часть II: Бейрут; осень 1969 года
  
  
  Глава 1
  
  
  Глава 2
  
  
  Глава 3
  
  
  Глава 4
  
  
  Глава 5
  
  
  Глава 6
  
  
  Глава 7
  
  
  Глава 8
  
  
  Глава 9
  
  
  Часть III: Январь–март 1970 года
  
  
  Глава 10
  
  
  Глава 11
  
  
  Глава 12
  
  
  Глава 13
  
  
  Глава 14
  
  
  Часть IV: март–май 1970 г.
  
  
  Глава 15
  
  
  Глава 16
  
  
  Глава 17
  
  
  Глава 18
  
  
  Глава 19
  
  
  Часть V: Июнь–сентябрь 1970 г.
  
  
  Глава 20
  
  
  Глава 21
  
  
  Глава 22
  
  
  Глава 23
  
  
  Часть VI: сентябрь 1970 г. – июнь 1971 г.
  
  
  Глава 24
  
  
  Глава 25
  
  
  Глава 26
  
  
  Глава 27
  
  
  Глава 28
  
  
  Глава 29
  
  
  Глава 30
  
  
  Часть VII: 1971 – май 1972 года
  
  
  Глава 31
  
  
  Глава 32
  
  
  Глава 33
  
  
  Глава 34
  
  
  Часть VIII: Июнь–ноябрь 1972 года
  
  
  Глава 35
  
  
  Глава 36
  
  
  Глава 37
  
  
  Глава 38
  
  
  Глава 39
  
  
  Часть IX: июнь 1978 г. – январь 1979 г.
  
  
  Глава 40
  
  
  Глава 41
  
  
  Глава 42
  
  
  Глава 43
  
  
  Глава 44
  
  
  Глава 45
  
  
  Часть X: Эпилог. Лондон; 1984
  
  
  
  
  
  ЧАСТЬ I
  
  
  
  Пролог. Бейрут; апрель 1983 года.
  
  
  
  
   
  Бейрут; апрель 1983 г.
  
  
  Фуад дважды услышал взрыв бомбы. Долгое время в его памяти оставался отголосок взрыва, прозвучавший в реальной жизни лишь долю секунды после того, как он услышал его по телефону. В тот момент, в котором одновременно сочетались прошлое и будущее, Фуад подумал о Роджерсе и помолился.
  Фуад находился в ресторане Au Vieux Quartier в Восточном Бейруте и звонил в свой отель в Западном Бейруте, чтобы узнать о сообщении, когда услышал его в наушнике. Рев взрыва — громкий даже для Бейрута — распространялся по телефонным проводам со скоростью, близкой к скорости света. Через миллисекунду, за то время, пока звуковые волны проходили с Запада на Восток, он услышал этот рев в другом ухе.
  «Бомба!» — крикнул испуганный администратор в телефон.
  «Вы видите, откуда идет дым?» — спросил Фуад. Последовала пауза, и клерк выбежал на улицу, чтобы проверить.
  «С набережной Корниш, — выдохнул клерк, вернувшись. — Недалеко от американского посольства».
  «Какого цвета дым?»
  «Белый», — ответил клерк.
  «Аллах!» — воскликнул Фуад с мольбой. «Боже мой!»
  Белый дым означал очень мощный взрыв. Бомба взорвалась настолько мощно и быстро, что высосала кислород из воздуха, оставив после себя белый столб дыма.
  Первым побуждением Фуада было выскочить из ресторана и найти Роджерса живым или мертвым. Но дисциплина взяла верх. В час тридцать у него была назначена встреча с курьером, который должен был доставить важную разведывательную информацию. На мгновение он представил, что скажет Роджерс, когда они встретятся вечером в ресторане «Арарат», и Фуад сказал ему, что даже в этот хаотичный день ему удалось получить документ, который запрашивал Роджерс.
  Фуад сел за барную стойку, ожидая прибытия своего связного. Все говорили о взрыве. «Вы слышали? Он был очень громким!» Бармен заметил, что бомба, должно быть, находилась в Западном Бейруте, и все кивнули и немного расслабились. Западный Бейрут был на другой стороне. Это было в другой вселенной. Фуад ничего не сказал. Он заказал стакан минеральной воды и тихо отпил.
  Бармен и его друзья продолжали разговор. Фуад слушал незаметно. Казалось, он почти слился с окружающей обстановкой. Хотя он был мусульманином-суннитом, он выглядел как любой из богатых христианских бизнесменов, сидящих за барной стойкой. Как и они, он был одет в шелковый костюм и прикуривал сигареты золотой зажигалкой. У арабов есть слово для такого рода маскировки. Они называют это такийя . Это означает, что обман и сокрытие допустимы, когда это необходимо. Если мусульманин оказывается в группе христиан, он должен сказать, что он христианин. Какая разница? Истина изменчива.
  Ливанец просунул голову в дверь и крикнул бармену: «Американское посольство!» Разговоры о бомбе становились все громче. В американское посольство попали! Фуад почувствовал, как сжался желудок. Он пытался думать о чем-то другом, но все мысли возвращались к посольству и Роджерсу. Он пытался мысленно произносить имена Аллаха, чтобы успокоиться. Сострадательный. Милосердный…
  «Морские пехотинцы будут знать, что делать!» — многозначительно сказал бармен. Несколько посетителей согласились.
  Нет, не будут, подумал Фуад. В этом-то и была проблема. В аэропорту находилось 2000 морских пехотинцев, и никто не мог объяснить, зачем. Когда полгода назад Фуад спросил сотрудника ЦРУ, чего собираются добиться морские пехотинцы в Ливане, молодой офицер ЦРУ объяснил, что это «миссия по обеспечению присутствия». «Миссия по обеспечению присутствия», — задумчиво повторил Фуад, кивая головой, не желая обидеть молодого сотрудника ЦРУ. «Конечно». Возможно, Роджерс знает, что делать.
  Фуад курил сигареты одну за другой и смотрел в окно. Ровно в час тридцать прибыл его связной, невысокий, представительный мужчина по имени господин Хури, и обнаружил Фуада, поджидающего его у ресторана. Фуад завел мужчину в переулок, забрал у него документ и поспешно попрощался. Затем он помчался в сторону Западного Бейрута, к обломкам посольства.
  
  
  
  Взрывы бомб вывели толпы людей в Бейрут, и когда Фуад прибыл туда в 14:30, он обнаружил, что по набережной Корниш все еще хлынули толпы людей, направлявшиеся к посольству. Район был оцеплен, и ему пришлось предъявить свой американский паспорт на контрольно-пропускном пункте ливанской армии, чтобы подойти достаточно близко к зданию.
  Увиденное вызвало у него слезы. Казалось, будто с здания содрали плоть, обнажив хрупкий скелет. Многие выжившие все еще стояли небольшими группами перед зданием, слишком потрясенные, чтобы двигаться. Слушая их разговоры, Фуад постепенно складывал воедино картину произошедшего.
  Люди внутри посольства не слышали звука взрыва. Первым ощущением была внезапная вспышка света, затем ужасающая сила, выбивающая окна и швыряющая их, все еще сидящих в креслах, к стенам офисов. По словам выживших, это было похоже на попадание в центрифугу. Пыль и осколки стекла, казалось, медленно разлетались по воздуху.
  Когда движение остановилось, первой мыслью большинства людей было, что в посольство попал минометный снаряд. Несколько человек, уже переживших подобные обстрелы, остались лежать на полу, ожидая следующего выстрела. Другие, переполненные адреналином, пробирались сквозь обломки, словно супермены, в полубезумной попытке запереть свои сейфы в офисе.
  Вестибюль посольства теперь представлял собой адское зрелище: почерневшие руины, окутанные дымом и пылью. Снаружи царил хаос: машины скорой помощи, пожарные машины, ливанские солдаты и морские пехотинцы из аэропорта стекались к разрушенному посольству. Морские пехотинцы создали оборонительный периметр вокруг здания. Молодые солдаты, напряженные и с впалыми глазами, нажимали на спусковые крючки своих автоматов, осматривая собравшуюся толпу ливанских зевак.
  Позади них, среди руин посольства, спасатели извлекали из-под завалов фрагменты тел.
  Фуад подумывал спросить одного из сотрудников посольства, безучастно стоявших перед зданием, о Роджерсе, но передумал. Это было бы грубым нарушением безопасности. К тому же, он не был уверен, что хочет знать правду. Поэтому он предпочел побродить в тени. Он почувствовал такой холод, что на мгновение задрожал у моря.
  
  
  
  Фуад проверил свой отель на наличие сообщений, полагая, что, возможно, Роджерс оставил закодированный сигнал, но ничего не обнаружил.
  Последняя искорка надежды привела его в отель, где остановился Роджерс, — неприметное, укромное местечко недалеко от улицы Хамра. Он засыпал администратора вопросами. Был ли мистер Роджерс в своем номере? Оставлял ли он какие-либо сообщения? Выехал ли он? Был ли кто-нибудь в его номере?
  Продавец отказывался отвечать на вопросы, пока Фуад не сунул в карман пальто 100 ливанских фунтов.
  Роджерс не вернулся, сказал клерк. Но час назад трое мужчин в большой спешке прибыли из посольства. Они вошли в комнату Роджерса, собрали все его вещи и отнесли их к ожидавшей снаружи машине.
  Они оплатили счет и сказали, что мистер Роджерс выписался.
  
  
  ЧАСТЬ II
  
  
  
  Бейрут; осень 1969 года
  
  
  
  
  
  1
  
  
  Бейрут; сентябрь 1969 года
  
  
  Том Роджерс, сойдя с самолета Middle East Airlines, попал в видение страны Оз. Новые офисные башни и многоквартирные дома Западного Бейрута сверкали в лучах послеполуденного солнца; миниатюрные носильщики в аэропорту суетились туда-сюда, крича и вышагивая, перебрасывая багаж с места на место; вдали, под оглушительный гудок автомобилей, вдоль дороги к аэропорту выстроилась вереница машин и грузовиков, направлявшихся в заколдованный город.
  Роджерс нежно нёс на руках свою двухлетнюю дочь Эми. Она заболела в Омане и всё ещё была слаба. Роджерс винил в этом некомпетентность оманского врача. Но в Бейруте Роджерс был убеждён, что Эми поправится. За Роджерсом, держа за руку их восьмилетнего сына Марка, шла его жена Джейн. Она сияла, с иссиня-чёрными волосами и нежным цветом лица, выглядя стильно даже в простой серой юбке и красной блузке, которые она надела во время долгого перелёта.
  Воздух был мягким и ароматным, с нотками оливок и мяты. Была ранняя осень, начало того долгого, блаженного времени года перед зимой. Роджерс прижал дочь к груди и отнес ее к красно-белому автобусу авиакомпании Middle East Airlines, чтобы доехать до терминала. Другие пассажиры улыбались, уступая места жене и детям Роджерса. Один мужчина предложил сыну Роджерса конфету.
  «Мы любим детей», — сказал мужчина по-английски, словно выражая мнение всего арабского мира.
  «Шокран», — сказал сын Роджерса, используя арабское слово, означающее «спасибо». Пассажиры засияли от радости. Как мило. Как невинно.
  Роджерс прислушивался к гулу арабских голосов в автобусе: в основном ливанские, несколько палестинских, несколько египетских. Большинство из них говорили о том, как здорово снова оказаться в Бейруте.
  Попутчик мог бы догадаться, что Роджерс — профессор колледжа, приехавший в Ливан со своей семьей, чтобы преподавать в течение года в Американском университете Бейрута, или, возможно, журналист, направленный в Бейрут одной из крупных американских газет. Он был высоким и худым, в потертом вельветовом костюме. Его вид был слегка растрепанным: копна темных волос не совсем причесана, белая рубашка слегка потерта у воротника, на пиджаке отсутствовала пуговица на рукаве. Он носил очки для чтения, чтобы изучать таможенные документы: это были полуочки из черепаховой скорлупы, которые сидели посередине носа, так что казалось, будто он постоянно смотрит поверх них. Когда Роджерс смотрел в окно автобуса на холмы над аэропортом, у него было пустое выражение лица. Выражение человека, погруженного в размышления, или, возможно, в отсутствие мыслей.
  Автобус высадил пассажиров на терминале. Роджерс предъявил свой дипломатический паспорт ливанскому полицейскому на паспортном контроле. Полицейский посмотрел на него и улыбнулся тонкой, порокерской улыбкой сотрудников иммиграционной службы по всему миру. Роджерс почти слышал щелчок затвора фотоаппарата, который где-то его сфотографировал. Он изучал лицо полицейского и на мгновение задумался, сколько различных разведывательных служб купили у него кусочек.
  Роджерс остановил одно из жалких желтых такси у терминала. Он четко сказал водителю по-арабски, что хочет поехать в здание Саркиса в районе Минара, недалеко от старого маяка Бейрута. Это, сказал он детям, станет их новым домом.
  «Как вам угодно», — сказал водитель по-английски. Он был потрясен тем, что американец — он просто обязан был быть американцем, такой высокий и в ботинках на шнурках — может говорить на этом языке.
  В первый же день Роджерс подкупил домовладельца, точно в той сумме, которую предложил административный сотрудник посольства. Мужчина был чрезвычайно благодарен и стал называть Роджерса уважительным обращением — Эффенди . Роджерс также заплатил небольшую взятку швейцару, который был гораздо важнее для счастья и безопасности его семьи. Это был темнокожий мужчина, приехавший в Ливан несколько десятилетий назад из Асьюта, расположенного в Верхнем Египте, и остававшийся там навсегда. Он предпочитал, чтобы к нему обращались по египетскому термину для швейцара: Баваб .
  Квартира была огромной и светлой. Она была спланирована как вилла, с большой гостиной и столовой для приема гостей, окруженными спальнями, библиотекой, игровой комнатой и комнатой для прислуги. В центре квартиры находилась большая застекленная веранда с видом на Средиземное море. С веранды можно было наблюдать за рыбаками, выходящими в море на своих лодках по утрам, и слышать шум волн, разбивающихся о скалистый берег в 200 футах ниже. Это была квартира, где семья могла жить богато и стильно, по-ливански.
  Джейн водила детей на поиски окрестностей. На улице Садат находился рынок Смита, где, казалось, продавались всевозможные специи и приправы — все консервы, горшечные и сушеные продукты со всего мира. Через несколько домов стоял продавец мороженого, предлагавший арабскую версию мороженого, невероятно сладкого, по текстуре и вкусу почти как пудинг. В переулке располагался крошечный магазинчик, где продавали кофе, смешанный со специями по-арабски, и в летний день вся улица Садат, казалось, пахла кардамоном.
  Через дорогу находился цветочный магазин, продававший самые изысканные цветы: орхидеи и розы, ирисы и гладиолусы. Владельцем был крепкий мусульманин-суннит, совершенно лысый, внешне и по манерам напоминающий турецкого борца. Это было нелепое зрелище: этот огромный, похожий на быка мужчина, нежно упаковывает цветы для знатных дам Бейрута.
  
  
  
  Вскоре после приезда Роджерса в мусульманском Западном Бейруте начался осенний светский сезон. Магазины на площади Канонов сверкали огнями, и город охватил волна самодовольства и хорошего настроения.
  Это было время безудержных вечеринок: известный ливанский врач, работавший в Aramco, устроил себе прощальную вечеринку в отеле «Феникия»; бедняга уезжал в Саудовскую Аравию и получил множество соболезнований; в суннитском квартале Корейтем мусульманские женщины из Бейрутского женского колледжа начали репетиции своего ежегодного концерта рождественской музыки; в подобном духе экуменизма Международный женский клуб Бейрута планировал свой осенний тур по церквям и мечетям.
  Улица Хамра, величественный бульвар нового Ливана, была переполнена покупателями, заглядывающими в витрины с последними моделями платьев из Парижа, обувью из Италии, книгами из Лондона и Нью-Йорка. Это был район ливанской элиты, куда стекался средний класс, чтобы купить модную одежду, культурные вещи и предметы роскоши. В магазинах говорили по-французски, возможно, немного по-английски, но уж точно не по-арабски, поскольку арабский язык представлял собой культуру, от которой ливанцы спешили убежать.
  «Les déracinées» — так старые феодальные лорды называли молодых людей, спустившихся с гор, чтобы построить новый Бейрут. «Изгнанные». Они населяли город, который оторвался от своих старых опор и счастливо и беззаботно дрейфовал в будущее.
  
  
  
  В 1969 году Бейрут был приграничным городом, жители которого воображали свой город последним форпостом Европы, несмотря на то, что он располагался на территории Азии, на границе ислама и Востока. Это был город слияния двух культур — Востока и Запада — которые встречались, образуя бурлящий и чувственный вихрь, подобный столкновению двух океанских течений.
  Живя на границе, ливанцы ощущали последствия событий 1960-х годов с обеих сторон. Арабские газеты затаили дыхание от последних невероятных новостей из Америки: человек на Луне, убийства Шэрон Тейт, хиппи, Вьетнам. Заголовки передавали ощущение потрясений и бунта в центре мира, что давало людям на периферии чувство власти и страха, подобно крестьянам, наблюдающим, как феодальное поместье сгорает дотла.
  Жители Бейрута любили называть свой город «Парижем Востока», но он часто больше походил на европейский Гонконг. Бейрут обладал чертой, часто встречающейся в странах третьего мира, — склонностью к показной роскоши и самопародии. Ливанский хозяин предоставлял своим друзьям из Саудовской Аравии по две пышнотелые проститутки, а не одну. Армянский портной на улице Хамра понял, что может продавать больше костюмов, повышая цены и называя каждую вещь «специальной» моделью, чем понижая их. На ливанских рейсах Middle East Airlines места в первом классе всегда были распроданы, в то время как места в туристическом классе почти пустовали. Ливанский национальный девиз, похоже, звучал так: «Что стоит делать, стоит делать с избытком».
  Заголовок в одной из местных газет отражал настроение всей страны: «Предложен суперпроект по превращению Ливана в страну мечты; проект легко осуществим». Речь шла о строительстве эстакад для разгрузки городского транспорта. Стоимость проекта составила бы ошеломляющие 350 миллионов долларов — безнадежная сумма для страны, которая даже не может собрать достаточно налоговых поступлений для вывоза мусора.
  
  
  
  Для ливанцев всё это было очень воодушевляющим. Но посторонние видели тревожные сигналы, которые большинство жителей Бейрута игнорировали. Правительственная бюрократия настолько коррумпировалась, что с трудом выполняла те услуги, за которые чиновники вымогали взятки. Старая аристократия стала настолько циничной, что использовала радикальную риторику и банды вооруженных головорезов для удержания политической власти, и тем самым высвобождала силы, угрожающие свержению режима.
  Все сходились во мнении, что палестинцы представляют собой проблему. Они были недостающим звеном в ливанской мозаике. Их боевики становились все смелее в Западном Бейруте, сидя в кафе на улице Хамра с оружием, торчащим из-под джинсов. Никто толком не знал, как решить эту проблему, кроме как присоединиться к арабскому хору ругательств в адрес Израиля.
  Палестинские беженцы, незваные гости на ливанском празднике самовосхваления, жили в ряде лагерей вокруг Бейрута, известных как «пояс страданий». По ливанской традиции, две крупные суннитские семьи землевладельцев, Сабра и Шатилла, нашли способ извлечь выгоду из притока беженцев. Они предложили заброшенные участки земли недалеко от аэропорта Бейрута беженцам для строительства хижин с жестяными крышами и домов из штукатурки.
  Лагеря стали привычным зрелищем для авиапутешественников: самолеты MEA поворачивали направо от Средиземного моря, начинали снижение над магазинами и кафе на улице Хамра и с ревом проносились над убогостными лагерями Сабра и Шатилла, так близко, что хрупкие дома, казалось, дрожали, а затем приземлялись на колесах в «Париже Востока».
  
  
  2
  
  
  Бейрут; сентябрь 1969 года
  
  
  Роджерсу пришлось ждать неделю, прежде чем встретиться с начальником станции Фрэнком Хоффманом, который находился в командировке в Саудовской Аравии. Ему было любопытно познакомиться со своим новым боссом, который имел репутацию прямолинейного человека в организации, где ценились осмотрительность и анонимность.
  Секретарша Хоффмана, женщина лет пятидесяти по имени Энн Пью, нахмурилась, когда Роджерс прибыл в кабинет начальника станции.
  «Вы опоздали на пять минут, мистер Роджерс», — сказала она. Мисс Пью подошла к тяжелой дубовой двери и дважды постучала. Изнутри послышалось рычание. С электронным жужжанием дверь распахнулась, и перед нами предстал Хоффман за своим столом.
  Хоффман был невысокого роста и коренастого телосложения, с мясистым лицом и лысиной посередине головы. Он выглядел — и говорил — скорее как агент ФБР, чем как сотрудник ЦРУ.
  «Значит, вы мой новый куратор?» — с сомнением спросил Хоффман.
  «Том Роджерс», — сказал молодой человек, подойдя к столу с протянутой рукой. Хоффман хмыкнул и пожал руку.
  «Вы выглядите соответствующе», — сказал Хоффман, оглядывая своего нового куратора. Часть беспокойства Хоффмана по поводу лишнего веса выражалась в язвительных замечаниях в адрес всех, кто не страдал от этого недостатка.
  «Садитесь», — рявкнул Хоффман. Роджерс сел на толстый красный кожаный диван.
  «Итак…», — сказал начальник участка, перебирая бумаги на столе. — «Ваша должность под прикрытием — политический офицер».
  «Большое спасибо», — сказал Роджерс. Чтобы сохранить свою прежнюю должность консульского сотрудника в Омане, Роджерс полдня тратил на обработку визовых заявлений. До этого, в Хартуме, его замещением был коммерческий сотрудник, что требовало части дня работы с импортно-экспортными документами. Замещение политическим сотрудником было самым простым и лучшим вариантом в любом посольстве, поскольку требования к номинальной должности не сильно отличались от требований к сотруднику разведки.
  Хоффман достал пачку сигарет Lucky Strikes.
  «Надеюсь, вы не курите трубку», — сказал Хоффман. «Мне не нравятся профессора, которые курят трубки».
  «Я возьму сигарету», — сказал Роджерс.
  Хоффман вручил ему «Счастливчик». Роджерс достал деревянную спичку из коробки на столе и поджег ее о подошву своего ботинка.
  «Так ли зажигают спички в Йеле?» — спросил Хоффман.
  «Я не учился в Йеле», — сказал Роджерс. Хоффман начинал действовать ему на нервы.
  «Хорошо», — сказал начальник станции. «Есть надежда».
  «Здесь написано, что вы в одиночку проникли в политбюро Южного Йемена», — сказал Хоффман, уставившись на листок бумаги. «Это правда?»
  Роджерс впервые улыбнулся. Было немыслимо, чтобы подобная информация была записана на листке бумаги в открытом файле.
  «У меня появилось несколько полезных контактов», — сказал Роджерс.
  «Хватит нести чушь», — сказал Хоффман.
  «Вы совершенно правы, — сказал Роджерс. — Несколько лет назад я завербовал одного из лидеров революционной группировки в Адене. Он оказался настоящей находкой. Чем ближе он подходил к власти, тем разговорчивее становился».
  «И почему?» — спросил Хоффман.
  «Я не знаю», — сказал Роджерс. «Люди любят поговорить».
  «Чушь собачья».
  «Возможно, я был для него своего рода страховкой, — сказал Роджерс. — Возможно, он ненавидел русских. Не знаю почему, но он рассказал мне свою историю жизни. Как он освоил революционную стратегию в Москве. Как КГБ научил его создавать тайную полицию после прихода к власти. Он был ходячим учебником по советским операциям».
  «И что?» — спросил Хоффман, все еще глядя на фальшивый файл. «То есть, какой в этом смысл?»
  Роджерс сделал паузу. Он подумал о своем йеменском агенте, который теперь занимал высокий пост в стране, переименованной в Народную Демократическую Республику Йемен.
  «Никакого», — сказал Роджерс. «Разве что советские граждане не так глупы, как кажутся».
  Хоффман прищурился и внимательно посмотрел на Роджерса. Затем он рассмеялся.
  «Да уж!» — воскликнул Хоффман. — «Тебе понадобилось три года, чтобы это выяснить?»
  Роджерс расслабился. Казалось, инквизиция закончилась.
  «Хорошо, мой друг, — сказал Хоффман. — Ты разбираешься в своём деле. Позволь мне рассказать тебе, чем мы здесь занимаемся».
  Он передал Роджерсу толстую папку с пометкой «Совершенно секретно», на которой красовалось неожиданное бюрократическое название «Директива по связанным миссиям». Этот документ, подготовленный еще в Лэнгли, определял приоритеты станции.
  «Почитайте позже, — сказал Хоффман. — Я расскажу вам то, что вам нужно знать, а именно: Бейрут — это цирк-шапито. У нас здесь есть всего понемногу. У нас целая вереница ливанских политиков, самые жадные ублюдки, которых я когда-либо встречал, и которые не стоили бы наших усилий, если бы не то, что, кажется, знают всех остальных в арабском мире. У нас есть агенты из третьих стран — египтяне, сирийцы, иракцы — которых мы пропускаем через бейрутский вокзал. У нас здесь обычная игра в кошки-мышки с советской миссией».
  Хоффман сделал паузу.
  «У нас также есть несколько палестинцев, которые числятся в списках уже много лет и являются самыми большими лжецами во всей этой чертовой части мира».
  «И вот тут-то вы и пригодитесь», — сказал Хоффман с широкой улыбкой. «Когда вы освоитесь, я бы хотел, чтобы вы занимались палестинским аккаунтом».
  
  
  
  На следующей встрече, два дня спустя, Хоффман был немного расслаблен. Он играл с ручкой на столе, рассеянно подбрасывая ее в воздух и ловя.
  «Давайте сыграем в игру», — сказал начальник станции.
  «Предположим, кто-то хочет вас убить. Что вы будете делать в такой ситуации?»
  «Сначала убейте его», — сказал Роджерс.
  «Неправильный ответ. В этой части мира брат этого парня придет за тобой и убьет тебя, так что ты все равно окажешься мертвым».
  «Найдите кого-нибудь другого, чтобы он его убил», — сказал Роджерс.
  «Лучше, но всё равно неправильно. Правильный ответ — проникнуть! Поняли? Проникнуть!»
  Роджерс кивнул.
  «Найдите того, кто знает убийцу. Того, кто сможет с ним подружиться, кто будет знать, куда он ходит, с кем встречается, что ест на завтрак. Понимаете? И попросите этого парня сказать вам, когда другой человек будет преследовать вас, чтобы у вас было время увернуться. Понимаете?»
  Роджерс кивнул. Ему начинал нравиться Хоффман.
  «Мой друг, — сказал начальник станции. — Если ты сможешь сыграть в эту маленькую игру в реальной жизни, то мы прекрасно поладим. Потому что именно этого мы и хотим добиться от некоторых нежелательных элементов в этом районе, которые считают, что убивать американцев — это весело. Например, от твоих друзей, палестинцев».
  Роджерс уже тогда заметил, что они стали «его» друзьями.
  «Давайте прокатимся», — сказал Хоффман, внезапно поднявшись со стула. «Покажем вам город».
  Он позвонил секретарше, пробормотал в трубку слово «машина», взял Роджерса за руку и вывел его за дверь, вниз по лестнице. Это было комичное зрелище: невысокий, пухлый Хоффман в мешковатом синем костюме вел высокого молодого человека за руку. На первом этаже Роджерс направился к главному входу. Хоффман резко дернул его за руку и повел к боковой двери, где его ждал черный «Крайслер».
  «Возьми выходной, Сами», — сказал Хоффман ливанскому водителю. Он сел на переднее сиденье.
  «Заходите», — сказал он Роджерсу. Когда двери закрылись, Хоффман вынул автоматический пистоль из кобуры и положил его в бардачок. Роджерс, который никогда не носил оружие в офисе и не знал никого в агентстве, кто бы его носил, сделал вывод, что Хоффман — чудак.
  «Хочу познакомить вас с одним из моих друзей, — сказал Хоффман. — Ещё одним умным парнем, таким же, как вы».
  Хоффман включил передачу на своем «Крайслере» и с ревом выехал из переулка на Корниш, направляясь на запад. Он обогнул мыс под маяком, проехал мимо «Бейн Милитер» справа и, вращаясь вдоль средиземноморского побережья со скоростью 60 миль в час, напевал себе под нос.
  Подъехав к прибрежному парку развлечений, Хоффман резко затормозил, свернул налево на боковую улицу и припарковал машину там, где её не было видно с набережной Корниш.
  «Убирайся отсюда», — сказал он Роджерсу.
  Там было большое колесо обозрения, лениво вращающееся на утреннем солнце, и несколько аттракционов поменьше для детей. Парк был почти пуст.
  «Вам нравится сахарная вата?» — спросил Хоффман. Роджерс ответил, что нет.
  «Жаль. Здесь очень вкусно. Местная фирменная еда».
  Хоффман шел впереди Роджерса к небольшому зданию в тени колеса обозрения. Это было маленькое кафе под открытым небом, пустое, за исключением старика, сидевшего за столиком и курившего турецкий табак из кальяна.
  Увидев посетителей, старик отложил трубку, подошел к Хоффману и поцеловал его в обе щеки. Хоффман, к удивлению Роджерса, ответил взаимностью.
  Старик скрылся в глубине кафе. Ни слова не было сказано.
  «Дым?» — спросил Хоффман, указывая на трубку.
  «Нет, спасибо», — сказал Роджерс.
  «Тем более это выгодно для меня», — сказал начальник станции, садясь перед кальяном и делая большую затяжку из тлеющей трубки.
  Хоффман сидел довольно, изредка потягивая трубку через мундштук, но ничего не говорил.
  Через пять минут старик вернулся с кофе, а затем снова исчез. Солнце грело, и со стороны Средиземного моря дул приятный ветерок. Хоффман молчал.
  Роджерс задался вопросом, не является ли это каким-то испытанием.
  Они пробыли в кафе около десяти минут, когда Роджерс заметил вдалеке фигуру, идущую в одиночестве по пляжу. Это был молодой араб, стройный и невысокий, в солнцезащитных очках.
  В этот момент Роджерс взглянул на Хоффмана и заметил, что начальник станции держал руки над головой, как будто потягивался. Или подавал сигнал.
  Молодой человек медленно приблизился к приморскому кафе.
  «Это тот человек, с которым я хотел вас познакомить», — сказал Хоффман. «Его зовут Фуад».
  
  
  
  Молодой человек вошел в кафе. Хоффман поприветствовал его и представил.
  «Фуад, я хотел бы познакомить тебя с Джоном Рейли», — сказал он, указывая на Роджерса.
  «Здравствуйте, мистер Рейли», — сказал араб. Он казался спокойным и почти неестественно невозмутимым.
  «Зовите меня Джон», — сказал Роджерс. Он ненавидел рабочие прозвища, особенно те, которые ему кто-то другой придумал.
  Араб сел и снял солнцезащитные очки. Роджерс увидел в его глазах напряженность, почти ненависть. Не ненависть, по-видимому, не к американцам, а к кому-то другому.
  «Мы впервые встретились с Фуадом, когда он был студентом Американского университета в Бейруте, — сказал Хоффман. — Мы относимся к нему с большим уважением».
  Роджерс кивнул головой и улыбнулся. Фуад кивнул головой и улыбнулся. Всё это было очень по-восточному.
  «Фуад последние несколько лет находится в Египте, работает в ливанской торговой компании и занимается левой политикой». Хоффман медленно окинул взглядом кафе и пляж вдалеке, убедившись, что никто не приближается, и продолжил.
  «Находясь в Египте, Фуад периодически поддерживал связь с нашей организацией и предоставил ряд интересных отчетов. Мы особенно высоко оценили его репортажи о деятельности палестинцев в Египте».
  «Сейчас Фуад подумывает о возвращении в Ливан», — сказал Хоффман. «Мы считаем, что это отличная идея».
  Хоффман улыбнулся Фуаду, который на этот раз не ответил ему улыбкой.
  Воцарилась тишина. Круизный лайнер медленно двигался по горизонту.
  Роджерс выступил на арабском языке.
  «У египтян есть поговорка о морских путешествиях», — сказал Роджерс на разговорном арабском языке, указывая на корабль.
  «Говорят: „Лучше слушать пуки верблюдов, чем молитвы рыб“».
  Фуад наклонил голову, словно не был уверен, что правильно расслышал, а затем улыбнулся.
  «Египтяне совершенно правы», — сказал Фуад.
  «Чушь собачья», — пробормотал Хоффман.
  «У египтян есть еще одна поговорка, которая мне нравится, — продолжил Роджерс по-арабски. — Это предостережение для тех, кто думает, что понимает арабский мир».
  «А что это такое?» — спросил Фуад.
  «Мы подвергаем себя опасности, когда считаем собственные советы достаточными».
  «Давайте на минутку поговорим серьезно», — сказал Хоффман. «Потому что у меня есть дела поважнее, чем слушать, как вы двое излагаете друг другу народную мудрость на языке, который не является моим родным».
  Роджерс закурил сигарету, предложил одну Фуаду и откинулся на спинку кресла, слушая Хоффмана.
  «Фуад, я хотел бы, чтобы вы снова встретились в Бейруте с господином Рейли для серьезного разговора о палестинцах», — сказал начальник станции, теперь уже полностью сосредоточенный на деле.
  «Я хочу, чтобы вы сделали для него то же самое, что сделали для меня два месяца назад. Имена, биографии, политические документы, список самых влиятельных людей, с которыми вы познакомились в Каире. Я хочу, чтобы у мистера Рейли была как можно более полная картина руководства партизанских организаций».
  Фуад кивнул.
  Хоффман вытащил из кармана карточку размером 3 × 5 дюймов. На ней был напечатан адрес квартиры в Западном Бейруте, время и два коротких предложения. Он передал карточку Фуаду.
  «Приходите по этому адресу через три дня, в десять утра. Там вас будет ждать мистер Рейли. Назовите свою кодовую фразу, он ответит своей, и затем впустит вас. Если за вами следят или если вы не сможете прийти на встречу по какой-либо другой причине, приходите по тому же адресу на следующий день, в четыре часа дня. Поняли?»
  Фуад снова кивнул.
  «Вы запомнили, что написано на карточке?»
  «Да», — ответил Фуад.
  «Тогда верните мне это».
  Молодой араб в последний раз взглянул на карточку и вернул ее начальнику станции.
  Хоффман поднялся со стула. Никого не пригласили выступить, и никто не выступил.
  Фуад встал и крепко пожал руку Роджерсу.
  Араб повернулся к Хоффману. В знак искренности он приложил руку к сердцу, пожал руку Хоффману, затем повернулся и ушел.
  Наблюдая за тем, как молодой араб медленно идет по пляжу, Роджерс решил, что у него внешность прирожденного агента. Его внешность была изящной и неуловимой: среднего роста, не толстый и не худой, с гладким, ухоженным лицом, которое почти запоминается, но не совсем. Некоторые лица — это своего рода карта характера. Лицо Фуада было чистым листом, блестящим загаром без морщин, словно картина путешествия по пустыне, не оставившего следов.
  Хоффман снова зажег трубку. После еще нескольких затяжек кальяна он отложил мундштук.
  «Интересный человек, — сказал Хоффман. — Он убежден, что судьба Америки — освободить арабов! Бог знает, почему он так в нас верит, но верит».
  «На него можно положиться?» — спросил Роджерс.
  «Это тебе решать, мой мальчик. Потому что с этого момента он твой агент».
  Роджерс рассмеялся и покачал головой.
  «Знает ли он, что числится в нашей базе данных?»
  «Вроде того», — сказал Хоффман. «Поехали».
  Они молча вернулись к машине. Когда двери закрылись, Хоффман повернулся к своему новому куратору.
  «Есть кое-что, что вам нужно знать о Фуаде, чего нет в документах», — сказал начальник участка.
  «Его отца убили несколько лет назад. Он считает, что убийца его отца был ливанским коммунистом».
  «Это правда?» — спросил Роджерс.
  «У меня нет причин сомневаться в этом, — сказал начальник станции. — Но кого волнует мое мнение? Дело в том, что Фуад в это верит».
  
  
  
  Роджерс встретился с Фуадом в квартире в Рауше с видом на море, которая служила одним из полудюжины убежищ агентства в Бейруте.
  Квартира была обставлена в кричащем стиле, который нравился многим арабам и который дизайнеры интерьеров высмеивали как «Луи Фарук». Зеркала с позолоченными рамами, мягкие диваны розового и желтого цвета с клочками ткани, торчащими из обивки, журнальные столики, покрытые эмалью. Роджерс приехал рано и осмотрел квартиру. Она была ужасна, такой декор, который мог бы впечатлить бедуина из пустыни, но не выпускника с отличием Американского университета в Бейруте.
  В дверь постучали, и последовал ритуальный обмен паролями.
  «Вы сегодня заняты?» — спросил Фуад.
  Роджерсу это показалось глупым кодом, едва ли стоящим усилий, но он все же отправил заранее оговоренный ответ.
  «Нет, у меня есть несколько минут».
  Роджерс открыл дверь, пожал руку Фуаду и проводил его к одному из диванов пастельных тонов.
  «Привет снова, Фуад», — сказал Роджерс.
  «Здравствуйте, мистер Рейли».
  Фуад передвигался по комнате с кошачьей ловкостью. Сегодня он был одет как молодой ливанский плейбой. Пиджак с широкими лацканами, зауженный на талии; льняные брюки; замшевый пояс и туфли в тон; и неизбежные солнцезащитные очки Ray-Ban. Роджерс предположил, что этот наряд, должно быть, обошелся Фуаду в месячную зарплату.
  Шторы в квартире были задернуты, и в комнате было темно. Сев на диван, Фуад снял солнцезащитные очки и уставился на Роджерса с напряженным любопытством человека, доверяющего свою жизнь другому. В Роджерсе было две поразительные вещи. Во-первых, это был рост американца. Он был выше шести футов, гигант по арабским меркам, рост, обычно ассоциирующийся с курдскими борцами или черкесскими телохранителями. Во-вторых, это была его неформальность. Свободный крой одежды, потертые воротники рубашек, то, как он смотрел в окно, куря сигарету. Все это вместе создавало впечатление воплощения арабского образа Америки: крупный и расслабленный, излучающий одновременно силу и близость.
  Экономки с вокзала Бейрута тщательно подготовили комнату. На тарелке на столе стояли пачки сигарет трех разных марок — арабский жест гостеприимства. В кладовой были фрукты и напитки. Фуад взял ближайшую к нему пачку сигарет — «Ларкс» — и закурил первую из многих. Роджерс налил сладкий арабский чай в две стеклянные чашки и завязал непринужденную беседу. Он расспросил о семье Фуада, поговорил о своей жене и детях, поинтересовался политической ситуацией в Египте. Закончив с предварительными вопросами, Роджерс перешел к сути дела.
  «Расскажите мне о лидерах палестинских партизан. С кем из них нам следует попытаться познакомиться?»
  «Простите, мистер Рейли, — сказал Фуад. — Но вам следует познакомиться с теми, кто с вами не разговаривает».
  «Он прав», — подумал Роджерс. Но он промолчал и подождал, пока Фуад продолжит.
  «В Египте я встретил два типа палестинцев, — продолжил Фуад. — Есть традиционные лидеры, которых можно подкупить, которые бесполезны. И есть новая группа — федаины, которых не так легко подкупить, и которые сотрясают арабский мир, как вулкан. Но есть проблема. Новые — это революционеры. Они получают подготовку и оружие из Москвы. Зачем им вести переговоры с Америкой?»
  «Все хотят поговорить с Америкой, — сказал Роджерс. — Это единственное, чему я научился в этой работе».
  «Уверен, вы правы, мистер Рейли», — осторожно сказал Фуад.
  «Расскажите мне о ФАТХе», — сказал Роджерс.
  «Это крупнейшая партизанская группировка».
  «Да, да. Я это знаю. Расскажите мне о лидерах».
  «Во-первых, есть Старик, — сказал Фуад. — На самом деле он не так уж и стар, но все так его называют. Он очень сложный и коварный человек. Возможно, народ без страны неизбежно выберет такого лидера, как он, без моральных принципов. Старик скажет что угодно кому угодно. Он получает деньги от саудовцев и оружие из Москвы. Своим саудовским друзьям он говорит, что он набожный мусульманин, а своим советским друзьям — что его единственный бог — революция. Этот человек может выглядеть глупцом, но его не следует недооценивать».
  «Затем есть Абу Насир. Он возглавляет их разведывательную организацию. Очень умный человек. Египетская разведка, Мухабарат, боялась его. Они пытались контролировать разведку ФАТХ, обучив дюжину людей Абу Насира. Это не сработало. Обучение лишь сделало их еще опаснее».
  «А есть и другие. Человек, которого называют Дипломатом, живущий в Кувейте. Он умный, богатый, имеет обширные связи в деловых кругах Саудовской Аравии и Кувейта. Он считает, что именно он, а не Старик, должен возглавлять ФАТХ, и не стесняется об этом говорить. Затем есть Абу Намли, который руководит грязными операциями. Он умный политик, но слишком много говорит. Он слишком много делает всего. Слишком много ест. Слишком много курит. Слишком много пьет. Этот опасен. Он убийца».
  Роджерс делал заметки, в основном для вида. Магнитофон работал, и он прочтет расшифровку завтра утром.
  «Самый интересный человек в ФАТХ — это тот, о ком вы, вероятно, никогда не слышали», — сказал Фуад.
  Роджерс отложил ручку и стал слушать.
  «Ему всего двадцать семь, но он уже любимец Старика. Я встретил его в Каире два года назад на конференции по палестинской политике, и мы проговорили пол ночи. С тех пор я слышал, что он восходящая звезда в ФАТХ».
  «Он сложный человек. По-арабски мы бы сказали «муаад» . Его отец был известным палестинским бойцом, убитым евреями. Часть его хочет быть похожим на отца — стать мучеником и сохранить фамилию семьи. Но другая часть отвергает мир своего отца как отсталый и коррумпированный. Вот почему он интересный человек. Он современный палестинец, который хочет вырваться из болезни арабской культуры. Он любит западные вещи: автомобили, женщин, бытовую технику. Всё современное».
  Фуад на мгновение замолчал.
  «Продолжайте», — сказал Роджерс.
  «Возможно, вы не поймете, что я говорю, но он не ведет себя как палестинец. Он не хвастается и не бахвальничает. Он не лжет, как Старик и остальные лидеры ФАТХ. У него нет того арабского чувства стыда и неполноценности по отношению к израильтянам. Для него они — враги, и точка».
  «Однажды я видел его в Каире, читающего газету «Иерусалим Пост» . Не знаю, где он её взял, но только очень смелый человек мог бы так поступить. Он сказал мне, что израильтяне умны, потому что знают, как использовать прессу, чтобы достучаться до евреев Европы и Америки. Палестинцам следует у них поучиться, сказал он. Никто другой в ФАТХ не осмелился бы сказать такое».
  «У меня было странное чувство, когда я разговаривал с ним, словно играл в шахматы с человеком, который продумал свои ходы до самого конца партии».
  «Как его зовут?» — спросил Роджерс, стараясь не показывать своего интереса.
  «Джамал Рамлави».
  «Возможно, — сказал Роджерс, — вам стоит возобновить знакомство с Джамалом Рамлави».
  
  
  3
  
  
  Бейрут; сентябрь 1969 года
  
  
  Когда на следующее утро были готовы стенограммы встречи с Фуадом, Роджерс отнес их Хоффману в коридор. Он приложил сопроводительное письмо с просьбой разрешить ему провести предварительную проверку потенциального источника информации внутри ФАТХ.
  «Он занят», — сказала секретарь Хоффмана, Энн Пью.
  «Ему следует посмотреть на это сегодня, — сказал Роджерс. — Как только у него будет время».
  Мисс Пью слегка наклонила голову и саркастически посмотрела на Роджерса, словно говоря: «Кто ты, черт возьми, такой?» Она была типичной сотрудницей ЦРУ, которая за почти двадцать лет работы в агентстве обработала больше совершенно секретной информации, чем десяток оперативных сотрудников. Она была абсолютно предана Хоффману, которого считала родственной душой, и вела войну против любого, кто пытался отнять у него время, особенно против недавно прибывших оперативных сотрудников. Но полчаса спустя она позвонила Роджерсу и сказала, что Хоффман свободен на несколько минут. Роджерс немедленно отправился в свой кабинет.
  «Что это за чушь?» — воскликнул Хоффман, когда появился Роджерс, размахивая громоздкой стенограммой интервью. «Вы же не ожидаете, что я всё это прочитаю, правда?»
  «Нет, сэр, — сказал Роджерс. — Я просто хочу, чтобы вы одобрили небольшую рыбалку, основываясь на том, что Фуад рассказал мне вчера».
  «Это будет стоить мне денег?» — спросил Хоффман. Для проведения любой операции, стоимость которой превышала 10 000 долларов, станциям ЦРУ требовалось разрешение от штаб-квартиры.
  «Ничего сверх обычного операционного бюджета».
  «Это не доставит мне неприятностей?» — спросил Хоффман.
  «Абсолютно нет», — ответил Роджерс.
  «Я не даю никаких разрешений, которые потребовали бы моего разрешения», — сказал Хоффман. «Поняли?»
  Роджерс ответил утвердительно.
  «Если это понятно, значит, у вас есть мое разрешение. Обращайтесь к моему заместителю, если вам понадобится что-то особенное. И не просите меня больше читать эту чертову бумажку. У меня и так дел по горло».
  
  
  
  Два дня спустя Фуад навестил Джамаля в небольшом офисе на третьем этаже здания в районе Фахани, к северу от лагеря Сабра. Этот район находился в Фатахленде и патрулировался спецназовцами в обтягивающих синих джинсах и итальянских лоферах.
  Он назвал свое имя небритому мужчине в приемной, который выглядел как секретарь, но по какой-то причине держал пистолет в штанах. Фуад сел на грязный диван и стал ждать. Перед ним на журнальном столике стояла огромная пепельница размером с колпак колеса, полная, судя по всему, сотен окурков.
  Фуад хотел закурить, но передумал и достал четки. В главном кабинете он изредка слышал шепот голосов.
  Через несколько минут дверь главного офиса открылась, и оттуда вышла потрясающая блондинка в кожаной мини-юбке. Немка, подумал Фуад.
  Она хихикала и, казалось, застегивала верхнюю пуговицу блузки. Ее грудь была свободна, и ей было трудно ее застегнуть. Женщина прошла мимо Фуада, повернулась к нему и слегка помахала рукой. Фуад заметил, что в ее руке были трусики.
  «Можете заходить», — сказал мужчина в приемной.
  Джамал сидел на стуле, положив руки за голову и ноги на стол.
  «Извините, что заставил вас ждать», — сказал палестинец, поворачивая свой стул в сторону Фуада.
  На первый взгляд он больше походил на европейца, чем на араба. У него были светлые глаза, он был чисто выбрит, без обычных для арабов усов и бороды. Он был одет во всё чёрное: чёрные джинсы, чёрная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и чёрная кожаная куртка, перекинутая через спинку стула.
  Фуад начал сбивчиво представляться, упомянув, что они познакомились в Каире, но Джамал перебил его.
  «Я знаю, кто вы», — сказал Джамал, поднимаясь со стула.
  Палестинец схватил свою кожаную куртку, достал пистолет из ящика стола, положил его в карман куртки и направился к входной двери.
  «Я голоден», — сказал он. «Пойдем пообедаем». Мужчина во входе, оказавшийся телохранителем, побежал следом.
  Джамал велел водителю отвезти их в ресторан «Файсал» на улице Блисс, напротив Американского университета Бейрута. Фуад был в восторге. Большую часть студенческих лет он провел в «Файсале», куря сигареты и обсуждая политику со своими однокурсниками. «Файсал» был известен в Бейруте как место встречи интеллектуалов, положивших начало арабскому культурному возрождению 1930-х годов. Левые до сих пор почитают это место как колыбель арабского национализма.
  Через дорогу находились ворота Американского университета Бейрута с надписью, высеченной протестантскими миссионерами, основавшими университет столетие назад: «Да будут они жить и будут иметь ее в изобилии». Благородное намерение. Фуад подумал, что место Фейсала было удачным для того, чтобы возобновить знакомство с Джамалем и поговорить, как братья, о бедах арабского народа.
  
  
  
  «Думаю, вы работаете на американцев», — тихо сказал Джамал, когда они сели за столик в ресторане. Фуад почувствовал, как бешено колотится его сердце, но выражение его лица оставалось бесстрастным.
  «Почему вы так говорите?» — спокойно ответил Фуад.
  «Потому что это правда», — сказал Джамал.
  Последовала долгая тишина.
  «Когда мы впервые встретились в Каире, — сказал Джамаль, — вы сказали мне, что являетесь членом Конгресса за свободу арабской культуры. Я никогда не слышал об этой организации, поэтому спросил о ней у друга в египетском «Мухабарате». Он спросил у русских, которые сказали, что это американская подставная организация. Мне это показалось интересным, но я ничего вам не сказал. Почему я должен был говорить? Возможно, подумал я, этот молодой ливанец не знает, кто на самом деле руководит его группой».
  «Вчера я услышал, что какой-то пожилой палестинец, которого все знают как американского агента, расспрашивал жителей Фахани о местонахождении моего офиса. Поэтому я ожидал визита. Я был очень рад, что это оказался кто-то вроде вас — мой друг, а не какой-нибудь мерзкий тип, каких русские за нами подсылают».
  Джамал откинул назад прядь своих длинных черных волос, упавших ему на глаза. Он достал из кармана черной кожаной куртки пачку сигарет Marlboro, предложил Фуаду сигарету и закурил себе.
  «Я больше не буду об этом говорить», — сказал Джамал с лукавым блеском в глазах. «В Бейруте все на кого-то работают. Почему бы и американцам не работать? Не волнуйтесь. Я не рассказывал своим людям. Как гласит египетская пословица: „Нам принадлежит дом и разговоры в нем“».
  Фуад сменил тему. Он заговорил о погоде. Он заговорил об Египте. Обо всем, что приходило ему в голову. Лишь много часов спустя он с облегчением пришел к выводу, что его не убьют.
  
  
  
  Когда Фуад сообщил Роджерсу о разговоре, американец пришел в ярость из-за нарушения безопасности. Он сделал пометку, чтобы Хоффман уволил агента низкого уровня, получившего адрес Джамала. Он также отчитал Фуада за нечестность в вопросах прикрытия.
  Чем больше Роджерс размышлял о встрече, тем больше его озадачивало поведение Джамаля. Почему важный палестинский чиновник, зная, что разговаривает с агентом ЦРУ, присоединился к нему на обеде, а затем пообещал хранить молчание? Почему он воздержался от обычных палестинских осуждений американской политики на Ближнем Востоке?
  Казалось, было только два варианта: либо Джамал был провокатором, пытавшимся заманить Фуада в неловкую ситуацию, либо он сам провоцировал дальнейшие контакты. Роджерс решил, что стоит рискнуть и выяснить, какой из них верен. Он дал Фуаду 5000 долларов наличными из резервного фонда станции и велел ему снять квартиру недалеко от палестинского квартала города.
  «Давайте выясним, захочет ли Джамал завести новых друзей», — сказал Роджерс.
  
  
  4
  
  
  Бейрут; октябрь 1969 года
  
  
  В конце первого месяца пребывания Тома и Джейн Роджерс в Бейруте им позвонила Салли Уигг, жена посла.
  «Джейн!» — воскликнула жена посла. Она говорила очень громко, с таким энтузиазмом, что было ясно, какое удовольствие ей доставляло организовывать жизнь других жен посольских служащих.
  «Да, миссис Вигг».
  «Джейн! В следующую субботу вечером мы устраиваем ужин! Ждем тебя в восемь. До встречи!»
  Она не стала ждать ответа, просто повесила трубку. Час спустя позвонила секретарь по связям с общественностью из посольства и сообщила, что мероприятие будет проходить в торжественной обстановке (черный галстук).
  Джейн Роджерс была рассудительной женщиной. Она училась в хорошей частной школе и в колледже Маунт-Холиок. Она знала, что когда жена посла приезжает на работу в Бейрут, мир на мгновение замирает. Поэтому она поступила разумно. Она пошла и купила новое вечернее платье, самое нарядное, какое только смогла найти, у дизайнера на улице Хамра.
  «Упреждающий удар», — сказал Роджерс, когда Джейн рассказала ему о приглашении.
  Роджерс, не доверявший послам и их жёнам, с обречённым видом достал из нафталина свой смокинг. Он купил его десять лет назад, после окончания программы профессиональной подготовки в агентстве, после того как друг сказал ему, что смокинг — обязательный атрибут для сотрудника, занимающегося операциями за границей. По словам друга, ужины в строгих вечерних костюмах — идеальное место для выявления потенциальных агентов.
  Роджерсу это показалось нелепым, но он все равно купил смокинг. Это был прекрасный костюм с четкими, заостренными лацканами и тонкой шелковой подкладкой. Роджерс почти не носил его за прошедшие годы. Разведывательная работа, как он с радостью обнаружил, имела очень мало общего с посещением званых ужинов.
  
  
  
  «Вы прекрасно выглядите, дорогая!» — сказала миссис Вигг, приветствуя их у двери. «Молодец!»
  Ее тон был похож на тон директора женской школы, хвалящего новенькую, которая только что забила гол в хоккее на траве.
  «И Том! Как приятно познакомиться!»
  Миссис Вигг, приветствуя Роджерса, хлопнула ресницами. Они были темными и покрытыми засохшей тушью. Она слегка наклонилась вперед, пожимая ему руку, обнажив значительную часть своей груди в декольте вечернего платья.
  Роджерс посмотрел ей прямо в глаза и поблагодарил за любезное приглашение.
  Посол Вигг вышел из бара, чтобы поприветствовать их, держа в руке темный коктейль. У него были густые брови и глубокий, звучный голос.
  «Я так рад, что ты смогла приехать», — сказал он Джейн.
  «Добро пожаловать в семью, Том», — сказал он Роджерсу, подмигнув. «В нашем посольстве мне нравится думать, что мы все — одна семья».
  «Посол, который хочет стать начальником представительства», — подумал Роджерс, пожимая руку послу.
  «Позвольте мне представить вам окрестности», — сказал посол Вигг, провожая их в огромную гостиную.
  «Вы знаете Фила Гарретта, моего заместителя главы миссии, и его жену Бьянку». Последовала череда рукопожатий.
  «А ещё Ролан Плато, французский временный управляющий, и его жена Доминик». Француз поцеловал руку Джейн Роджерс. Его жена кокетливо улыбнулась.
  «И я рад представить генерала Фади Джеззина, начальника Второго управления ливанской армии, и госпожу Джеззин». Все кивают и кланяются.
  «Мистер Роджерс — наш новый политический советник», — сказал посол, его брови теперь очень быстро задвигались. Все присутствующие в зале многозначительно улыбнулись.
  Роджерс, не горевший желанием раскрывать свою личность в первый месяц пребывания в Бейруте, изо всех сил старался выглядеть элегантным сотрудником политического отдела. Он хотел бы, чтобы кто-нибудь еще из участка оказал ему моральную поддержку, но он был один. Хоффман, похоже, не ходил на званые ужины.
  Неловкость Роджерса утихла, когда он увидел, как к нему приближается жена французского дипломата. Это была привлекательная женщина, темноволосая и чувственная, ее возраст трудно было определить, но он был где-то между тридцатью и пятьюдесятью годами. Ее платье было расстегнуто сзади, обнажая глубокий загар, результат месяцев упорных загорок.
  «Как сегодня прекрасно!» — воскликнул Доминик Плато, широко раскрыв глаза, рассказывая о погоде. «Да, конечно», — ответил Роджерс. «День был чудесный». Он взял джин с тоником с серебряного подноса и решил насладиться Бейрутом.
  
  
  
  После представления гостей миссис Вигг собрала Джейн и миссис Гарретт, жену DCM, и отвела их в угол комнаты. Они сели на диван под большой картиной, подаренной богатым ливанским американцем, на которой были изображены сцены из « Пророка» Халила Гибрана .
  «Джейн! Каковы ваши интересы, дорогая?» — спросила жена посла. Жена заместителя главы миссии, которая, судя по всему, присутствовала там в роли заместителя директора, кивнула, подчеркивая свою позицию.
  «Полагаю, они читают», — сказала Джейн. Обе дамы стояли с каменными лицами.
  «И, конечно же, дети». Они хмурились.
  «И… теннис».
  «Хм», — сказала жена посла. Похоже, Джейн дала хотя бы частично правильный ответ.
  «Двойные?» — спросила миссис Вигг.
  «Да, я довольно часто играю в парном разряде. Хотя в Омане обычно было очень жарко…»
  «Тогда завтра утром!» — перебила ее жена посла. — «В девять часов!»
  Миссис Вигг поднялась с дивана и улыбнулась Джейн сквозь стиснутые зубы.
  «Я так рада», — сказала миссис Вигг и, с этими словами, отправилась заниматься другими гостями, оставив Джейн и Бьянку Гарретт на диване.
  Джейн ждала, что пожилые женщины что-нибудь скажут, и, не дождавшись ответа, сама продолжила свой путь.
  «Бьянка…», — начала Джейн.
  «Бинки», — поправила её другая женщина. Она поправляла волосы, которые были на месте, словно шлем, и были покрыты лаком.
  «Ты давно в Бейруте, Бинки? Мы только что приехали».
  «Должна сказать, вам очень повезло», — сказала миссис Гарретт.
  «О да, — сказала Джейн. — Мы любим Бейрут».
  «Я имею в виду теннис», — сказала пожилая женщина. «Кстати, вам не стоит беспокоиться о том, чтобы играть хорошо. Она ужасно играет. Но это хорошее начало для вас». В ее голосе, казалось, звучала нотка зависти.
  «И вы, по сути, даже не из наших», — добавила миссис Гарретт.
  «Простите, — сказала Джейн. — Я не совсем понимаю».
  «Ну же, успокойся», — сказала другая женщина, склонившись к Джейн заговорщическим шепотом.
  «Всем известно, что Том не дипломат. Это не секрет, да и почему он должен быть секретом? Ты же среди друзей».
  Джейн так сильно и внезапно покраснела, что ей показалось, будто ее щеки горят.
  «Вам ужасно повезло, что босса Тома здесь нет. Толстяка. Хоффмана. Он просто мерзавец. А его жена, Глэдис, еще хуже. Мне говорят, что у нее диплом секретарских школ. Никто в нашей компании не любит Хоффманов. Он такой шумный ».
  Джейн откашлялась.
  «Ну вот!» — воскликнула про себя Бьянка Гарретт, словно разгадала загадку. — «Наверное, поэтому ты здесь! Потому что Фрэнка Хоффмана здесь нет».
  Джейн Роджерс, чувствуя, как её дискомфорт нарастает с каждой минутой, жестом позвала официанта.
  «Позволь мне кое-что тебе рассказать, дорогая», — прошептала Бьянка Гарретт. «Я сама когда-то работала на сами знаете кого, кодировщиком, сначала в Лагосе, а потом в Аддис-Абебе. Так я и познакомилась с Филом». Она подмигнула и взяла еще один напиток у официанта, который подошел со своим серебряным подносом.
  «Так что не думайте, что я не в курсе дела», — продолжила Бинки. «И позвольте дать вам совет. На такой должности, где общение — это половина удовольствия, вам действительно не следует держаться особняком и общаться только со своей небольшой компанией с пятого этажа. Не ссорьтесь с послом. И ради бога, не ссорьтесь с его женой!»
  Джейн, которая никогда никому за пределами агентства не рассказывала, чем на самом деле занимается ее муж, пробормотала несколько слов и сменила тему.
  «Мы ищем хорошего врача для детей», — ласково спросила она. «Можете кого-нибудь порекомендовать?»
  Бинки, еще раз подмигнув, зачитал список допустимых специалистов.
  Наконец прозвенел звонок, возвещавший о начале ужина. Поднявшись с дивана, Бинки Гарретт неуверенно наклонилась к Джейн и дала ей последний совет.
  «Здесь всё выглядит очень цивилизованно, — сказала она. — Но вы с Томом не должны забывать, что за холмом живут индейцы. Ищут скальпы. И белых женщин!»
  Она допила свой напиток и ушла.
  
  
  
  За ужином Роджерс сидел между женой ливанского генерала и женой французского временного поверенного. Обе почти одновременно повернулись к нему, усевшись за стол, и обе кокетливо смотрели на высокого и привлекательного новоприбывшего в город американца.
  Протокол возобладал, и Роджерс обратился к жене ливанского генерала. Она была жемчужиной ливанского христианского общества: дочерью одной из знатных семей, правивших частью ливанских гор; одетой в стиле Восточного Бейрута, как фарфоровая кукла, с изысканной прической и маникюром; женственной и кокетливой в разговоре, но также умной и жесткой.
  «Так кто же этот мистер Роджерс, который устроился на работу в американское посольство?» — спросила она, внимательно разглядывая лицо Роджерса.
  Роджерс улыбнулся и поправил свой черный галстук-бабочку. Он немного рассказал о себе: где вырос, где служил раньше, что ему нравится в Америке.
  «Скажите мне, — потребовала мадам Джеззин, — как можно жить в такой демократической стране? Вот чего я никогда не понимала. Как можно всё организовать, когда нет верхов и низов, когда все одинаковы? Разве это не очень запутанно?»
  «Вовсе нет, — сказал Роджерс. — У нас нет истории в Америке. Поэтому мы можем придумать себя в любой форме, какой захотим».
  Роджерс улыбнулся ливанке и отпил глоток вина. Мадам Джеззин, уже опустошившая свой бокал, жестом попросила официанта принести еще.
  «Мне кажется, это звучит очень утомительно, — сказала она. — Здесь, в Ливане, все совсем по-другому, как вы увидите. Здесь мы точно знаем, кто есть кто. Если мужчина назовет вам свое имя и деревню, вы будете знать о нем все, что можно. А если вы поедете из его деревни в следующую, за холм, вы попадете в совершенно другой мир. Другая религия, другие обычаи, другой акцент, иногда даже другие слова».
  «Здесь, в Бейруте, очень популярно подражать акцентам наших сельских соседей», — продолжила мадам Джеззин.
  «Например?» — спросил Роджерс.
  «Возьмем, к примеру, Захле, в долине Бекаа. У нас там есть друг по имени Антун — Тони — который говорит как первобытный человек. Как пещерный человек». У аристократки на лице появилось озорное выражение.
  «Вот, я вам покажу», — сказала мадам Джеззин. И громким голосом она произнесла вульгарное арабское выражение, на котором говорил бы кто-нибудь из района Захле.
  За обеденным столом все обернулись, и внезапно воцарилась тишина.
  К счастью, посол Вигг, сидевший по другую сторону от ливанки, почти не понимал арабского языка.
  «Звучит интересно!» — громко воскликнул он, приподняв брови.
  Мадам Джеззин повернулась к нему с любезной улыбкой и мило сказала, что это ливанская народная поговорка, популярная среди сельских жителей, и не имеющая никакого смысла. Посол громко рассмеялся, разделяя шутку, а затем завязал с мадам Джеззин серьезный разговор об их детях.
  Примерно в это же время Роджерс почувствовал легкое прикосновение к ноге. Это была жена французского дипломата, которая потянулась за салфеткой, которую, как ей показалось, она уронила. Роджерс поднял ее для нее, и между ними завязалась приятная и кокетливая беседа на французском языке, в которой тема детей ни разу не поднималась.
  Ближе к концу трапезы мадам Джеззин снова повернулась к Роджерсу.
  «Разве это не скандал, что палестинцы делают с моей страной?»
  «Прошу прощения?» — спросил Роджерс.
  «Я сказала, — повторила ливанка гораздо громче, — что считаю возмутительным тот факт, что палестинцы захватывают Ливан».
  В комнате воцарилась мертвая тишина. Посол был слишком ошеломлен, чтобы что-либо сказать.
  Роджерс заполнил пустоту.
  «Палестинцы могут попытаться, но я подозреваю, что даже им будет трудно захватить власть в такой сложной стране». Несколько человек нервно рассмеялись.
  «Нет, я говорю это совершенно серьезно!» — продолжила мадам Джеззин. Она была полна решимости высказать свое мнение.
  «Никто не хочет об этом говорить. Палестинцы подкупили политиков. Они подкупили журналистов. Теперь они подкупают ливанскую армию!»
  Салли Вигг встала со своего места.
  «Полагаю, кофе уже готов для нас в гостиной», — холодно сказала она.
  «Это правда!» — настаивала мадам Джеззин, перекрикивая шум поднимающихся со стульев людей, направляющихся в гостиную. В этот самый момент пришла Бьянка Гарретт и предложила жене ливанского генерала вместе сходить в дамскую комнату и освежиться.
  
  
  
  Роджерс непринужденно беседовал в гостиной с генералом Джеззином, возглавлявшим ливанскую разведку. Он пообещал навестить генерала, когда тот успокоится. Инцидент с мадам Джеззин, казалось, был забыт за бренди и сигарами, но когда Роджерсы прощались с хозяйкой, миссис Вигг бросила на Роджерса едкий взгляд, словно говоря: «Это твоя вина, молодой человек. Привлекательные мужчины, которые флиртуют с женщинами постарше, навлекают на себя беду».
  
  
  5
  
  
  Бейрут; октябрь 1969 года
  
  
  Перед сном Роджерс думал о своей жене. Он чувствовал, как её блестящие чёрные волосы нежно касаются его шеи, а её пышная грудь прижимается к его груди. Ему нравилась такая мягкость. Другие жёны посольских работниц казались Роджерсу жёсткими, как подошва ботинка. Они переняли клановые манеры женских школ, где большинство из них получили образование, устраивали пышные вечеринки, слишком много пили, слишком много болтали. Они выпытывали у мужей подробности их работы и сплетничали друг с другом о жизни в посольстве.
  Джейн была другой. Она никогда не приближалась к работам Роджерса. Когда кто-нибудь из посольства поднимал этот вопрос или спрашивал, над чем работает ее муж, она смеялась и честно отвечала: «Я не знаю. Я никогда не спрашиваю его».
  Они познакомились, когда Роджерс учился в Амхерсте в 1950-х годах. Джейн была студенткой колледжа Маунт-Холиок, целеустремленной и трудолюбивой девушкой, которая отказывалась от свиданий, чтобы заниматься по выходным. Она изучала английскую литературу и в те дни любила обсуждать с Роджерсом такие вещи, как «новая критика», различные виды двусмысленности в поэзии и вопрос о том, является ли Чарльз Диккенс, на самом деле, величайшим романистом всех времен.
  Роджерс познакомился с ней на вечеринке и целый месяц приглашал её на свидания, пока она наконец не согласилась. Она была девушкой мечты пятидесятых: тонкая талия, соблазнительная фигура и тёмные волосы, которые, казалось, делали её кожу белее слоновой кости. Роджерс влюбился в неё с первого свидания и сказал своему соседу по комнате, что встретил девушку, на которой женится. Она была девственницей, и Роджерс страстно добивался её расположения, наполовину разочаровавшись, когда она вытащила его руку из-под платья, и наполовину удовлетворившись.
  Джейн влюбилась в Роджерса медленно и без памяти, с той страстью, с какой влюбляются лишь однажды. Роджерс казался ей старше тех парней из колледжа, с которыми она встречалась. Он был красивым, целеустремленным, иногда немногословным, жаждал чего-то за пределами классового мира Амхерста и Новой Англии, им двигали силы, которые Джейн не могла понять. На одном из первых свиданий она подшучивала над ним, называя его новым типом двусмысленности. Но постепенно она начала ему доверять, и её доверие, однажды оказанное, стало абсолютным.
  Они поженились летом после окончания университета, в прекрасный июльский день в епископальной церкви в Морристауне, штат Нью-Джерси. Хотя они казались идеальной парой из Лиги плюща — обаятельный молодой человек из Амхерста и целомудренная студентка филологического факультета из Маунт-Холиока — их брак преодолел то, что в те времена все еще представляло собой значительную социальную пропасть между протестантами и католиками. Он был ирландским католиком, сыном капитана полиции из Спрингфилда, штат Массачусетс. Она была американкой-епископалом, дочерью бывшего офицера армейской разведки, который любил, чтобы его называли «полковником», и ездил на работу в брокерскую фирму на Уолл-стрит. Родители с обеих сторон были подозрительны и несговорчивы.
  Движущей силой поступков Роджерса была, отчасти, неуверенность ирландского католика — «арфы», как любили называть их бостонские брамины, — получившего доступ к двору янки-элиты. Роджерс никогда не терял ощущения себя чужаком. Чем больше времени он проводил в мире истеблишмента, тем больше чувствовал себя его чужаком. Это стремление подтолкнуло Роджерса из Спрингфилда в Амхерст, путешествие было таким же долгим и холодным, как переплывание Ирландского моря. И в конце концов оно привело его в Центральное разведывательное управление.
  Карьера Роджерса в разведке началась через несколько месяцев после его женитьбы. Как и большинство новобранцев 1950-х годов, он был замечен университетским профессором, который посоветовал ему связаться с неким правительственным чиновником, чья должность и ведомство так и не были точно указаны. Он отправился в Вашингтон, полный энтузиазма, несколько недель терпел неразбериху о том, на кого он будет работать и чем будет заниматься, и в конце концов ему предложили работу. Это был 1958 год, время, когда новобранец мог мечтать об использовании огромной мощи Соединенных Штатов, тайно и незаметно, чтобы сделать мир лучше. Более того, Роджерс не знал, чем еще заняться. Он не хотел поступать в юридическую школу. Он не хотел работать на Уолл-стрит или Мэдисон-авеню. Ему нравилась идея путешествий. Поэтому он стал шпионом.
  Отец Джейн, полковник, почувствовал неладное, когда Роджерс приехал в Морристаун на Рождество после того, как поступил в программу подготовки кадров агентства. «Чем вы занимаетесь?» — спросил полковник.
  «Работа в правительстве», — сказал Роджерс.
  «Какое ведомство?» — спросил полковник.
  «Что вы имеете в виду?» — ответил Роджерс.
  «То есть, где вы работаете?»
  «О», — сказал Роджерс. Последовала долгая пауза. «Э-э, Госдепартамент».
  «Черт возьми!» — воскликнул полковник. Они больше никогда об этом не говорили, но пожилой мужчина, казалось, был в восторге и с этого момента безоговорочно одобрял действия Роджерса.
  Роджерс начал свою карьеру в ЦРУ, испытывая смешанные чувства: амбиции и идеализм. В те времена агентство было местом, где нужно было делать добро и преуспевать. Роджерс обладал всеми основными навыками хорошего оперативника — целеустремленностью, интеллектом, интуитивным пониманием того, как манипулировать другими. И еще кое-что: заноза под седлом, которая никогда не давала ему покоя и удовлетворения.
  Он попал на Ближний Восток почти случайно. Агентство предлагало двухгодичную программу обучения арабскому языку для заинтересованных новобранцев. Единственным реальным требованием, по-видимому, было отсутствие предыдущего опыта работы в регионе. Роджерс, почти ничего не знавший ни об арабах, ни об израильтянах, считался идеальным кандидатом. Он ухватился за эту возможность. Ближний Восток был так далеко от Спрингфилда, штат Массачусетс, как только он мог себе представить.
  С самого начала Роджерс любил свою работу и преуспевал в ней. Его отец, капитан полиции, однажды признался сыну, словно это был великий секрет, что каждый раз, надевая форму, он становился невероятно счастливым человеком. Роджерс разделял этот секрет. Он считал свою работу — простые задачи вербовки агентов и сбора разведывательной информации — возвышенным занятием, сочетающим в равной мере долг и удовольствие. Чего еще, спрашивал себя Роджерс, может желать человек?
  Брак Роджерса пережил немало трудных испытаний в первые годы. Самым тяжелым моментом, навсегда запечатлевшимся в его памяти, стало их прибытие в Хартум в середине лета 1963 года.
  Джейн была слаба и измотана месяцем бессонных ночей. Она родила их первенца всего четыре недели назад и хотела подождать до осени, когда станет прохладнее, прежде чем ехать в Судан. Но Роджерс настаивал, что ждать нельзя. Он был нужен в Хартуме. Ходили слухи о просоветском перевороте. Он пропускал важные события.
  Они приземлились в Хартуме в изнуряющую июльскую жару и распаковали вещи в доме посольства, где не было кондиционера. Когда они открыли дверь, по стене в гостиной ползала ящерица, а в кухонной раковине были большие насекомые. Роджерс помнил ту первую ночь в Хартуме — Джейн кормила ребенка грудью в невыносимую жару, пот лился с ее груди, пока младенец сосал и плакал, — как кошмар. В ту ночь он заснул под рыдания Джейн в ванной и пообещал себе, что попытается исправить ужас того первого задания. Ему так и не удалось этого сделать.
  Хартум был первым ребенком. Оман — вторым. В первые несколько месяцев в Бейруте Роджерс и его жена все еще не любили говорить о том, что случилось с их дочерью в Омане. Это было слишком больно, слишком символично для того, что пугало Джейн в отношении Ближнего Востока.
  Джейн справилась. Она научилась жить с лишениями арабского мира. Она изучала арабский язык, читала и перечитывала свои любимые английские романы, погрузилась в мир своих детей. Окруженная обманом разведывательного бизнеса, она каким-то образом оставалась нежной и уязвимой, такой же идеалисткой, какой, как она считала, был ее муж.
  С годами увлечение Роджерса Ближним Востоком становилось все сильнее. Он был арабистом и душой, и разумом. Он свободно говорил на арабском языке, понимал странные ритуалы и нюансы культуры, сочувствовал глупости и страданиям арабов. Он ощущал Ближний Восток как физическое прикосновение: от влажного, сырого воздуха Джидды на Красном море, где одежда висела на теле, как мокрые тряпки в середине лета, до сухих пустынь за пределами Каира и хрустящего привкуса песка во рту и горле во время зимних пыльных бурь.
  В отличие от многих своих коллег, которые служили за границей главным образом для повышения своих шансов на продвижение по службе в штаб-квартире, Роджерс хотел остаться за границей навсегда. Он был счастлив, путешествуя по диким местам Дофара в Омане, чтобы навестить вождя племени, или сидя в гостиной в Адене, жуя кат и обсуждая арабскую политику до поздней ночи с марксистским революционером.
  Роджерс пытался, не всегда успешно, не романтизировать свою работу. Он напоминал себе, что в основе всего этого лежит борьба за контроль — над своими эмоциями и эмоциями других. Но глубоко внутри него таилось беспокойство — это было то самое «под седлом», — отчасти именно поэтому его и привлекла работа в разведке. В Роджерсе было столько уровней самоконтроля, что люди обычно не замечали его стремления и импульсивности. Но они были.
  Джейн Роджерс это заметила и не стала трогать. Если она и беспокоилась о своем муже, то только потому, что он слишком много работал. Она была из тех женщин, которые не могли представить себе недостатков характера у любимого человека.
  
  
  6
  
  
  Бейрут; Ноябрь – декабрь 1969 г.
  
  
  ЦРУ, имевшее отлаженную систему для всего, разработало длительную процедуру оценки потенциальных агентов.
  Первым шагом, как объясняли каждому молодому сотруднику оперативного отдела, было «выявление» потенциального агента, имеющего доступ к полезной информации. Затем следовал порой длительный период «подготовки», когда за потенциальным новобранцем наблюдали и поощряли, а с обеих сторон формировались доверительные отношения. В конце концов, наступала «оценка», когда сотрудник оперативного отдела должен был решить, следует ли инициировать официальное предложение о вербовке кандидата в качестве контролируемого агента.
  Если ответ был положительным, то начиналась новая бюрократическая процедура, известная как система оперативного утверждения штаба (HOA). Сотрудник, ответственный за дело, заполнял подробную биографическую информацию о новобранце, включая двухчастную анкету личного дела (PRQ). Роджерс подозревал, что эта громоздкая процедура была смоделирована по образцу процесса приема в Йельский университет.
  Операция по задержанию Джамала едва перешла в стадию «обнаружения». Но прежде чем двигаться дальше, Роджерс принял несколько простых мер предосторожности, чтобы защитить Фуада, себя и агентство на случай, если ситуация выйдет из-под контроля.
  Он изложил Фуаду новый свод правил работы. Фуад должен был держаться подальше от американского посольства или любых известных американских чиновников, кроме Роджерса, своего куратора. Он должен был немедленно начать контрнаблюдение в своей гостинице, на улице и по телефону. Станция должна была следить за советским посольством на предмет любых признаков того, что Джамаль сообщил им о личности Фуада. Офицер связи станции также должен был незаметно проверить журналы прослушивания, составленные разведывательным подразделением ливанской армии, известным как Второе бюро.
  Молчание Джамаля о связях Фуада с американцами было бы лучшим доказательством его добросовестности. Они приступили бы к операции только в том случае, если бы были уверены, что Джамал не раскрыл личность Фуада.
  Между тем, подчеркнул Роджерс, Фуаду следует продолжать жить в соответствии со своим прикрытием. Он был ливанским суннитом-мусульманином с твердыми левыми убеждениями. Он жил в Египте, но хотел вернуться в Бейрут по семейным обстоятельствам. Он встречался с представителями ФАТХ, потому что поддерживал палестинскую революцию как путь к освобождению всех арабов.
  Если операция провалится в какой-либо момент, поставив под угрозу положение Фуада в Ливане, Роджерс пообещал организовать его переезд и ликвидацию в Соединенных Штатах. Благодаря отсутствию страховки Роджерс чувствовал себя спокойнее. Он не любил совершать ошибки, особенно когда они подвергали опасности его агентов.
  
  
  
  Следующим шагом, решил Роджерс, было попытаться организовать вторую встречу с Джамалем. Если палестинец согласится снова встретиться с Фуадом, зная о его связях с правительством Соединенных Штатов, то у них может появиться шанс на успех.
  Роджерс подсластил приманку для второй встречи. С разрешения Хоффмана и Ближневосточного отдела, находящегося в Лэнгли, он передал Фуаду черновик нынешнего американского мирного плана для Ближнего Востока и велел ему передать его Джамалю.
  Это была скудная информация. Тот же проект уже был разослан правительствам Ливана, Египта, Иордании и Израиля. Одна из версий даже просочилась в The New York Times . Более того, представители ФАТХ уже осуждали его на том основании, что он отвергал их требование о создании независимого палестинского государства. Но они не видели текста. Роджерс надеялся, что просочившаяся копия плана убедит Джамаля в том, что американцы готовы серьезно отнестись к палестинцам. Среди революционеров, как заметил Роджерс, стремление к респектабельности часто было почти таким же сильным, как и стремление к власти.
  На этот раз Фуад и Джамал встретились в итальянском ресторане Quo Vadis, расположенном недалеко от квартала красных фонарей в Бейруте.
  Палестинец приехал на красном кабриолете Ferrari, за рулем которого сидела та же пышногрудая блондинка, которую Фуад видел выходящей из офиса в Фахани. Джамал поцеловал ее в губы, пока бедный шиитский парень, парковавший машины, завистливо наблюдал за происходящим. Затем он поднялся по лестнице и вошел в ресторан.
  Фуад покачал головой, наблюдая за этим торжественным прибытием через окно. Его палестинский друг, похоже, не ценил осмотрительность. «Он сам себя убьет», — подумал Фуад, наблюдая, как Джамал гордо входит в столовую.
  Когда они сели и закурили сигареты, Фуад перешел к делу.
  «Вы, конечно, были правы насчет моих друзей», — тихо сказал Фуад. Он не хотел произносить слово «американцы».
  «Конечно», — сказал Джамал. Он не сводил глаз с брюнетки, сидевшей в другом конце комнаты.
  «У меня есть подарок от друзей», — сказал Фуад. Он достал из-под мышки утренний выпуск проегипетской арабской газеты « Аль-Анвар» и положил его на стол. Внутри находился документ США.
  Джамал взял бумагу и развернул ее настолько, чтобы прочитать надпись «Государственный департамент США». Палестинец улыбнулся, как мальчик, получивший новую игрушку.
  «Отличные новости!» — воскликнул Джамал, указывая на газету. Он позвал официанта и заказал бутылку вина.
  Они с шумом поужинали спагетти с телятиной. Джамал выпил большую часть бутылки Château Musar и рассказывал истории о подвигах своего отца в борьбе с израильтянами. Палестинец казался воодушевленным, и когда Фуад предложил встретиться снова через неделю, он с готовностью согласился.
  
  
  
  «Что с этим парнем не так?» — вслух задался вопросом Роджерс после беседы с Фуадом в тот же день.
  «Либо твой друг Джамал сам себя вербует — бросается нам в объятия — либо он ведет собственную операцию против нас».
  Роджерс закурил сигарету. На его лице читалось беспокойство человека, который только что впервые осознал, что его, возможно, подставляют.
  «Джамал — экстравагантный человек, — сказал Фуад. — Но он не глуп».
  Роджерс расхаживал по комнате. Он остановился у барной стойки, налил виски и поставил бокал.
  «Интересно, — сказал Роджерс. — Возможно ли, что наш новобранец воображает, будто вербует нас?»
  Фуад цокнул языком. Так ливанцы отвечали на вопросы, на которые у них не было ответа.
  «Я открою вам секрет, — сказал Роджерс. — Секрет в том, что неважно, что Джамал думает, что делает. Главное, чтобы он играл в игру».
  
  
  
  Вернувшись в посольство тем вечером, Роджерс начал проводить ряд конфиденциальных расследований в отношении Джамаля. Ответы пришли несколько дней спустя от ливанского агента, работавшего в регистратуре Второго бюро.
  Как выяснилось, у ливанской разведки было обширное досье на Джамаля Рамлави. Он был сотрудником службы безопасности с, по-видимому, широким кругом обязанностей. Подчиненные уважали и боялись его. Он был, как и говорил Фуад, любимцем Старика, который приглашал его на встречи с высшим руководством ФАТХ и просил у него совета. Говорили, что Старик готовил Джамаля как лидера молодого поколения ФАТХ, человека, который мог бы легко работать с новой волной палестинских изгнанников, обучающихся и работающих в Европе и арабском мире.
  Имеющиеся доказательства убедительно указывали на то, что чем бы Джамал ни занимался, он получал одобрение Старика.
  Была ещё одна интересная деталь. Джамал, по слухам, был помешан на сексе. В данный момент у него был роман с блондинкой из Германии, которая была любовницей очень богатого, но стареющего ливанского банкира.
  
  
  
  Третья встреча, состоявшаяся через неделю после обеда в «Куо Вадис», прошла более сдержанно. Они встретились в заранее оговоренное время в парке на территории Американского университета в Бейруте. Запах моря смешивался с ароматом эвкалиптов и сосен.
  На этот раз Джамал преподнес свой собственный сюрприз. Он предложил установить регулярные контакты между собой, от имени ФАТХ, и Фуадом, от имени Соединенных Штатов. Целью было бы обсуждение «вопросов, представляющих взаимный интерес», — фраза, столь же расплывчатая на арабском, как и на английском языке. Он сказал, что это должно быть своего рода «связь», подобная контактам, которые посольство США поддерживает с другими посольствами и политическими организациями в городе.
  Фуад, которого Роджерс тщательно подготовил к встрече, ответил, что он не уполномочен обсуждать существенные вопросы, подобные тому, который поднял Джамал.
  «Я здесь, чтобы слушать, — сказал Фуад. — Только слушать».
  «Этого недостаточно, — заявил палестинец. — Нас не интересует односторонний диалог».
  «Возможно, то, чего вы добиваетесь, осуществимо, — ответил Фуад. — Но я не могу это одобрить. Для достижения такой договоренности вам необходимо напрямую поговорить с сотрудником посольства США».
  Теперь настала очередь палестинцев воспротивиться.
  «Невозможно! С американским агентом? Не стоит слишком многого требовать, дорогая моя».
  Затем палестинец прочитал краткую лекцию о вероломстве сионистов и империалистов.
  Фуад терпеливо выслушал и в итоге завершил встречу хорошо отрепетированной презентацией.
  Американцы выразили свою добрую волю, предоставив документ, касающийся вопросов, волнующих палестинцев. Теперь настало время для ФАТХ ответить взаимностью. Прежде чем двигаться дальше, сказал Фуад, американцам потребуется какое-либо подтверждение добрых намерений Джамаля.
  
  
  
  Ответ пришел 1 декабря 1969 года, когда Джамаль выступил с публичной речью перед собранием студентов Ливанского арабского университета. Местная пресса была приглашена, и на следующий день копии их статей были отправлены из Бейрута в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, где они вызвали значительный интерес.
  Сама по себе речь была необычной. Чиновники ФАТХ, за исключением Старика, редко выступали на публике. Но больше всего удивил тон речи. В те дни заявления ФАТХ обычно представляли собой яростные взрывы революционного негодования. Но речь Джамаля была чем-то иным. Молодой палестинец, казалось, давал понять, что он ответственный, разумный человек, готовый к сотрудничеству.
  «Группировки спецназа будут уважать суверенитет Ливана», — цитируют газеты слова Джамаля. «Фатх запретит нашим бойцам передвигаться по ливанским городам и деревням с оружием».
  Аналитики в Лэнгли расценили это заявление как попытку заверить Соединенные Штаты и их консервативных арабских друзей в том, что спецназовцы не намерены уничтожать Ливан. Само заявление было явно ложным. Боевики ФАТХ нарушали указ Джамаля о ношении оружия, даже произнося эти слова. Но тем не менее, было интересно, что он это сказал.
  «Поскольку ФАТХ — крупнейшая организация спецназа, на ней лежит большая ответственность перед мировым общественным мнением, — сказал Джамал. — Мы очень тщательно изучаем каждую операцию и следим за тем, чтобы она не затронула мирное население». Это казалось расплывчатым обещанием — и не очень убедительным — что ФАТХ будет стремиться сдерживать террористические операции за рубежом.
  Джамаля спросил кто-то из зала об отношениях ФАТХ с Москвой. Его ответ был тщательно изучен в Вашингтоне.
  «Спецназ не взаимодействует с Советским Союзом так, будто мы к нему как-то связаны», — сказал он. Никто на родине не понимал, что это значит.
  
  
  
  «Этот парень вообще в своем уме?» — спросил Хоффман, прочитав стенограмму речи Джамала.
  «Вчера он сказал в основном чепуху, — ответил Роджерс. — Но сам он говорит серьезно».
  «Откуда вы знаете, что он нас не обманывает?»
  «Нет, — сказал Роджерс. — Но интуиция подсказывает мне, что он хочет вести с нами дела».
  «Твоя интуиция? Слушай, парень, не говори мне про инстинкт. Инстинкт может стоить жизни в этой части мира. Инстинкт ни на что не годится. Пока что, насколько я понимаю, мы просто передаем этому парню документы, а он произносит речи».
  Роджерс старался не занимать оборонительную позицию.
  «Он сделал то, о чём мы его просили. А именно, дал нам понять, что он добросовестный сотрудник. Я хотел бы попробовать сделать следующий шаг».
  «Какой из них?»
  «Цель состоит в том, чтобы изучить тот тип отношений, который он предлагает, используя Фуада в качестве посредника».
  «Хорошо, мой друг, — сказал Хоффман. — Как мы говорим в шпионском деле: „Это тебе задница“».
  Роджерс кивнул. Он хотел отдать честь.
  «Кстати, — добавил Хоффман, — на случай, если вы забыли, нам потребуется разрешение из штаб-квартиры для этой небольшой выходки. Возможно, вам и сошло с рук это безобразие в духе "Лоуренса Аравийского" в Омане, но не здесь!»
  Роджерс поблагодарил своего начальника.
  «Вы разговаривали с представителями M&S?» — спросил Хоффман.
  Компания M&S являлась управлением по менеджменту и обслуживанию агентства, своего рода хозяйственной организацией, которая поддерживала деятельность агентства. У нее был собственный полевой офис в Бейруте, в основном для обработки тайных финансовых операций на валютном рынке Ливана.
  Роджерс сказал, что нет.
  «Что ж, вам лучше так и сделать, потому что если этот небольшой план когда-нибудь сработает, вам понадобится много помощи. Конспиративные квартиры, оборудование для слежки, курьеры и деньги на поездки. Не говоря уже о той огромной сумме денег, которая потребуется, чтобы подкупить вашего маленького друга в Аль-Фатхе».
  Роджерс уставился в пол.
  «Это интересная затея, — сказал Хоффман. — Я сделаю все возможное, чтобы ее одобрили».
  
  
  7
  
  
  Бейрут; декабрь 1969 года
  
  
  На родине к новым операциям на Ближнем Востоке относились прохладно. Высшее руководство агентства было занято Вьетнамом и Лаосом. Старшие аналитики, подготовившие национальные разведывательные оценки, рассматривали палестинских партизан как мимолетное явление, раздражающее, но в конечном итоге не имеющее значения.
  Как настаивали опытные сотрудники, реальные проблемы в арабском мире были теми же самыми, которые занимали агентство последние пятнадцать лет: Насер Египетский, известный в агентстве под криптонимом SIBLING, и его бесконечные заигрывания с Вашингтоном и Москвой; воинствующий режим в Сирии, который Соединенные Штаты пытались свергнуть в 1956 году в рамках операции WAKEFUL, что спровоцировало длинную череду переворотов и контрпереворотов; и король Иордании, известный в телеграммах агентства как NORMAN, которого поддерживали частично субсидии ЦРУ, выплачиваемые в рамках секретной операции под кодовым названием NOBEEF.
  Но начальнику Ближневосточного отдела, который считал Роджерса своим протеже, эта идея понравилась. Его звали Эдвард Стоун, и он был крепким пожилым бывшим военным. За долгие годы службы Стоун пришел к выводу, что когда аналитики в чем-то сходятся во мнении, они почти всегда ошибаются.
  Стоун попросил Хоффмана прислать телеграмму с объяснением, почему агентству следует активнее участвовать в сборе разведывательной информации о палестинских партизанских группах. По словам Стоуна, с помощью этого он, возможно, сможет убедить заместителя директора по планированию, как называли главу секретной службы.
  Хоффман составил длинную телеграмму, в которой изложил «объективные факторы», сделавшие ФАТХ подходящей целью для проникновения на высоком уровне.
  Во-первых, как заявил начальник станции, спецназовцы становились все более влиятельной силой в Ливане. В предыдущем месяце Старик тайно встретился в Каире с командующим ливанской армией и подписал соглашение, которое возлагало на партизан ответственность за охрану палестинских лагерей беженцев и позволяло им проводить военные операции против Израиля из специально отведенных районов Южного Ливана. «Каирское соглашение», как его называли, стало катастрофическим шагом для ливанского правительства, поскольку оно подрывало суверенитет Ливана над группами спецназа. Ходили слухи, что некоторые офицеры ливанской армии, участвовавшие в переговорах по соглашению, получали взятки от ФАТХ.
  Как отметил Хоффман, одним из следствий Каирского соглашения стало то, что ливанская разведывательная служба, Второе бюро, выведет свою сеть агентов из лагерей беженцев и сократит операции против федаинов. Это тоже было катастрофой. Второе бюро, хотя и контролировалось ливанскими христианами, имело агентов во всех мусульманских сектах и политических фракциях. У него были информаторы на каждом углу в лагерях Сабра и Шатилла. Когда их выведут, предупредил Хоффман, лучший источник информации о палестинцах исчезнет.
  Во-вторых, как объяснил Хоффман, существовали дипломатические причины, по которым имело смысл поддерживать неофициальный канал связи с ФАТХ. Соединенные Штаты предприняли серьезные усилия по урегулированию арабо-израильского конфликта путем переговоров. Новая администрация поддерживала контакты со всеми сторонами, за исключением ООП.
  В-третьих, по словам начальника станции, партизаны становились все опаснее. Когда Организация освобождения Палестины (ООП) была основана в 1964 году, она представляла собой ничтожную организацию, пропагандистский форум, спонсируемый египтянами для контроля над вспыльчивыми палестинцами. Организация трансформировалась под влиянием революционной этики и партизанской войны, принятых в ФАТХ. По словам Хоффмана, она превратилась в «неуправляемую пушку».
  Хоффман подчеркнул, что партизанские действия ООП до сих пор были смехотворны. Ежедневные коммюнике ФАТХ представляли собой произведения арабской поэзии, хваставшиеся вымышленными сражениями и несуществующими нападениями на израильтян. Но арабские газеты печатали эти коммюнике, и заголовки усиливали мистику партизан. «Силы ФАТХ уничтожают израильский патруль», «Коммандос ООП уничтожают израильское мобильное подразделение в долине реки Иордан», «Коммандос сбивают израильский самолет и атакуют несколько поселений». Пропагандисты ФАТХ были бесстыдны. Несколько дней назад, как отметил начальник отделения, они взяли на себя ответственность за смерть израильского полковника, утверждая, что он погиб от мины ФАТХ, хотя на самом деле бедняга погиб в дорожно-транспортном происшествии.
  Проблема, как заключил Хоффман, заключалась в том, что лидеры ООП не обманулись собственной риторикой. Они знали, что в долгосрочной перспективе партизанская война против израильтян безнадежна, и искали другое оружие. Единственным действенным оружием, с их точки зрения, был терроризм.
  В качестве приложения к своей телеграмме начальник станции включил текст недавнего коммюнике радикального Народного фронта освобождения Палестины под названием «Последнее предупреждение миру держаться подальше от Израиля». Документ содержал недвусмысленную угрозу угонов самолетов. В нем говорилось: «Не ездите в Израиль! Сохраняйте нейтралитет! Будьте осторожны! Держитесь подальше!»
  
  
  
  «Представитель DDP говорит, что не понимает, что от него требуют одобрить», — сказал Хоффман, прочитав ответ на свое сообщение. «Обычно я бы послал его куда подальше. Но в этом случае он прав».
  «Честно говоря, я даже не уверен, что понимаю, что именно мы просим его одобрить, а ведь я сам написал эту чертову телеграмму! Так что потерпите, пока я буду повторять очевидные вещи».
  Роджерс кивнул.
  «Это что, вербовка агентов?» — спросил Хоффман.
  «Нет, — сказал Роджерс. — Пока нет».
  «Тогда что же это?»
  «Наш источник называет это „связным“».
  «Ага? Ну, это чушь, передай ему, что я так сказала. А пока, что мы должны сказать Лэнгли, что мы здесь делаем?»
  Роджерс на мгновение задумался.
  «Скажите им, — сказал Роджерс, — что мы находимся на этапе подготовки к тому, что, как мы ожидаем, станет проникновением в высшее руководство партизанской организации ФАТХ. Пока что мы используем ливанского агента в качестве вербовщика талантов».
  «Неплохо», — сказал Хоффман. «Звучит почти правдоподобно».
  Именно это и одобрила Демократическая партия в начале декабря 1969 года.
  
  
  8
  
  
  Бейрут; декабрь 1969 года
  
  
  До Рождества оставалось всего несколько недель. Казалось, половина сотрудников посольства планировала взять отпуск на время праздников. Другая половина строила планы поездок в Париж и Лондон по делам посольства.
  Посол Вигг устроил пышную рождественскую вечеринку в первую неделю декабря. Было немного рановато, но Виггсы были среди тех многих, кто уезжал из страны в отпуск. Миссис Виггс также организовала для некоторых жен сотрудников посольства и их детей петь рождественские песни в начале декабря. По ошибке они сделали это в той части Западного Бейрута, которая населяли исключительно мусульмане, поэтому прием был менее восторженным, чем ожидалось.
  Через несколько дней после вечеринки у Уиггсов Джейн записалась на прием к жене посла. У нее появилась идея, и она хотела получить благословение миссис Уиггс. Джейн пришла в резиденцию посла в своем лучшем шелковом платье и очень старалась произвести хорошее впечатление.
  Предложение было, по правде говоря, скромным. Джейн предположила, что было бы замечательно, если бы некоторые жены сотрудников посольства, вместо того чтобы каждый день сидеть взаперти в богатых иностранных кварталах Западного Бейрута, могли бы играть более полезную роль в жизни общества? Возможно, они могли бы заняться волонтерской работой. Что-то вроде «Женской лиги» у себя на родине.
  «О чём вы думали, дорогая?» — спросила миссис Вигг.
  «В больнице Макассед, — сказала Джейн, — мне сказали, что им крайне необходима помощь».
  «А где именно это находится?» — спросила миссис Вигг.
  «В Западном Бейруте», — добавила Джейн тише. — «Недалеко от лагеря беженцев Сабра».
  Миссис Вигг, похоже, ничего не слышала.
  «Разве это не мусульманская больница?» — спросила миссис Вигг.
  «Да, я думаю, это так».
  «А кто эти пациенты?»
  «Мусульмане, — сказала Джейн. — В основном палестинцы. Видите ли, именно они не могут позволить себе частные больницы и зависят от благотворительных больниц, таких как Макасед».
  «Вы сказали палестинцы?» — спросила миссис Вигг, повышая голос.
  «Да, хотя я не уверен, почему это имеет значение».
  «Об этом и речи не идёт, дорогая», — с решительностью сказала миссис Вигг. «Тебе бы следовало быть осмотрительнее. Правда».
  Джейн замолчала. Она посмотрела на миссис Вигг, немного подумала, а затем заговорила.
  «Почему?» — тихо спросила она.
  «Почему?» — прогремела миссис Вигг. «Почему? Я удивлена, что вам приходится спрашивать. Нужно ли напоминать, что мы здесь находимся по милости ливанского правительства. Проблема палестинских беженцев — это их дело, а не наше. Насколько мне известно, ливанское правительство предпочло бы не поощрять этих беженцев к переселению в Ливан, предоставляя им бесплатную медицинскую помощь в больнице Манхассета».
  «Макассед», — поправила Джейн.
  "Что бы ни."
  «Простите меня, — сказала Джейн. — Но дело в том, что палестинцам больше некуда идти. Их матерям и младенцам сейчас нужна медицинская помощь, независимо от того, к какой стране они принадлежат».
  « Ни слова больше! » — перебила ее миссис Вигг. — «Ответ — нет».
  Джейн взяла свою сумочку.
  «Надеюсь, вы передумаете», — сказала Джейн.
  «Я не буду этого делать», — сказала миссис Вигг. «Пожалуйста, больше не поднимайте эту тему. Мне бы очень не хотелось, чтобы это помешало карьере вашего мужа. Но вы предупреждены».
  
  
  
  «Чушь собачья!» — воскликнул Роджерс тем вечером, когда Джейн рассказала о разговоре. «Рада, что ты отчитала эту старуху». Что касается завуалированной угрозы миссис Вигг его карьере, Роджерс заверил жену, что не стоит воспринимать это всерьез. Единственным человеком в Бейруте, чье мнение имело значение для будущего Роджерса в агентстве, был Фрэнк Хоффман. А миссис Вигг он ненавидел.
  Однако на этом светская карьера Роджерсов в Бейруте закончилась. После этого Уиггсы приглашали их на мероприятия посольства только в случае крайней необходимости. А если миссис Уигг узнавала о последующих пожертвованиях Джейн в виде еды и денег больнице Макассед, она ничего об этом не говорила.
  
  
  
  В первую неделю декабря Роджерс просматривал все, что мог найти в архивах, касающиеся ФАТХа, Джамаля, Старика, ближневосточной политики и истории палестинских партизанских организаций. Он выглядел изможденным: задерживался в офисе допоздна и приходил рано. Джейн была достаточно мудра, чтобы не спрашивать его, что случилось. Именно на этот вопрос Роджерс так упорно пытался ответить.
  Ничего подозрительного не было, по крайней мере, Роджерс этого не видел. Но он продолжал искать и выискивать скрытый недостаток.
  Поздним вечером, когда Роджерс, казалось, в сотый раз перебирал эти задачи, заглянул в кабинет Хоффмана. К счастью, секретарь уже ушла на сегодня.
  «Чем могу помочь?» — спросил Хоффман. С наступлением зимы его щеки приобрели почти весёлый оттенок.
  «У меня к вам вопрос, — сказал Роджерс. — Откуда нам знать, что мы можем доверять Фуаду?»
  «Не спрашивайте меня, — сказал Хоффман. — Он ваш агент».
  «Возможно. Но я его не вербовал, я не руководил им в Египте, и я работаю с ним всего два месяца».
  Хоффман, видя, что Роджерс не настроен на обычные препирательства, немного смягчил свой сарказм.
  «Хорошо. Вполне резонный вопрос. Как мы можем доверять Фуаду?»
  «Не поймите меня неправильно, — сказал Роджерс. — У меня нет особых причин подозревать его. До сих пор он был образцовым агентом. Но есть кое-что, чего я в нем не совсем понимаю. Что-то загадочное, словно он действует за маской».
  «Это потому, что он араб, — сказал Хоффман. — Эти люди рождаются в масках».
  «Тем не менее, — сказал Роджерс, — я хотел бы узнать о нем побольше, прежде чем мы углубимся в это дело».
  «Когда в последний раз его гоняли?» — спросил начальник станции.
  «Согласно материалам дела, это было четыре года назад, до его отъезда в Египет».
  «Иисус, Мария и Иосиф! Это очень долго. За четыре года многое может произойти».
  «Я тоже так думал», — сказал Роджерс.
  «Ну, к черту его. Загони его еще раз».
  На следующее утро Роджерс пригласил ливанского агента поужинать с ним в самом роскошном конспиративном доме станции — вилле в горах с видом на Бейрут и море.
  
  
  
  Вилла возвышалась, словно орлиное гнездо, на крутой дороге, которая, извилистыми поворотами, поднималась по склонам горы Ливан. Роджерс сам ехал на служебном автомобиле. Машина взбиралась на холмы и хребты, словно по ступенькам лестницы, каждая ступенька открывала все более широкий и живописный вид на Бейрут, мерцающий внизу в темноте. По мере того как машина поднималась все выше и выше, воздух становился влажным и сладким от аромата мха и сосен.
  Молодая женщина из отдела безопасности уже прибыла на виллу и приготовила ужин. Настоящая причина ее присутствия заключалась в проведении теста на полиграфе. Она привезла прибор в незаметном чемоданчике кремового цвета.
  Фуад прибыл точно по расписанию. В темноте он выглядел маленьким и несколько хрупким. Его кожа, которая на солнце казалась такой блестящей, ночью выглядела бледной.
  Роджерс тепло поприветствовал его, но ливанец, казалось, был настороже. Войдя в дом, он заметил кремовый чемодан, припаркованный в прихожей; затем он обратил внимание на женщину из Управления безопасности, которая внимательно стояла в кладовой.
  «Вы мне не доверяете, мистер Рейли?» — спросил Фуад.
  «Ни больше, ни меньше, чем прежде», — сказал Роджерс. Он проводил Фуада в большую комнату с панорамным видом на Бейрут. Далеко внизу виднелись огни Джунии, корабли, стоящие на якоре в бухте Святого Георгия, и звездное побережье Западного Бейрута.
  «Аллах! Пошли», — сказал Фуад. «Если придёт время снова использовать детектор лжи, я готов. Мне нечего скрывать».
  Роджерс закурил сигару. Он почувствовал облегчение. Он почти ожидал, что Фуад откажется проходить проверку на полиграфе, что сразу же прервет операцию.
  «Проверку проведем позже», — сказал Роджерс. «А сейчас я хотел бы узнать о вас побольше, без подключения каких-либо проводов».
  Они разговаривали до двух часов ночи. Фуад шаг за шагом рассказывал историю своей юности. Роджерс слушал, потягивая сигару и сопоставляя историю Фуада со своим собственным представлением о том, каким должен быть надежный агент.
  «Мы подобны зеркалам, — сказал ливанец, начиная свой рассказ. — Мы отражаем то, что находится перед нами».
  «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду», — сказал Роджерс.
  «Я имею в виду, что я — продукт своей среды. Мои привязанности и ненависть были запечатлены во мне давным-давно».
  «Скажите мне», — сказал Роджерс.
  Фуад достал свои четки, а затем, решив, что они являются признаком тревоги и суеверия, положил их на стол.
  «Я родился в деревне Саадият аль-Араб, в двенадцати милях к югу от Бейрута и в двух милях от моря», — сказал он.
  «Назвать это деревней — значит преувеличивать. На самом деле это было не более чем бензоколонка, магазин и несколько десятков домов. Единственное, что делало его необычным для Ливана, это то, что он находился не в том месте. Это был мусульманский форпост на участке дороги между двумя маронитскими христианскими деревнями: Саадият, на берегу Средиземного моря, и Диббие в горах».
  «С тобой в центре событий», — сказал Роджерс.
  Фуад кивнул. На его лице читалась серьезная заинтересованность, словно он очень хотел, чтобы Роджерс понял рассказываемую им историю.
  «Когда я был мальчиком, религия ограничивала мой мир, как четыре стороны света. Христиане были по обе стороны, в Саадияте и Диббии. Друзы жили за холмом, в Джахилии. Сунниты, за пределами моей деревни, были в Бурджайне, на другом холме. Шииты были на юге, в Сидоне и Тире. А в Бейруте жили правители, которым было совершенно наплевать на наш маленький суннитский анклав посреди христианского района».
  «В те дни местные политические лидеры казались незыблемыми, как звезды. Возможно, так оно и было, ведь все они до сих пор здесь. Мы называли их заимами . Большими людьми. Все они были большими мошенниками и лжецами».
  «Мой отец был офицером национальной полиции, которую мы называли Силами внутренней безопасности, чтобы это звучало более внушительно. Она контролировалась суннитами, и мой отец получил эту работу через дядю в Бейруте. Штаб-квартира нашего района находилась в Дамуре, в нескольких милях вверх по побережью. У моего отца даже не было офиса в Саадияте. Только мотоцикл и хаки-форма. Но он все равно был самым важным человеком в нашей деревне».
  Роджерс сначала подумал, стоит ли рассказывать Фуаду, что его отец тоже был полицейским, но потом передумал. На данном этапе между ним и Фуадом нужна была дистанция, а не близость.
  «Благодаря своей работе, — продолжил Фуад, — мой отец подружился с некоторыми христианскими семьями, которые жили неподалеку в Диббие. По воскресеньям отец водил меня в дом самого богатого человека в Диббие, которого мы называли Эмилем-Беем. Это был великолепный особняк на вершине самого высокого холма в округе. Рыбаки из Саадията говорили, что красную черепичную крышу дома Эмиля-Бея они видели за много миль от берега».
  «Эмиль-Бей проявил интерес к моему образованию. Возможно, потому что я был бедным мусульманским мальчиком, а он — богатым маронитом, ненавидевшим межконфессиональную рознь в Ливане. Возможно, потому что у него не было собственного сына. Я не знаю почему. Но он обучал меня арабскому, французскому и, в конце концов, английскому языкам».
  «Когда мне было четырнадцать, он устроил меня в англоязычную школу, расположенную в нескольких милях отсюда, в деревне Мишриф. Он сказал, что эпоха французов в Ливане закончилась. Начинается эпоха американцев».
  «Как вы думаете, он был прав?» — спросил Роджерс.
  «Посмотрим».
  «Да, конечно», — сказал Роджерс. «Посмотрим».
  «Мне очень нравилась эта школа, — продолжил Фуад. — Другие ученики были гораздо более утонченными, чем я. Они носили дорогую одежду, а некоторые даже путешествовали за границу. Мне нравилось говорить с ними по-английски. Это стало своего рода снобизмом. Когда мы общались с бедными арабскими мальчиками в Мишрифе, мы всегда говорили по-английски. Наверное, они нас за это ненавидели».
  «К тому времени, как я поступил в старшую школу, я возненавидел свою деревню. Я ненавидел мухтара, деревенского старосту, у которого были плохие зубы и в усах всегда застревали крошки еды. Мне было стыдно за своих сестер, которые были замужем и уже имели слишком много детей, и за своих двоюродных братьев и сестер, которые были бедны и глупы. Больше всего меня смущала отсталость жизни в арабской деревне».
  «Вы не представляете, каково было быть молодым арабом в то время, мечтающим об освобождении своего народа от такой глупости. В школе мы только об этом и говорили. Мы собирались у радиоприёмника, чтобы послушать Насера, выступающего из Каира на станции под названием «Голос арабов». Мы прогуливали школу, когда Инам Раад и Антун Сааде, два известных сирийских националиста, приезжали в Мишриф и выступали на публичном митинге. Именно тогда я начал думать, что Америка — это ответ для арабов».
  «Почему?» — спросил Роджерс.
  «Не знаю», — сказал ливанец. «Возможно, потому что Америка казалась такой чистой. И такой далекой».
  «По какой-то причине я тогда решил поступить в Американский университет Бейрута. Эмиль-Бей поддержал меня и предложил помочь оплатить учебу. И он сделал еще кое-что».
  «Что это было?» — спросил Роджерс.
  «Он отправил меня в Америку в качестве подарка на окончание школы летом после того, как я закончил среднюю школу. Какое это было путешествие! Перелет на винтовом самолете длился почти семьдесят часов. Мы останавливались в Париже, Дублине, Ньюфаундленде и Нью-Йорке. Я чувствовал себя так, словно попал в другой мир».
  «Где вы останавливались в Америке?»
  «Я жил в семье американцев, которые дружили с Эмилем-Беем. Семья врачей. Это был рай. У них был бассейн и фруктовые сады. Они водили меня в кино и в походы в горы. Можете себе представить, каково это было? Для арабского мальчика, чьи детские воспоминания связаны с пылью, грязью и курами во дворе? Когда я вернулся в Ливан в конце лета, я был влюблен».
  "С кем?"
  «С Америкой».
  Фуад замер. Он отвел взгляд от Роджерса и посмотрел в окно на огни Бейрута вдалеке.
  «Можно мне выпить?» — спросил Фуад.
  «Конечно», — сказал Роджерс. «Что бы вы хотели?»
  "Виски."
  Роджерс вернулся из кухни с двумя большими стаканами шотландского виски.
  «Вы говорили о том, что влюбились в Америку», — сказал Роджерс.
  «Ливан, должно быть, позавидовал, — сказал Фуад. — Потому что вскоре он отомстил».
  "Что случилось?"
  «В 1964 году, когда я учился на последнем курсе Американского университета в Бейруте, декан по делам студентов вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что моего отца убили в результате политической ссоры. Он сказал, что мне слишком опасно ехать в Саадият-аль-Араб и что мне придется остаться в Бейруте на несколько дней. Он предложил мне помощь».
  «Что он сделал?»
  «Он дал мне денег».
  "Что еще?"
  «Он связал меня с кем-то в посольстве, кто, по его словам, мог бы узнать, что случилось с моим отцом».
  «А в посольстве что-нибудь выяснили?»
  «Они всё выяснили».
  "Что случилось?"
  «Всё это было очень по-ливански. Между двумя местными политиками — представителями друзов и маронитов в парламенте от нашего округа — возник спор о политическом покровительстве. Вопрос заключался в том, кто получит работу по асфальтированию дороги между Саадиятом и Диббией: мусульманин или христианин».
  «Мой отец, хотя и был мусульманином, встал на сторону подрядчика-христианина. Этот человек был другом Эмиля-Бея и хорошим работником. На следующий день, когда мой отец попытался завести свой мотоцикл, взорвалась бомба. Правительство не хотело скандала, поэтому замяло инцидент. Они так и не поймали человека, заложившего бомбу».
  «Кто это сделал?»
  «Вот тут-то и помогло американское посольство. Они связались со своими контактами в организации друзов и опознали человека, который установил бомбу. Они даже прислали мне его фотографию. Его звали Марван Дарази».
  Фуад сделал паузу.
  «Здесь есть момент, о котором я не уверен, стоит ли вам рассказывать», — сказал ливанец.
  «Ты должен рассказать мне всё», — сказал Роджерс.
  «Хорошо. Это была моя первая встреча с мистером Хоффманом. Именно он в посольстве принес мне фотографию Дарази, человека, убившего моего отца. Мистер Хоффман сказал, что они проверили и выяснили, что этот человек был коммунистом».
  У Роджерса сжался желудок.
  «Этот Дарази был коммунистом?»
  "Да."
  "Откуда вы знаете?"
  «Потому что так мне сказал мистер Хоффман».
  «Что ещё вам рассказал мистер Хоффман?»
  «Он сказал мне, что у меня есть выбор. Я могу отомстить по-ливански, убив Дарази. Или я могу отомстить по-американски, работая над уничтожением тех, кто создал Дарази. Коммунистов».
  «И что вы сделали?»
  «И то, и другое в равной степени, — сказал Фуад. — Ливанское и американское».
  «Ты убил Дарази?»
  «Нет. Я лишь ранил его. Но я очистил имя нашей семьи от позора».
  «Что же произошло потом? Разве люди Дарази не преследовали тебя?»
  «Мистер Хоффман помог мне выбраться из страны, в Египет. Он нашел мне там работу».
  "А потом?"
  «Остальное вы знаете», — сказал Фуад. «Я агент. Я работаю на вас. Я к вашим услугам».
  Роджерс глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Он посмотрел молодому арабу в глаза.
  «Всё, что вы мне рассказали, правда?» — спросил Роджерс.
  «Да», — ответил Фуад.
  «Вы работаете на кого-нибудь, кроме меня?»
  "Нет."
  Роджерс продолжал смотреть на него, наверное, секунд пятнадцать. Фуад не моргнул. Роджерс оценил его и наконец отвел взгляд. «В этом бизнесе нужно кому-то доверять», — подумал он про себя. «Иначе, какой в этом смысл?»
  «Труди», — позвал Роджерс в другую комнату, где ее ждала техник со своим полиграфом.
  «Уже поздно. Попробуем забросить его в другой раз».
  Роджерс пожал Фуаду руку, поблагодарил его и пожелал спокойной ночи на арабском языке.
  
  
  9
  
  
  Бейрут; декабрь 1969 года
  
  
  Тайные связи между ЦРУ и заместителем главы разведки ФАТХа зародились в конце декабря 1969 года. Даже по меркам шпионского бизнеса это был неудобный и скрытный контакт.
  При планировании этого первого шага для Роджерса были важны две вещи. Палестинец должен был понимать, что Фуад был агентом ЦРУ, а Роджерс — его куратором. И палестинец должен был напрямую продемонстрировать Роджерсу свою добрую волю — даже несмотря на то, что он пока отказывался с ним встречаться.
  Роджерс считал, что тайные отношения должны начинаться как можно более прямолинейно. В противном случае они быстро запутаются в паутине неразберихи и обмана, неизбежно присущей секретному миру. Роджерс также хотел увидеть Джамаля воочию, посмотреть в глаза этому двадцатисемилетнему палестинцу и оценить его характер.
  Договоренность была проста. Джамал и Фуад встречались в уличном кафе перед театром «Стрэнд» на улице Хамра. Они садились за столик и заказывали кофе. Роджерс медленно проходил мимо кафе.
  Когда Роджерс приближался, Фуад подавал Джамалу заранее оговоренную фразу, и Джамал клал руку ему на плечо. Считалось, что этот жест означает «Фуад — мой контакт» и свидетельствует о готовности Джамала сотрудничать с ЦРУ. Стороны в принципе соглашались обмениваться информацией, но никаких договоренностей по деталям не было.
  Джамал попросил, чтобы ни одна из сторон не следила за встречей, и не привел с собой никого из своей свиты помощников и телохранителей. Фактически, он рассказал о встрече только одному человеку — тому, кого он называл лишь «Старик».
  
  
  
  «Ничего страшного», — сказал начальник участка, узнав о просьбе Джамала прекратить наблюдение за местом встречи на улице Хамра.
  «Скажите ему, что мы согласны на его условия, а потом пошлите его к черту. Если он думает, что мы идем ва-банк, он сошел с ума». Роджерс коротко возразил, но потом сдался. Он понимал, что обман — часть бизнеса. Тем не менее, ему было некомфортно начинать доверительные отношения с лжи.
  Хоффман выделил небольшую группу агентов для наблюдения за районом. Один должен был расположиться у киоска по чистке обуви через дорогу. Другой — в кафе на углу улиц Хамра и Нехме Яфет, к западу от места встречи. Еще один — к востоку, в машине, припаркованной на углу улиц Хамра и Жанна д'Арк. Начальник участка настоял на фотографировании места встречи с нескольких ракурсов, чтобы получить вещественные доказательства, подтверждающие присутствие Роджерса, Фуада и Джамаля вместе. Он договорился, чтобы один фотограф снимал из окна офиса через дорогу, а другой — из припаркованной машины.
  «Нам нужно немного контролировать этого парня», — буднично заметил Хоффман. — «Небольшой запас денег на случай, если он когда-нибудь решит поиграть с нами в игры».
  Встреча была назначена на два часа дня. Джамал опоздал, и Роджерс опасался, что операция провалилась еще до начала. Но Джамал прибыл в 14:20, сел за стол с Фуадом и начал беседовать.
  Палестинец выглядел как всегда элегантно. Воротник его кожаной куртки был поднят, чтобы защититься от зимнего холода. Но верхние пуговицы рубашки он оставил расстегнутыми.
  Пока Джамал разговаривал с Фуадом, его взгляд скользил по улице Хамра. Казалось, палестинец так же сильно хотел увидеть Роджерса, как и американец — его.
  Роджерс медленно пошёл вверх по улице от угла улицы Неме Яфет. Он поднял взгляд на вывеску кинотеатра «Стрэнд», где на этой неделе показывали фильм «Ледяная станция Зебра» , а затем опустил голову в сторону кафе.
  Джамал крепко держал Фуада за плечо.
  Затем произошло нечто, чего не было в сценарии. Джамал пристально посмотрел Роджерсу в глаза и кивнул головой.
  Роджерс продолжал идти. Завернув за угол улицы Жанны д'Арк, он тихонько, но отчетливо вскрикнул от удовольствия.
  
  
  ЧАСТЬ III
  
  
  
  Январь-март 1970 г.
  
  
  
  
  
  10
  
  
  Вашингтон; январь 1970 г.
  
  
  Директор Центрального разведывательного управления занимал свою должность так долго и пережил столько бюрократических войн, что люди просто называли его «Директором», как будто другого директора никогда и не существовало. Он был для межведомственных конференц-залов тем же, чем Фред Астер для бального зала. Такой безупречный, такой уверенный в себе, настолько идеально подходящий для своей роли, что даже если он допускал ошибку, нельзя было быть уверенным, что он все сделал неправильно. Возможно, хореограф допустил ошибку.
  Часть очарования директора заключалась в том, что он выглядел в точности так, как хотел быть. У некоторых людей внешность противоречит их самовосприятию. Но не у директора. Это был высокий, аристократически выглядящий мужчина с редеющими волосами и римским профилем, обладавший полезным талантом говорить обезоруживающе откровенно, не говоря при этом ничего неуместного. После блестящей карьеры в агентстве он овладел навыками выживания, необходимыми для директора ЦРУ. Он знал, что его первоочередная задача — поддерживать хорошие отношения с президентом, Конгрессом и прессой, именно в таком порядке. Если эти задачи будут выполнены, рассуждал он, то управление агентством само собой наладится.
  Хотя его считали одним из самых влиятельных чиновников Вашингтона, директор понимал пределы своей власти. Он служил по усмотрению президента. Его работа заключалась в выполнении грязной работы и принятии на себя вины, когда что-то шло не так. И, конечно же, он держал рот на замке. Эти задачи он выполнял безупречно. Некоторым из своих коллег он казался бюрократической версией английского дворецкого: более умным и воспитанным, чем его хозяин, но всегда послушным, уважительным и осмотрительным.
  Директору не нравились сюрпризы, особенно когда они происходили на встречах в Белом доме. Поэтому он чувствовал себя особенно некомфортно в конце января 1970 года, когда «кузены» из британской разведки (как они любили себя называть) подкинули ему неожиданный сюрприз.
  Поводом послужило заседание Совета национальной безопасности, на котором присутствовал премьер-министр Великобритании, находившийся в Вашингтоне на той неделе. Заседание проходило в Ситуационной комнате, тесном, без окон, помещении в подвале Западного крыла Белого дома. В комнате стоял длинный тиковый конференц-стол, который каждое утро полировала до блеска уборщица с допуском к совершенно секретной информации; дюжина мягких кресел для руководителей, позволявших лидерам страны с комфортом планировать Третью мировую войну; средства связи и аудиовизуальное оборудование, позволявшее мгновенно получать информацию со всего мира; а вдоль внешних стен стояли стулья для помощников, которым разрешалось присутствовать на заседаниях и которые выполняли большую часть работы, но не имели привилегии сидеть за большим столом.
  Британский премьер-министр был крупным мужчиной, чье лицо и фигура за годы были изуродованы лучшими винами Бургундии и Бордо. Когда пришло время говорить, он произнес короткую речь об особой значимости наших особых отношений, в которой умудрился трижды процитировать Уинстона Черчилля менее чем за пять минут.
  К немалому удивлению директора, британский чиновник затем перешел к обсуждению назревающего кризиса в Иордании — малоизвестном Хашимитском Королевстве Иордании, — где дружественной, прозападной монархии угрожали палестинские партизаны.
  «Мы считаем, что в Иордании сложилась крайне деликатная ситуация», — заявил премьер-министр.
  Американцы, присутствовавшие в зале, вопросительно переглядывались.
  «Король Иордании обратился к нам за советом в самом срочном порядке. И, честно говоря, мы не знаем, что ему сказать».
  В этот момент президент кивнул директору, как бы говоря: «Не могли бы вы объяснить, что, черт возьми, всё это значит?»
  Директор высказался.
  «Король — человек, склонный к беспокойству, — сказал он. — Я держу его за руку уже почти десять лет, и не стесняюсь сказать вам, что он — человек, склонный к беспокойству».
  «Что?» — спросил президент, отвлеченный тем, что помощник что-то шепнул ему на ухо.
  «Он был человеком, склонным к беспокойству, и я приведу вам пример, чтобы это доказать», — сказал директор. Он любил рассказывать секреты тем, кому было позволено их услышать.
  «Мы два года работали над тем, чтобы организовать встречу короля с израильтянами. Переговоры то начинались, то заканчивались. Можете себе представить. Наконец, нам удалось договориться о встрече короля и премьер-министра Израиля на борту скоростного катера в заливе Акаба. Только они двое. Мы предоставили катер и, разумеется, оборудовали его звуковым оборудованием. Знаете, о чём король говорил большую часть времени? О том, как другие арабы попытаются убить его, если он когда-нибудь заключит мирное соглашение. Этот человек, как я уже говорил, — человек, склонный к беспокойству».
  Президент откашлялся. Это был знак его нетерпения.
  «Простите, — сказал президент. — Но вопрос в том: есть ли у короля какие-либо опасения по поводу палестинцев?»
  «На данный момент мы считаем, что нет», — ответил директор. Он в нескольких предложениях изложил последнюю оценку ситуации в Иордании, полученную от разведки. Суть заключалась в том, что палестинские партизаны представляют собой разношерстную, нерегулярную группировку и будут разгромлены иорданской армией, если дело дойдет до гражданской войны.
  Премьер-министр Великобритании снова прервал трансляцию.
  «Мы разделяли это мнение до недавнего времени, пока не получили весьма интересный набор документов».
  Премьер-министр передал копию президенту. Его помощник одновременно передал копию директору. Это был сборник нескольких внутренних документов ФАТХ, переведенных с арабского на английский, в которых излагались планы нового правительства в Иордании. Один из них представлял собой рукописную записку от «Старика» видному иорданскому политику, в которой он, в завуалированной форме, предлагал ему пост премьер-министра в новом режиме.
  «А как же всё это?» — спросил президент, повернувшись к директору с укоризненным взглядом.
  «Наши сообщения не сильно отличаются», — сказал директор, затягивая время. «Я не хочу вдаваться в подробности того, чем мы располагаем, по очевидным причинам, но я согласен с нашими британскими друзьями в том, что палестинцы намерены свергнуть короля Иордании. Эта информация, если вы меня простите, вряд ли является секретом. Чтобы убедиться в этом, достаточно послушать радио. Об этом говорят каждый день».
  «Вопрос в том, что нам следует со всем этим делать ». Директор подчеркнул слово « делать », чтобы дать понять, что в этой области вклад Великобритании, вероятно, будет скромным.
  «Именно так», — сказал британский премьер-министр. «Или, точнее, именно это вам и следует сделать, поскольку мы находимся в процессе вывода наших войск к востоку от Суэца».
  Президент посмотрел на помощника, взглянул на часы и откашлялся.
  «Стенографистка», — прошептал помощник. Рядовой ВМФ, стоявший в углу комнаты, достал блокнот и карандаш.
  «Король Иордании — друг Соединенных Штатов, и мы намерены поддерживать наших друзей», — сказал президент. Он резко кивнул головой, как будто это раз и навсегда решило вопрос.
  Встреча перешла к обсуждению стратегии НАТО в Центральной Европе, которое оставило всех скучающими и растерянными, даже внимательных помощников, сидевших вдоль стены ситуационного центра.
  В тот день директор вышел из Белого дома, всё ещё кипя от негодования по поводу внезапного нападения британцев. Очевидно, британцы обещали королю Иордании, что будут защищать его интересы. Возмутительно. Директор мысленно отметил, что нужно сделать жизнь неприятной для сотрудника MI6 в Вашингтоне. И он начал мысленно составлять едкую записку, которую отправит заместителю директора по планированию, сообщив ему, что тот упустил свой шанс в отношении Иордании.
  
  
  
  Вернувшись в свой кабинет на седьмом этаже штаб-квартиры ЦРУ, директор вызвал Эдварда Стоуна, начальника отдела по Ближнему Востоку этой секретной службы. Он сделал это отчасти для того, чтобы проигнорировать начальника Стоуна, заместителя директора по разведке, а отчасти потому, что за эти годы он научился доверять суждениям Стоуна.
  Стоун был суровым старым солдатом, воином-интеллектуалом в традициях Джорджа Маршалла, прославившимся в 1940-х годах как офицер разведки в Лондоне, работавший с британцами над раскрытием вражеских разведывательных сетей. Многолетняя жизнь в Лондоне придала Стоуну британский облик: у него было румяное лицо и седые волосы, всегда аккуратно причесанные; он одевался в тяжелые шерстяные костюмы с подвернутыми брюками; носил прочные, начищенные до блеска оксфорды, которые покупал каждые несколько лет у сапожника на Джермин-стрит в Лондоне; носил зонт даже в безветренную погоду. В своем кабинете на стене висела перефразированная цитата из « По ту сторону добра и зла» Ницше в простой деревянной рамке. Она гласила: «Не смотрите слишком долго в бездну, чтобы бездна не посмотрела на вас в ответ».
  Стоун вовремя прибыл в кабинет директора и застыл перед своим столом.
  «Я только что был в Белом доме», — сказал директор усталым, страдальческим тоном.
  «Мне приходилось притворяться перед президентом, что я знаю, что происходит внутри ООП, хотя на самом деле я ничего не знаю. Могу вас заверить, мне не нравится находиться в таком положении».
  Стоун выглядел расстроенным.
  «Удалось ли нам проникнуть в ряды этих партизанских группировок?» — спросил директор.
  «Ничего полезного, — сказал Стоун. — Несколько лет назад мы купили несколько палестинцев в Бейруте и Аммане, но они нам мало чем помогают».
  Директор хмурился и стучал ручкой по столешнице.
  «У нас в Бейруте начинается многообещающая операция», — предположил Стоун. «Один из наших лучших молодых офицеров пытается завербовать высокопоставленного сотрудника ФАТХ. Это может быть настоящая удача, но для этого потребуется время».
  «У нас нет времени», — сказал директор, слегка повысив голос.
  «Мы должны как можно скорее завербовать одного из этих парней, — сказал он, словно описывая конкурирующую теннисную команду! — Мне всё равно, чего это будет стоить, и кто будет на это злиться!»
  Начальник отдела кивнул головой.
  «Есть небольшая проблема, на которую я должен обратить ваше внимание», — сказал Стоун.
  «И что же это?»
  «В настоящее время наши отношения с представителем ФАТХ носят „связной“ характер».
  «Связь?» — недоверчиво спросил директор. «Вы ведь не имеете в виду связь с разведкой, как, например, с британцами и французами?»
  «Боюсь, что да», — сказал Стоун.
  «Это полнейшее безумие. Я не хочу делиться информацией с этими хулиганами. Мне нужен агент! Кто-то, с кем договорённость подписана, подписана и доставлена!»
  «Конечно, это наша цель в отношении человека из ФАТХ. Но мы еще не достигли ее. Пока что он взаимодействует с нами только через посредников».
  «Стоун, — сказал директор, сохранивший мальчишескую привычку обращаться к людям по фамилиям, — мне нужно проникновение. И как можно скорее».
  Стоун кивнул.
  «Хорошо», — сказал директор. — «Давайте приступим».
  Когда Стоун покинул кабинет, директор поздравил себя с проделанной работой. Он представил себе волну активности, которая будет запущена этим коротким разговором: телеграммы, встречи и тайные контакты, которые в конечном итоге — если повезет — положат начало потоку информации, поступающей обратно в его кабинет.
  Директор считал, что в этом и заключался настоящий секрет ЦРУ. Не в его экзотических методах работы, а в том, что оно было очень похоже на остальное федеральное правительство. Это была крошечная фигурка: огромный орган, управляемый маленьким мозгом, сидящим в Белом доме. Президент отдавал приказ — или, возможно, как сегодня, выражал обеспокоенность по какому-либо поводу во время совещания — и он разносился по правительству, как раскаты грома. Директора вызывали начальников отделов, те телеграфировали начальникам станций, те вызывали оперативных сотрудников — и так далее, пока огромный правительственный аппарат не мобилизовывался для решения вопроса, о котором президент, вероятно, давно забыл.
  
  
  
  Директор перешел к более практической проблеме: как не допустить попадания в руки израильтян любой разведывательной информации, полученной в ходе операции ФАТХ.
  Он позвонил заместителю директора по планированию по защищенному телефону. После того, как он отчитал его за фиаско с Джорданом, он перешел к делу. Он обсудил с Стоуном проникновение ФАТХа и хотел, чтобы это стало первоочередной задачей.
  «Мы этим займемся», — сказал представитель DDP, которому не понравилось, что директор действовал за его спиной.
  «Больше нет», — сказал директор. «Стоун будет отчитываться непосредственно передо мной об этой операции. Он будет держать вас в курсе».
  «Я должен выразить протест…», — заявила ДДП.
  «Не тратьте время зря», — сказал директор.
  «И ещё кое-что. Что касается дела с ФАТХ, я хочу, чтобы вы держались от KUDESK на расстоянии».
  «Очень хорошо», — произнес слабый голос представителя ДДП.
  Это был вежливый способ сказать: держите израильтян на расстоянии. KUDESK — это криптоним, обозначающий сотрудников контрразведки ЦРУ. В дополнение к своей обычной работе по противодействию КГБ, сотрудники контрразведки выполняли особую задачу по поддержанию связи ЦРУ с Моссадом. Это своеобразное разделение труда отчасти объяснялось личными связями между руководителем KUDESK и израильскими разведчиками, которые восходили к 1940-м годам. Это также было преднамеренной попыткой разделить информацию — отделить сотрудников ЦРУ, работающих с арабами, от тех, кто работает с израильтянами, — и тем самым уменьшить вероятность утечек.
  «У нас будет настоящий бардак», — сказал директор.
  «Что за бардак?» — спросил представитель ДПД.
  «Если израильтяне узнают, что у нас есть агент на самом верху ООП».
  «Да, директор. Полный бардак».
  «Поэтому давайте убедимся, что они об этом не узнают».
  Директор повесил трубку и отложил в сторону вопрос об ООП. Помощник принес срочную телеграмму со станции в Сайгоне, в которой кратко излагались последние события во Вьетнаме. Ведущий вьетнамский агент сети ЦРУ, простиравшейся до Камбоджи, исчез на прошлой неделе. В новом разведывательном отчете говорилось, что его видели в Ханое. Предположительно, вся сеть была взорвана. Перерезание горла произойдет позже.
  
  
  
  Стоун подготовил срочную телеграмму для Хоффмана. В ней говорилось, что проект ФАТХ пользуется «наивысшей, повторяю, наивысшей» поддержкой и должен быть немедленно ликвидирован. Стоун заявил, что оперативное одобрение штаб-квартиры на набор персонала будет получено в ускоренном порядке, и все необходимые документы должны быть направлены как можно скорее.
  «Это будет операция по борьбе с контролируемыми агентами, а не по взаимодействию», — заключил Стоун. «Пожалуйста, как можно скорее сообщите о ваших планах по вербовке».
  
  
  11
  
  
  Бейрут; январь 1970 года
  
  
  «Это классика!» — воскликнул Хоффман на следующий день, зачитывая телеграмму от Стоуна, в которой шпионская операция против ФАТХа была отведена в приоритетном порядке.
  «В один месяц они не хотят слышать о палестинцах, и нам приходится буквально давить на них, чтобы хоть что-то одобрили. А в следующий месяц ООП становится самой обсуждаемой темой со времен Олега Пенковского».
  «Видите ли, — признался Хоффман, — поэтому они на седьмом этаже, а мы тут расчищаем завалы. Потому что они понимают, что к чему».
  «Почему руководство вдруг проявило такой интерес? — спросил Роджерс. — И почему такой сильный акцент на контроле?»
  «Понятия не имею», — сказал Хоффман. «Это твоя проблема. Но я знаю, что такое серьезный пожар, и это именно такой пожар! Так что прими дружеский совет от своего старого приятеля: не облажайся!»
  Эти слова всё ещё звучали в ушах Роджерса спустя несколько часов, когда он размышлял над делом. Теперь у него была вся поддержка, о которой он только мог мечтать. Единственное, чего ему не хватало, — это плана, который бы быстро и гарантированно привёл к вербовке Джамала Рамлави в качестве американского агента.
  Роджерс успокаивал себя, что проблема ему хорошо знакома. Он сталкивался с ней годами, работая с саудовцами, оманцами, йеменцами, суданцами. Как заставить потенциального агента переступить черту, которую он не хочет переступать? Как навязать ему свою волю и установить контроль? Купить его? Сломить его, найти его слабости и использовать их? Или попытаться установить доверительные отношения и личную приверженность?
  Роджерс оглянулся на свою карьеру. Несмотря на всю свою подготовку в области обмана, его успехи в качестве оперативного сотрудника чаще всего достигались благодаря открытости и прямолинейности. Истинное чудо разведывательного бизнеса, по его опыту, заключалось не в гаджетах или теневых операциях. А в простом факте: люди любят поговорить. Старый политик хочет рассказать военные истории. Молодой революционер хочет объяснить, как он планирует изменить мир. Им не следовало бы рассказывать такие вещи, но они всегда это делают. И все они, по всему миру, хотят услышать заинтересованного американца. Вот что делало этот бизнес интересным.
  К сожалению, такой мягкий подход, похоже, не устраивал Лэнгли в данном случае. Им нужно было что-то быстрое и простое. Роджерс решил поговорить с Хоффманом.
  
  
  
  «Давай выпьем», — предложил Хоффман, когда Роджерс заглянул к нему в офис поздно вечером. «Я знаю одно место. «Черный кот»!»
  «Черная кошка» — это был захудалый стриптиз-клуб на узкой боковой улочке недалеко от Хамры. Внутри было темно, и Роджерсу потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к красному свету и клубам сигаретного дыма. Когда его взгляд сфокусировался, он увидел длинную барную стойку, на барных стульях сидели полдюжины полных европейских женщин в разной степени раздетости. На сцене, светящаяся под синим сценическим светом, стояла совершенно обнаженная женщина, ласкающая резиновую змею.
  «Преимущество этого места, — сказал Хоффман, протискиваясь своей коренастой фигурой мимо одной из пухлых барменш, — в том, что никому и в голову не придет нас здесь искать».
  «Еще одно достоинство, — добавил он шепотом, — в том, что оно принадлежит нам. Не спрашивайте почему, но несколько лет назад это казалось хорошей идеей. Это значит, что никто нас не подслушает. Кроме нас самих».
  Там было еще несколько посетителей, в основном арабы в длинных белых платьях. Одна из них сидела в углу и, будучи пьяной, пыталась расстегнуть бюстгальтер одной из барменш.
  «Саудиты!» — презрительно воскликнул Хоффман. «Шантажировать саудитов так легко, что это просто жалко».
  Прибытие двух американцев разбудило женщину на сцене, заставив её более агрессивно ухаживать за резиновой змеёй. Она медленно протянула её между ног, а затем погладила каждую грудь языком змеи. Синий свет отразился на голове женщины. Роджерс заметил, что она была обнажена, за исключением небольшой чёрной вуали, закрывающей её лицо. Таинственный Восток.
  «Боже мой!» — воскликнул Хоффман, глядя на ряд усталых женщин, прислонившихся к барной стойке и делавших в их сторону вялые, соблазнительные жесты.
  «Этим девушкам бы лучше надеть мешки для корма! Напомните мне завтра о найме новой команды».
  Они заказали напитки, отказавшись от предложения нескольких барменш присоединиться к ним. Женщины удалились к барной стойке и продолжили сплетничать между собой.
  «О чём же вы хотели поговорить?» — спросил Хоффман.
  «Дело», — сказал Роджерс.
  «Какое дело?»
  «Знаете ли, — сказал Роджерс, — что это за дело ».
  «О, ладно. Засунь.»
  «Думаю, у нас проблема, — начал Роджерс. — Тот, за кем мы охотимся, — патриот. Он не заинтересован в работе на нас. Он хочет работать с нами. Ради блага своего народа».
  «Поэтому заинтересуйте его, — сказал Хоффман. — Найдите подходящую тему!»
  «Я не уверен, что это правильный путь».
  «Слушай, мой мальчик, — сказал Хоффман. — Этот бизнес прост. Не усложняй. Найди того, кто, по-твоему, может тебе помочь. Схвати его за яйца. А потом хорошенько сожми. Всё просто».
  Роджерс молчал.
  «Дайте мне передохнуть!» — сказал Хоффман, указывая на сцену. Прибыла новая танцовщица, которая вела на поводке большую собаку.
  «Это отвратительно!» — воскликнул начальник станции, отвернувшись от сцены после минуты пристального внимания.
  «Боже мой! Откуда мы взяли этих девчонок?»
  Хоффман закурил сигарету, но тут же понял, что у него уже закурена другая.
  «Я согласен с вами, что это простой бизнес, — сказал Роджерс, продолжая разговор. — Но я смотрю на это по-другому. Вербовка — это заставить человека делать то, что вы хотите, а не просто принуждать его делать то, чего он не хочет. Я давно понял, что манипулировать людьми легко, если знаешь, чего от них хочешь, и не объясняешь, почему ты так дружелюбен».
  Хоффман выпрямился в кресле и перевел взгляд на Роджерса.
  «Повторите ещё раз», — сказал начальник станции.
  «Для меня, — продолжил Роджерс, — установить контакт с кем-либо происходит так: вы один раз идете к потенциальному агенту, разговариваете с ним о его жизни, семье, политических взглядах. Он польщен. Вы американец, из посольства. Он все еще насторожен, потому что вы можете быть шпионом, но вы ведете себя сдержанно. Вы вежливы, тактичны. Вы приносите подарок для его ребенка».
  «Потом вы возвращаетесь к нему во второй раз. Он нервничает перед новой встречей. Но что он может сделать? Он араб. Он должен быть вежливым. Вы встречаетесь с ним в третий раз. И оказываете ему услугу. Ничего особенного, но приятный жест. Он в долгу перед вами. Он знает об этом, но ни вы, ни он ничего не говорите. Это просто дружба, гостеприимство. Затем вы встречаетесь с ним в четвертый и пятый раз, и к нему начинает поступать небольшой поток заказов. Ему комфортно. Ему нравится иметь с вами дело».
  «Хорошо», — сказал Хоффман. — «А потом ты ему яйца пощёчинишь!»
  Роджерс, невольно рассмеялся.
  «Можно я вам одну историю расскажу?» — спросил Роджерс.
  «Конечно. Главное, чтобы это не касалось собак».
  «Несколько лет назад, во время гражданской войны в Йемене, мне крайне необходима была информация. Я думал, что один шейх сможет мне её предоставить, но он, как считалось, был крайне враждебно настроен к Западу и не подлежал вербовке».
  «В любом случае, я решил попробовать, поэтому два дня шел пешком по пустыне, чтобы встретиться с ним. Я пошел один и безоружный. Я даже не понимал, зачем вообще еду. Когда я приехал, я был совершенно измотан. Шейх дал мне кофе, накормил меня. Это было самое меньшее, что он мог сделать. Мы начали разговаривать. Он не мог поверить, что я свободно говорю по-арабски. Он постоянно звал своих помощников, чтобы они восхищались мной. Видимо, русские всегда пользовались переводчиками. В общем, мы не спали всю ночь, разговаривая и жуя кат. К утру этот парень — сам того не осознавая — стал агентом ЦРУ. Он снабжал меня полезными вещами больше года».
  «В профессиональной среде есть название для того, о чем вы говорите, — сказал Хоффман. — Это называется „взаимопонимание“». Он произнес это слово деликатно.
  «Полагаю, вам это не нравится», — сказал Роджерс.
  «Честно говоря, слово „взаимопонимание“ звучит для меня как вялый член. Но это ваш случай».
  «Что вы порекомендуете?» — спросил Роджерс.
  «Мы попытаемся взять ситуацию под контроль. Проведем небольшое наблюдение, прослушивание, сделаем фотографии. Посмотрим, с чем имеем дело. Если есть зацепка, воспользуемся ею. Если нет, тогда посмотрим».
  Хоффман снова взглянул на вульгарных персонажей в «Чёрной кошке».
  «У меня есть предложение, — сказал начальник станции. — Давайте уберемся из этой помойки».
  
  
  
  Хоффман был занят организацией слежки за Джамалом. Несмотря на протесты Роджерса, он настоял на том, чтобы самому заниматься всеми деталями.
  Хоффман обожал наблюдение. Он считал его чистейшей формой разведки, уличным балетом, красота которого заключалась в точности и лаконичности движений. Он получал удовольствие, наблюдая, как мало людей он может использовать в группе наблюдения, сохраняя при этом адекватное покрытие цели. Он сидел в своем кабинете с картой зоны наблюдения, изучая ее, как шахматную задачу, пытаясь найти замену трупу. Он рисовал небольшие схемы, иллюстрирующие наиболее эффективный способ скрыть подозреваемого, входящего в магазин с несколькими выходами, или отследить подозреваемого, который пользуется такси и автобусами и часто меняет направление, чтобы сбить с толку преследователей. Хоффман считал себя маэстро улиц.
  Для Роджерса это было чистой воды педантизмом. Именно эта черта характера Хоффмана больше всего напоминала агента ФБР.
  Наблюдение за Джамалем велось постепенно. Сначала велось поверхностное наблюдение за его передвижениями днем и ночью, чтобы составить общее представление о том, куда он ходил и с кем встречался. Затем велось детальное наблюдение за его офисом, включая аудио- и видеосъемку. Специальная группа, прибывшая из Европы, прослушивала телефонную линию и установила микрофон на потолке. А просверлив отверстие в пустом соседнем офисе, им удалось закрепить в стене крошечную камеру, не больше и не заметнее пылинки, которая делала отличные снимки.
  Роджерс ничего не сказал Фуаду о слежке или о возросшей срочности операции. Вместо этого, на своих встречах с ливанским агентом, которые проходили дважды в неделю, он сосредоточился на основных методах работы. Они согласовали места тайников в центре Бейрута, откуда сообщения можно было передавать быстро и незаметно. Они обсудили процедуры эвакуации Фуада и Джамаля из Бейрута в случае чрезвычайной ситуации. Роджерс призвал Фуада усилить свою маскировку под пропалестинского ливанского бизнесмена, проводя время с другими представителями ФАТХ. Каждый дополнительный член ФАТХ в кругу знакомств Фуада, подчеркнул он, является дополнительной защитой для Джамаля.
  Сообщения о слежке начали накапливаться. Следователи, которые отслеживали Джамаля, описывали его как арабского плейбоя. Он допоздна бродил по дискотекам и ночным клубам, почти всегда в компании красивой женщины. Он просыпался поздно утром, часто в постели молодой девушки, возвращался в свою квартиру, чтобы принять душ и побриться, и прибывал в офис около 11:00 утра.
  Он был бесприютным и почти богемным человеком, скитался по офисам и квартирам друзей, коллег и любовниц. Почти все свои приемы пищи он ел в ресторанах и всегда носил с собой толстый рулон банкнот. Самым странным в его распорядке дня, как сообщали следователи, было то, что иногда после обеда он ходил в библиотеку Американского университета в Бейруте и читал. Просто читал! Научные книги, новостные журналы, бульварные газеты о поп-музыке. Книги об Америке и Советском Союзе. Даже книги об Израиле.
  Оставалась еще одна деталь, сказали следопыты. Он любил покупать подарки, чем дороже, тем лучше. По дороге на встречу он часто заходил в магазин и покупал для хозяина фрукты, цветы, конфеты или книги. Иногда он останавливался в дорогих женских магазинах на Хамре и покупал подарки оптом для своих подруг: флаконы духов, дюжину шелковых шарфов, полдюжины пар золотых сережек.
  
  
  
  «Могу сказать вам одну вещь о нашем парне», — заявил Хоффман после того, как слежка велась уже несколько недель.
  «Что это?» — спросил Роджерс, подозревая, что уже знает ответ.
  «Этот парень обожает женщин!»
  Роджерс застонал.
  «Нет, правда, идите сюда. Посмотрите на эти фотографии. Когда этот парень говорит людям, что он отработал тяжелый день в офисе, он действительно так думает!»
  На столе Хоффмана лежало дюжина глянцевых фотографий, отобранных из сотен снимков, сделанных камерой, спрятанной в стене кабинета Джамала.
  «Посмотрите-ка, — сказал Хоффман. — Это красотка номер один».
  Он передал Роджерсу фотографию, на которой была изображена блондинка с очень большой грудью, лежащая раскинутыми ногами на столе. Ее блузка была расстегнута, а юбка задрана до пояса. Сверху на ней лежал Джамал.
  «Вот это да!» — воскликнул Хоффман. «У этой девушки пара туфель Hogan!»
  «Хоганы?» — спросил Роджерс, который никогда раньше не слышал этого выражения.
  «Да, умник. Хоганы. Больше, чем просто большие».
  Хоффман взял еще одну фотографию и изучил ее.
  «Минет!» — объявил Хоффман. «Да-да. Без сомнений. Женщина играет на кожаной флейте! Ест стейк из ребрышек!»
  «Я понял», — сказал Роджерс, забирая фотографию у Хоффмана. На ней была изображена блондинка, стоящая на коленях на полу и делающая минет палестинцу, который улыбался и закрыл глаза.
  «Не глотайте это, леди! Оно может взорваться!» — крикнул Хоффман.
  «Вы в курсе, что у нас уже есть досье на эту женщину?» — сказал Роджерс, почувствовав себя глупо, глядя на непристойные фотографии.
  «Ух ты! Ух ты!» — ответил начальник станции.
  «Она немка, — продолжил Роджерс. — Она ездит на красном «Феррари» и работает домохозяйкой у ливанского миллионера. Вот так она получает удовольствие».
  «Выдающаяся молодая женщина, — сказала Хоффман. — Потрясающая. Неудивительно, что немцы проиграли войну. Они были измотаны».
  Он вернулся к стопке фотографий и начал перебирать их, пока не нашел нужную.
  «Хорошо. Вот и вторая малышка», — сказал начальник станции.
  «Сначала небольшой снимок для знакомства». На фотографии была изображена темноволосая женщина в модном платье, стоящая спиной к камере. Она страстно целовала Джамала, который держал руку под юбкой женщины.
  Хоффман уже смотрел на следующую картинку. «Гав-гав!» — рявкнул начальник станции.
  Он передал фотографию Роджерсу. На ней была изображена темноволосая женщина, совершенно обнаженная, стоящая на коленях на офисном стуле. Джамал входил в нее сзади. Женщина была стройной, с темным загаром. По всей видимости, она была европейкой, но ее голова была опущена, что не позволяло однозначно ее идентифицировать.
  «Улыбнись! Ты попал в объектив скрытой камеры!» — сказал Хоффман, вручая Роджерсу еще один снимок.
  На снимке та же женщина, та же сцена. Только на этот раз она смотрела вверх. Ее голова была повернута к стене, так что она, сама того не осознавая, смотрела прямо в камеру. Ее глаза были широко открыты, а губы соблазнительно изогнуты.
  «Я уже видел это лицо», — подумал Роджерс. «Я точно его видел».
  «Ещё!» — крикнул Хоффман, но Роджерс проигнорировал его.
  В своем воображении Роджерс увидел другой образ. Это было лицо женщины, кокетливо смотрящей на него снизу вверх, когда она поднимала с пола салфетку на званом ужине.
  «Боже мой!» — воскликнул Роджерс. «Это же жена французского временного поверенного!»
  
  
  
  Хоффман был в восторге.
  «Я люблю эту работу, — сказал он, широко улыбаясь. — Она заставляет задуматься о масштабах человеческой глупости и порочности. Люди действительно способны на самые удивительные вещи!»
  Хоффман вызвал своего заместителя, который также исполнял обязанности начальника оперативного отдела, на короткое совещание для обсуждения новой разведывательной информации.
  «Итак, мальчики и девочки, — сказал Хоффман. — Первый вопрос: есть ли у нас что-нибудь, что мы хотели бы узнать от «Лягушек»? Потому что у нас есть прекрасный шанс сжечь одного французского дипломата, которому, возможно, будет немного неловко узнать, что его жену трахает палестинский террорист в черной кожаной куртке».
  «И мне это очень нравится», — сказал начальник оперативного отдела, изучая фотографию.
  «Думаю, мы можем посвятить в это дело и штаб-квартиру», — сказал Хоффман. «Отправьте их домой дипломатической почтой, как можно скорее».
  «Конечно», — ответил начальник оперативного отдела. «А пока, полагаю, у вас нет номера телефона этой женщины?»
  «Повзрослей», — сказал Хоффман.
  «Второй вопрос, — продолжил начальник станции, — что нам делать с ослиными половыми органами».
  «Джамал», — вмешался Роджерс, которого все больше тревожило развитие событий.
  «Верно. Потому что у нас серьёзная проблема. Либо этот парень доведёт себя до смерти, либо его убьёт ревнивый муж. В любом случае, он не представляет серьёзной угрозы безопасности».
  «Он женат?» — спросил начальник оперативного отдела.
  «Нет», — ответил Роджерс.
  «Жаль», — сказал начальник оперативного отдела. «Теперь его сложнее шантажировать».
  «Старика волнует, спит ли он со всеми европейками, которых найдет в Западном Бейруте?» — спросил Хоффман.
  «Сомневаюсь», — сказал Роджерс.
  «А как насчет его матери?»
  — Шеф, — сказал Роджерс. — Могу я поговорить с вами наедине минутку?
  «Да, конечно», — сказал Хоффман. Он повернулся к начальнику оперативного отдела.
  «Пит, не возражаешь, не хочешь ненадолго выйти? У мистера Роджерса есть кое-что „личное“, что он хотел бы со мной обсудить».
  Заместитель шерифа сердито посмотрел на Роджерса и вышел из комнаты.
  «Черт возьми», — сказал Хоффман, когда ушел.
  «Думаю, нам следует быть осторожными с использованием этих фотографий. Они дадут французам понять, что мы ведем слежку за Джамалем. И к тому времени, как вся эта неразбериха закончится, мы можем обнаружить, что причинили себе больше неприятностей, чем французскому дипломату. Что касается Джамаля, если вы думаете, что можете шантажировать его компрометирующими фотографиями, вы сошли с ума. Он просто покажет их своим друзьям».
  «Подождите-ка!» — сказал Хоффман. «Мне жаль вас расстраивать, но такие фотографии — это жемчужина нашей профессии. Я не собираюсь их выбрасывать».
  «Я не прошу вас этого делать, — сказал Роджерс. — Но я бы хотел, чтобы вы действовали медленно».
  «Чтобы ты мог это сделать?»
  «Чтобы я мог как можно скорее лично связаться с Джамалом. Это единственный выход. Иначе мы будем действовать вслепую».
  «Хм», — сказал Хоффман. На этот раз он действительно выглядел задумчивым.
  «Разве Джамал уже не говорил вам, что не будет с вами встречаться?» — спросил начальник участка.
  «Да», — ответил Роджерс.
  «Ну, он не изменит своего мнения только потому, что вы его вежливо попросите. Вот что я пытаюсь вам объяснить: вам нужно взять его под контроль!»
  «Позвольте мне попробовать по-своему», — сказал Роджерс. «У меня есть несколько идей».
  «Хорошо», — сказал начальник станции после недолгого раздумья. «Как мы говорим в сфере управления персоналом, теперь твоя очередь».
  
  
  12
  
  
  Амман, Иордания; февраль 1970 г.
  
  
  Первый план Роджерса был прост: хитрость. Он решил дождаться следующей запланированной встречи Фуада и Джамала, которая должна была состояться через несколько дней, и сорвать её. Он должен был быть в убежище, когда прибудет Джамал, усадить его на диван и настаивать на том, что ему нужно иметь дело напрямую с американцем. В худшем случае отношения бы просто развалились. Что было бы лучше, чем ждать несколько месяцев, прежде чем узнать, что Джамал не желает сотрудничать.
  Настал назначенный день. Встреча была назначена в квартире в Рамлет-эль-Байде, недалеко от побережья. Роджерс рано утром отправился в конспиративную квартиру, дождался Фуада и сообщил ему о небольших изменениях в планах. В тот же день они оба встретятся с Джамалем. Он не объяснил причину, и Фуад не стал спрашивать.
  Роджерс и Фуад пять часов просидели в унылой квартире, курили сигареты и ждали палестинца. Он так и не появился.
  Роджерс подозревал предательство. Его опасения развеялись после получения на следующий день некоторой информации. Бейрутская станция узнала от источника во Втором бюро, что ряд высокопоставленных чиновников ФАТХ, включая Джамаля, срочно отправились в Амман, где назревал какой-то кризис между ООП и иорданцами.
  Подробности кризиса всплыли в телеграфных сообщениях со станции ЦРУ в Аммане. 9 февраля король издал указ, запрещающий палестинским коммандос носить оружие на публике в Аммане. Указ также требовал от коммандос иметь удостоверения личности и номерные знаки на своих автомобилях. Требования короля казались достаточно скромными. Но в накаленной атмосфере Иордании, где коммандос ООП фактически превратились в государство в государстве, они равносильны объявлению войны.
  «Это блеф», — подумал Роджерс, читая телеграммы. «Это точно блеф. Король пока не хочет решающей схватки».
  Руководство ФАТХ, похоже, было достаточно рьяно настроено на конфронтацию. Служба зарубежного радиовещания, подразделение ЦРУ по радиомониторингу, получила сообщение от радиостанции ФАТХ в Каире вечером 9 февраля. В нем, написанном мучительным языком революции, говорилось: «Пришло время массам действовать, и действовать быстро, не только для того, чтобы остановить новый заговор, но и для того, чтобы нанести окончательное поражение заговорщикам».
  Это означало, что если король захочет войны, он её добьётся.
  
  
  
  Когда Роджерс сложил все кусочки пазла в своей голове, он понял, что кризис в Иордании может предоставить полезную возможность. Он представлял собой движение, а движение практически любого рода было выгодно. Движение меняло поле игры и создавало пространство для действий. Политический кризис такого рода был еще лучше, поскольку он предоставлял возможности, которых в обычное время не существовало бы.
  «Главное было выбрать подходящий момент», — говорил себе Роджерс. «Момент, когда у твоей цели не оставалось иного выбора, кроме как пройти через дверь, которую ты для нее открывал».
  Роджерс решил последовать за Джамалем в Амман. Фуада он отправил отдельно на машине, а для себя забронировал рейс МИД на имя Эдвина Робертса. Это же имя было указано в канадском паспорте, который Роджерс носил в портфеле.
  
  
  
  В более разумном мире перелет МИД из Бейрута в Амман занял бы около тридцати минут. Самолет летел бы строго на юг от Бейрута, вошел бы в израильское воздушное пространство над северной Галилеей, пролетел бы над библейскими городами Назаретом и Тиверией, затем спланировал бы через реку Иордан недалеко от города Аджлун и приземлился бы в Аммане. Но в реальном мире Ближнего Востока в 1970 году арабские карты даже не обозначали Израиль по имени, не говоря уже о пролете над его воздушным пространством. На картах он назывался «Оккупированная Палестина», и рейс Бейрут-Амман совершал длительный облет через Сирию.
  Роджерс осматривал унылый иорданский пейзаж в окно самолета, приближавшегося к Амману. Иордания и в лучшие времена была сухой, пыльной страной, где скалистые холмы и засушливые плато чередовались с песчаными пустынями. Зимой ситуация ухудшалась, когда пыльные бури проносились над незащищенной местностью, а пронизывающие ветры обдували вершины холмов. В тот день в Аммане было ужасно холодно, и воздух был настолько насыщен пылью, что вскоре после того, как Роджерс сошел с самолета, у него в горле начала скапливаться пыль.
  Днем 2 февраля, когда Роджерс въезжал в Амман на такси, он обнаружил, что город охвачен беспорядками. Коммандос открыто игнорировали запрет короля на ношение оружия и установили блокпосты на въездах в палестинские лагеря, окружавшие город. Иорданская армия, в свою очередь, установила контрольно-пропускные пункты на четырех основных дорогах, ведущих в город. Они останавливали палестинских коммандос и отказывались пропускать их, пока те не сдадут оружие. Роджерс более часа простоял в длинной пробке на одном из контрольно-пропускных пунктов на дороге к аэропорту.
  Амман — город, построенный на семи холмах. Рынки и мечети старого арабского квартала располагались в долине в центре города. Жители города, многие из которых были палестинцами, жили на окружающих холмах в домах из белого камня, которые, казалось, были высечены из скалистых склонов, словно ступени. Международный квартал, где располагались фешенебельные отели, магазины и американское посольство, находился на холме, известном как Джебель Амман. Штаб-квартира палестинской армии располагалась на следующем холме, называемом Джебель Хусейн. Он примыкал к обширному лагерю беженцев Аль-Хусейн.
  В ту ночь Роджерс направился в конспиративную квартиру в Джебель-Хусейне. Он прошел палестинский контрольно-пропускной пункт на въезде в квартал федаинов, предъявив свой канадский паспорт и визитку, на которой было указано, что он строительный подрядчик. Он назвал адрес небольшой инженерной фирмы в этом районе, где, по его словам, у него была назначена встреча.
  Конспиративная квартира представляла собой небольшую белую каменную виллу на дороге, огибавшей склон холма Джебель-Хусейн. Эта дорога называлась улицей Яффа, в честь прибрежного города в старой Палестине, и находилась в нескольких кварталах от военного штаба ФАТХ.
  Фуад уже был там, когда приехал Роджерс. Он снял солнцезащитные очки и сидел на каменном полу почти пустого дома, расслабляясь. У него был безмятежный вид, как у человека, наконец-то приступившего к делу, которого он долго ждал и боялся.
  «Сегодня день выпуска Фуада», — подумал Роджерс. — «Он находится в опасном месте, помогая своему куратору проводить операцию. Он попал в команду».
  «Что у нас на ужин?» — спросил Роджерс.
  «Тунец и крекеры», — сказал Фуад, уже осмотревший скудные запасы провизии в доме.
  «Мне, пожалуйста, тунец и крекеры», — сказал Роджерс. Он осмотрел кладовку и нашел несколько банок австралийского лагера «Фостер». Выпивая пиво, он задумался, кто были предыдущие обитатели этого убежища и зачем, собственно, они оставили после себя банки пива с другого конца света.
  В доме было радио. Роджерс настроился на Всемирную службу Би-би-си.
  Радио сообщило, что «Старик» находился в Москве для обсуждения совместных советско-палестинских действий на Ближнем Востоке. Фуад пробормотал что-то уничижительное в адрес палестинского лидера на арабском языке.
  «Это плохие новости для короля», — подумал Роджерс. «Старик поднял ставки, отправившись к своим покровителям в Москву».
  «А сегодня в Мюнхене, — продолжила телекомпания, — мы стали свидетелями палестинского террора: трое спецназовцев ООП бросили ручные гранаты в группу пассажиров, ожидавших рейса Lufthansa, убив одного человека и ранив двенадцать».
  Роджерс прибавил громкость радио. «Ситуация выходит из-под контроля», — подумал он про себя.
  «Мюнхенская полиция зафиксировала необычное сообщение, написанное лидером группы, которое он планировал зачитать пассажирам израильского самолета».
  «По данным мюнхенских полицейских источников, в сообщении говорилось: „Добрый вечер, дамы и господа. Это заместитель командира 112-го подразделения дивизии имени мученика Омара Састади Группы действий за освобождение Палестины. От имени палестинской революции мы принимаем командование этим самолетом и переименовываем его в „Палестина II“. По данным немецкой полиции, о группе Састади известно немногое».
  «Чушь собачья», — сказал Роджерс по радио. «О группе ничего не известно, потому что такой группы не существует».
  «Уважаемый господин Рейли, вы не понимаете арабский менталитет, — сказал Фуад. — Мы думаем, что если мы объявим об операции 112-го подразделения организации, о которой никто никогда не слышал, то люди предположат, что у этой организации должно быть как минимум три других подразделения. Конечно, ни один араб в это не поверит. Ни один араб не верит ничему, что ему говорят. Но мы считаем, что остальной мир глуп».
  «А теперь результаты футбольных матчей», — сказал радиоведущий. «В четвертом дивизионе: Хартлпул — 0, Уиган — 0, Донкастер — 2, Кардифф — 1».
  «Выключите его», — сказал Роджерс.
  «А в Шотландской лиге: «Партик Тисл» — ноль, «Куин оф зе Саут» — один. «Абердин» — два, «Селтик» — два. «Хибернианс» — ноль…»
  «Выключи», — снова сказал Роджерс. Радио замолчало.
  
  
  
  В 8 часов вечера того же дня они услышали выстрелы, доносившиеся из восточной части города, недалеко от Джебель-эль-Тадж. По всей видимости, это было столкновение между иорданской армией и спецназом.
  Час спустя район Джебель-Хусейн сотрясли звуки крупнокалиберных пулеметных выстрелов. Роджерс мог видеть из окна залп трассирующих пуль, летевший с крыши штаб-квартиры Министерства внутренних дел Иордании. В ответ последовал шквал огня из двух пулеметов, расположенных в самом Джебель-Хусейне.
  «Теперь мы знаем, почему Джамал так спешил сюда», — сказал Роджерс, выглядывая из-за подоконника.
  Внизу, на улице Яффо, Роджерс увидел джип, оснащенный пулеметом, несущийся по улице с головокружительной скоростью. Сзади стоял темноволосый палестинский коммандос, расставив ноги и покачивая бедрами в такт движению машины, держа в руках ствол пулемета и вращая его на башне. Это было чувственное, почти эротическое объятие смертоносного оружия, и этот образ Роджерс стал ассоциировать с партизанами: позерство тщеславного, но в конечном итоге бессильного народа.
  «Пойдем посмотрим представление», — прошептал Роджерс Фуаду. «Федаины на небесах».
  «Это же дети, — сказал Фуад. — Когда я хочу понаблюдать за детьми, я иду на детскую площадку».
  Звуки автоматического оружия раздавались всю ночь, но с наступлением рассвета стихли.
  
  
  
  Проснувшись, Роджерс привёл в действие план, разработанный им за предыдущие два дня. Он написал сообщение аккуратным арабским почерком, запечатал его и передал Фуаду.
  В сообщении говорилось: «В полдень на площади Насера будет мой друг, у которого есть важная информация. Если вы хотите получить эту информацию, следуйте за ним».
  Роджерс повернулся к Фуаду и обратился к нему осторожно и обдуманно.
  «Отнесите это письмо на улицу Рамле, 49, и постучите в дверь. Дверь откроет лысый араб. Скажите ему, что у вас есть сообщение для Джамаля Рамлави в штабе ФАТХ на площади Нассера, на углу улицы Халеда ибн Валида».
  «А что, если он спросит меня, от кого это сообщение?» — спросил Фуад.
  «Он не спросит».
  «Кто он?» — спросил Фуад, желая узнать каждую деталь.
  «Друг, который поддерживает с нами связь много лет и легко перемещается среди спецназовцев».
  «Но разве получение этого сообщения не будет опасно для Джамала?»
  «Нет», — сказал Роджерс, улыбаясь, глядя на вопросы, которые обычно немногословный Фуад задавал. «Джамал — офицер разведки, а офицеры разведки должны собирать информацию. Это их работа».
  «А что, если что-то пойдет не так?»
  «Нет», — сказал Роджерс. Он положил свои большие руки на плечи Фуада, словно готовя его к предстоящей задаче.
  «Когда передашь сообщение, возвращайся в Бейрут», — сказал Роджерс. «Вот пятьсот долларов на поездку». Он передал Фуаду деньги и проводил его до двери. Ливанец вышел на улицу холодным февральским утром. Он шел размеренно, подумал Роджерс, с уверенностью человека, который с каждым шагом чувствует, что исполняет свое предназначение.
  
  
  
  Роджерс привёл в порядок конспиративную квартиру. Он собрал несколько бумажек, которые могли бы идентифицировать жильцов как американцев — спичечный коробок с рекламой ресторана в Нью-Йорке, потрёпанный экземпляр газеты « The International Herald-Tribune» — и сжёг их в кухонной раковине. Он проверил свой бумажник, чтобы убедиться, что в нём находятся только документы, подтверждающие его канадское гражданство.
  В одиннадцать тридцать Роджерс вышел из дома. Он медленно и размеренно шел, опустив голову, по улице Яффа. Казалось, город успокоился после перестрелки прошлой ночью, и некоторые блокпосты были убраны.
  Когда Роджерс переходил боковую улицу, двое палестинских подростков крикнули ему вслед. Сердце Роджерса заколотилось, как молот по наковальне. Он крикнул по-арабски: «Смерть королю-предателю и всей его семье!» Один из мальчиков в ответ выкрикнул похожее оскорбление, и они продолжили свой путь.
  На краю площади Насера, где накануне вечером произошла перестрелка из пулеметов, Роджерс увидел полдюжины маленьких детей, крадущихся вдоль каменных зданий, выстроившихся вдоль улицы, и выбегающих каждые несколько шагов, чтобы подобрать с земли мелкие предметы. Они были мародерами, собиравшими стреляные гильзы с ночного боя. Медные оболочки от стреляных гильз принесут им несколько пиастров на базаре.
  Незадолго до полудня Роджерс прибыл к входу на площадь Насера. В воздухе все еще витал запах пороха. Улицы были почти пусты. Ровно в полдень он вышел с улицы Амины бинт Вахаб, прошел половину площади Насера и сел на каменную скамью. Прямо напротив него находилось здание с жестяной крышей, в котором располагалось военное командование ФАТХ.
  Он чувствовал себя неловко и желал, чтобы вокруг было больше людей и шума. Он увидел, как мужчина вышел из здания и скрылся на улице Халеда ибн Валида; в ста метрах от него он увидел другого мужчину, слепого торговца, продававшего контрабандные американские сигареты. На краю площади сидела и отдыхала женщина с сумкой. Примерно каждые двадцать секунд мимо проезжала машина или грузовик.
  Роджерс посмотрел в сторону одного из верхних окон штаб-квартиры ФАТХ, расположенной в пятидесяти ярдах от него. Ему показалось, что он увидел фигуру в черном, смотрящую в окно. Он остановился и сделал несколько шагов ближе к зданию. Он медленно сосчитал до десяти, чувствуя, как пульс бьется под закрытыми веками. Затем он повернулся и пошел обратно тем же путем, через площадь, на улицу Амины бинт Вахаб. Получил ли Джамал сообщение?
  Роджерс шел очень медленно. Дойдя до тени здания, он остановился и обернулся. За ним никто не следил. Он подождал пятнадцать секунд в тени, затем прошел еще полквартала. Он боялся обернуться. Боялся не того, кто там окажется, а того, кого там не будет. Он достал из кармана сигарету и повернулся, чтобы закурить.
  И вот, неспешно приближаясь к нему, шел мужчина в черной кожаной куртке.
  «Бинго!» — пробормотал Роджерс себе под нос.
  Джамал подошел к Роджерсу и спросил, есть ли у него американская сигарета.
  «Marlboro», — ответил Роджерс.
  Палестинец взял сигарету и закурил.
  «Какая информация у тебя есть для меня, друг?» — спросил Джамал.
  «Пойдем со мной в более тихое место, где мы сможем поговорить», — ответил Роджерс.
  «Нет. Сюда». Он говорил так, будто не всерьез.
  «Хорошо», — сказал Роджерс. «Мое послание вам таково: король отменит свой указ о ношении оружия».
  «Король отступит?» — с сомнением спросил Джамал.
  «Да, — сказал Роджерс. — Он отступит».
  Джамал посмотрел на него с подозрением. Он откинул прядь волос с глаз.
  «Когда?» — спросил палестинец.
  "Я не знаю."
  «Откуда вы получили эту информацию?» — спросил палестинец.
  «Потому что я это знаю», — сказал Роджерс. «Больше ничего сказать не могу».
  Палестинец сделал долгую затяжку сигареты. «Если мы будем стоять здесь еще немного, — подумал Роджерс, — мы станем бросаться в глаза».
  «Есть и другие важные вопросы, которые я должен с вами обсудить», — сказал Роджерс.
  «Не здесь, — сказал палестинец. — Не в Аммане».
  "Где?"
  «В другое место».
  «Где?» — спросил Роджерс.
  «Я вам сообщение пришлю».
  "Когда?"
  «Когда я вернусь в Бейрут».
  Он взял ещё одну сигарету и ушёл.
  Уставший, но полный энтузиазма, Роджерс той же ночью вернулся в Бейрут.
  
  
  
  Два дня спустя король провел пресс-конференцию и объявил о «замораживании» своего указа, запрещающего федаинам носить оружие на публике. Конфликт стал результатом «недоразумения», пояснил иорданский монарх. «Наша сила — это их сила, а их сила — это наша сила», — сказал он о федаинах.
  Король капитулировал.
  Неделю спустя, вернувшись в Бейрут, Джамал передал через Фуада, что встретится с Роджерсом в начале марта в Кувейте.
  
  
  
  Хоффман выслушал рассказ Роджерса о встрече в Аммане, а затем попросил его повторить его.
  «У меня к тебе один вопрос, дружок», — сказал Хоффман, услышав объяснение во второй раз. «Откуда, черт возьми, ты знал, что король собирается отступить? Я этого не видел ни в одной из телеграмм».
  Роджерс выглядел смущенным.
  «Честно говоря, я этого не знал. Но это казалось беспроигрышным вариантом».
  «Ты что, издеваешься!» — воскликнул Хоффман. «Ты хочешь сказать, что рискнул этой операцией, полагаясь на интуицию?»
  «Это было лучше, чем просто предчувствие, — сказал Роджерс. — Вероятность была очень высока».
  Хоффман посмотрел на своего молодого куратора со смесью недоумения и нового уважения.
  «Ты ещё безумнее, чем я думал», — сказал Хоффман. «На самом деле, ты почти такой же сумасшедший, как и я».
  Роджерс воспринял это как комплимент.
  «Значит, Джамал считает, что ЦРУ помогло оказать давление на короля, чтобы тот прекратил репрессии?» — спросил начальник отделения.
  «Возможно», — сказал Роджерс с легкой улыбкой. — «Но я сомневаюсь, что он настолько наивен».
  
  
  
  Спустя несколько дней Хоффман вызвал Роджерса к себе в кабинет.
  «Угадайте, кто собирает чемоданы и уезжает из солнечного Бейрута?» — сказал начальник вокзала, его глаза заблестели.
  Роджерс пожал плечами.
  «Один французский дипломат».
  «Черт возьми», — сказал Роджерс.
  «Подождите. Это не то, о чём вы думаете. Это сделала жена!»
  «Что?» — спросил Роджерс. «Почему?»
  «Похоже, — сказал Хоффман, — что однажды мадам Плато разозлилась на своего мужа за то, что он такой мерзавец, и рассказала ему всю историю. Как она занималась сексом с одним из палестинских партизан и получала от этого удовольствие, и что он об этом подумал? Видимо, она не сказала ему, с кем именно, потому что головорезы из SDECE проводят расследования по всему Западному Бейруту, пытаясь это выяснить. Ответственный за расследование так разозлился, что избил ее. Ее пришлось отвезти в больницу. Об этом говорят во всем Бейруте».
  «Что с ними будет?» — спросил Роджерс.
  «Французский посол очень смущен. Французы должны справляться с чужими женами, а не наоборот. В любом случае, для мистера и миссис Фрогги все выглядит не очень хорошо. Их вызывают на длительные консультации на родину. Похоже, прощай, Бейрут».
  «А фотографии?» — спросил Роджерс.
  «У меня не хватило духу отдать их французу. Ему и так достаточно плохо. Ему не нужно было видеть улыбку на лице своей жены. В любом случае, мы мало что могли от него выжать. Даже если бы мы пригрозили опубликовать фотографии в газете « Ан Нахар» .
  «Ещё кое-что», — добавил Хоффман.
  «Когда увидишь своего палестинского друга, скажи ему, чтобы он на время подержал свой член при себе. В этой части мира к сексу относятся очень серьезно. Здесь, если ты трогаешь товар, ты должен его купить».
  
  
  13
  
  
  Кувейт; март 1970 г.
  
  
  Роджерс прибыл в Кувейт на три дня раньше. Он хотел почувствовать атмосферу места, осмотреть конспиративную квартиру, приготовить еду и напитки, эмоционально подготовиться к встрече. Это было немного похоже на тренировку перед баскетбольным матчем. Упражнения, вероятно, не улучшали меткость, но успокаивали нервы.
  Кувейт представлял собой небольшой плоский песчаный клочок земли на западном берегу Персидского залива. Он обладал тремя отличительными чертами: огромными запасами нефти, которые превращали шейхство в самую богатую страну в мире по показателю ВВП на душу населения; классом купцов и торговцев, существовавшим на протяжении нескольких столетий, что придавало Кувейту видимость торговой элиты и избавляло его от унижений бедуинской культуры; и огромным притоком палестинских рабочих-мигрантов, что сделало Кувейт важным плацдармом для палестинской революции.
  Кувейт во многих отношениях был неприглядной страной, и нефтяной бум сделал его еще более неприглядным. Летом там стояла невыносимая жара — более 49 градусов в июле — настолько сильная, что воздух, казалось, обжигал легкие, и дышать приходилось маленькими глотками. Город Кувейт находился на побережье, и жара там была не сухой, палящей, как в пустыне, а влажной, как в парной. Сейчас, в середине марта, во время короткой кувейтской весны, температура была не такой уж и отвратительной. Но в любое время года в этом месте, казалось, пахло нефтью, которой на обширном Бурганском месторождении было так много, что она сама по себе, без насосов, бил из-под земли.
  Когда Роджерс подъезжал из аэропорта, он увидел настоящий взрыв строительных расходов. Повсюду возводились новые здания, возводимые так быстро и дешево, как только могли строить британские и американские подрядчики. Вдоль улицы Фахада аль-Салема, по пути в центр города, образовалась пробка из бульдозеров, бетономешалок и самосвалов, все застряли в спешке, чтобы построить еще больше уродливых новых зданий. Он заметил, что все кувейтцы ездили на больших американских автомобилях с огромным расходом топлива. Кадиллаки, Линкольны, Олдсмобили, Бьюики — чем больше и вычурнее, тем лучше.
  Казалось, кувейтцы понимали, что эти автомобильные гиганты — мать их процветания. Хотя в стране не было современных автомагистралей, автомобилей было почти столько же, сколько людей, а центр города напоминал огромную парковку. Когда движение замедлилось и остановилось, кувейтцы сидели в своих обитых велюром автомобилях, с поднятыми стеклоподъемниками и включенными на полную мощность кондиционерами, наслаждаясь случайным совпадением геологических обстоятельств, которое, по крайней мере на мгновение, сделало их самыми богатыми людьми на земле.
  
  
  
  Вскоре после прибытия Роджерс заехал к местному начальнику станции. Его звали Эгберт Йоргенсон, и он руководил небольшим предприятием из трех человек — собой, оперативным сотрудником и кодировщиком — в захламленном крыле посольства.
  Йоргенсон работал под прикрытием сельскохозяйственным атташе. Это было нелепое прикрытие, поскольку в Кувейте практически не было сельского хозяйства, но, похоже, это была наименьшая из проблем Йоргенсона. Он был невысоким, напряженным мужчиной с громким голосом и взглядом, выражающим постоянное беспокойство.
  «Привет, рад тебя видеть. Как дела у семьи? Что ты делаешь в Кувейте?» — спросил Йоргенсон одним длинным предложением, провожая Роджерса в свой кабинет.
  «Я не могу тебе этого сказать, Берт», — дружелюбно ответил Роджерс. «Извини».
  «Да, конечно, я знаю. Хорошо», — сказал Йоргенсон. Он выглядел обиженным.
  «А как у тебя дела?» — спросил Роджерс. «Что ты готовишь?»
  «Вы шутите? Да хоть отбавляй! Знаете, у Советов теперь здесь посольство? Я схожу с ума! Никогда ещё не был так занят. Днём и ночью».
  Роджерс спросил, какие именно сражения холодной войны ведутся в Кувейте в наши дни.
  «СМИ!» — воскликнул Йоргенсон с напором. «У советских граждан есть люди на зарплате во всех местных газетах. Индийцы из Кералы занимаются редактированием и версткой. Резидент КГБ подсовывает им статьи — написанные каким-то клоуном из Москвы — и они публикуют их как есть. Дословно. Слово в слово. Кувейтцы не видят разницы. Они все равно не читают газеты. Но палестинцам это нравится».
  «Вы должны это увидеть. Вы не поверите!» — сказал Йоргенсон.
  Он поспешно подбежал к своему картотечному шкафу, отпер верхний ящик и вытащил толстую папку с вырезками из газет.
  «Посмотрите!»
  Он передал Роджерсу статью под заголовком: «Кремль стремится обеспечить людей большим количеством жилья».
  «Вы можете в это поверить? Разве это не шедевр? Посмотрите на это». Йоргенсон достал другую статью под заголовком: «Афро-азиатские народы протестуют против ближневосточной политики Америки».
  «Невероятно! Кто пишет эти заголовки? Иосиф Сталин? Подождите! Это еще не все!» — воскликнул Йоргенсон. Он был сильно взволнован, раздавая Роджерсу одну статью за другой с заголовками вроде «Ким Ир Сен решительно поддерживает вооруженную борьбу против сионистов» и «Империализм стоит за нехваткой продовольствия в Судане».
  «Советы — бесстыжие!» — воскликнул Йоргенсон, переполненный негодованием. «А керальцы печатают эту чушь за несколько динаров в неделю. Это жалко. Неудивительно, что у нас проблемы по всему миру».
  «К счастью, — сказал Йоргенсон с хитрой улыбкой, — у меня самого есть несколько земляков из Кералы. Мы вступаем в эту игру лицом к лицу. Хотите посмотреть, на что мы способны?»
  «Вы уверены, что вам следует мне это рассказывать?» — спросил Роджерс.
  «Да, конечно. Да какая разница?»
  Йоргенсон достал из картотеки еще одну папку, гораздо тоньше первой, и эффектно открыл ее.
  «Посмотрите-ка», — сказал начальник кувейтской станции.
  Он передал Роджерсу статью под заголовком: «Жесткие факты о загрязнении воздуха». А также еще одну статью под названием «Огромный нефтяной потенциал Аляски» и длинный очерк под названием «Перейдут ли США на полностью добровольную армию?».
  «Всё это тонко подмечено, — сказал Йоргенсон. — Я получаю это из Лэнгли. Немного проамериканского подтекста для разнообразия. Что вы думаете?»
  «Отлично», — сказал Роджерс, почти потеряв дар речи. «Просто замечательно».
  Роджерс решил, что Кувейт — это образец лицемерия. Это исламская страна, где формально употребление алкоголя запрещено. И всё же, проходя мимо спящих на диванах кувейтцев в холле отеля, Роджерс чувствовал запах виски от их дыхания. Вечером на улице Арабского залива он видел толпы пьяных рабочих-мигрантов из Индии и Цейлона.
  В исламском Кувейте официально царила ханжеская атмосфера в отношении секса. Тем не менее, Роджерс узнал от болтливого администратора отеля, что стюардессы, совершающие пересадку в Лондоне, могут зарабатывать 1000 долларов за ночь, развлекая кувейтских джентльменов. Даже местная англоязычная газета, казалось, была помешана на сексе. Каждый день на восьмой странице публиковались фотографии полуобнаженных женщин. В день приезда Роджерса девушкой на восьмой странице была пышногрудая блондинка в подвязках и черных шелковых чулках с подписью: «Снова к поясам!»
  Единственными, кто казался усердным и дисциплинированным, были палестинцы, выполнявшие большую часть работы в правительственных министерствах, школах и больницах Кувейта. Предполагалось, что палестинское население насчитывало около 200 000 человек — эмир Кувейта слишком боялся публиковать точные данные переписи — и оно в подавляющем большинстве поддерживало ФАТХ. Группа спецназа потребовала от нервничающего кувейтского правительства двух вещей: права взимать налог в размере 7 процентов с доходов всех палестинцев, работающих в Кувейте; и отказа в выдаче кувейтских паспортов всем палестинцам, кроме немногих, чтобы остальные оставались без гражданства и воинствующими.
  Фатх, по сути, родился в кувейтской диаспоре. Старик работал в Кувейте в 1950-х годах. То же самое можно сказать и о дипломате и Абу Намли. Роджерс попросил Йоргенсона связаться с источником в полиции Министерства внутренних дел и узнал, что Джамаль тоже жил в Кувейте. Он приехал туда из Каира в середине 1960-х годов, чтобы присоединиться к движению. Теперь движение созрело, и Джамаль возвращался.
  
  
  
  За день до встречи Роджерс получил телеграмму из Лэнгли через станцию в Кувейте, помеченную как имеющая наивысший уровень секретности. Это было сообщение от начальника оперативного отдела Ближневосточного подразделения, агрессивного молодого карьериста по имени Джон Марш, который считал Роджерса своим соперником.
  В телеграмме содержалось множество ненужных советов. Роджерсу следовало использовать встречу в Кувейте для подготовки к будущей «операции по контролю за агентами», советовали в телеграмме. Для установления контроля ему следовало бы исследовать болевые точки агента.
  После встречи, как распорядился Марш, Роджерс должен был порекомендовать Северо-восточному отделу целесообразность двух вариантов: вербовка за деньги, с указанием необходимой суммы; и шантаж, посредством угрозы раскрыть записи и фотографии, документирующие контакты агента с ЦРУ.
  «Контроль — это суть этой операции», — предостерег Марш в заключительном абзаце.
  Роджерс разорвал кабель пополам, сжег его и смыл пепел в унитаз. Он поручил дежурному по коду передать Лэнгли краткий ответ. В нем говорилось: «C/NE/OPS. Текст сообщения не получен. Передача искажена. Пожалуйста, перешлите. Роджерс».
  Он выписался из отеля, арендовал машину на имя Фрэнка Уорта и направился в конспиративную квартиру, где его никто — даже волшебники из Лэнгли — не потревожит.
  
  
  14
  
  
  Кувейт; март 1970 г.
  
  
  Роджерс покинул суматошный город Кувейт, управляя большим американским автомобилем, который плавно покачивался на рессорах, словно лодка на гребне волны. Подъехав к окраине города, он остановил машину, развернулся и снова вернулся, чтобы проверить, не следят ли за ним. Слежки не было. Одним из преимуществ работы на Ближнем Востоке, в отличие от Европы, было отсутствие или недостаточное наблюдение. В арабском мире советские власти, казалось, были такими же ленивыми, как и их клиенты.
  Он включил радио. Местная арабская радиостанция крутила песню Файруз, ливанской певицы, любимой на всем Ближнем Востоке. Песня рассказывала историю девушки, которая тоскливо ждала у дороги своего возлюбленного, который так и не появился.
  «Я любила тебя летом… я любила тебя зимой», — пропела Файруз дрожащим голосом. Это был звук арабского мира, подумал Роджерс. Сентиментальная история о невыполненных обещаниях.
  Направляясь на юг вдоль побережья Персидского залива, Роджерс увидел захватывающую дух перемену в ландшафте.
  До западного горизонта простиралась Аравийская пустыня, слегка волнистая, как море в спокойный день. Но вместо белоснежного пейзажа середины лета пустыня представляла собой тонкий зеленый ковер, усеянный голубыми цветами чертополоха и желтыми маргаритками. Эффект был похож на пуантилистскую живопись, где побеги трав и кустарников словно нарисованы на песчаном фоне.
  В Кувейте была весна. Короткий сезон между февральскими дождями и майской жарой, когда пустыня расцветала. В это короткое весеннее время кувейтцы любили покидать города и подражать своим бедуинским предкам. Каждые несколько миль Роджерс видел развевающиеся полотнища палаток, часто рядом с которыми стоял новенький блестящий дом на колесах, что указывало на кувейтскую семью, отдыхающую в пустыне. Дальше от шоссе виднелись потрепанные палатки нескольких настоящих бедуинских кочевников, словно затерянных во времени, скитающихся со своими овцами и верблюдами по океану песка.
  Радио трещало от помех. Роджерс крутил ручку настройки, пытаясь найти станцию с более чистым звуком. Наконец, он услышал знакомый голос из радиоприёмника, говоривший на безупречном, модулированном американском английском:
  «…и хорошо известно, что народы Африки и Азии решительно выступают против планов, разработанных в Вашингтоне, по дальнейшей войне против народов Индокитая. По мнению некоторых кругов, американские монополисты, как известно, получают сверхприбыли от этой военной авантюры. Конкретный анализ ситуации…»
  Радио Москва! Роджерс переключил ручку настройки. Удивительно, подумал он про себя, что где бы ты ни находился на Ближнем Востоке, Радио Москва всегда вещало громче всех. Пока он возился с ручкой, Роджерс размышлял о выражении «конкретный анализ». Что это, собственно, означает? Конечно же, не анализ, сделанный из бетона.
  В конце концов Роджерс нашел другую станцию. Это был голос, громко говоривший по-арабски, с интонацией и ритмом, как будто кто-то кричал в мегафон.
  «…Сионизм — это политическое движение, органично связанное с международным империализмом и враждебное всем действиям по освобождению и прогрессивным движениям в мире. По своей природе он расистский и фанатичный, агрессивный, экспансионистский и колониальный по своим целям, а по методам — фашистский. Израиль — это инструмент сионистского движения и географическая база мирового империализма, стратегически расположенная посреди арабской родины для борьбы с надеждами арабской нации на…»
  Радио Багдад.
  Роджерс выключил радио.
  Через несколько миль после города Мина-Абдулла он сбавил скорость на большом автомобиле и свернул с главной автомагистрали на песчаную дорогу, идущую вдоль пляжа. Дорога огибала неровный ряд пляжных домиков, которые состоятельные кувейтцы и западные туристы использовали в качестве уединенного места отдыха во время мусульманских выходных в четверг и пятницу. Кувейтцы любили называть эти домики у знойного Персидского залива «шале».
  Роджерс припарковал свою машину возле одного из домов — скромного серого бунгало, которое, согласно документам, принадлежало высокопоставленному руководителю нефтяной компании «Америко-Кувейт».
  Внутри было чисто, но немного обветшало, как в старом мотеле. За небольшой барной стойкой с кожаной столешницей кто-то аккуратно расставил бутылки виски, джина, водки и бренди; в холодильнике Роджерс обнаружил полные тарелки с арабской и американской едой; на кухонном столе стояла корзина, доверху наполненная свежими фруктами. На плите стоял свежесваренный кофе.
  В доме стоял затхлый запах. Роджерс открыл окна, чтобы впустить морской бриз. Затем он вошел в главную спальню, открыл отсек, спрятанный за настенной росписью, и проверил систему записи. Это был диктофон Wollensak с голосовым управлением, который автоматически записывал все, что говорилось в любой комнате дома. В другом месте был спрятан второй диктофон, который служил резервным, и Роджерс проверил и его.
  В конце концов, он устроился в удобном кресле в гостиной и заснул, читая книгу под названием «Арабские пески» — мемуары малоизвестного британского арабиста.
  Проснувшись на следующий день, Роджерс оделся для встречи с Джамалем в свой любимый вельветовый костюм. Но вместо обычных туфель он надел нарядные ковбойские сапоги, которые много лет назад подарила ему жена и которые он впоследствии решил считать своими счастливыми сапогами. Затем он сел на стул и стал ждать палестинца.
  
  
  
  Джамал приехал поздно вечером. Он ехал на красном Buick LeSabre, который, остановившись у пляжного домика, поднял огромное облако пыли.
  Роджерс, ожидавший увидеть Джамала в его обычном черном кожаном костюме, был удивлен, увидев его в аккуратном коричневом деловом костюме. Его длинные черные волосы, обычно растрепанные, были зачесаны назад от лба и плотно прижаты к голове. Он выглядел как молодой выпускник колледжа, идущий на собеседование.
  Джамал осторожно подошел к двери. Роджерс увидел на его лице тень колебания и сомнения.
  «Заходите», — сказал Роджерс, пожимая руку палестинцу и втаскивая его внутрь. Прождав несколько месяцев встречи с Джамалем, он не собирался терять его из-за нерешительности в последнюю минуту.
  «Kadimta ahlan wa wata'ta sahlan», — сказал Роджерс, используя официальное арабское приветствие, означающее: «Вы приходите как член семьи, вы идете по дружелюбной земле». Произнося эти слова, он приложил руку к сердцу.
  Джамал ничего не ответил. Он внимательно оглядел комнату.
  «Садитесь. Устраивайтесь поудобнее. Позвольте мне снять с вас пальто».
  Палестинец отрицательно покачал головой. Роджерс внимательно посмотрел на него и заметил небольшую выпуклость в куртке под левой подмышкой.
  «Пожалуйста, — тихо сказал Роджерс. — Никакого оружия».
  Он ждал, пока Джамал уберет пистолет. Когда тот этого не сделал, Роджерс снова заговорил ровным голосом.
  «Это плохой способ начать дружбу — приходить ко мне домой с оружием. Особенно когда у меня нет оружия, чтобы угрожать тебе».
  Джамал прищурился, словно оценивая Роджерса. Американец в своих ковбойских сапогах выглядел еще выше обычного.
  Роджерс затаил дыхание.
  Джамал медленно снял пальто, обнажив кобуру на плече и автоматический пистоль.
  «Прошу прощения», — сказал палестинец. Он осторожно вынул пистолет из кобуры. Пистолет теперь был направлен прямо на Роджерса. На мгновение Роджерсу пришло в голову, что палестинец может выстрелить. Но затем он аккуратно положил пистолет на стол.
  «Простите, — повторил Джамал. — Я всегда ношу с собой оружие. Это вошло в привычку».
  Роджерс расслабился. Он предложил Джамалю сигарету. Палестинец настоял, чтобы Роджерс взял одну из его сигарет. Они оба помолчали немного, куря свои «Марлборо».
  «Теперь я должен задать вам вопрос, — сказал Джамал. — Есть ли в этом доме магнитофон?»
  Роджерс немного подумал, прежде чем ответить. Без честности, сказал он себе, нет места доверию.
  «Да», — ответил Роджерс, глядя гостю прямо в глаза. — «Это стандартная практика».
  «Пожалуйста, отключите его», — сказал Джамал.
  Роджерс еще долго размышлял.
  — Не могу, — наконец ответил он. — Я мог бы сделать вид, что выключаю его, но при этом автоматически активирую вторую систему, которая устанавливается именно для таких ситуаций. Нет смысла пытаться вас обмануть. Магнитофон — это часть нашего бизнеса.
  Джамал долго молчал. Он отвернулся и посмотрел на море, так что его лицо скрылось от Роджерса. Наконец он снова повернулся.
  «Давайте прогуляемся по пустыне», — сказал Джамал.
  «Разумный компромисс», — сказал Роджерс. Он взял одеяло и термос с кофе.
  
  
  
  «Я принес тебе кое-что», — сказал Джамал, когда они сидели на песке в полумиле от дома.
  Он передал Роджерсу лист бумаги с аккуратно напечатанным списком из пяти арабских имен. Рядом с каждым было указано имя и номер.
  Джамал отвернулся от Роджерса, передавая ему список. Эта сделка смутила его, так же как и проникновение в конспиративную квартиру. Его терзали две мысли: разум подсказывал, что встреча с американским разведчиком послужит палестинскому делу; сердце же говорило, что это измена.
  «Я предоставляю вам этот список имен, потому что мне это разрешено», — сказал палестинец бесстрастным тоном.
  «Кто эти люди?» — спросил Роджерс, изучая имена и номера. Список был напечатан на обычной белой бумаге, без каких-либо пометок, которые могли бы раскрыть его источник.
  «Они являются членами группы, которая пыталась угнать самолет в Мюнхене в прошлом месяце. Они сообщники трех арестованных. Пятеро сообщников путешествовали по поддельным иракским паспортам. В списке указаны их настоящие имена, вымышленные имена и номера паспортов».
  «Являются ли они членами ФАТХ?»
  «Нет, — сказал Джамал. — Все они являются членами Демократического фронта освобождения Палестины».
  Роджерс кивнул. DFLP была группой спецназа, имевшей самые тесные связи с Советским Союзом.
  «Вы сказали, что уполномочены передать мне этот список», — спросил Роджерс. «Кем?»
  «Старик».
  "Почему?"
  «Потому что ФАТХ выступает против международных террористических операций. Это тактика безумцев и провокаторов. Терроризм вредит нашему делу».
  Роджерс с любопытством посмотрел на него. Смущение Джамала показалось ему более убедительным, чем его речь.
  Двое мужчин сидели рядом на одеяле, скрестив ноги, и смотрели на запад, на заходящее солнце. Весенний мох в угасающем свете становился все более зеленым.
  Роджерс налил Джамалу чашку кофе. Аромат кофе был опьяняющим в пустынном воздухе. Наливая себе чашку, Роджерс пытался решить, верить ли палестинцу. Он знал, что скажут специалисты в Лэнгли по поводу списка террористов. Что это был случайный список. Что палестинцы, должно быть, предположили, что мюнхенская полиция уже получила ту же информацию во время допроса трех террористов. Что это был очевидный трюк, что делало Джамала более подозрительным, а не более заслуживающим доверия. Роджерс знал аргументы специалистов, потому что слышал их в десятках других дел. Обычно, по его опыту, специалисты ошибались. Сидя в Лэнгли, они не видели нервозности на лице агента, когда он впервые встречался с сотрудником следственного отдела, или выражения отвращения в его глазах, когда он делал первые шаги к сотрудничеству. Они не понимали нюансов, которые делали одного человека заслуживающим доверия, а другого — явным обманщиком.
  Роджерс, заметив замешательство Джамаля, хотел сказать что-нибудь ободряющее. Он вспомнил отрывок из произведения арабского поэта Аль-Мутаннаби, который выучил наизусть десять лет назад, когда учился в языковой школе.
  Речь шла о судьбе, и он прочитал это Джамалю на классическом арабском языке, языке Корана:
  «Мы шли по пути, предначертанному нам, как и по пути, предопределенному судьбой».
  Джамал пристально смотрел на Роджерса. Тот выглядел напряженным и несчастным, словно вот-вот взорвется.
  «Я не шпион!» — внезапно воскликнул палестинец. «Я не ваш агент! Это не моя судьба!»
  «Конечно, нет», — сказал Роджерс.
  «Во всем, что я делаю, меня наставляет Старик».
  «Понимаю», — сказал Роджерс.
  «Хорошо», — сказал Джамал.
  Наступила тишина. Палестинец, выплеснув свое разочарование, казалось, немного успокоился.
  «Кто-нибудь еще в Фатхе, кроме Старика, знает, что ты здесь?» — наконец спросил Роджерс.
  «Нет», — ответил Джамал.
  «Это разумно», — сказал Роджерс. Последовала очередная пауза молчания. Ладно, подумал Роджерс. По крайней мере, ясно, что он, по его мнению, делает. Он — посланник высшего уровня ООП в Соединенных Штатах. Канал информации, а не агент. Если это объяснение его успокоит, пусть верит. Роджерс вспомнил совет, который ему дал инструктор десять лет назад. Неважно, двойной агент или тройной. Главное — знать, какой именно.
  «Вам не стоит стыдиться с нами разговаривать», — осмелился предположить Роджерс. «Мы не так уж плохи, как вы можете подумать».
  Палестинец впервые улыбнулся.
  «Как я могу не испытывать стыда? Встреча с американским шпионом в пустыне втайне. Это позор. Но не волнуйтесь. Мы, арабы, привыкли к стыду. Это как материнское молоко. Мы живем на нем».
  Послеполуденный свет начал меркнуть.
  «Где вы родились в Палестине?» — спросил Роджерс.
  «Я родился в Ираке. Мой отец отправился туда в 1941 году, чтобы работать на немцев».
  «Есть арабская поговорка, — сказал Роджерс. — „Если она забеременеет в Багдаде, то родит в Бейруте“. Возможно, это ваша история».
  Джамал рассмеялся. «Ты знаешь слишком много арабских пословиц. Это входит в твою шпионскую подготовку?»
  «Это хобби», — сказал Роджерс.
  Джамал закурил сигарету, прижав спичку к ладони, чтобы защитить ее от пустынного ветра. Он провел рукой по своим иссиня-черным волосам, которые развевались на пустынном ветру.
  «Он тщеславный человек», — подумал Роджерс про себя. «Красивый. Умный. Прирожденный делец».
  «Я человек, который почти не видел свою страну», — продолжил свой рассказ Джамал. «Мы вернулись в Палестину из Ирака в 1945 году, но пробыли там недолго. Мой отец погиб в 1948 году от израильской бомбы, и мы с матерью бежали сначала в Бейрут, затем в Каир. Я окончил Каирский университет в 1964 году. С тех пор я постоянно переезжаю: в Кувейт, в Бейрут, в Амман, в Европу. Я как в песне Боба Дилана. Перекати-камень».
  «Ты слушаешь Боба Дилана?» — спросил Роджерс.
  «Я — дитя 1960-х, — сказал Джамал. — Дитя цветов».
  «Да ну, черт возьми», — подумал Роджерс. Но в каком-то смысле он был прав. В Джамале было что-то такое, что отражало дух времени. Длинные волосы, сексуальность, житейская жизнь, которую, казалось, он впитал за годы путешествий по Ближнему Востоку и Европе.
  «Позвольте задать вам вопрос, — сказал палестинец. — Зачем вы так стараетесь встретиться со мной?»
  Роджерс на мгновение задумался. «Скажи ему правду», — подумал он про себя.
  «Правительство Соединенных Штатов хочет установить с вами прямую связь. Они уполномочили меня предпринять любые меры, которые я сочту необходимыми».
  «Но зачем вы поехали в Амман во время боевых действий? Вас могли похитить или убить».
  «Вы хотите получить честный ответ?» — спросил Роджерс.
  "Конечно."
  «Потому что я чувствовал, что без какого-либо личного жеста с моей стороны, чего-то, что бросило бы вызов вашим представлениям о моей организации, операция провалится. В любом случае, это не было действительно опасно. Никто на Ближнем Востоке не посмеет причинить вред представителю Соединенных Штатов».
  «Вот что мне нравится в американцах, — сказал Джамал. — Они такие наивные. И такие искренние».
  Роджерс улыбнулся.
  «Это правда, — ответил он. — Мы наивны. Но в этой части мира, где все так искушены, возможно, это не так уж и плохо».
  «Что ты имеешь в виду?» — спросил Джамал.
  «Я провёл в арабском мире уже десять лет, — ответил Роджерс. — Я наблюдал, как всё ухудшалось. Я видел, как арабов превращали в калеек, унижали враги, не доверяли друзьям. И они всегда обвиняли израильтян во всём, что шло не так».
  Джамал кивнул: «Это правда. Кто мог это отрицать?»
  «Но израильтяне не виноваты в трагедии арабов, — продолжил Роджерс. — Я виню самих арабов. Они развращены. Деньгими, русскими, слишком большим количеством лжи. Я искренне верю, что единственный ответ для арабов — прежде всего, для вашего народа, палестинцев — лежит в Соединенных Штатах. И я верю, что мы — вы и я — можем изменить эту историю».
  Джамал цокнул языком.
  «Я говорю совершенно серьёзно», — ответил Роджерс.
  «Что ты говоришь?» — спросил Джамал.
  «Я говорю вам, что мы с вами лично можем помочь изменить историю Ближнего Востока».
  «Как?» — ответил Джамал. «Невозможно!»
  «Я говорю именно то, что и сказал. Я верю, что тайные отношения между вами и мной — между ФАТХом и Соединенными Штатами — могут изменить историю этой части мира».
  «Ваши слова могут быть искренними, — сказал палестинец. — Но мечта не сбылась».
  Солнце уже село, и в пустыне стало прохладно. Двое мужчин поднялись с одеяла и вместе пошли обратно к домику на пляже.
  «У тебя дома есть виски?» — спросил Джамал. «Я — развращенный араб».
  
  
  
  Роджерс налил Джамалу двойную порцию виски, а себе — одну. Он на мгновение задумался о магнитофоне и решил, что к черту Лэнгли. Он включил радио, стоявшее рядом с микрофоном в гостиной. «Это должно свести с ума расшифровщиков», — подумал он про себя. Часами арабские баллады и песнопения из Корана.
  «Выходи на палубу», — сказал он Джамалу.
  Палестинец оценил этот жест. Он принес с собой бутылку виски.
  «Так как же нам изменить историю?» — спросил Джамал, потягивая виски и любуясь игрой лунного света на спокойных водах залива.
  «Заключив мир», — сказал Роджерс.
  «На чьих условиях? На наших или на условиях сионистов?»
  «Ни то, ни другое», — сказал Роджерс. — «И то, и другое принадлежит Соединенным Штатам Америки».
  «Для вас, американцев, слово „мир“ подобно наркотику. Оно убаюкивает вас, и вы думаете, что оно подействует так же на всех остальных. Но это не так!»
  «На столе лежит американский мирный план, — сказал Роджерс. — Я отправил вам его копию».
  «Да, и старик был рад это получить. Но в прошлом месяце, когда он был в Москве, Советы сказали ему, что американский мирный план провалился».
  «Возможно, они правы насчет нынешней версии», — сказал Роджерс.
  Джамал посмотрел на него с неподдельным изумлением. На Ближнем Востоке такая откровенность была действительно редкостью.
  «Ситуация еще не созрела, — продолжил Роджерс. — Египтяне и израильтяне в частном порядке говорят нам, что заинтересованы в переговорах. Но они также находятся в разгаре войны на истощение вдоль Суэцкого канала. На данный момент они, вероятно, предпочли бы воевать, чем заключать мир».
  «Так говорит старик, — ответил Джамал. — Он ждёт следующей войны».
  «Мы тоже так считаем, — сказал Роджерс. — В этом печальная правда о Ближнем Востоке. Возможности для креативной дипломатии появляются после войн».
  «Люди, униженные в войне, не могут заключить мир, — сказал Джамаль. — На этот раз арабы должны победить».
  Роджерс налил Джамалу еще один стакан виски, а себе — еще один.
  «Предположим, что после следующей войны начнутся мирные переговоры, — сказал Роджерс. — Согласится ли ФАТХ присоединиться к обсуждениям?»
  «Это зависит от обстоятельств», — ответил палестинец.
  «На чём?» — настаивал Роджерс.
  Джамал рассмеялся.
  «Вы задаёте вопросы так, будто я министр иностранных дел, — сказал он. — Но у меня даже нет страны».
  Они остановились, чтобы перекусить и выпить. Бутылка виски быстро опустела, и они открыли другую. Было уже за полночь, когда они перешли к самой деликатной теме: надвигающемуся конфликту в Иордании между королем и спецназовцами.
  Джамал попытался выяснить позицию США.
  «Если в Иордании разразится настоящая гражданская война, останутся ли Соединенные Штаты в стороне?» — спросил он.
  «Я не могу ответить на этот вопрос», — сказал Роджерс.
  «Предположим, существовала конституционная монархия с палестинским премьер-министром. Признала бы Америка такое правительство?»
  «Я тоже не могу ответить на этот вопрос», — сказал Роджерс.
  «Ну, что ты можешь мне рассказать?» — спросил Джамал.
  Роджерс говорил очень осторожно. Ему подробно объяснили, как отвечать на вопросы о ситуации в Иордании.
  «Соединенные Штаты считают, что проблемы палестинского народа не должны решаться за счет Иордании. Король — верный друг Америки, и Соединенные Штаты поддержат его в принятии надлежащих мер по защите его королевства. Мы надеемся, что ФАТХ будет действовать ответственно, чтобы избежать конфронтации. ФАТХ не должен сомневаться в решимости Америки в иорданском вопросе».
  Джамал внимательно слушал. Роджерс заподозрил, что тот пытается запомнить это высказывание.
  «Вы хотели бы получить это в письменном виде?» — спросил Роджерс.
  «Пожалуйста», — сказал палестинец. Он выглядел смущенным, словно его застали врасплох во время собственной шпионской операции.
  Роджерс удалился в спальню и достал из портфеля два листа бумаги. Он передал Джамалу тот, на котором была указана позиция Джордана, практически слово в слово повторяя то, что он только что сказал.
  Джамал несколько раз перечитал текст.
  «Мне кажется, вы посылаете нас к черту!» — сказал палестинец.
  «Нет, — сказал Роджерс. — Но, возможно, мы советуем вам поехать в Ливан».
  "А потом?"
  «От имени Президента я заверяю Вас, что Соединенные Штаты уважают законные права и чаяния палестинского народа и будут стремиться к справедливому решению палестинской проблемы во всех ее аспектах, основываясь на принципах, изложенных в Резолюции Организации Объединенных Наций № 242».
  «Записать, пожалуйста».
  Роджерс передал ему второй лист бумаги, на котором излагалась позиция США по палестинской проблеме.
  «Что означает это утверждение?» — спросил Джамал.
  «Мы вместе это выясним», — сказал американец, сам не без любопытства.
  
  
  
  Солнце взошло на восточной окраине Персидского залива, быстро окрасившись в розовый цвет, а затем величественно поднялось в небо, окутанное более глубокими оттенками красного и золотого. Роджерс и Джамал наблюдали за этим великолепным зрелищем со своих стульев на террасе пляжного домика, где они сидели и пили турецкий кофе.
  «Что тебе от меня нужно?» — спросил Джамал, отпивая кофе.
  «Нам нужна помощь в обеспечении безопасности. Мы хотим знать о террористических операциях, которые угрожают жизни американцев. Нам нужно больше того, что вы только что мне предоставили: имена, даты, номера паспортов, рабочие фамилии. Вы говорите, что выступаете против международных террористических операций. Тогда помогите нам!»
  «Какая польза от этого для ФАТХа?»
  «Обещание американской помощи в решении палестинской проблемы. Если вы честны, вы поймете, что это единственный реальный шанс на достижение ваших целей».
  «Как вы защитите меня от израильтян?» — спросил Джамал.
  «Мы этого делать не будем. Это ваша проблема. Но мы гарантируем сохранение в тайне факта вашего контакта с нами. Если вы согласитесь продолжить встречи со мной, ваша личность будет известна только четырем людям: мне, начальнику резидентуры в Бейруте, начальнику моего отдела и директору Центрального разведывательного управления. Все мы сделаем все возможное, чтобы защитить эту операцию».
  «А что, если вы допустите ошибку?»
  «Мы не совершаем ошибок, — сказал Роджерс. — За десять лет я не потерял ни одного агента».
  «Я не агент!» — резко заявил Джамал.
  «Конечно, нет», — быстро ответил Роджерс. На мгновение ему показалось, что он всё испортил.
  Джамал потёр глаза. В мягком утреннем свете он выглядел моложе и более уязвимым, чем накануне.
  «Вы будете с нами сотрудничать?» — спросил Роджерс. Теперь он был продавцом, и пришло время заключить сделку.
  «Это не только моё решение. Мне нужно обсудить это со стариком».
  «Этого недостаточно. Мне нужен ответ!»
  «У вас это уже есть».
  «Что случилось?» — спросил Роджерс, повысив голос.
  «Это не "нет".»
  «Скажи это!»
  «Да, — наконец сказал Джамал. — Я буду с тобой сотрудничать. Если старик это одобрит».
  «Расскажешь ему всё о нашей встрече?»
  «Почти всё. Но не всё. Есть вещи, которые он не поймет».
  «Тогда договоримся», — сказал Роджерс, пожимая руку Джамалу.
  Он откинулся на спинку кресла, поставил свои счастливые ковбойские сапоги на перила палубы и наблюдал, как солнце поднимается к небу.
  
  
  ЧАСТЬ IV
  
  
  
  Март–май 1970 г.
  
  
  
  
  
  15
  
  
  Бейрут; март 1970 года
  
  
  Яков Леви отметил возвращение Роджерса в Бейрут на карточке в коробке, которую хранил в офисе. Леви вписал даты поездки и пометку: «Кувейт». Запись следовала за записью: «Амман». Информация была получена от контакта в аэропорту, который предоставлял списки пассажиров и, при необходимости, фотографии пассажиров.
  Это была загадка, подумал Леви. Зачем Роджерс совершал эти поездки? Что он делал? С кем он встречался?
  Леви беспокоился по поводу подобных загадок, да и вообще почти обо всём на свете. Он был невысоким, жилистым мужчиной с темными чертами лица и вечным выражением беспокойства. Его семья, как он рассказывал друзьям, была из Марселя, а несколько дальних родственников — с Корсики. Он был нервным человеком с больным желудком, который весь день жевал антацидные таблетки в тщетной надежде, что они снимут напряжение, разъедающее его живот.
  Проблема Якова Леви заключалась в том, что его не существовало. По крайней мере, в Бейруте. В городе не было никого с таким именем. Вместо него был француз, торговец-импортёр по имени Жак Больё, и Леви жил в его шкуре. Светский месье Больё работал в офисе на улице Фенис в Западном Бейруте, в нескольких кварталах от отеля «Сент-Жорж». На латунной табличке на двери было написано «Франко-ливанская торговая компания». Это была небольшая, но довольно прибыльная фирма по импорту и экспорту, в которой работала горстка талантливых молодых людей и девушек, вежливых, говоривших по-французски, по-английски и по-арабски и имевших широкий круг знакомых в Ливане. Члены фирмы много путешествовали по арабскому миру и славились щедрыми комиссионными за сделки.
  Фирма Леви по импорту и экспорту на самом деле была представительством Моссада в Бейруте. Его семья действительно когда-то жила в Марселе, но теперь уже нет. Выжившие теперь жили в Израиле. Все, кроме Якова Леви, который называл себя Больё. Он был евреем, тайно жившим среди арабов, которые хотели его убить, и его постоянно преследовал страх. Страх настолько глубокий и постоянный, что он проник в его тело и тек в венах. Он прожил в Бейруте три года, день за днем изнашивая свои схемы. Несколько месяцев назад ему пообещали высокооплачиваемую офисную работу на родине в конце года, но он им не поверил. Это была ложь, сказанная, чтобы продлить ему жизнь еще на несколько месяцев в аду.
  Сам факт существования полицейского участка Моссада в Бейруте был одной из немногих настоящих тайн в городе, где сплетни и шпионаж были обычным делом. Участок функционировал в разных местах с 1951 года. Американцы понятия не имели, где он находится, как и сотрудники Второго бюро, и никто другой. Израильтяне, работавшие на Франко-ливанскую торговую компанию, никому не рассказывали о своих истинных личностях и о том, чем они на самом деле занимаются.
  Они были глазами и ушами Израиля в арабском мире. Они обслуживали тайники, действовали как курьеры, выявляли потенциальных агентов, разведывали местность. Они могли рекомендовать вербовку конкретного ливанца или палестинца, но никогда не занимались непосредственно вербовкой или работой с агентами. Это было слишком опасно. Один неверный шаг мог раскрыть тайну станции. Эти задачи они оставляли офицерам Моссада в Европе, которые могли легко встречаться с агентами в Париже или Риме, получать от них информацию и выплачивать им стипендии. В Ливане горстка офицеров Моссада работала под таким глубоким прикрытием, что не любила говорить, даже друг с другом, о своей настоящей работе.
  Наблюдение за американцами входило в обязанности Леви. Выявление агентов разведки среди них, отслеживание их действий, попытки понять, что они тайно делают на Ближнем Востоке за завесой американской государственной политики. Леви идеально подходил для этой работы. Он почти ничему не верил из того, что говорили люди, и уж тем более американцам.
  Леви наблюдал за Томом Роджерсом более шести месяцев. Он был убежден, что тот — сотрудник ЦРУ, занимающийся оперативной деятельностью, но это было несложно. Все, что нужно было сделать, — это изучить дипломатический список и поискать человека, который выделялся из общей картины. Человека, чье резюме не совсем соответствовало действительности: который был консульским сотрудником в одном месте, торговым атташе в другом, а теперь стал политическим сотрудником. Или можно было поискать социальные странности: политического сотрудника, который не посетил рождественскую вечеринку, устроенную главой политического отдела посольства. А если и это не давало ответа, можно было взглянуть на список сотрудников дипломатической службы Госдепартамента, опубликованный в Вашингтоне. С пугающей точностью в нем сотрудники ЦРУ, работающие под дипломатическим прикрытием, были указаны как «резервные» сотрудники дипломатической службы — «FSR», как их называли, — а не как полноправные сотрудники дипломатической службы.
  «Вот это прикрытие!» — подумал Леви. Американцы могли позволить себе такую небрежность. Они были богаты и влиятельны. И они не были евреями.
  По пути в свой офис на улице Фенис Леви видел величественный фасад американского посольства на Корнише. Он смотрел на пятый этаж, где работали сотрудники ЦРУ, и пытался представить, чем они занимаются и о чем думают. С некоторыми из них это было легко. Сотрудники, занимавшиеся ливанскими политиками, были настолько неуклюжи, что оставляли следы по всему городу. Другие, как, например, новобранец Роджерс, были более осторожны. Издалека они выглядели так, будто были почти настолько умны, чтобы быть сотрудниками Моссада. Это беспокоило Леви, и у него болел живот.
  Наблюдение за палестинцами было еще одной частью работы Леви. В некотором смысле это было проще, чем наблюдение за американцами. Это было почти слишком легко, слишком много крупиц информации витало в воздухе, и слишком много следов, по которым можно было идти. Палестинцы были хвастунами. Вместо того чтобы пытаться скрыть свои военные и разведывательные операции, они хвастались ими. И они боролись за то, кто будет ими управлять. Леви взял за правило проверять перестрелки в Фахани, потому что они часто включали в себя дуэли между враждующими офицерами ФАТХ за контроль над подразделениями, операциями или деньгами.
  Леви презирал палестинцев. Эта ненависть отчасти и поддерживала его. Палестинцы были насквозь коррумпированы. И их испортили другие арабы, которые их боялись. Чтобы разбогатеть, чиновнику ООП достаточно было собрать группу неряшливых беженцев в таком месте, как Катар или Абу-Даби, сообщить местному эмиру о надвигающихся проблемах и ждать взятки. Подкупить чиновников ООП было так легко, что Леви задавался вопросом, не может ли решение арабо-израильского конфликта заключаться не в новой войне, а в попытке захвата власти.
  Он наблюдал за палестинцами с ужасающим интересом, ненавидя то, что видел, и эта ненависть, в свою очередь, подпитывала его любопытство к природе врагов. Его завораживали их сексуальные привычки. Старик, например, никогда не спал с женщиной. С кем же он тогда спал? Леви хотел верить, что он спал с маленькими мальчиками. Это было бы совершенно верно. Леви нужны были доказательства в поддержку своей теории, но где он мог их искать? Он ведь не мог спросить у мальчиков в Фахани, подвергались ли они когда-либо сексуальному насилию со стороны мужчин в партизанской форме.
  А ещё были плейбои, молодые люди из так называемой разведывательной службы ФАТХ. Был Абу Намли, который покупал виски ящиками и часто посещал бордели Зейтуни с толстой пачкой долларовых купюр, покупая за раз двух-трёх девушек. Был Абу Насир, хладнокровный и строгий, который любил использовать женщин для других целей, например, для закладки бомб.
  А ещё был помощник Абу Насира, экстравагантный молодой человек по имени Джамаль Рамлави. Леви был убеждён, что Рамлави — это тот самый таинственный палестинец, фигурирующий в недавнем скандале с женой французского дипломата. Доказательств не было, но ходили многочисленные слухи. Агенты даже видели темноволосую европейку возле офиса Рамлави в Фахани. Это должен был быть Рамлави. В Бейруте он был известен как ловец женщин. Его видели в каждом ночном клубе и бистро города. Он вёл себя почти безрассудно. Настолько безрассудно, что Леви, размышляя об этом, задался вопросом, не скрывает ли пренебрежение молодого палестинца к тому, что большинство людей предпочитают держать в секрете, более глубокую тайну. Это было возможно. Леви сделал пометку, чтобы открыть новую карточку в палестинском деле. И начать более тщательно проверять поездки Рамлави.
  
  
  
  Леви смутно помнил времена, когда ему не было страшно. Это было до того, как он вступил в Моссад, когда он был всего лишь простым солдатом. Когда от него требовалось лишь рискнуть жизнью один раз, на войне. Будучи офицером разведки, он уже погиб тысячу раз.
  Леви любил вспоминать, как он поступил на службу в израильскую разведку. Это был способ ущипнуть себя, напомнить себе, что когда-то у него была другая жизнь.
  Он служил в армии. В этом не было ничего необычного. Все израильтяне идут в армию. Но он был очень физически подготовлен и очень умён, поэтому ему разрешили вступить в десантные войска, чем очень гордились его родители. И он так хорошо проявил себя в десантных войсках, что его попросили перейти в подразделение специальных операций, где он стал командиром группы.
  Возможно, страх начался именно тогда. Леви совершил прыжок в Южный Судан с командой израильтян, которые помогали разжигать там гражданскую войну между мусульманами севера и христианами юга. Израильтяне предоставляли южанам оружие и подготовку, исходя из того, что если мусульманский режим в Хартуме будет сломлен внутренними распрями, он мало что сможет сделать, чтобы помочь Насеру в Египте начать войну против Израиля. Это задание пугало лишь несколько минут перед прыжком. После этого все было просто. Либо ты умираешь, либо нет.
  После года службы в спецподразделениях он уволился из армии и поступил в университет. Этого было достаточно, он отслужил свой срок. Через несколько месяцев зазвонил телефон. «Завтра приезжайте по одному адресу в центре Тель-Авива». Никаких объяснений, кроме того, что звонок из армии. Четыре дня они задавали вопросы, собирая каждую деталь его биографии. Происхождение его семьи во Франции. Старые адреса и номера телефонов в Марселе. Старые номера паспортов, а также имена и адреса умерших родственников. Бывшая девушка позвонила, чтобы спросить, не совершил ли он чего-нибудь противоправного, потому что следователь только что провел весь день, задавая ему вопросы.
  А потом началась хитрость. Его снова призвали в армию на дополнительную подготовку. Трехмесячный курс повышения квалификации в области разведки. Хорошо. Ладно. Нет проблем. В Израиле все служат в армии. Затем еще один курс. Более продвинутый курс разведки, с гораздо большей зарплатой, зарплатой израильского армейского капитана, что по тем временам было целым состоянием. К этому времени стало очевидно, что происходит. В программу курса входили такие темы, как тайная связь, подрывные работы, обучение обращению со стрелковым оружием, действия в городских условиях.
  И наконец, церемония вручения дипломов. Его разбудили посреди ночи и отвезли в аэропорт, где ему выдали фальшивый французский паспорт и 10 долларов, посадили на самолет и доставили во Франкфурт, Западная Германия. Выйдя из самолета, ему дали адрес и сказали быть там через десять дней. До этого момента он был предоставлен сам себе, не говорил по-немецки, с 10 долларами в кармане. Ему предстояло выживать в чужой стране больше недели, не выдавая себя.
  И что же он сделал? Он выжил. Он угнал машину и разъезжал по Германии. Он был французским студентом на каникулах, как он сам говорил. Он жил за счет воровства денег. Кошельков, бумажников. Помогло и то, что он ненавидел немцев. Через десять дней он прибыл по указанному адресу на коричневом «Мерседесе», в новой одежде и с остатками помады своей немецкой подруги на щеке. Он был одним из немногих новобранцев, кому удалось выжить. Некоторые другие парни спали в кустах возле аэропорта, ели еду из мусорных баков и через два дня в отчаянии позвонили в израильское посольство. Они не были выжившими, как Леви. Возможно, им было недостаточно страшно.
  Они сказали: «Хорошо. Ты выжил. Ты один из нас. Езжай во Францию, в Марсель. Остепенись. Исчезни. Поступай в университет. Создай себе личность. Оформи паспорт. Это законно; ты родился во Франции. Вот подтверждающие документы». Деньги поступали каждый месяц на номерной банковский счет в Ницце. Это было похоже на долгий отпуск, пока по почте не пришел французский паспорт. Через несколько дней пришло сообщение от сотрудника Моссада, и это стало началом ужасного страха.
  Леви работал курьером, совершая рейсы за железный занавес. Он путешествовал как французский бизнесмен, обслуживая тайники и агентов в Варшаве, Праге, Литве, Киеве и Москве. Он перевозил деньги, сообщения и задания для агентов Моссада на Востоке. Почти все они были евреями. Люди, такие же напуганные и полные решимости выжить, как и Леви. Он собирал информацию на коротких встречах на вокзале в Варшаве, или во время прохода по зарослям на станции московского метро, или доставая пакет документов из металлической банки, спрятанной в водосточной трубе в Братиславе. Он путешествовал по точному маршруту, запрограммированному до минуты. Каждый контакт назначался на точное время, с запасным вариантом через двадцать четыре часа в другом месте, если агент не появлялся или тайник оказывался пустым.
  Всё, что он помнил об этих поездках, — это страх. Пот, стекающий по его рубашке, когда он стоял в очереди на паспортный контроль, борьба с голосом, когда полицейский остановил его на улице по пути к агенту и спросил, куда он направляется. Он был так напуган, что боялся обделаться. Он был так напуган, что не мог думать ни о чём другом, кроме выживания и сохранения жизни. И когда он наконец пересечёт границу и выберется оттуда живым, он вернётся в Марсель и будет ждать, как приговорённый к смерти, чтобы повторить это снова.
  Он был в этом очень хорош. Один из лучших. В этом и заключалось проклятие Леви. Именно оно привело его в Бейрут.
  
  
  
  «Мы разрываем швы, — любил говорить своим молодым офицерам начальник станции Моссад в Бейруте. — Разрываем швы распускающейся одежды. Арабский мир — это миф. Арабов нет. Есть христиане и мусульмане; палестинцы, сирийцы и ливанцы; сунниты и шииты, друзы, марониты, мельхиты, алавиты, копты и курды. Они живут в вымышленных странах, созданных европейскими колонизаторами. Ткань готова порваться, — говорил начальник станции. — Ложная нить арабизма не продержится ещё одно поколение. Посмотрите, — говорил он, — на Ливан».
  
  
  
  Начальником станции был человек по имени Зеев Шуваль, и Леви был им восхищен. Он, как это часто бывает с младшими офицерами, убедился, что именно Шуваль спас им всем жизнь. Если бы не начальник станции, подумал Леви, они бы все ходили по улицам Бейрута, распевая израильский национальный гимн «Хатикву». Шуваль был беспокойным, задумчивым, игривым и скрытным. У него была полупрозрачная кожа, слегка красноватое лицо, покрытое веснушками, и лысеющая голова, несколько оставшихся прядей которой были аккуратно зачесаны на макушку. Он выглядел как чопорный французский бизнесмен. Его французский был почти безупречен, но в нем чувствовался оттенок другого акцента — возможно, голландского — из давних времен.
  Весной 1970 года Шувал пригласил Леви на ужин. Помнил ли Леви, когда звонил в дверь тем вечером, что в этот вечер было что-то особенное? И удивился ли он, увидев в доме начальника несколько других людей из участка? Среди других гостей была молодая женщина, работавшая курьером, когда не печатала письма и не оформляла почтовые марки, и пара лет сорока пяти, занимавшаяся установкой подслушивающих устройств, камер и другого оборудования для наблюдения.
  В тот вечер в квартире Шувала Леви сначала не понял, что происходит. Он увидел, как жена Шувала подошла к окну и плотно задернула шторы, но это было вполне обычно. Он заметил, что за обеденным столом появилось еще одно место, возможно, они ждали кого-то на десерт. Только внимательно осмотрев сам стол, он понял, что сделал Шувал. На столе лежали тарелка с тремя кусочками мацы; жареная голяшка; веточка петрушки рядом с блюдом с подсоленной водой; верхушка корня хрена; вареное яйцо; и паста из яблок и орехов.
  «Шуваль сошёл с ума», — подумал Левий. — «Здесь слишком опасно праздновать Песах. Кто-нибудь нас увидит. Кто-нибудь нас услышит». Но Шуваль вышел из кухни с широкой улыбкой. На голове у него была ермолка, и он подарил одну Левию и другому гостю-мужчине.
  «Кто-нибудь, пожалуйста, включите радио», — сказал Шувал. Леви повернул ручку. Радио было настроено на «Голос арабов» из Каира, где повторялась речь президента Насера, произнесенная неделю назад. Египетский лидер монотонным голосом говорил об эффективности египетской промышленности.
  «Спасибо», — сказал Шувал.
  Свет приглушили, и жена Шувала пошла зажечь свечи. Леви, со слезами на глазах, слушал, как Шувал тихо, почти шепотом, но все же громче монотонной речи Насера произносил традиционное благословение свечей.
  Баруб Атаб Адонай Элобейну….
  «Восхваляя Бога, мы говорим, что вся жизнь священна. Зажигая праздничные огни, мы сохраняем святость жизни».
  Леви плакал. Как и шифровальщик. Но голос Шувала был сильным и полным надежды.
  «С каждым зажженным нами святым светом мир озаряется более высокой гармонией. Восхваляем Тебя, Господь Бог наш, величественный Владыка всей жизни, освящающий наши жизни заповедями и повелевающий нам зажигать праздничный святой свет».
  «Садитесь все», — сказала жена Шувала.
  Леви посмотрел на стол. Маца, потому что у бегства из Египта не было времени испечь квасной хлеб. Нежные весенние травы, зелень надежды и обновления, которые нужно окунуть в соленую воду слез. И марор, горький корень хрена, символизирующий горечь жизни в Египте и еще большую горечь и боль 2500 лет изгнания в диаспоре. И сладкая паста из яблок и меда, раствор, из которого мы строим наши мечты.
  На этот раз Леви почувствовал, что понимает, что делает в Бейруте, и вспомнил, что находится в действительно очень долгом путешествии.
  
  
  16
  
  
  Бейрут; март 1970 года
  
  
  Роджерс вернулся домой из Кувейта и застал Хоффмана в особенно раздражённом настроении. Несколькими днями ранее в Ливане разразился кризис между христианскими ополченцами и палестинскими коммандос.
  Как и многое другое в Ливане, это была игра в "око за око". Боевики-христиане устроили засаду палестинской похоронной процессии, когда она проходила через деревню Каххалех по трассе Бейрут-Дамаск. Христиане утверждали, что скорбящие незаконно несли оружие. Палестинские спецназовцы из лагеря беженцев Таль-Заатар ответили нападением на соседний христианский пригород. Перестрелка распространилась на другие части города, и возникли опасения, что боевые действия могут обостриться.
  Когда Роджерс заехал в посольство по пути из аэропорта, свет в кабинете Хоффмана еще горел. Начальник отделения выглядел изможденным. Он был вспотевший и небритый, с сигаретой во рту, чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой.
  «Как мило с вашей стороны присоединиться к нам», — сказал Хоффман с изысканной вежливостью, закончив разговор по телефону.
  Роджерс чувствовал, что попал в немилость, но не понимал почему.
  «Если это не составит для вас труда, — продолжил Хоффман, — возможно, вы могли бы помочь нам с небольшим сбором разведывательной информации, прежде чем вся эта чертова страна сгорит в дыму!»
  Роджерс начал извиняться, но начальник станции прервал его.
  «Приберегите это для капеллана», — сказал Хоффман.
  «Что вообще происходит?» — спросил Роджерс.
  «Это, мой дорогой мальчик, зависит от того, с кем ты разговариваешь. Если спросишь Министерство внутренних дел, то узнаешь о «недостоверных слухах о гражданских беспорядках в определенных районах». Если спросишь жителей Дикваны, то узнаешь, что там идет чертова война. Так что выбирай сам».
  «Нужна помощь?» — спросил Роджерс.
  «Как мило с вашей стороны спросить», — сказал Хоффман, вернувшись к своему саркастическому тону. «Если это не слишком сложно после ваших путешествий, может быть, вы могли бы связаться со своим маленьким другом в Фатхе и узнать, что, во имя Иисуса, там происходит. Учитывая, что мы на грани гражданской войны. Если это, конечно, не составит для вас большого труда».
  «Считайте, что дело сделано», — сказал Роджерс. «Как только я смогу с ним связаться».
  «Есть ещё кое-что, задира, — прорычал Хоффман. — В штаб-квартире жалуются на наглую телеграмму, которую ты якобы отправил из Кувейта. Стоун написал нам обоим вежливое письмо на агентском жаргоне. Вот краткий перевод: Если ты ещё раз вытворишь что-нибудь подобное, он тебе задницу надерёт! Понял?»
  Роджерс послушно кивнул. «Вот почему Хоффман так взволнован», — подумал он про себя.
  «Кстати, — окликнул Хоффман, когда Роджерс уже был на полпути по коридору, — как прошла ваша поездка?»
  
  
  
  Джейн Роджерс сидела в гостиной и читала детям, когда домой вернулся муж. На ней была твидовая юбка и свитер. В свете настольной лампы ее лицо представляло собой резкий контраст светотени: черные, глубоко затененные волосы, белая, сияющая кожа.
  Джейн была вне себя от радости, увидев мужа. Роджерс не позвонил, чтобы сообщить ей, когда вернется домой. Обычно он этого не делал из соображений безопасности. Она крепко обняла его, а когда пришло время отпустить, обняла еще раз.
  «В последние несколько дней мы немного нервничали», — сказала она, когда дети отошли на достаточное расстояние, чтобы ее не было слышно.
  «Как я понял от Фрэнка, у тебя были настоящие фейерверки», — сказал Роджерс, уже начиная чувствовать себя виноватым.
  «Два дня назад мы слышали выстрелы на набережной Корниш. Владелец дома внизу сказал, что это была просто свадебная процессия, но они всегда так говорят. Потом зашел Бинки Гарретт из посольства и предупредил, что нам следует оставаться дома на ночь и запастись едой».
  «Бинкки — идиот», — сказал Роджерс.
  Роджерс заметил, что квартира выглядела как бомбоубежище. Шторы были плотно задернуты, а кладовая была завалена консервами. В коридоре стояли три ящика минеральной воды.
  «Наверное, я слишком остро отреагировала», — сказала Джейн.
  Роджерс попытался извиниться, но слова не вырвались. Он молчал, сломленный раскаянием за то, что оставил свою семью одну и в опасности.
  «С детьми все в порядке?» — наконец спросил Роджерс.
  «Хорошо», — сказала Джейн.
  "Отметка?"
  «С ним всё в порядке. Он скучал по папе».
  «А как Эми? Как дела у Эми?»
  Сердце Роджерса бешено колотилось, когда он задавал этот вопрос. Больше всего на свете его пугало здоровье его двухлетней дочери.
  «Ей стало лучше, — сказала Джейн. — Врач говорит, что ей стало намного лучше».
  «Слава Богу!» — воскликнул Роджерс. На мгновение он почувствовал легкость, словно с него сняли тяжелый груз. Но он никак не мог поверить в эту хорошую новость, и сомнение отразилось на его лице.
  «Она в другой комнате, — сказала Джейн. — Пойди и посмотри сама».
  Роджерс направился к детской игровой комнате, ярко раскрашенной и заваленной игрушками. С собой он нес сумку с подарками, которые привез из Кувейта.
  «Папа дома!» — крикнул Роджерс в сторону игровой комнаты.
  «Что ты нам принес?» — крикнул Марк.
  Мальчик побежал к отцу. На нём была бейсболка команды Boston Red Sox и футболка с надписью «Amherst 198?».
  Эми следовала за ней, но медленнее. Это была прекрасная девочка: кудрявые светлые волосы, приветливая улыбка, румяные щеки, белое летнее платье, расшитое цветами. Она бежала неровными, кривыми шагами малыша. На полпути к папе она упала на ковер.
  Роджерс вздрогнул. Он поднял её на руки и обнял.
  «Она еще не идеальна, — объяснила Джейн. — Но становится лучше».
  «Эми, — сказал Роджерс. — Вот тебе подарок».
  Он полез в сумку и дал ей самодельную куклу, купленную в Кувейте, одетую по-арабски в шаровары и вуаль. Девочка взяла куклу в руки и начала снимать с нее одежду. Когда она снимала штаны, кукла выскользнула из ее пальцев и упала на пол.
  Роджерс поднял куклу с пола и осторожно вернул её дочери.
  «Увидишь, — сказала Джейн. — Она стала намного спокойнее».
  Роджерс подарил своему сыну плакат с рекламой национальной футбольной команды Кувейта. На плакате был изображен верблюд, пинающий футбольный мяч, и надпись: «Наш верблюд — победитель!»
  «Ух ты!» — воскликнул Марк, который и без того был большим поклонником футбола.
  У Роджерса не хватило духу сказать сыну, что футбольная команда Кувейта 1970 года была одной из худших в мире. Плохой даже по скромным меркам стран Персидского залива. Их «верблюд», по сути, не был победителем.
  «Так кто же лидирует в ливанской футбольной лиге?» — спросил Роджерс своего сына, который каждое утро изучал турнирные таблицы в газете.
  «Друзы!» — воскликнул мальчик. — «На одно очко!»
  «А что насчет шиитов?» — спросил Роджерс. Когда он уходил, они лидировали в лиге.
  «Третье место», — сказал его сын.
  «Что за страна!» — подумал Роджерс. Религия настолько глубоко укоренилась в жизни нации, что даже доминировала в спорте. Если бы вы спросили любого футбольного болельщика — даже школьника, как Марк, — он бы разделил первый дивизион Ливанской футбольной лиги по религиозным сектам: команда друзов-мусульман; команда шиитов-мусульман; две команды суннитов-мусульман из Западного Бейрута; три команды маронитов-христиан из Восточного Бейрута; греческая православная команда; команда суннитов из Триполи; команда маронитов из Згарты; и две армянские команды, одна левая и одна правая.
  Марк с опаской посмотрел на отца.
  «Папа, они будут продолжать играть в футбол, если начнётся война?»
  «Не глупите, — сказал Роджерс. — Войны в Ливане не будет. Кто вам эту идею внушил?»
  «Никто», — сказал Марк. На его лице появилось облегчение.
  Когда дети легли спать, Роджерс подарил Джейн браслет, который купил на золотом рынке в Кувейте. Он как можно нежнее надел его ей на запястье.
  «Давай выпьем», — сказала Джейн.
  Роджерс вернулся со стаканом водки с апельсиновым соком для жены и бокалом виски для себя. Он сел на диван. Джейн прижалась к нему.
  «Я чувствую себя виноватым за то, что оставил тебя одного», — сказал Роджерс.
  «Это хорошо. Тебе следовало бы так поступить. Ты был мерзавцем, что оставил нас в покое».
  Она нахмурилась, а затем нежно поцеловала мужа в щеку.
  «Откуда у Марка взялись все эти разговоры о войне?» — спросил Роджерс.
  «Это повсюду. В школе. На рынке. Вот что действительно пугало. Как только начались бои, всем сразу показалось, что все станет намного хуже».
  «Что говорили люди?»
  «Слухи, сплетни. Знаете, арабы, они всегда болтают. Ну, на этот раз им действительно было о чем посплетничать, и они не могли остановиться. Цветочник на улице Садат сказал, что мусульмане в ливанской армии не будут стрелять по палестинцам, если дело дойдет до боя. Он сказал, что они откажутся подчиняться приказам христианских офицеров. Я спросил его, откуда он это знает, и он просто подмигнул. И христианки в бакалейном магазине Смита вели себя точно так же. Все они утверждали, что у них есть друзья в Восточном Бейруте, которые знают кого-то в христианской милиции. Когда я спрашивал, что будет дальше, они цокали языком. Что это значит?»
  «Это зависит от ситуации, — сказал Роджерс. — В данном случае это, вероятно, означало, что они ничего не знали, но не хотели в этом признаваться».
  «Говорят, кризис еще не закончился», — сказала Джейн.
  «Кто это сказал?»
  «Дамы в магазине Смита».
  «Ах!» — рассмеялся Роджерс. — «Надежные источники».
  «Это странно, — продолжила она. — Мне кажется, эта страна такая спокойная, дружелюбная и современная. Я не понимала, сколько напряжения скрывается под поверхностью, пока не увидела это в последние несколько дней».
  Роджерс обнял её. Казалось, этот вечер был создан для объятий.
  «Пойдем спать», — сказала Джейн.
  Они нежно занимались любовью, Роджерс пытался выразить в постели то, что хотел сказать, но не мог. Они почти заснули, когда Роджерс заговорил.
  «Что сказал врач об Эми?»
  — Я же тебе говорила, — сонно произнесла Джейн. — Ей становится лучше. И через несколько месяцев она будет как новенькая.
  «Вы ему верите?» — спросил Роджерс.
  «В этот раз, кажется, я действительно так думаю», — сказала Джейн. Она прижалась к боку Роджерса, словно кошка.
  Роджерс закурил сигарету и подумал об Эми.
  «Ты прощаешь мне то, что случилось?» — спросил Роджерс. Ответа не последовало. Джейн уснула.
  
  
  
  Для Роджерса то, что случилось с Эми, стало метафорой того, что было самым ужасным и страшным на Ближнем Востоке. Всё началось с загадочной болезни, которую, казалось, никто не понимал и не знал, как лечить. Роджерс никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным и напуганным.
  Всё началось однажды в Омане, когда Эми было почти полтора года. У неё были проблемы с ходьбой — она ходила гораздо медленнее, чем Марк, — и она только постепенно училась ползать по комнате. А потом однажды она упала. Она поднялась, и снова упала. Сначала это казалось забавным — беспомощным и милым, — но это повторялось снова и снова, и на следующий день Роджерсу и его жене стало очевидно, что что-то не так. Затем Эми начала ронять вещи. Печенье, игрушки, бутылочку.
  Они пошли к своему педиатру. Его звали доктор Абдель-Салам Фавзи. Он был египтянином, много лет проживавшим в Маскате. Все богатые арабские и европейские семьи водили к нему своих детей.
  Роджерс помнил каждую деталь того ужасного дня, когда они пришли в клинику доктора Фавзи и услышали его диагноз. Было жарко, а в зале ожидания пахло чесноком и сигаретным дымом. Медсестра вызвала Роджерса и его жену в кабинет врача, словно они были заключенными, ожидающими приговора. На стене кабинета доктора Фавзи Роджерс заметил диплом врача Американского университета в Бейруте, а также памятные таблички от различных оманских медицинских организаций и личное свидетельство от эмира Абу-Даби.
  «Пожалуйста, садитесь», — сказал доктор. Это был чопорный мужчина в костюме-тройке, несмотря на летнюю жару. Он напомнил Роджерсу старые фотографии османских чиновников начала века: достойные и благопристойные, носящие свои изысканные одежды как униформу респектабельности, одновременно облагороженные и смущенные своими арабскими корнями. Доктору не хватало лишь красной фески, чтобы завершить картину.
  «Я провел ряд неврологических обследований вашей дочери, — торжественно произнес доктор Фавзи. — Позвольте мне объяснить вам весь спектр возможных причин ее трудностей».
  «Самое простое объяснение — это замедление в её развитии. Такое иногда случается с детьми. Некоторые начинают ходить только в три-четыре года, но во взрослом возрасте у них это неплохо получается. Очень хорошо. Так что это может быть временная проблема, которая со временем исчезнет».
  Джейн глубоко вздохнула. Роджерс попытался собраться с духом, ожидая того, что должно произойти.
  «Есть и другие возможности», — сказал доктор Фавзи.
  «Что это?» — спросил Роджерс.
  — Ну, давайте посмотрим, — сказал доктор, затягивая разговор. Как и многие арабы, он не любил сообщать плохие новости.
  «Возможных вариантов несколько. Среди них — полиомиелит. Который, конечно же, в наши дни излечим».
  «Эми вакцинирована», — сказал Роджерс.
  «Да, конечно», — ответил врач. «Это исключает полиомиелит».
  «Что ещё?» — спросил Роджерс.
  «В таких случаях, когда наблюдаются необъяснимые двигательные нарушения, мы не можем исключить некоторые более серьезные заболевания».
  «В каком именно смысле?» — уточнил Роджерс.
  «Мышечная дистрофия», — сказал врач. Джейн вздрогнула.
  «А что ещё?» — спросил Роджерс.
  «Опухоль», — сказал врач.
  «Опухоль мозга?»
  «Да, это может быть опухоль мозга. Возможно».
  Джейн выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок.
  «А как насчет чего-то заразного?» — спросил Роджерс. «Или чего-то, что она съела?»
  «Я не думаю, что это очень вероятно», — быстро ответил врач. «Сегодня на Ближнем Востоке это не так. Подобные явления гораздо чаще встречаются в Азии или Африке, чем в арабском мире».
  Вспомнив тщеславное и оборонительное поведение доктора, Роджерс снова разозлился.
  Состояние Эми ухудшалось. Поведение доктора Фавзи становилось все более серьезным. По его словам, симптомы указывали на серьезную неврологическую проблему. Они спрашивали совета у друзей в посольстве, что делать, но никто не смог дать хороших рекомендаций. В конце концов, доктор Фавзи был всеобщим любимцем среди педиатров.
  Примерно в это время Роджерс начал думать: «Это моя вина. Я привёз сюда свою семью, поместил их в это жалкое место, пока пытался спасти мир. Мои усилия окажутся тщетными, и моя маленькая дочь умрёт».
  В отчаянии Роджерс отправился в местную больницу в Маскате. Он посмотрел имена врачей-резидентов и поинтересовался, где они проходили обучение. В конце концов он нашел молодого омана, доктора Тайиба, который учился в медицинской школе в Америке, в Бостонском университете. Он пришел к молодому человеку, представился сотрудником американского посольства и объяснил, что происходит с его дочерью. Роджерс спросил, не согласится ли тот вернуться домой и осмотреть ее.
  Доктор Тайиб приехал в тот вечер. Это был сдержанный молодой человек, сын офицера оманской армии, хорошо учившийся в медицинском институте. Он сказал, что заниматься медицинской практикой в арабском мире сложно, потому что люди очень часто нечестно рассказывают о своих симптомах.
  Он осмотрел младенца. Несомненно, были неврологические проблемы, сказал он. Но была и относительно простая возможность. Может быть, другой врач упоминал об этом?
  «Что это?» — спросил Роджерс.
  «Висцеральный синдром миграции личинок», — сказал врач.
  «Что это?» — спросила Джейн.
  «Круглые черви, — сказал доктор Тайиб. — Так их обычно называют. Они проникают в ткани и могут оставаться живыми в течение нескольких месяцев, даже лет. Если их не лечить, они могут попасть в мозг. Возможно, это происходит с вашей дочерью».
  Роджерса тошнило.
  «Как она могла их достать?» — спросила Джейн.
  «Обычно они едят землю», — сказал врач.
  «Грязь?» — спросил Роджерс.
  Грязь. Грязь Ближнего Востока, бесплодного, отсталого региона земного шара, где Роджерс решил провести свою жизнь.
  «Она играет на улице?» — спросил врач.
  «Да», — ответила Джейн.
  «А собаки часто бывают в тех местах, где она играет?»
  «Да, — сказала Джейн. — Она их ищет. Она обожает собак».
  «А возможно ли, что собаки нагадили там, где она играет?»
  «Думаю, да», — сказала Джейн.
  «Возможно, это и есть объяснение», — сказал оманский врач. «Висцеральный синдром миграции личинок. Конечно, нам придется провести анализы. Биопсия печени. Это будет непросто, но я настоятельно рекомендую это сделать».
  «Да, пожалуйста», — сказал Роджерс.
  «Я могу организовать так, чтобы ваш лечащий врач проконтролировал проведение анализов», — сказал представитель Омана.
  «Нет!» — сказал Роджерс. «Ни в коем случае. Я хочу, чтобы вы вылечили мою дочь».
  Представитель Омана возразил, что передача дела будет неудобна. Но Роджерс настоял на своем, и в конце концов тот согласился.
  — Доктор, — настороженно спросила Джейн. — А можно ли вылечить круглых червей?
  «О да, — сказал врач. — Довольно часто полное выздоровление наступает в течение шести-двенадцати месяцев».
  Джейн Роджерс рухнула в объятия мужа. Роджерс все еще был слишком напуган, чтобы поверить в эту хорошую новость.
  
  
  
  Диагноз оманского врача оказался верным. Эми страдала от круглых червей. Врач назначил соответствующее лекарство, и лечение начало приносить результаты.
  Но возникли сложности политического характера. Доктор Фавзи, египтянин, был в ярости от вмешательства молодого оманского врача в его дело. Он подал петицию в местное медицинское общество с просьбой отозвать лицензию у молодого врача. Позже, когда Роджерсы уезжали из Омана в Бейрут, они узнали, что доктор Фавзи через некоторых своих состоятельных пациентов оказывает давление на местную больницу, чтобы молодого врача отстранили от ординатуры.
  Роджерс был в ярости. Но американский посол в Маскате настаивал на том, что ему не следует вмешиваться глубже. Это было дело местного масштаба.
  Теперь, в Бейруте, Эми становилось лучше. Это было похоже на передышку. Как в одной из ветхозаветных историй, где Бог замышляет ужасное наказание, но в конце концов, по непостижимым причинам, смягчается.
  
  
  
  На следующее утро Роджерс рано отправился в офис, чтобы отправить сообщение Джамалу. Он показал черновик Хоффману, который, в свою очередь, показал его послу, а тот отправил телеграмму дежурному сотруднику Госдепартамента. После того как короткое сообщение было одобрено различными уровнями бюрократии, Роджерс напечатал его на чистом листе бумаги и положил в простой белый конверт.
  В сообщении говорилось: «Соединенные Штаты призывают лидеров ливанского христианского ополчения проявить сдержанность в нынешнем кризисе. Соединенные Штаты призывают ФАТХ проявить аналогичную сдержанность».
  Роджерс приложил к сообщению Фуаду сопроводительную записку, в которой поручил ему передать сообщение Джамалю для доставки старику. Он также попросил Фуада потребовать от Джамаля подробностей о военной ситуации в Бейруте.
  Сообщение было простым, но процесс его доставки осложнялся процедурами безопасности. Курьер посольства забрал письмо и опустил его в почтовый ящик фиктивной компании «Транссредиземноморские агенты по пересылке», которая располагала однокомнатным офисом в здании Старко в центре города. Ливанский агент по контракту доставил письмо оттуда в тайник в переулке на рынке Сук Тавиле. Затем курьер позвонил Фуаду с общественного телефона и, используя заранее оговоренный код, сообщил ему, что его ждет сообщение.
  Фуад получил сообщение и позвонил Джамалю. Используя другой заранее оговоренный код, он назначил встречу через час в переполненном кафе. Между американским агентом и палестинцем было три уровня посредников. Если система работала, звенья в цепи были невидимы.
  Фуад доложил Роджерсу через двадцать четыре часа. Они встретились в квартире на улице Хамра, войдя в здание с разницей в пятнадцать минут через разные двери. Фуад передал Роджерсу короткое сообщение от Джамаля, написанное аккуратным арабским почерком, содержащее цитату из арабской пословицы, незнакомой Роджерсу.
  Сообщение гласило полностью: «Они пришли подоить козу. Он пукнул».
  «Что, чёрт возьми, это должно означать?» — потребовал объяснений Роджерс.
  Фуад укоризненно посмотрел на своего куратора. Он снял солнцезащитные очки.
  «Полагаю, это означает, что у этой козы нет для вас молока».
  «Я до сих пор не понимаю», — сказал Роджерс. «Переведите для своего американского друга».
  «Я думаю, Джамал имеет в виду, что вы обратились не к тому человеку за информацией об инциденте в Каххале, и поэтому получаете грубый ответ», — мягко сказал Фуад.
  «Отлично!» — сказал Роджерс. «Это очень полезно. Есть еще что-нибудь?»
  «Мы несколько минут обсуждали ситуацию», — ответил Фуад.
  «Что сказал Джамал?»
  «Он сказал, что после возвращения в Бейрут поговорил с военными лидерами ФАТХ. Они сказали ему, что ФАТХ не виноват. Кризис спровоцировали христиане. Он сказал, что ФАТХ с самого начала проявлял сдержанность и не нуждается в советах американцев».
  «Это официальная позиция, — сказал Роджерс. — Я мог бы прочитать об этом в газете».
  «Джамал говорит, что это правда. Он сказал еще кое-что. Одна из отколовшихся от ООП группировок пытается использовать ситуацию в своих интересах. Прошлой ночью они обстреливали минометами христианские районы города, и попытаются сделать это снова. Он сказал, что Старик выступает против экстремистов, и что именно они должны вызывать опасения, а не ФАТХ».
  «Если это будут только сумасшедшие, то всё утихнет», — сказал Роджерс.
  «Вероятно», — согласился Фуад.
  «Джамал рассердился на мое сообщение?»
  «Он был таким, пока ему не пришла в голову пословица про козла. Тогда он перестал злиться. Он сказал, что тебе следует добавить её в свою коллекцию».
  Роджерс ознакомил Хоффмана с разведывательным докладом и подготовил телеграмму для Лэнгли. В телеграмме говорилось, что кризис в Ливане утихнет. ФАТХ, группировка ООП, обладающая наибольшей огневой мощью, не хотела конфронтации. Другие палестинские фракции пытались использовать ситуацию в своих интересах, но без поддержки ФАТХ ливанские власти могли легко их сдержать.
  «Неплохо, — сказал Хоффман. — Может быть, ваша небольшая операция не совсем бесполезна. Но, мой дорогой, лучше бы ты оказался прав в этом вопросе. Потому что если нет, то у нас будут очень серьёзные проблемы. На христианской стороне есть люди, которые истошно кричат. Они хотят сравнять лагеря беженцев с землёй, а мы говорим им, чтобы они успокоились».
  «Я доверяю нашему человеку, — сказал Роджерс. — К тому же, он — всё, что у нас есть».
  «Отправьте кабель», — сказал Хоффман.
  На следующий день ситуация на вокзале Бейрута улучшилась, когда стрельба вокруг лагеря беженцев Таль-Заатар прекратилась, а премьер-министр Ливана, мусульманин по национальности, выступил с заявлением о завершении кризиса.
  
  
  17
  
  
  Бейрут; апрель 1970 г.
  
  
  Роджерсу потребовалось несколько недель, чтобы заполнить анкету личного дела (PRQ), в которой официально предлагалось зачислить Джамала в качестве агента. Основная работа уже была проделана. Контакты были установлены в Бейруте, Аммане и Кувейте. Джамал, независимо от своего статуса, уже предоставлял своевременную информацию. Но для бюрократии это не имело значения. Их триумф заключался в том, чтобы свести таинственные и зачастую возвышенные взаимоотношения в мире разведки к упорядоченному потоку бумажной работы.
  Роджерс ненавидел подобную бумажную работу. PRQ представлял собой объёмный документ, который сам по себе был разделён на отдельные разделы по соображениям безопасности. Часть I представляла собой семистраничную биографическую справку, подобную резюме, которое обычный соискатель мог бы представить потенциальному работодателю. Она включала имя, дату рождения и домашний адрес заявителя; имена его родителей, образование, хобби; а также краткое описание его привычек в отношении алкоголя, наркотиков и сексуальной истории. В части I использовались настоящие имена.
  Вторая часть запроса на информацию (PRQ) содержала пикантные оперативные подробности. В ней объяснялось, как был обнаружен и оценен субъект, как была собрана информация о нем в первой части, и, что наиболее важно, как оперативный сотрудник намеревался его использовать. Это был своего рода оперативный план действий, описывающий, как будет работать агент и какие разведывательные данные от него ожидаются. Во второй части агент упоминался только под криптонимом. Отдельные части PRQ помещались в основное досье агента в центральном реестре, известное как «досье 201». Теоретически, лица, имевшие доступ к настоящим именам агентов, не имели доступа к их оперативным записям, и наоборот.
  Агентство переняло многие из этих методов ведения бухгалтерского учета, а также множество других деталей работы секретной службы, у британцев. Однако британцы относились к делу секретности гораздо серьезнее, чем американцы. На заре своей деятельности они даже не любили использовать кодовые слова в своих оперативных отчетах и предпочитали, где это возможно, использовать цифры. Роджерс читал о сотруднике SIS, которого несколько лет назад отчитали за нарушение безопасности. Его преступление заключалось в том, что в сообщении домой он указал Берлин как столицу страны, известной в жаргоне SIS только как «12000».
  Для этого дела был присвоен шестибуквенный криптоним. У всех агентов в Ливане были кодовые имена, начинающиеся с «PE». Джамал Рамлави стал, на языке спецслужб, агентом с кодовым именем PECOCK.
  
  
  
  Образ Пекока, сложившийся из биографических материалов, указывал на то, что у него были задатки весьма выдающегося агента. Действительно, американцы не могли придумать лучшей цели для вербовки.
  Как пояснялось в документах, Пекок был своего рода палестинским аристократом, отличавшимся самоуверенностью и презрением к общепринятым нормам поведения, типичными для детей из влиятельных семей по всему миру. В 1964 году, после окончания Каирского университета, он присутствовал на учредительном заседании Организации освобождения Палестины в Восточном Иерусалиме. На этом собрании он подошел к некоторым лидерам ФАТХ, тогда небольшой подпольной сети, базировавшейся в Кувейте, и попросил присоединиться к ним. Несколько старейшин пытались убедить его вместо этого поступить в аспирантуру, но он наотрез отказался. В 1965 году он переехал в Кувейт. Благодаря своей непринужденной манере поведения и языковым способностям его часто использовали в качестве курьера в Европе.
  Как и многие аристократы, молодой человек тяготел к разведывательной работе. Возможно, видимый мир ему наскучил. В 1967 году он переехал в Амман и работал под началом Абу Намли, проверяя новых членов ФАТХ. В следующем году египтяне тихо предложили помочь ФАТХ в создании службы безопасности. Пекок был среди десяти членов ФАТХ, которые в середине 1968 года отправились в Каир на шестинедельный курс обучения разведке. Курс охватывал вербовку и контроль агентов, методы наблюдения и допроса, а также подготовку разведывательных отчетов и оценок.
  Десять выпускников Каирского университета, вернувшихся в Иорданию в конце 1968 года, сформировали ядро новой разведывательной организации ФАТХ, известной как «Джихаз аль-Расд», или «Аппарат наблюдения». Как и многие службы безопасности, она была разделена на две части: одна отвечала за контрразведку, а другая — за сбор информации и проведение специальных операций. Главой «Расда» с 1969 года был Мохаммед Насир Макави, известный как «Абу Насир». Пекок был одним из его трех главных помощников. Считалось, что он был наиболее влиятельным из-за своих отношений со Стариком, который относился к красивому молодому палестинцу как к сыну.
  Почему старик так доверял Джамалу? — спрашивал себя Роджерс. — Почему именно этого относительно молодого офицера разведки выбрали и поручили ему самые секретные операции ФАТХа? Возможно, потому что старик не мог доверять никому своего возраста, кто мог бы стать его потенциальным соперником.
  Роджерс считал, что подозрение было всеобщим чувством в арабском мире. Это была страна удара в спину, культура, которая верила в наставление: «Бойся врага один раз, бойся друга тысячу раз». Узы дружбы между арабскими мужчинами были крепкими, но недолговечными. Доверие всегда предалось, клятвы верности и преданности всегда нарушались. Взгляните на ислам. Через несколько лет после смерти пророка Мухаммеда его последователи были в ссоре, замышляя друг против друга убийства. Та же проблема с тех пор преследовала арабскую политику. Подозрения и соперничество были настолько сильны, что было трудно доверять кому-либо достаточно долго, чтобы построить что-то прочное, например, политическую партию или государство. Арабский мужчина полностью доверял только одному человеку: своему сыну. Даже его братья были потенциальными соперниками. У Старика не было сына. Но у него был Джамал.
  
  
  
  Остальная часть PRQ Part II содержала краткое изложение оперативных деталей. Было очевидно, что агент ПЕКОК имел доступ к важнейшим секретам ФАТХа. Вопрос заключался лишь в том, как им управлять.
  Здесь Роджерс дал рекомендацию, которая, как он знал, расстроит штаб-квартиру. Пекока следует рассматривать изначально как ценного агента, а не как контролируемого агента. Его следует убедить в том, что ЦРУ принимает его определение отношений — как «связующего звена» между двумя потенциально сотрудничающими разведывательными службами — и не рассматривает его как американского агента. Роджерс опирался на беседы в Кувейте. Он отметил, что молодой палестинец получил указание от самого Старика работать с Соединенными Штатами. Агентство должно создать видимость принятия такого подхода. Оно должно повысить авторитет Пекока и поощрять фикцию двусторонних отношений, предоставляя ему регулярный поток разведывательной информации низкого уровня, которая может быть полезна для ФАТХ. Существовала большая вероятность того, что Пекока в конечном итоге можно будет завербовать обычным способом, выплачивать ему стипендию и управлять им как контролируемым агентом. Но только если агентство проявит терпение.
  «Нам не следует проявлять жадность», — подчеркнул Роджерс в телеграмме Стоуну, приложенной к запросу на предоставление информации. «Операция может провалиться, если мы с самого начала будем настаивать на полном контроле и надежности. Мы не должны пытаться подкупить или скомпрометировать Пекока, и на данном этапе мы не должны просить его пройти проверку на полиграфе».
  На данный момент, рекомендовал Роджерс, с палестинцем следует обращаться осторожно. Ливанский агент по контракту, который его заметил и помог в расследовании, должен продолжать выполнять функции курьера и посредника. Его прикрытие в качестве ливанского левого активиста с сильными пропалестинскими симпатиями обеспечит ему легкий доступ к ФАТХ, не вызывая подозрений. Роджерсу следует регулярно встречаться с PECOCK, но по возможности за пределами Ливана.
  Роджерс включил в качестве приложений резюме своих встреч с Джамалем в Кувейте, а также резюме встреч Фуада в Бейруте. Он передал этот объёмный файл Хоффману, который изучил его и отправил в Лэнгли.
  
  
  
  «В этом деле ты проиграешь», — предупредил Хоффман Роджерса, прежде чем отправить запрос на предоставление информации. «Ты почти убедил меня, что можешь завербовать агента, который на самом деле не агент. Но ты его не убедишь».
  «Почему бы и нет?» — спросил Роджерс. «То, что я предлагаю, имеет полный смысл. Это даст нам то, чего мы хотим, без риска сорвать операцию».
  «Потому что они глупы, — сказал Хоффман. — В том смысле, в каком глупыми могут быть только очень умные люди».
  «Почему?» — спросил Роджерс, искренне недоумевая.
  «Мне кажется, с людьми в Йеле что-то происходит», — ответил Хоффман, ковыряясь в зубах деревянной спичкой.
  «Они убеждаются, что только благодаря нескольким таким людям, как они, мир не превратился в безнадежный хаос. Они считают, что мировые проблемы в основном связаны с недостатком правил и норм, а также с нехваткой образованных людей, способных их соблюдать. Вот тут-то они и вступают в игру. Они — законодатели, стоящие на страже против хаоса и беспорядка. И именно поэтому они откажут вам в вашем предложении».
  "Почему?"
  «Потому что это нарушает правила».
  «Но то, что я рекомендую, имеет смысл».
  «Не трать на меня силы, сынок, — сказал Хоффман. — Я просто здесь работаю».
  
  
  18
  
  
  Вашингтон; апрель 1970 г.
  
  
  Роджерса вызвали в Вашингтон три недели спустя. Отделу оперативного утверждения его план действий не понравился. Джон Марш, начальник оперативного отдела Северо-Восточного дивизиона, также был недоволен и призвал Стоуна вызвать Роджерса на «консультации».
  Это был первый настоящий удар, с которым Роджерс столкнулся за свою карьеру, которая до этого момента представляла собой неуклонное шествие успехов и похвал. Хоффман пытался заверить его, что вызов домой — это часть игры, обряд посвящения в середине карьеры. В руководстве к тебе не относятся серьезно, пока тебя не вытащат на ковер и не прочитают лекцию. В любом случае, сказал Хоффман, если Роджерс хотел действовать осторожно, ему следовало выбрать другую карьеру.
  Хоффман был достаточно любезен, чтобы не добавлять: «Я же говорил». Но Роджерс всё равно слышал, как он об этом думает.
  Роджерс боялся этой поездки. Дома с Джейн он был нервным, в последние несколько ночей, проведенных вместе, отстраненным, беспокойным и вспыльчивым даже в присутствии детей. Ему не нравилось, когда его решения подвергались сомнению, особенно со стороны людей, которые уже много лет не нанимали себе агентов. Ему также не нравилось напоминать себе, что он находится в середине карьеры, уже не вундеркинд, и что он подвержен нападкам со стороны людей дома, которые считали его угрозой или соперником. Роджерс любил разделять свою жизнь на аккуратные отсеки. Самый большой из них, работа, внезапно вышел из-под его контроля.
  
  
  
  Роджерс попытался расслабиться в самолёте. Он выпил несколько бокалов. Он вспомнил свои спортивные достижения в старшей школе. Он предался воспоминаниям о бывших девушках. Он мысленно перебрал некоторые разведывательные операции, за которые его в прошлом хвалили.
  Во время перелета Париж-Вашингтон Роджерс завязал разговор с привлекательной француженкой, блондинкой с голубыми глазами, лет тридцати пяти.
  У нее была аккуратная прическа, и она была одета в дорогой твидовый костюм. Когда она двигалась, Роджерсу казалось, что он слышит шорох ее нижнего белья.
  Роджерс спросил женщину, зачем она едет в Америку. По делам или на отдых?
  «Удовольствие», — произнесла женщина, растягивая слоги этого слова. Роджерс услышал шорох шелка и атласа, когда она поправлялась на сиденье.
  «Есть какие-нибудь планы?» — спросил Роджерс.
  «Посмотрим», — сказала женщина.
  Она была женой французского промышленника, объяснила она. Квартира на острове Сен-Луи, слишком много вечеринок, слишком много обязанностей. Она устала от Парижа и хотела отдохнуть в Америке.
  Роджерс находил эту женщину невероятно привлекательной. Когда она наклонялась вперед, чтобы заговорить с ним, он мог разглядеть тонкую белую пудру ее макияжа, блеск помады и пышность ее груди. Она обладала безупречными манерами женщины, предназначенной для удовольствия утонченного и богатого джентльмена.
  Когда они выходили из самолета, Роджерс, сам не совсем понимая, зачем, спросил название ее отеля.
  Женщина покраснела и отвела взгляд, но тихо произнесла: «Мадисон». Она протянула ему карточку со своим именем: Вероник Годар.
  «Мне позвонить вам?» — спросил Роджерс, беря карточку.
  «Как вам угодно», — сказала француженка, закрывая глаза во время разговора.
  
  
  
  Роджерс остановился в недорогом отеле в Арлингтоне, куда агентство заселяло людей, приехавших домой в командировку. Он заселился, позвонил нескольким друзьям, чтобы сообщить о своем приезде, и прогулялся по мосту Ки-Бридж до Джорджтауна.
  Он сидел в баре, размышляя, стоит ли позвонить женщине из самолета. Даже сам факт задавания себе этого вопроса казался странным. Он был моногамным, как из соображений душевного равновесия, так и ради безопасности. Убеждение в счастливом браке было для него основополагающим чувством благополучия. Но он чувствовал беспокойство, тягу к приключениям и обреченности, импульс, подобный тому, что иногда испытываешь, стоя на высоком балконе и глядя за перила.
  «Прыгай», — подумал Роджерс про себя. В своем воображении он увидел француженку, развалившуюся на кровати, застеленной мягкими подушками и белым постельным бельем.
  Он подошёл к телефону и набрал номер отеля "Мэдисон".
  «Я приглашу её на ужин», — подумал Роджерс. «Кто знает, что из этого выйдет? Мы поужинаем вместе. Невинный флирт».
  «Добрый вечер, отель «Мэдисон», — сказал управляющий отелем.
  «Пожалуйста, в комнату мадам Годар», — сказал Роджерс. Он нервничал, как подросток на первом свидании.
  Звонок, звонок.
  Что бы он сказал, когда она ответила? Привет. Я без ума от тебя. Не могу выбросить тебя из головы. Нет, очевидно, не это. Он бы что-нибудь придумал, когда она ответила.
  Звонок, звонок.
  У Роджерса вспотели ладони. Он услышал голос. Это был оператор.
  «Извините, сэр. Ответа нет».
  Роджерс вернулся в бар и выпил еще виски. Он подождал тридцать минут и снова позвонил в отель.
  То же нервное ожидание. И снова никакого ответа.
  Он решил поужинать в своем любимом французском ресторане Jean-Pierre на улице K. Придя туда и увидев мягкие диваны и изящные акварели на стенах, он снова позвонил в отель.
  «Мадам Годар, пожалуйста».
  «Одну минуту», — сказал оператор.
  Звонок-звонок.
  «Алло…»
  Это был мужской голос. Роджерсу показалось, что на заднем плане слышится женский голос, он пел.
  «Алло?»
  У мужчины был французский акцент.
  Возможно, дело просто в посыльном, подумал Роджерс.
  «Здравствуйте», — сказал Роджерс. «Мадам Годар здесь?»
  «Un instant», — сказал мужчина по-французски.
  «Здравствуйте», — раздался женский голос.
  «Вероника, — сказал Роджерс. — Это Том, тот самый человек из самолета».
  «Кто?» — спросил голос.
  «Человек из самолета», — повторил Роджерс.
  «О да. Здравствуйте», — сказала она тихим голосом. В её голосе звучало смущение.
  «Я подумал, что, возможно, вы сможете поужинать сегодня вечером», — сказал Роджерс.
  Она понизила голос почти до шепота.
  «Не сегодня вечером. Я занят. Возможно, в другой раз».
  «Да, возможно», — сказал Роджерс, понимая, что больше звонить не будет.
  «Я рада, что вы позвонили», — сказала женщина едва слышным голосом. Роджерс представил ее стоящей в халате и шепчущей по телефону, в то время как ее бойфренд ревниво расхаживал по комнате. Это было какое-то извращенное удовлетворение, но недолговечное. В конце концов, у француза была мадам Годар.
  «Я считаю тебя прекрасной», — сказал Роджерс. Какая теперь разница? Он мог говорить все, что хотел.
  Она тихонько рассмеялась, и этот смех был одновременно и протестом против скромности, и дальнейшим соблазнением.
  «До свидания», — сказал Роджерс.
  Он с нежностью посмотрел на телефон, последний отголосок той женщины, и повесил трубку.
  «Жаль», — сказал Роджерс главному официанту, возвращаясь на свое место. Официант снисходительно улыбнулся.
  Роджерс заказал медальоны из оленины с каштановым пюре — фирменное блюдо заведения. Выпив почти целую бутылку бургундского, он задумался, не существует ли на небесах ангела, которому поручено сохранять его верность жене, несмотря на его собственные порывы желания. Он попытался вспомнить давнее наставление священника из школы. Было ли желание прелюбодеяния тем же самым в глазах Бога, что и сам акт? Конечно, нет. Но он никак не мог вспомнить. Возможно, он стареет.
  В 9:00 утра к отелю подъехал маршрутный автобус. У него были тонированные окна, так что агенты КГБ, случайно оказавшиеся на проезжей части шоссе Джорджа Вашингтона, не могли точно определить, кто именно съезжает на съезд к Центральному разведывательному управлению. Автобус высадил Роджерса в подвале здания. Он прошел через службу безопасности и поднялся на лифте в крыло, где ДДП и его приспешники планировали свои глобальные авантюры. Секретарша в отдаленном кабинете поприветствовала Роджерса, угостила его кофе и проводила по коридору.
  Штаб-квартира агентства выглядела такой чистой и благоустроенной. Кто-то однажды сказал Роджерсу, что она была спроектирована так, чтобы напоминать университетский кампус. Место, где люди курят трубки и посещают семинары. Насколько же далек этот образ, подумал Роджерс, от мира, в котором он жил.
  
  
  
  «Проблема вашего оперативного плана в том, что никакого плана как такового нет», — сказал Джон Марш.
  Роджерс слушал бесстрастно. Он сидел в конференц-зале вместе с Маршем и Стоуном. Комната была украшена фотографиями бывших глав тайной службы. Галерея точеных черт лица, взвешенных суждений, сдержанных губ.
  «Я думал, что эти проблемы были решены месяц назад, но оказалось, что это не так», — продолжил Марш.
  Марш представлял собой интересный контраст с Роджерсом. Он был ниже ростом, аккуратнее, строже, строже. Если Роджерс выглядел расслабленным и неформальным в своем вельветовом костюме, то Марш был одет безупречно, как продавец в магазине Brooks Brothers. На нем был синий костюм в тонкую полоску, белая рубашка с воротником на пуговицах, который был аккуратно загнут, желтый галстук, полосатые подтяжки и черные мокасины с кисточками. Его волосы были туго зачесаны назад. Если бы кто-то сказал Маршу, что его голова выглядит гладкой и твердой, как пуля, он, вероятно, почувствовал бы себя польщенным.
  «Рискуя показаться нескромным, — продолжил Марш, — я должен отметить, что главная проблема в запросе на комментарии — та же самая, на которую я пытался обратить внимание Тома в телеграмме, отправленной ему в Кувейт. Которая, скажем так, была утеряна». Он отчитал Роджерса с той же резкостью и бесстрастностью, с какой школьный учитель поправляет нерадивого ученика.
  «Не должно быть необходимости напоминать кому-либо об опыте и положении Тома…»
  Роджерс отметил, что о нем говорят в третьем лице. У него на мгновение возникло желание ударить Марша по лицу.
  «…суть любой успешной разведывательной операции заключается в контроле».
  «Неконтролируемый агент подобен неуправляемой ракете, — продолжил Марш. — У нас нет крюка, нет рукоятки, чтобы манипулировать его поведением. Неконтролируемый агент может убежать в любом направлении, разговаривать с кем угодно, делать или не делать то, что мы требуем, — как ему заблагорассудится. На мой взгляд, лучше вообще не иметь дела с таким человеком, независимо от того, насколько высоко он занимает должность, потому что потенциал для совершения противоправных действий очень велик. Я считаю крайне важным, особенно в такой организации, как ФАТХ, которая уже полностью проникнута советской властью, работать только с людьми, находящимися под контролем».
  Закончив свою речь, Марш достал из нагрудного кармана белый льняной платок и приложил его к рту. Роджерс решил, что был прав в своем суждении, вынесенном несколько лет назад: Марш — напыщенный осёл.
  Роджерс кратко изложил свою позицию по делу PECOCK, повторив те же аргументы, что и в предварительном опросе. Он говорил спокойно и осторожно, стараясь говорить естественно и не как искаженная копия Марша.
  «Конечно, контроль был бы предпочтительнее, — сказал Роджерс, — если бы это было возможно. Но я не думаю, что в данном случае это возможно. По крайней мере, пока. Мы имеем дело с человеком, занимающим высшую должность в его организации, который верит в свое дело. Он не перебежчик. Он не мошенник. Он не извращенец. Если мы хотим контролировать ситуацию, нам следует преследовать кого-то менее важного и более уязвимого. Кого-то, кто будет более восприимчив к давлению».
  «Это пораженчество, — сказал Марш. — Вы предполагаете, что не сможете завербовать агента с помощью финансовых стимулов, хотя, по вашему собственному признанию, вы на самом деле и не пытались».
  «Дурак, — подумал Роджерс. — Не узнаешь потенциального агента, даже если он подойдет и укусит тебя за задницу».
  Роджерс обратился к Стоуну.
  «Всё, что я могу сделать, это попросить вас мне доверять», — сказал Роджерс. «Это может прозвучать непрофессионально. Но я знаю это дело, и я знаю, что сработает с этим агентом, и я надеюсь, вы доверитесь моему суждению».
  Стоун, который до этого молча слушал двух молодых людей, наконец заговорил.
  «Это непростое дело, — сказал начальник отдела. — Мы все очень высоко ценим работу Тома, и нам также крайне необходима информация, которую он может предоставить о палестинцах. Но наша потребность не настолько остра, чтобы нам имело смысл начинать операцию в условиях нестабильности».
  Марш кивнул.
  «Я хочу взять день-два на обдумывание обсуждавшихся нами вопросов и поговорить с несколькими людьми, которые мудрее меня», — заключил Стоун. «Я сообщу вам о своем решении как можно скорее».
  Встреча завершилась.
  Стоун попросил Роджерса остаться на минутку.
  Когда Марш вышел из конференц-зала, он услышал, как начальник отдела пригласил Роджерса поужинать с ним вечером в его клубе.
  
  
  
  Ужин со Стоуном был ритуалом, зародившимся еще в его ранние годы в офицерской столовой довоенной армии, укрепившимся в Лондоне во время войны и сохранившимся в последующие годы на ужинах по всему миру с агентами, оперативными сотрудниками и друзьями. Стоун рассматривал ужин как пьесу в трех актах и любил, чтобы каждая деталь постановки — каждое блюдо, напиток и крупица разговора — была доведена до совершенства.
  Роджерс прибыл в Афинский клуб ровно в семь тридцать. Это было кирпичное здание в центре Вашингтона, приземистое и массивное, как викторианский банкир с широкими балками.
  «Чем могу помочь?» — незаметно спросил швейцар, остановив Роджерса в фойе. Швейцар запомнил несколько тысяч лиц. Он знал каждого члена клуба. Что еще важнее, он знал каждого, кто им не являлся, и каждого человека из последней категории приветствовали одним и тем же вежливым, но твердым вопросом: «Чем могу помочь?» В данном случае швейцар проводил Роджерса в вестибюль, где Стоун сидел в кожаном кресле у камина, читая газету.
  Стоун встал и проводил гостя по величественной лестнице в гостиную на втором этаже, где пылал еще один камин и их ждали два больших кожаных кресла. Подошел старый чернокожий официант в белом халате и принял заказ на напитки.
  «Сухой джин-мартини», — сказал Стоун.
  Роджерс, поддавшись волнению, заказал то же самое. Они сорок пять минут вели непринужденную беседу, обсуждая свои семьи, текущие события и мелкие сплетни из спецслужб.
  Официант принес меню, и оба мужчины заказали стейки. Стоун выбрал бутылку бордо из винной карты. Ровно в восемь пятнадцать пожилой мужчина встал со стула и проводил своего гостя в обеденный зал на четвертом этаже, мимо множества накрахмаленных белых скатертей, к угловому столику. Разговор за ужином стал немного более целенаправленным, затронув события на Ближнем Востоке, жизнь на вокзале Бейрута, взлеты и падения агентства.
  «Как поживает мой старый друг Фрэнк Хоффман?» — спросил Стоун после того, как они вдвоём съели стейки и выпили большую часть вина.
  «Я не знал, что вы друзья», — сказал Роджерс. Ему было трудно представить себе такую дружбу.
  «Да, конечно», — сказал Стоун. «Фрэнк однажды спас меня от очень серьезной ошибки в Европе. Я до сих пор ему благодарен».
  «В чём заключалась ошибка?» — спросил Роджерс.
  «Сейчас детали несколько расплывчаты», — сказал Стоун. Как и многие сотрудники ЦРУ, он обладал избирательной памятью. Он мог с точностью вспомнить конкретные факты, необходимые для решения поставленной задачи, и забыть все остальное.
  «Расскажите мне», — настаивал Роджерс. «Мне бы хотелось это знать».
  «После войны мы вместе были в Германии, — объяснил Стоун. — Фрэнк был моим телохранителем. Незадолго до этого он перешел из ФБР в ЦРУ».
  «Значит, он действительно работал в ФБР».
  «Ага. Разве вы не знали? Вот почему он так демонстративно носит оружие».
  «Он нечасто рассказывает о своем прошлом, по крайней мере, мне», — сказал Роджерс. «Что произошло в Германии?»
  «Мы пытались восстановить некоторые сети Абвера в Восточной Европе. У немцев был особенно хороший человек в Праге. Нам удалось уговорить его приехать на Запад для беседы. Хоффман и я провели с ним вечер».
  «Я был очень впечатлен. Он был невероятно умным человеком, обладал широкими связями и, похоже, презирал русских. Он казался мне хорошим кандидатом. Но Хоффману он не понравился».
  "Почему?"
  «Сначала он ничего не говорил. Он просто повторял, что от агента плохо пахнет. Наконец он объяснил, что считает чешского агента ненадежным, потому что тот непатриотичен. Любой чех, работавший на нацистов, — сомнительная личность, утверждал Хоффман. Если он однажды предал свой народ, работая на немцев, то с такой же легкостью может предать и нас. Я не согласился. Я думал, что мы можем использовать его в своих целях».
  «Кто был прав?»
  «Конечно, Хоффман. Чех был паршивой овцой. Из-за опасений Франка мы не использовали его ни для каких секретных операций. Но мы держали его на зарплате около года, пока не узнали от перебежчика из КГБ, служившего в Праге, что этот же чех пытался к ним приставать. Нам очень повезло. Всё могло обернуться катастрофой. Хоффман отказался брать на себя какую-либо заслугу. Он сказал, что это была просто удачная догадка».
  Роджерс обдумал рассказ и немного подумал, прежде чем задать свой вопрос.
  «Что сегодня произойдёт?» — осторожно спросил Роджерс.
  «Что вы имеете в виду?» — спросил Стоун.
  «Что бы произошло сегодня, если бы кто-то возразил против операции из-за того, что от неё плохо пахло?»
  «Ах, — сказал Стоун. — Хороший вопрос. Скорее всего, его немедленно вызовут домой на консультацию».
  Роджерс не был уверен, шутит ли Стоун.
  «Времена изменились, — сказал Стоун. — Небольшая и неопытная организация, к которой мы с Хоффманом присоединились, по сути, больше не существует. Ее заменила бюрократия, довольно большая, со своими правилами и ритмом. Раньше можно было доверять своей интуиции и предчувствиям, потому что у нас не было ничего другого, на что можно было бы опереться. Не было никакого портфеля дел и опыта, на который можно было бы опереться. Сегодня он есть».
  «Самое печальное, — продолжил Стоун, — что сожалеть об изменениях бесполезно. Это как сожалеть о прошедшем времени. По мере роста организации меняются по своему характеру. Они разрабатывают собственные системы и процедуры. Возникает бюрократическая культура, где тех, кто соблюдает правила, поощряют, а тех, кто их нарушает, наказывают».
  «К сожалению», — сказал Роджерс.
  «К сожалению, это неизбежно. Таков жизненный цикл бюрократии. Гибкая в молодости. Жесткая в среднем возрасте. Слабая и разлагающаяся в старости. Организации подобны любым другим животным. Их сильнейший инстинкт — выживание и самовоспроизводство. Возможно, проблемы в секретной организации, подобной нашей, где бюрократическая культура изолирована от внешнего мира, более серьезны. Но принципиально они не отличаются».
  «Что вы посоветуете?» — спросил Роджерс.
  «Рискуйте. Идите против ветра, — сказал Стоун. — Прислушивайтесь к правильным советам и игнорируйте неправильные».
  «Откуда вы знаете разницу?»
  «Давайте закажем десерт, хорошо?» — сказал Стоун.
  
  
  
  Когда убрали десертные тарелки, Стоун наконец перешёл к делу. Он проводил Роджерса в небольшую отдельную комнату на третьем этаже, заказал у официанта два бренди и закрыл дверь. Он предложил Роджерсу сигару — «Кохиба», марку Кастро, контрабандой ввезённую из Кубы, — и закурил одну для себя. Это был сигнал, что вот-вот начнётся серьёзная часть вечера.
  «Я считаю вас самым способным специалистом по работе с клиентами, который у нас есть на Ближнем Востоке в настоящее время», — тепло начал Стоун. «Я также считаю вас родственной душой и примером того, что лучше всего в нашей работе. По этим причинам я очень хочу, чтобы вы добились успеха в вашей нынешней деятельности».
  «Предложенный вами курс действий нетрадиционен, что наш друг, мистер Марш, с таким трудом продемонстрировал сегодня утром».
  Упомянув это имя, Стоун слегка приподнял бровь, как бы намекая, что и он сам считает своего оперативного офицера немного ослом.
  «Не принимая во внимание выводы Марша, я считаю важным, чтобы вы поняли, почему он говорил именно так о контроле. Он был прав. Контроль — это душа всего, что мы делаем. Возможно, вы помните отрывок из «Короля Лира» , где Эдгар замечает: «Зрелость — это всё»?»
  Роджерс кивнул в знак согласия.
  «В нашем бизнесе мы вполне можем сказать: „Контроль — это всё“. Контроль над собой и другими».
  «Позвольте мне рассказать короткую историю, которая проиллюстрирует мою мысль. Речь идёт об одном из наших выдающихся британских предков из SIS, командующем Мэнсфилде Камминге, человеке, который первым получил обозначение «С». Его стали считать эксцентриком, чудаком, который подписывал свою корреспонденцию зелёными чернилами и рассеянно постукивал по своей деревянной ноге».
  «Его деревянная нога?»
  Стоун кивнул и продолжил.
  «Си редко рассказывал людям, как потерял ногу, но эта история была пересказана спустя годы после его смерти в мемуарах друга. Однажды в 1915 году во Франции старик с сыном ехали на машине. Их автомобиль врезался в дерево и перевернулся, смертельно ранив мальчика и прижав Си к земле за ногу. Отец услышал крики сына о помощи, но не смог выбраться из-под обломков машины, чтобы помочь мальчику. В отчаянии он достал свой карманный нож и начал рубить свою ногу — свою собственную ногу — пока не отрубил ее начисто».
  «С ножом?»
  «С карманным ножом. Затем он оказал помощь своему умирающему сыну».
  Роджерс глубоко вздохнул. Стоун отпил из своего бокала бренди.
  «Я вспоминаю эту замечательную историю мужества и самодисциплины всякий раз, когда думаю о необходимости контроля в разведывательных операциях. Мы должны контролировать себя — и, насколько это возможно, наших агентов — так же хладнокровно, как это сделал «С» в тот день».
  Стоун осушил свой бокал с бренди и позвонил, чтобы заказать еще одну порцию. Когда ее принесли, он плотно закрыл дверь и откинулся на спинку кресла. Он перешел к следующему этапу своего спора так же аккуратно, как если бы переворачивал карту в игре в блэкджек.
  «Однако контроль — не единственное достоинство», — сказал Стоун с улыбкой. «Надежность также имеет важное значение, и это не то же самое, что контроль. Думаю, некоторые из наших „пуристов“ часто забывают об этом различии».
  «Позвольте привести пример. В этом бизнесе нам приходится иметь дело с целым спектром людей…» — Стоун широко развел руками перед собой, — «…от того человека, который отказывается работать на вас, пока вы не заставите его сотрудничать, до того человека, который разговаривает с вами, потому что он ваш друг и доверяет вам. Вы «контролируете» первого, а не второго. Но кто из них надежнее?»
  Роджерс задумался над вопросом. Ему казалось, что он знает ответ.
  «В нашем мире, — продолжил Стоун, — надежность неизбежно представляет собой вопрос множества оттенков серого. Чтобы упростить нашу задачу по оценке людей, я часто рекомендую два типа критериев.
  «Первое — это качество и точность предоставляемой агентом информации. Если информация достоверна, люди, как правило, не обращают внимания на оперативные детали её получения. Второе — это установление практических критериев, позволяющих установить добросовестность агента. Попросите его сделать для вас что-то конкретное. Скажите ему, что вам нужна определённая информация, которую может получить только он. Если он выполнит вашу просьбу, вы проникнетесь к нему доверием».
  Стоун довольно улыбнулся и перевернул свою последнюю карту.
  «Это подводит меня к вопросу, который стоит перед нами, относительно вашего агента в ФАТХ. Информация, которую мы получили от него до сих пор, весьма достоверна. Очень многообещающая. Как вы говорите, на данном этапе контроль может быть невозможен. Но как мы можем ответить на опасения г-на Марша, а также на мои собственные, и завоевать большую надежность и доверие?»
  «Проверив его», — сказал Роджерс.
  «Именно так. Я считаю, что нам следует устроить вашему человеку небольшой тест и посмотреть, как он отреагирует. Это должно быть что-то, что отвечает интересам как его организации, так и нашей, чтобы он не чувствовал себя предателем».
  «Есть какие-нибудь предложения?» — спросил Роджерс.
  «Да, действительно. У меня есть предложение. Судя по тому, что я прочитал в досье агента (форма 201), я считаю, что подходящая цель существует в Демократическом фронте освобождения Палестины. Здесь мы имеем дело с радикальной просоветской группировкой, которая проводит террористические операции, подрывающие позиции ФАТХ и оспаривающие его позиции в ООП. Ваш человек, очевидно, разделяет наше мнение, поскольку он уже передал вам информацию об этой группе. Теперь, я думаю, вам следует сказать ему, что мы хотим пойти дальше. Мы хотим установить микрофон в офисах ДФОП в Бейруте, и нам нужна его помощь».
  «Стоит попробовать, — сказал Роджерс. — Но должен сказать, я думаю, это маловероятно».
  «Это не является достаточной причиной, чтобы не прилагать усилий», — сказал Стоун.
  «Да, сэр», — ответил Роджерс. «Сколько времени потребуется сотрудникам технической службы, чтобы всё организовать?»
  «На самом деле, — сказал Стоун с легким извиняющимся тоном, — подготовка уже ведется. Я попросил нескольких человек из TSD изучить проблему. У них есть первоклассная идея. Пресс-папье в форме карты Палестины, внутри которого будут находиться микрофон и передатчик. По их мнению, это непреодолимое препятствие для любого члена ООП».
  «Вашему агенту нужно всего лишь разместить это устройство в кабинете главы DFLP. Он может подарить его ему, оставить случайно после встречи или пронести в его кабинет тайком. Как ему заблагорассудится. Это действительно довольно простая операция. Практически без риска. Гораздо меньше, чем мы обычно просим делать агентов».
  «А что, если он откажет?» — спросил Роджерс. Он не хотел слышать ответ.
  «Тогда у нас возникнут некоторые проблемы», — сказал Стоун. «Марш порекомендует нам предпринять более прямые попытки установить контроль». Стоун сделал паузу и грустно улыбнулся. «Я, вероятно, поддержу его рекомендацию».
  «Понял», — сказал Роджерс. «Я сделаю все возможное».
  «Забрать этот маленький гаджет можно завтра утром», — сказал Стоун, наконец-то завершив свою пьесу в трёх актах.
  
  
  19
  
  
  Каир; май 1970 г.
  
  
  Проведение следующей встречи в Египте было идеей Джамаля. Роджерс посчитал это безумием. Зачем проводить якобы тайную встречу в самом сердце вражеской территории, в окружении тысяч детективов из египетского Мухабарата? Зачем ехать в центр советского влияния на Ближнем Востоке?
  Джамал настаивал, что Египет будет в безопасности. Он знал египетскую службу безопасности благодаря своей подготовке там, сказал он Фуаду. Он знал, как они прослушивают телефоны и как проводят слежку. Они были некомпетентны. Роджерсу не стоило беспокоиться. Казалось, Джамал хотел продемонстрировать свою компетентность как сотрудника разведки. Роджерс неохотно согласился встретиться в Каире и снова собрал вещи.
  Они назначили встречу на начало мая, когда Джамалу нужно было быть в Каире по делам ФАТХ. Фуад дал Джамалу адрес конспиративной квартиры ЦРУ в пригороде Каира, Гелиополисе. Это была квартира на тихой улице в коптском христианском квартале, где у режима Насера было мало друзей. Джамал должен был пройти в квартиру, использовать согласованный пароль и войти. Если никто не ответит, он должен вернуться на следующий день, на час раньше, и попробовать снова. Избежать слежки по пути на встречу будет проблемой Джамаля, сказал Фуад. Джамал пренебрежительно отнёсся к этим мерам предосторожности.
  Роджерс прибыл в Египет, который еле-еле держался на плаву в последние дни правления Гамаля Абдель Нассера. Это было похоже на посещение раздевалки бейсбольной команды, проигравшей двадцать игр подряд. Египтяне держались на хорошем настроении. Мечты и иллюзии революции Нассера были разрушены войной 1967 года, когда хвастовство Нассера о военной мощи арабов оказалось ничтожной ложью. И все же добродушные египтяне простили своему лидеру все. Когда он говорил, массы все еще скандировали: «Насер! Насер!» Это имя переводится как: «Победа! Победа!» Возможно, они шутили.
  На Египет был наложен тонкий слой социализма Насера, но он деформировался и отслаивался по краям. Под ним виднелись остатки множества других культур — британской, французской, османской, бедуинской, римской, греческой — оставленные каждой волной захватчиков, поселявшихся в Египте со времен фараона. Прогуливаясь по площади Тахрир в центре города, Роджерс чувствовал себя так, словно застыл в нескольких столетиях одновременно. Над ним возвышались фасады старых торговых зданий во французском стиле, их витиеватые лепные украшения и верхние камни едва проглядывали под городской грязью; впереди виднелись современные египетские чиновники и бизнесмены в строгих костюмах, вытирающие пот со лба от каирской жары; внизу, в тени, стояли феллабины — крестьяне из деревень дельты Нила, оборванные и босые, справляющие нужду в переулках и на порогах домов, смеющиеся и рассказывающие грубые анекдоты. Вокруг непрестанно слышался шум автомобильных гудков, торговцев, продающих свои товары, и пешеходов, оживленно переговаривающихся на мелодичном египетском арабском языке.
  
  
  
  Роджерс остановился в «Нил Хилтон», роскошном американском отеле на берегу реки, который, как это ни парадоксально, стал любимым местом президента Насера. Это был островок здравомыслия и эффективности посреди хаотичного Каира. Египетские писатели приходили в кондиционированное кафе, чтобы писать свои книги в прохладе и спокойствии; мусульманские невесты устраивали свадебные банкеты в переполненном лобби, краснея под пение хора, рассказывающего истории о брачной ночи. Это было место, где встречались и общались все жители Каира.
  Роджерс прибыл за день до встречи и потренировался, как ускользать от групп наблюдения Мухабарата — невысоких мужчин в мешковатых костюмах, которые группами ждали у отеля. Он обнаружил, что это легко, и задумался, может быть, Джамал был прав.
  В день встречи Роджерс незаметно вышел через заднюю дверь отеля и прошел несколько кварталов по улице Каср эль-Нил до площади Талат Харб, где поймал такси. Он попросил такси доехать до Докки, расположенного на другом берегу реки. Там он остановился, проверил, нет ли там слежки, и взял другое такси, чтобы вернуться в центр города. Он еще раз пересел на другую машину, прежде чем направиться в Гелиополис. Когда он наконец добрался до района, где находилось убежище, он попросил такси высадить его в квартале от места назначения и прошел остаток пути пешком, дважды останавливаясь, чтобы проверить, нет ли там невысоких мужчин в мешковатых костюмах.
  Джамал прибыл вовремя, через час. Роджерс едва узнал его. Он был одет как баваб , скромный швейцар, в грязную серую галабию, испачканные в грязи кожаные сандалии и шарф, похожий на тюрбан, который закрывал его голову и большую часть лица. Это было диссонирующее зрелище: темные блестящие волосы и тонкие черты лица кинозвезды, завернутые в лохмотья нищего. Роджерсу этот наряд показался слегка комичным, и он так и сказал.
  «Я рассчитываю на снобизм тайной полиции, — сказал Джамал. — Им никогда бы не пришло в голову, что за человеком, одетым таким образом, стоит следить».
  «Надеюсь, вы правы», — сказал Роджерс, направляясь к окну.
  Шторы были задернуты, чтобы предотвратить слежку с противоположной стороны улицы, поэтому в полдень в комнате было почти темно. Роджерс слегка приоткрыл шторы. Улица выглядела тихой. В здании напротив он увидел женщин и детей. В одной из квартир молодой человек сидел один, читал газету и рассеянно смотрел в окно. Он выглядел безобидным. Роджерс задернул шторы.
  Он предложил Джамалю виски. Палестинец улыбнулся и сказал, что чай тоже подойдет. Они немного поболтали, всего несколько минут. Джамаль, казалось, был полон энтузиазма по поводу сделки. Из складок своей пыльной галабии он вынул два листа бумаги, исписанных плотным арабским шрифтом, и с размахом передал их Роджерсу. Стеснительность Кувейта исчезла.
  «Старик передает привет Соединенным Штатам», — сказал Джамал.
  Роджерс в знак благодарности прикоснулся к сердцу.
  «Что пишут в газетах?» — спросил Роджерс.
  «Это часть нашего сотрудничества в сфере безопасности», — сказал Джамал, все еще сияя от счастья.
  «Скажи мне», — сказал Роджерс. Заработал магнитофон. Он хотел записать пластинку для Стоуна.
  «Мы сообщаем вам имена восьми человек, которые проходят подготовку в тренировочном лагере в Южном Ливане. Среди них четверо палестинцев, двое немцев и двое итальянцев. Они изучают методы, которые могут быть использованы при угонах самолетов. Лагерь организован Народным фронтом освобождения Палестины, но один из инструкторов работает на нас».
  «Зачем вы предоставляете нам эту информацию?» — спросил Роджерс.
  «Старик не в восторге от того, что европейцы в это вмешиваются», — объяснил Джамал.
  Роджерсу это показалось странным проявлением расизма — мыслью о том, что палестинцам можно сбивать самолеты, а европейцам нельзя. Но он промолчал.
  «Вторая страница — самая полезная», — сказал Джамал с многозначительной улыбкой, которую юрист или бухгалтер могли бы использовать при подготовке отчета для клиента.
  На второй странице были указаны сведения о паспортах, подготовленных для восьми человек бюро документации НФОП. Четверо палестинцев будут путешествовать по настоящим алжирским паспортам, двое немцев и двое итальянцев — по поддельным паспортам своих стран. Имена и номера паспортов были аккуратно перечислены.
  «Спасибо», — сказал Роджерс.
  Роджерс был доволен больше, чем хотел признать. Документ был настоящей находкой. Он позволил бы западным разведывательным службам отслеживать террористов, покидающих тренировочный лагерь в Ливане, контролировать их контакты с другими агентами в Европе и на Ближнем Востоке и задерживать их до того, как они кого-либо убьют.
  Американец с ужасом ожидал того, что ему предстоит сделать дальше.
  «Имена и номера паспортов в порядке, насколько это возможно», — сказал Роджерс размеренным голосом.
  «Но они не говорят нам всего, что нам нужно знать. Они говорят нам, кто попытается угнать самолеты и дискредитировать палестинскую революцию. Но они не говорят нам, когда и где. Для этого мы должны пойти дальше. Простите, Джамал, что подталкиваю вас, но мы должны перейти на новый уровень сотрудничества в области безопасности».
  Джамал посмотрел на него с подозрением. Энтузиазм исчез с его лица. Губы были плотно сжаты, а ноздри расширены.
  Роджерс достал из кармана пресс-папье.
  «Это простое устройство, которое может помочь нам спасти множество жизней. Я объясню, как оно работает…»
  «Аааа!» — Джамал прервал его резким криком. Это был почти вопль, звук, который кто-то мог бы издать, чтобы заглушить другой звук, который он не хотел слышать.
  «Невозможно! Совершенно невозможно! Я же говорил вам в Кувейте, что не буду вашим шпионом!»
  Джамал почти кричал. Роджерс разрывался между беспокойством за палестинца и тревогой по поводу шума, который тот устраивал.
  «Тсс!» — сказал Роджерс.
  Он снова подошёл к затемнённому окну и слегка отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, не разбудил ли её кто-нибудь. Спустя не более секунды он отпустил её обратно.
  Роджерс застонал и прикусил губу. Он повернулся к Джамалу и заговорил пугающе спокойным голосом.
  «Мой друг, — сказал Роджерс, — твои проблемы только начинаются».
  В квартире напротив Роджерс увидел того же человека, которого мельком видел раньше. Он все еще был на том же месте, все еще делал вид, что читает газету. Это было так очевидно. Почему Роджерс не понял этого раньше? Человек через дорогу был наблюдателем, и он следил за конспиративной квартирой. Каким-то образом, несмотря на все меры предосторожности, египтянин Мухабарат держал их под наблюдением.
  Роджерс глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Он повернулся к Джамалу.
  «План побега есть», — спокойно сказал Роджерс. Квартира была подготовлена с учетом подобных непредвиденных обстоятельств. Он проводил Джамала в спальню и указал на простой деловой костюм и широкополую шляпу, которые лежали в шкафу.
  «Наденьте их как можно быстрее», — сказал Роджерс.
  Палестинец молча подчинился.
  «В кармане куртки лежат солнцезащитные очки, — сказал Роджерс. — Наденьте их».
  Роджерс посмотрел на свои ноги и увидел, что тот все еще в крестьянских сандалиях. В шкафу обуви не было. Ничего страшного. Придется довольствоваться этим. Роджерс проводил палестинца к входной двери.
  «Внимательно слушайте меня и делайте в точности так, как я говорю. Если вы будете точно следовать этим инструкциям, никто не сможет опознать вас как человека, который здесь был».
  «Спуститесь по лестнице на два пролета в подвал. Внизу лестничного пролета находится дверь. Откройте ее. Дверь ведет в туннель, который проходит под землей в подвал соседнего здания. Выйдя из туннеля, спокойно поднимитесь по лестнице к входной двери. Она выходит на оживленную улицу, где останавливается трамвайная линия «Гелиополис». Остановка находится в тридцати метрах от здания. Подождите в дверном проеме, пока не увидите приближающийся трамвай. Затем быстро выйдите и сядьте на него.»
  «Когда доберетесь до центра города, сядьте на автобус от площади Тахрир в сторону Гизы. Остановитесь у одного из клубов вдоль Пирамидальной улицы, где проститутки работают весь день. Зайдите и проведите с одной из девушек как можно больше времени. Дайте ей щедрые чаевые, чтобы она вас запомнила. В куртке должны быть деньги».
  «Когда вы вернетесь в Бейрут, Фуад свяжется с вами. А пока я постараюсь выяснить, что здесь произошло».
  «Есть вопросы?»
  Джамал посмотрел на Роджерса так, словно впервые. Он молча покачал головой. В его глазах читалось профессиональное уважение и почтение, взгляд младшего офицера, подчиняющегося своему начальнику. Роджерс быстро открыл дверь и выглянул в коридор. Никого не было.
  «Уходите!» — сказал он, и Джамал исчез.
  Роджерс подождал пятнадцать минут и повторил ту же процедуру побега. Только вот за алиби он отправился не в бордель на Пирамидс-роуд, а в посольство США.
  
  
  
  Четыре дня спустя каирскому отделению удалось допросить своего лучшего агента в египетском Мухабарате об инциденте в Гелиополисе. Ущерб оказался меньше, чем опасался Роджерс. Под наблюдением находилась не квартира Роджерса или Джамаля, а сама квартира. Из-за упущения со стороны каирского отделения «конспиративная квартира» оказалась не такой уж и безопасной.
  У мухабаратов были фотографии всех, кто входил в здание. Они предварительно опознали Роджерса, которого египтяне помнили по старым временам в Южном Йемене. Но с другим человеком, одетым в простую арабскую одежду и закрывавшим лицо, у них возникли большие трудности. Его фотографии были нечеткими.
  Египтяне предварительно пришли к выводу, что Роджерс встречался с членом «Ихван Муслимин», «Братьев-мусульман», яростно противостоявших режиму Насера. За последние двадцать четыре часа в Каире и Александрии были арестованы полдюжины членов «Ихвана». Их пытали, чтобы получить информацию о контактах группы с ЦРУ. Несколько человек погибли, протестуя против своей невиновности.
  
  
  
  Роджерс не любил ошибок. Неудачная встреча в Гелиополисе произошла не по его вине, но это мало утешало. Ему просто не повезло. Роджерс, который верил в удачу, не любил чувствовать себя неуловимым.
  Хуже всего в провальной операции был неизбежный последующий анализ. Инцидент в Гелиополисе породил целую череду расследований, служебных записок и рекомендаций. Сам Марш полетел в Бейрут и Каир и провел неделю, опрашивая и отчитывая всех подряд. Контрразведка направила своего человека для проведения отдельного расследования. Это был высокий, худощавый мужчина, необычайно скрытный, который в неожиданные моменты говорил о ловле форели. Предполагалось, что он подготовил собственный отчет, но никто его так и не увидел.
  К концу мая ситуация начала успокаиваться. Ущерб был значительным, но Роджерс надеялся, что этого будет недостаточно, чтобы сорвать операцию.
  Первый вопрос, который рассмотрели специалисты, заключался в том, не была ли подорвана собственная полезность Роджерса как следователя из-за его предварительного обнаружения в Гелиополисе. Ответ был отрицательным. Египтяне и Советы много лет назад считали Роджерса офицером разведки; теперь у них просто появилось больше доказательств.
  Второй вопрос заключался в том, были ли раскрыты контакты Джамаля с ЦРУ. Все собранные агентством доказательства указывали на то, что египтяне искренне верили, что Роджерс встречался с членом мусульманского подполья в Египте. Неспособность Мухабарата найти подтверждающие доказательства этих отношений лишь усиливала их опасения.
  Третий вопрос касался того, как было раскрыто местонахождение конспиративной квартиры. В этом была ошибка Каира. Некомпетентность в организации операции. Как выяснилось, египетский агент по сопровождению арендовал квартиру у человека, у которого был двоюродный брат в службе безопасности. Ходили слухи, что младший офицер, работавший под прикрытием в коммерческой сфере в Каире и курировавший аренду конспиративной квартиры, собирал вещи.
  Роджерс не избежал критики. Он даже предоставил своим следователям необходимые доказательства. Убегая из квартиры в Гелиополисе в тот день, он схватил магнитофонную запись своей несостоявшейся встречи с Джамалем. Во время посмертного анализа в Каире Марш снова и снова проигрывал запись, особенно короткий фрагмент в конце, когда Роджерс предложил операцию по прослушиванию.
  «Ваш голос звучит почти извиняющимся образом», — сказал Марш, слушая запись. «Вам не нужно оправдываться за то, что вы просите кого-то работать на Соединенные Штаты! Это жесткий бизнес, и здесь нет места сентиментализму».
  Роджерс держал рот на замке. Но позже он поморщился, услышав, как Марш, одетый в костюм из жатой ткани, повторяет одну из любимых фраз Хоффмана.
  «Пора схватить этого палестинца за яйца и начать давить!» — сказал мужчина из Лэнгли. В исполнении жителя Марша это звучало более мерзко и менее убедительно.
  Роджерс не мог оспорить основной тезис Марша: попытка установить подслушивающее устройство провалилась, потому что следователь не контролировал своего агента. Агент чувствовал себя вправе сказать «нет»!
  Роджерс призвал проявить терпение еще несколько месяцев. «Нам нужно подождать, пока заживут раны, — сказал он Маршу. — Отношениям нужно время, чтобы созреть. Дальнейшее давление сейчас может их полностью разорвать».
  Но Роджерсу наскучили его собственные доводы. Он уже приводил их раз двенадцать. К этому моменту они звучали слабо и неэффективно даже для него самого. Признай это, сказал он себе. Ты потерпел неудачу.
  Марш слушал с раздражающей вежливостью человека, который знает, что одержал победу в своей бюрократической битве и ему нет нужды злорадствовать.
  «Бессмертный ублюдок», — подумал Роджерс, слушая, как Марш вежливо благодарит его за все время и усердную работу по закладке основ дела.
  
  
  
  В конце концов Стоун телеграфировал плохие новости. Оценка PECOCK будет временно приостановлена до проведения проверки старшими сотрудниками Ближневосточного отдела и DDP. Они займутся дальнейшим развитием дела.
  Следующим шагом станет встреча агента со старшим сотрудником Северо-Восточного подразделения. Организацией должна заниматься Бейрут. Встреча должна состояться в контролируемой обстановке, предпочтительно в стране НАТО. Сотрудник, занимавшийся этим делом на начальном этапе, — то есть Том Роджерс — не будет присутствовать на следующей встрече с PECOCK.
  
  
  ЧАСТЬ V
  
  
  
  Июнь-сентябрь 1970 г.
  
  
  
  
  
  20
  
  
  Бейрут; июнь 1970 года
  
  
  К тому времени, как Роджерс вернулся в Бейрут из своего злоключения в Каире, в Ливане уже началась избирательная кампания. В августе должны были состояться выборы нового президента, и обе стороны предсказывали разрушение Ливана в случае победы другой стороны. В тревожной степени обе стороны оказались правы.
  Ливанская избирательная система отражала национальные условия. Она основывалась на неписаном «договоре», достигнутом ведущими политиками в 1943 году, когда Ливан получил независимость от Франции. Соглашение представляло собой меню для сектантского правления. Оно предусматривало, что христиане получат наибольшую долю — президентский пост и большинство мест в парламенте, — а каждая другая религиозная группа получит хотя бы небольшую долю.
  Избирательная система распределяла места в каждом парламентском округе по религиозной принадлежности. Избиратели в округе Шуф к юго-востоку от Бейрута должны были выбрать трех маронитов, двух суннитов, двух друзов и одного католика. Избиратели в Захле, в долине Бекаа, должны были выбрать одного маронита, одного суннита, одного шиита, одного католика и одного православного грека. Аналогичные формулы действовали во всех округах страны. Религиозная дискриминация не просто допускалась парламентской системой, она была обязательной.
  Ливанская система выборов президента сочетала в себе сектантство парламента с другой великой ливанской политической традицией: коррупцией. Президент избирался парламентом, а не народом, что означало, что каждые шесть лет происходил настоящий карнавал взяточничества, когда жаждущие власти депутаты парламента продавали свои президентские голоса на аукционе. Что делало выборы 1970 года зловещими, так это то, что самыми популярными взятками в том году, по-видимому, были поставки оружия и боеприпасов для незаконных ополчений, которые возникали по всей стране.
  
  
  
  Несколько недель Роджерс провел в офисе вяло, занимаясь рутинной работой. Задачи, которые он обычно игнорировал или делегировал другим, теперь, казалось, занимали его целиком. Каждое утро он приходил рано и читал ночные телеграммы из Вашингтона — утомительная и в целом не приносящая удовлетворения работа. Он часами проверял отчеты агентов, находящихся под его надзором. Он проверял и перепроверял списки наблюдения и отчеты о слежке. Если бы кто-нибудь спросил его, не в депрессии ли он, он бы тут же все отрицал.
  Дома он был беспокойным и раздражительным, даже по отношению к сыну. Игры мальчика в подвижные игры и игры с мячом, которые Роджерсу обычно нравились, теперь вызывали у него головную боль. Марк спрашивал его, кто лидирует в ливанской футбольной лиге, и Роджерс безразлично отвечал: «Я не знаю».
  Сразу после ужина Роджерс уходил в свой кабинет читать. Но когда дверь закрывалась, он часто обнаруживал, что у него хватает сил только на чтение газет и журналов. Депрессия была для Роджерса чем-то чуждым, поэтому встреча с ней так дезориентировала его. Его карьера не подготовила его к неудачам.
  Джейн Роджерс, которая никогда не видела своего мужа в таком затяжном меланхоличном состоянии, не знала, как с этим справиться. За коктейлями она ждала, когда он загорится искрой — заговорит о каком-нибудь незначительном событии на работе, или о чем-то, что он увидел по дороге домой, или о поездке за город, или о какой-нибудь другой мимолетной беседе. Но искры не появлялось, и Джейн сидела молча с напитком в руке, гадая, что случилось. Конечно, она не спрашивала. Это было против правил.
  В конце концов, Джейн перепробовала множество способов, чтобы вывести мужа из унылого состояния. Она начала вести собственные беседы, обсуждая пьесы и романы, а также последние новости от дам из бакалейного магазина Смита. Она экспериментировала на кухне, готовя сложные ливанские блюда с чесноком и йогуртом. Она даже купила в книжном магазине на улице Хамра руководство по сексуальному воспитанию и, следуя его советам, однажды вечером после работы забрала мужа, одетая в дождевик, но без ничего под ним. В машине по дороге домой она расстегнула дождевик и позволила ему распахнуться, обнажив изгиб груди и голые бедра. В ту ночь они страстно занимались любовью, начав на лестничной площадке по пути в квартиру, и Джейн подумала, что нашла лекарство.
  Но на следующее утро Роджерса снова охватили чувство пустоты и неудачи. Джейн хотела, чтобы он был менее вежливым и выкрикивал свое недовольство. Но это тоже было против правил.
  В те недели Роджерса от полного отчаяния спасла его дочь Эми. Ее здоровье занимало все его мысли. Он водил ее к врачу, каждое утро проверял температуру и пульс, проверял ее реакцию серебряным молотком. И он радовался, когда результаты всех этих анализов подтверждали слова врача. Ей становилось лучше. Роджерс обнаружил, что в некоторые дни дочь была единственным человеком в мире, которого он действительно хотел видеть. Вечером он сажал ее себе на колени и медленно укачивал, пока она не засыпала. Иногда после ужина он даже брал ее с собой в кабинет и позволял ей играть на полу, пока он читал. Как будто физическая болезнь Эми и духовная рана Роджерса слились в его сознании и стали продолжением друг друга.
  Джейн решила довести этот сложный период до конца. Она дала Роджерсу возможность поразмышлять, не предъявляла к нему особых требований и ждала, пока тучи рассеются.
  Лежа без сна в постели одним из этих мрачных вечеров, Джейн подумала о лодке в тумане. Это была лодка, которую ее родители арендовали летом, и они плыли вдоль побережья штата Мэн. В густом тумане она слышала шум волн, разбивающихся о скалы на берегу, звуки туманных гудков других лодок и изредка лязг буя, обозначающего канал. Но она не могла разглядеть ничего дальше нескольких футов, туман был настолько плотным. Она увидела своего отца, который смотрел на корабельный компас, время от времени поглядывая на карту, и направлял лодку к следующей отметке. Он что-то бормотал себе под нос, пытаясь удержать лодку на заданном курсе.
  «Я знаю, где хочу быть, — проворчал её отец, — но я не знаю, где я сейчас».
  Это пробормотание в тумане у побережья штата Мэн было самой сутью правды, подумала про себя Джейн. Ты можешь слышать и чувствовать окружающий мир, но ничего ясно не видишь. Ты изо всех сил пытаешься проложить курс, полагаясь на расчеты, но даже не уверена, что движешься в правильном направлении.
  
  
  
  Роджерс игнорировал Фуада. Ливанский агент был частью операции, которая, по мнению Роджерса, провалилась. Роджерс утверждал его отчеты о расходах и подписывал еженедельный отчет для аудиторов, но в остальном оставлял Фуада в покое. В конце концов, через несколько недель Фуад стал беспокойным и оставил сообщение в одном из тайников с просьбой о встрече со своим куратором.
  «Я что-то сделал не так?» — спросил Фуад при встрече. «Почему ты меня игнорируешь?»
  «Прошу прощения, — сказал Роджерс. — Я был очень занят».
  Фуад кивнул. Роджерс был для него настолько выдающейся фигурой, что ему и в голову не пришло бы, что у американца могут быть свои проблемы. Фуаду было бы проще представить себе, что солнце не взойдёт.
  «Я к вашим услугам, — сказал Фуад. — Если есть какой-либо проект, за который вы хотели бы, чтобы я взялся, я готов».
  Роджерс услышал в голосе Фуада рвение и преданность и почувствовал стыд. Агенты — как дети, подумал он про себя. Они полностью зависят от своих кураторов в плане работы, защиты, смысла жизни, выживания. Они не могут жить одни. Та часть их независимости, которая была у них раньше, была уничтожена процессом вербовки.
  «Фуад, — сказал Роджерс максимально властным голосом, на какой только был способен. — Есть одна вещь, которую я хотел бы, чтобы ты сделал».
  «Что это, Эффенди?» — спросил Фуад. Он уже выглядел немного счастливее.
  «В ближайшее время я буду очень занят другой работой. Поэтому я не смогу встретиться с Джамалом. Я попросил других людей помочь мне в этом».
  Фуад кивнул. Он был разочарован, но старался этого не показывать.
  «Я бы хотел, чтобы вы присмотрели за Джамалом, — продолжил Роджерс. — Убедитесь, что он должным образом защищен. Что у него достаточно телохранителей, что он не тратит деньги бездумно. Что он не делает себя уязвимым для кого бы то ни было. Вы меня понимаете?»
  «Да, Эффенди», — сказал Фуад. Его осанка изменилась. Он стал человеком, который восстановился.
  Роджерс был не в себе. Придя в себя, чтобы разобраться с Фуадом, он снова впал в оцепенение. Более того, короткий разговор с Джамалем лишь усилил его сожаление о том, что его участие в операции закончилось неудачей.
  
  
  
  Хоффман, наблюдавший за тем, как день за днем нарастает меланхолия Роджерса, в конце концов решил, что с него хватит. На станции было место для одной примадонны, и этот пост уже занимал сам Хоффман. Однажды днем в конце июня начальник станции вызвал Роджерса в свой кабинет.
  «Садись, мальчик», — сказал Хоффман, когда пришел Роджерс. «Внимательно послушай меня, потому что я собираюсь сказать тебе три важных слова, которые будут иметь огромное значение для твоей карьеры».
  «Да, сэр», — послушно ответил Роджерс.
  «Illegitimi non carborundum», — произнес Хоффман, цитируя латинскую фразу.
  «Что?» — спросил Роджерс.
  «Illegitimi non carborundum», — повторил Хоффман. «Вот эти три слова».
  «Что они означают?» — спросил Роджерс.
  «Они имеют в виду: „Не позволяйте этим ублюдкам вас сломить“».
  «Где ты этому научился?» — спросил Роджерс, слегка приподнявшись.
  «Гарвард», — сказал Хоффман.
  «Гарвард?» — спросил Роджерс, выпрямившись в кресле. — «Я не знал, что ты учился в Гарварде».
  «Нет, — сказал Хоффман. — Я учился в колледже Холи-Кросс. Но мы раньше играли в футбол против Гарварда».
  "Так?"
  «Когда мы играли в Кембридже, я взял за правило слушать оркестр Гарварда. Видите ли, они были самыми умными, и им нравилось петь на латыни, просто чтобы показать всем, какие они умные. Когда все остальные пели «Десять тысяч человек из Гарварда», они пели свой латинский номер, «Illegitimi non carborundum». Хотите, чтобы я спел его для вас?»
  «Нет, спасибо», — сказал Роджерс.
  Хоффман всё равно начал петь, покачивая своей большой головой, пока Роджерс наконец не улыбнулся.
  «Gaudeamus igitur», — энергично пел Хоффман.
  «Veritas, non sequitur!» Он размахивал руками в воздухе, как дирижер.
  «Illegitimi non carborundum. Ipso, facto!» — закончил он, слегка поклонившись в сторону Роджерса.
  «Неплохо», — сказал Роджерс.
  «Не позволяйте этим ублюдкам вас сломить», — повторил Хоффман.
  Наступила короткая пауза. Хоффман продолжил свою мелодию, тихонько напевая её.
  «Черт возьми!» — воскликнул Роджерс, повышая голос, чтобы перекричать напевание Хоффмана, наконец-то позволив себе разозлиться на что-то, в данном случае на неугасающий оптимизм Хоффмана.
  «Что тебя вообще беспокоит?» — спросил Хоффман.
  «Что меня беспокоит?»
  «Верно», — сказал Хоффман. «Вы».
  «Разве это не очевидно?» — ответил Роджерс. «Они пытаются отнять у меня мое дело!»
  «Мой мальчик, они не пытаются тебе помочь , — сказал Хоффман. — Они забирают у тебя дело. Всё кончено. Всё. Закончено. Конец. Так что одумайся и перестань жалеть себя».
  «Спасибо», — пробормотал Роджерс. — «Мне стало намного легче».
  «Могло быть и хуже, мой мальчик. Тебя могли уволить».
  «Вероятно, им следовало бы так поступить», — сказал Роджерс. «Я их подвел, особенно Стоуна».
  «Забудьте о Стоуне».
  «Он пытался помочь. Когда я несколько месяцев назад вернулся в Вашингтон, он пригласил меня на ужин в свой клуб и прочитал мне длинную лекцию о самоконтроле и самообладании. Он был прав».
  «Вы сказали, что он прочитал вам лекцию о самоконтроле?»
  "Да."
  «В этой небольшой лекции, полагаю, он не рассказывал вам свою историю о британце — „С“ — и о том, как тот отрезал себе ногу перочинным ножом, не так ли?»
  «На самом деле, он так и сделал», — сказал Роджерс. «И что из этого?»
  «О, Иисус».
  "Что?"
  «Ничего», — сказал Хоффман. — «За исключением того, что эта история — полная чушь».
  "Это?"
  «Да! Си действительно потерял ногу в автокатастрофе, но он не сам её отрезал. Это легенда, которую британцы распространяют уже пятьдесят лет. Стоун рассказывает её всем. Это его любимая история. Но это неправда. Так что одумайтесь. Никто не идеален. Ни Си. Ни Стоун. Ни ты».
  Роджерс покачал головой. Он понятия не имел, кто говорит правду: Стоун, Хоффман или, возможно, никто из них.
  «Вам нужен мой совет?» — спросил Хоффман.
  Роджерс не ответил.
  «Мой совет: пошли они все к черту. Все до единого».
  «Это очень полезно», — сказал Роджерс.
  «Серьезно», — сказал Хоффман. Роджерс никогда раньше не слышал от него этого слова. «Думаю, вам нужен перерыв от палестинской прессы. Смена обстановки. Переведите дух. Забудьте о том, как ваши коллеги в руководстве плохо с вами обращаются. Пусть они на время все испортят. Как вам такая идея?»
  «Мне не нужен отпуск, если вы об этом спрашиваете».
  «Слушай, умник, если ты думаешь, что я могу оставить своего шафера только потому, что у него кризис идентичности, то забудь об этом».
  На лице Роджерса мелькнул проблеск интереса.
  «Я имел в виду, — продолжил Хоффман, — что вы проведете некоторое время на другой стороне, в Восточном Бейруте, среди христиан. Побродите там. Наладьте контакты. Посмотрите, что там происходит. Что-то с ними происходит, или меня зовут не Натан М. Пуси».
  «В каком смысле?» — спросил Роджерс.
  «Как будто какое-то тайное подпольное движение».
  «Что это вообще значит?»
  «Если бы я знала, ты бы мне не был нужен, правда?»
  «Разве у вас уже нет людей, работающих с этим аккаунтом?»
  «Второстепенные».
  «Я не знаю», — сказал Роджерс, всё ещё настороженно.
  «Ну да, конечно! В любом случае, это не предложение. Это приказ».
  «Да, сэр», — ответил Роджерс. Говоря это, он уже мысленно составлял перечень того, что потребуется для выполнения задачи, описанной Хоффманом.
  «Мне понадобится доступ к файлам. И мне нужно будет знать, кто уже работает у нас, чтобы мы не нанимали одних и тех же людей дважды».
  «Разрешение получено», — сказал Хоффман.
  "Спасибо."
  «Но я могу избавить вас от множества хлопот, сказав простую правду: наши агенты в Восточном Бейруте — это сборище отъявленных мерзавцев, которые умеют только одно — воровать деньги».
  «С чего же мне начать?»
  «На моем месте, — сказал Хоффман, — я бы начал с нашего уважаемого коллеги из Ливанского второго бюро, генерала Фади Джеззина».
  «Почему именно он?» — спросил Роджерс. Его образ генерала Джеззина, сложившийся за ужином в доме посла несколько месяцев назад, — это элегантный, строгий мужчина в смокинге, который, как показалось Роджерсу, олицетворял собой политическую и экономическую систему, душившую Ливан.
  «Потому что генерал знает, где зарыты все трупы на христианской стороне», — сказал Хоффман.
  «Кому принадлежит часть его?»
  «Всем, — ответил Хоффман. — И никому. Этот добрый генерал продает информацию нам, израильтянам, сирийцам, египтянам. Он как обычный супермаркет. У него есть что-то для каждого. А это значит, что он никогда не бывает полностью уверен в успехе какого-либо конкретного клиента. Более того, он понимает первое правило разведывательного бизнеса».
  «Какой из них?»
  «А именно: ничего не раздавайте бесплатно. Если у вас есть какая-либо информация, продайте или обменяйте её. Но не отдавайте её даром».
  «Как я смогу вытянуть из него что-нибудь новое?»
  «В этом-то и проблема», — сказал Хоффман. «Кстати, если с генералом не получится, попробуй обратиться к его жене. Она просто огонь».
  "Я знаю."
  «Вы знаете эту женщину?»
  «Немного», — сказал Роджерс. «Однажды вечером на званом ужине я сидел рядом с ней, когда она напилась и осудила палестинцев».
  "Отличный."
  Роджерс повернулся и начал выходить из офиса.
  «Guadeamus igitur!» - крикнул Хоффман.
  «Что это значит?» — спросил Роджерс.
  «Давайте повеселимся!»
  
  
  21
  
  
  Восточный Бейрут; июль 1970 года
  
  
  Роджерс воспринял новое назначение так, словно начинал новую жизнь. Он проводил дни в Восточном Бейруте, среди христианской элиты, заводя новые знакомства и возобновляя старые. Через несколько недель после разговора с Хоффманом ему удалось выпросить приглашение на обед в доме Джеззинов в горах к северо-востоку от Бейрута.
  Обед состоялся в ясный летний день, который показался Роджерсу жарким, когда он вышел из своей квартиры в Западном Бейруте. Он был одет в повседневную одежду: легкий летний костюм, рубашку с расстегнутым воротником и ковбойские сапоги. Когда он добрался до гор неподалеку от деревни Джеззинов, воздух стал прохладнее, и Роджерс пожалел, что не взял с собой свитер.
  Деревня, расположенная на склонах горы Ливан, была приведена в порядок к прибытию особого гостя. Через главную улицу тянулась гирлянда фонарей, тускло и почти незаметно светившихся в полдень, а на многих каменных домах развевались ливанские флаги. Когда Роджерс ехал по дороге, он заметил, что в окнах некоторых домов виднелись лица, молча смотрящие на него.
  Эта деревня была родовым домом клана Джеззин. Их вилла располагалась на вершине самого высокого холма, укрывшись в кедровой роще. Когда Роджерс приблизился к дому, он увидел впереди баррикаду на дороге. Ее охраняли крестьянские мальчишки в черной одежде с автоматическим оружием. Они остановили его и потребовали предъявить паспорт. Убедившись, что он — важный американский гость, которого ожидали в этот день, боевики настояли на том, чтобы отвезти Роджерса оставшиеся сто ярдов до дома.
  Джеззины, как и следовало ожидать, заставили его ждать. Роджерс развлекался, куря сигареты и читая журналы из Парижа, лежавшие на столе в гостиной. Наконец, ровно через тридцать минут после прибытия Роджерса, генерал Джеззин вышел из личных покоев особняка, чтобы поприветствовать его. Генерал был одет в белый льняной костюм и курил гаванскую сигару.
  «Как хорошо, что вы пришли», — сказал Джеззин. «Для меня большая честь принимать в своем доме уважаемого члена вашей организации». Его голос был точным и размеренным. Он говорил так, что его рот мог произносить слова, в то время как остальная часть лица оставалась совершенно неподвижной. Особенно его глаза, которые, казалось, смотрели на Роджерса, не моргая.
  Они немного поболтали. Джеззин показал Роджерсу свою коллекцию ружей, расставленных в футляре на стене. Затем он подошел к большому панорамному окну, занимавшему большую часть гостиной, и указал вдалеке на долину, где он охотился со своим отцом, когда был мальчиком, и где теперь охотится со своими сыновьями. Генерал на мгновение взглянул на сапоги Роджерса и презрительно отвел взгляд.
  Наконец, пришёл слуга с чаем, который подавали в маленьких стеклянных чашках, наполовину наполненных сахаром.
  «Вы когда-нибудь слышали о «Дактило», мистер Роджерс?» — спросил генерал, отпивая чай.
  Роджерс покачал головой.
  «В переводе с французского это означает «Пишущая машинка». Но здесь, в моей стране, это имеет особое значение. Вы случайно не знаете, какое именно?»
  «Нет», — ответил Роджерс.
  «Это прозвище, которое ливанские журналисты дали «Второму бюро». В этом названии есть определенная логика. Иногда, видите ли, я вызываю владельца одной из ливанских газет к себе в офис в Ярзе и рассказываю ему кое-какую информацию. Я говорю, что банк, принадлежащий господину такому-то, палестинскому миллионеру, испытывает трудности, или что какое-то министерство превысило свой бюджет из-за финансовых нарушений. Владелец газеты, если он здравомыслящий человек, передаст эту информацию своему редактору и попросит его опубликовать ее в газете. Если редактор спросит, откуда она взялась, владелец ответит: «Le Dactylo».»
  «Из книги „Пишущая машинка“», — сказал Роджерс.
  «Да. Именно так. Все знают, что это значит. Это значит, что история исходит от меня, от военной разведки, от тайной полиции. И на этом всё. История будет опубликована, восхваляя одного политика, действующего в интересах нации, и осуждая другого, который этого не делает».
  Роджерс кивнул. Он не был уверен, к чему приведет чтение Джеззина.
  «Иногда, — продолжил генерал, — Пишущая машинка предоставляет газетам информацию, которая исходит не от нас, а от американского посольства. Ле Дактило всё равно её печатает, и она появляется в бейрутских газетах. А отсюда её могут передавать новостные службы по всему миру».
  «Эффективная система», — сказал Роджерс.
  «И это действительно так. И, смею добавить, это стало возможным только благодаря эффективности и мастерству ливанской разведки».
  «И еще — покладистость ливанских редакторов», — сказал Роджерс.
  Генерал Джеззин улыбнулся. Остальная часть его лица оставалась неподвижной. «Это также отражает эффективность Второго бюро», — сказал он.
  "Как?"
  «Потому что Le Dactylo понимает свою клиентуру. Мы знаем, что у всех ливанцев есть общая слабость. Говоря прямо, их можно купить. Это факт жизни. Мы маленькая, бедная страна с ограниченными ресурсами. Наши люди живут за счет своей смекалки. Они продают свой самый ценный актив, свою преданность, тому, кто больше заплатит. Возможно, это не самая достойная наша черта, но она понятна».
  «К сожалению, мы в «Втором бюро» не можем позволить себе купить лояльность всех наших граждан. Но мы узнали один маленький секрет: вам не нужно подкупать кого-либо самостоятельно, если вы знаете личность того, кто его подкупает . Вы понимаете, о чём я говорю? Знание — это действительно сила. Это наша тактика, и таким образом мы можем контролировать почти всех».
  «Я не уверен, что понимаю», — неправдой ответил Роджерс. На самом деле, он прекрасно понимал методы работы бюро. Оно фальсифицировало выборы, манипулировало газетами и прослушивало телефоны. Оно управляло Ливаном.
  «Приведу пример, — сказал Джеззин. — Несколько лет назад президент республики провел встречу с редакторами всех крупных газет. Он собрал их за столом и, обращаясь к каждому по очереди, назвал имена арабских правителей, которые присылали им деньги».
  «„Как поживает президент Насер?“ — спросил он редактора газеты, получавшей тайную взятку от египтян. „Как поживает президент Асад?“ — спросил он редактора, получавшего стипендию из Сирии. „Как поживает король Фейсал?“ — спросил он редактора, чьи взятки поступали из Эр-Рияда. А затем он пришел к редактору нашей самой уважаемой и неподкупной газеты».
  «И что он сказал?» — спросил Роджерс.
  «Он спросил: „Как поживает весь этот чертов мир?“»
  Роджерс рассмеялся над шуткой. Джеззин улыбнулся и прищурился, что для него было равносильно заливистому смеху.
  «Понимаете, — продолжил Джеззин, — пока мы знаем, кто кому платит в нашей коррумпированной маленькой стране, мы контролируем почти всех».
  «Но не все?» — спросил Роджерс.
  «Увы, среди нас есть фанатики, чьи мотивы не столь чисты. Они жаждут чего-то большего, чем деньги. Они хотят достоинства, справедливости, того, что трудно обеспечить на этой земле. Они представляют собой более сложную проблему».
  «Простите за невежливый вопрос, — перебил Роджерс. — Но зачем вы мне всё это рассказываете?»
  «Вы, несомненно, знаете, что скоро состоятся президентские выборы», — сказал генерал.
  «Я действительно в курсе этого», — сказал Роджерс.
  «На наш взгляд, эти выборы определят будущее Ливана. Это будет противостояние между блоком, который мы называем « Нахдж » — термин, обозначающий «метод» нашего президента, который успешно руководил страной в течение двенадцати лет, — и силами коррупции и анархии, которые придут ему на смену. Если мы проиграем, к власти придут силы анархии — коррумпированные бюрократы и торговцы, мусульманские хулиганы, палестинцы. Мы выступаем за стабильность и порядок. Наши оппоненты выступают за перемены и беспорядок. Страшно представить, что может произойти, если они победят».
  Генерал рассчитывал на одобрение или поддержку со стороны Роджерса, но не получил никакого подтверждения.
  «Возможно, вы не понимаете, — сказал генерал. — Мы во Втором бюро разработали формулу управления этой буйной маленькой страной. Мы предлагаем управлять ею как армией. Генералы — христиане, да, это правда. Но многие другие офицеры — сунниты и друзы. А среди солдат у нас есть шииты, которые просят лишь о руководстве. В армии кто думает о религии? Мы все ливанцы в армии, и у нас одна общая цель».
  Генерал снова попытался увидеть ободряющий кивок от Роджерса. Но его по-прежнему не было.
  «Знаете, как наш президент называет этих мелких оппозиционеров, которые замышляют отнять у нас страну?»
  «Что?» — спросил Роджерс.
  « Сыроделы — сыровары. Вот что вас ждет, если они выиграют выборы. Страна, управляемая сыроварами».
  Роджерс улыбнулся. «Значит, это противостояние сыроделов и крыс», — сказал он себе.
  «Что вам от нас нужно?» — спросил Роджерс.
  Генерал вздохнул.
  «Поддержка. Поощрение. Деньги. Я уже подробно объяснил господину Хоффману, что нам нужно».
  «И что он вам сказал?» — спросил Роджерс.
  «Политика Соединенных Штатов заключается в сохранении нейтралитета на выборах».
  «Я также так понимаю нашу политику».
  Генерал Джеззин раздраженно цокнул языком.
  «Вы не можете ожидать, что я в это поверю».
  «Но это правда, — сказал Роджерс. — Мы нейтральны. Уверяю вас, мы не предоставляем деньги ни одной из сторон».
  «Тогда я оскорблен», — холодно ответил генерал. «Меня беспокоит, что вам так мало дела до нас».
  Роджерс наклонил голову.
  «Подождите-ка, — сказал американец. — Вы хотите сказать, что разочарованы в Америке, потому что мы не пытаемся повлиять на ваши выборы?»
  «Именно так», — сказал генерал. Он выглядел по-настоящему обиженным.
  Роджерсу хотелось рассмеяться вслух, но он боялся, что еще больше оскорбит своего хозяина.
  «Знаете, что мне сказал господин Хоффман, когда я поднял с ним эти вопросы?» — спросил генерал.
  «Нет», — сказал Роджерс, недоумевая, какую же мудрую мысль высказал начальник станции.
  «Он сказал: „Прогуляйся, Чарли“. Это были его точные слова. Скажите, пожалуйста, что это значит?»
  «Это значит „нет“, — сказал Роджерс. — Это решительный способ сказать „нет“».
  Повисла неловкая тишина.
  «Когда вы позвонили мне и предложили навестить меня, — продолжил генерал, — я надеялся, что, возможно, это был способ мистера Хоффмана извиниться и показать, что он передумал. Но, как я понимаю, это не так. Вы приезжаете не для того, чтобы предложить поддержку на выборах?»
  «Нет, я не такой».
  «Жаль», — сказал генерал.
  Он встал, подошел к своему оружейному чехлу, достал дробовик и направил его в сторону долины.
  «Я приехал сюда по другой причине», — сказал Роджерс.
  «Что это?» — неуверенно ответил генерал из окна, направляя ружье на невидимые цели.
  «Я всё объясню», — сказал Роджерс. Он поднялся с дивана и подошёл к генералу. Он говорил осторожно, доверительным голосом.
  «Сэр, — начал Роджерс. — Посольство обеспокоено ростом подпольных ополчений среди христиан. Мы опасаемся, что эти организации являются частью цикла насилия в Ливане, который в конечном итоге может стать неконтролируемым. Мы предполагаем, что вам известно об этих организациях».
  «Конечно, да, — ответил генерал. — Это моя работа».
  «Мы надеемся, что вы разделяете нашу обеспокоенность».
  «Это уже другой вопрос, — сказал Джеззин. — Меня беспокоит будущее Ливана».
  «Могу я задать вам вопрос?» — спросил Роджерс.
  Генерал кивнул головой.
  «Зачем существуют эти организации? — настаивал Роджерс. — Какова их цель?»
  «Они существуют из-за опасной перспективы, о которой я говорил минуту назад. Перспективы того, что власть армии, представленная Вторым бюро, будет уничтожена на следующих выборах, оставив эту страну на милость врагов. В этом случае потребуется укрепить власть армии за счет частных групп. Групп, которые могут делать то, чего армия в такой разделенной стране, как наша, не может».
  «Какие именно?» — настаивал Роджерс.
  «Оставлю это на ваше воображение. Скажем так: это часть реальности войны, но об этом нельзя говорить публично».
  «Мне это кажется опасным».
  «Вы не ливанец».
  «Позвольте мне сразу сказать все как есть», — сказал Роджерс. «Посольство хочет узнать больше об этих христианских подпольных группах. Я пришел с просьбой: поделитесь с нами любой имеющейся у вас информацией по этому вопросу».
  «Почему бы вам просто не украсть это у нас?» — спросил генерал. «Мы знаем, что у вас есть свои агенты в нашей службе. Вам даже не придётся это красть. Мы, вероятно, отдадим это бесплатно».
  «Я говорю не о том, что мы можем получить от делопроизводителей, — сказал Роджерс. — Нам больше не нужны прослушивания телефонных разговоров или украденные документы. Нам нужно то, чего нет в архивах. То, о чем люди не говорят по телефону или не пишут, но рассказывают вам в частном порядке, потому что доверяют вам».
  «Невозможно», — сказал генерал.
  «Почему?» — спросил Роджерс.
  «Потому что я не согласен с тем, что вы делаете. Зачем мне помогать вам анализировать симптомы, если я хочу вылечить болезнь?»
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Если вы хотите предотвратить рост подпольных террористических организаций среди христиан, то поддержите нашу сторону на выборах. Мы — альтернатива подобной анархии».
  «Мы не можем этого сделать», — сказал Роджерс. «Я уже объяснил, что наша политика заключается в сохранении нейтралитета».
  «Тогда я отказываюсь помогать вам уничтожать секретное оружие, которое может когда-нибудь понадобиться нам для защиты Ливана».
  Роджерс снова заговорил, изложив ту же просьбу по-другому, но генерал Джеззин прервал его.
  «Мы больше не будем говорить на эту тему», — холодно заявил генерал. Его манера поведения изменилась так же быстро и резко, как если бы он переоделся.
  «Думаю, пора обедать», — сказал ливанский офицер разведки, проводив Роджерса через две большие дубовые двери в парадную столовую.
  
  
  
  Роджерс занял свое место за длинным обеденным столом, накрытым самыми тяжелыми серебряными ножами и вилками, которые ему когда-либо приходилось поднимать. Справа от него сидела мадам Джеззин. На ней было черное платье с глубоким декольте и массивная золотая цепочка. Золотое украшение блестело над ее грудью, словно знак собственности.
  Мадам Джеззин была такой же очаровательной и кокетливой, какой Роджерс ее помнил. Она возобновила разговор, начатый ими почти год назад в доме посла, как будто прошедшие месяцы были всего лишь походом в дамскую комнату.
  «Мы говорили о различиях между моей страной и Ливаном», — сказала мадам Джеззин.
  «У вас хорошая память», — сказал Роджерс.
  «Позже я подумала, — продолжила она, — об одном отличии, которое, возможно, поможет вам понять все остальные».
  «Я бы хотел это услышать».
  «Лучший способ объяснить это — задать вам несколько вопросов. Хорошо?»
  «Да», — ответил Роджерс.
  «Какие дома строили ваши первопроходцы в Америке?»
  Роджерс на мгновение задумался.
  «В основном, дерево», — ответил он.
  «Конечно! Именно об этом мы читаем во всех наших историях Америки. Ваши знаменитые первопроходцы, исследующие огромный континент, строящие свои знаменитые бревенчатые хижины. Живущие в одной несколько лет, а затем переезжающие, чтобы построить другую бревенчатую хижину где-нибудь в другом месте. Таков наш образ Америки: страна полей, лесов и домов из дерева. Насколько он точен?»
  «Да, полагаю, это так», — сказал Роджерс. Ливанка показалась ему неотразимой.
  «Итак, — продолжила она, — какие дома мы, ливанцы, строим?»
  Роджерс посмотрел на стены дома Джеззина, а через окно — на дома в деревне. Все они были построены из одного и того же материала.
  «Стоун», — сказал Роджерс.
  «Верно!» — сказала мадам Джеззин. «И что это говорит вам о ливанцев? Это говорит вам о том, что мы строим свои дома так, чтобы они служили вечно. Ливанец строит дом, в котором он умрет, в котором умрут его сыновья и внуки. Он может уехать работать в Африку или даже в Америку. Но он всегда вернется домой, в этот каменный дом. Для него нет ничего на земле, кроме его дома и его деревни».
  «Я понимаю вашу точку зрения.»
  «Вы уверены?» — спросила ливанка. «Представьте на мгновение, что почувствует этот человек в своем каменном доме, если вдруг увидит среди себя других людей, которые приехали в его страну и строят свои дома в тени его деревни. Думаете, он почувствует угрозу?»
  «Кто же эти новоприбывшие?» — спросил Роджерс, уже зная ответ.
  «Конечно же, палестинцы!» — воскликнула мадам Джеззин. «Как я уже говорила, они разрушают мою страну».
  Их разговор прервала привлекательная женщина, сидевшая напротив, за столом рядом с генералом Джеззином. Это была кузина, приехавшая на день, и она была одета в изысканный летний наряд из шелка, нефрита и жемчуга.
  «Вы слышали новости по радио сегодня утром?» — хитро спросила женщина. На ее лице читалась чистая злоба.
  «Нет», — ответила мадам Джеззин.
  «В одном из палестинских лагерей беженцев была заложена бомба».
  «Кто-нибудь погиб?» — спросил генерал Джеззин.
  «К счастью, нет», — сказала кузина. «Возможно, в следующий раз». Это была ее шутка. Она рассмеялась и осторожно положила один из своих длинных тонких пальцев на жемчужное ожерелье на шее.
  Пришёл официант с подносом, доверху набитым жареными перепелами, которых подстрелил один из сыновей генерала. Мадам Джеззин повернулась к Роджерсу и тихо сказала: «Вы понимаете, о чём я?»
  Роджерс кивнул.
  За столом разгорелся разговор на гомосексуальную тему. Роджерс завязал беседу с молодым человеком, сидевшим слева от него, женатым на хорошо одетой кузине. Это был обходительный, тщательно ухоженный молодой бизнесмен, работавший в Саудовской Аравии. Его звали Элиас, и, судя по всему, у него было много политических связей в Ливане и за рубежом. На протяжении большей части обеда он отпускал грубые замечания в адрес саудовцев и их отсталости.
  Когда трапеза почти закончилась, Роджерс повернулся к хозяйке. Он говорил тихо, чтобы генерал Джеззин его не услышал.
  «Предположим, я захочу лучше понять взгляды ливанских христиан, — сказал Роджерс. — К кому бы вы посоветовали мне обратиться?»
  Мадам Джеззин на мгновение задумалась.
  «Мой духовник, — тихо произнесла она. — Отец Марун Лубнани».
  «Где он?» — спросил Роджерс.
  «Каслик!» — прогремел голос с противоположной стороны стола. Это был голос генерала Джеззина. Обычно невозмутимый мужчина улыбался.
  
  
  22
  
  
  Бейрут; июль 1970 года
  
  
  Несколько ночей спустя Роджерс отправился в Университет Святого Духа в Каслике. Это была захватывающая поездка по прибрежной автомагистрали, через Восточный Бейрут и порт Джунии. Светила полная луна, окрашивая Средиземное море серебристым лучом и отбрасывая слабые тени в темных каменных галереях университета. Это был жутковатый пейзаж, словно оживший фотонегатив.
  Каслик был символом ливанских проблем. Когда-то сонный религиозный институт, университет в последние годы превратился в центр воинствующего маронитизма, место, где священники и студенты собирались для обсуждения христианской политической тактики, а не богословия. Вопрос заключался в выживании христиан, утверждали радикалы из Каслика. Палестинские спецназовцы склонили политический баланс в Ливане в сторону мусульман, поставив под угрозу защищенный статус христиан. Некоторые маронитские теоретики пошли еще дальше и выдвинули высшую арабскую ересь: ливанские христиане подобны евреям Израиля! И те, и другие — крошечные острова во враждебном море ислама и арабизма. Пока не поздно, христиане должны последовать примеру евреев и победить своих врагов.
  Отец Марун Лубнани встретил Роджерса у ворот и проводил его в монашескую келью — простую комнату, в которой стояла узкая латунная кровать, стол, два стула и распятие. Отец Марун был крепким мужчиной, сложенным, как футболист. На нем была простая ряса с веревочным поясом, словно он говорил: «Я смиренный монах». Роджерс не поверил. Он представился ливанскому священнику деликатно, назвав себя лишь представителем правительства США, работающим в посольстве.
  Отец Марун жестом показал, как бы говоря: «Ну же. Вы что, считаете меня дураком?» Священник выглядел удивленным, когда Роджерс заговорил с ним по-арабски. Он сказал, что предпочел бы говорить по-французски.
  «Знаете ли вы историю нашей Церкви на Ближнем Востоке?» — спросил отец Марун.
  Роджерс не ответил, но, похоже, ответа и не требовалось. У отца Маруна был заранее подготовленный текст.
  «Это, можно сказать, история выживания. Это история горного народа, который не хотел отказываться ни от своей веры, ни от своей свободы». Говоря это, священник жестикулировал своими большими, толстыми пальцами.
  «Тринадцать веков назад наши предки искали убежище в горах Ливана после богословского спора, в котором они встали на сторону Рима против Византии. Их изгнали из северной Сирии в эти горы, и с тех пор их предки остаются здесь».
  Священник сделал паузу.
  «Боремся за выживание», — предположил Роджерс.
  Отец Марун посмотрел на него с болезненным выражением профессора, чью лекцию прервал чересчур усердный ученик. Он приподнял брови и продолжил.
  «Марониты никогда не были воинами. Мы были горцами, которые сражались только для собственной защиты. Мы принимали в свою среду другие преследуемые меньшинства: греческих православных, мельхитов и сирийских христиан, друзов и алавитов».
  «С течением веков мы стали свидетелями подъема ислама и периодических истреблений христиан на Ближнем Востоке. Армяне в Турции, копты в Египте, греки в Анатолии. Мы видели, как людей изгоняли с их земли. Армяне потеряли свое древнее царство. Палестинцы потеряли Палестину. Сами евреи покинули Израиль и исчезли почти на две тысячи лет! Но мы не ушли. Мы остались в наших горах и создали нацию — Ливан, — которая воплотила нашу веру в свободу и религиозную терпимость».
  Священник сделал паузу и налил себе и гостю по стакану воды.
  «Ливан подвергается нападению, — продолжил он. — Битва только начинается, но масштабы конфликта уже ясны. Палестинцы, понимая, что не смогут вернуть свою землю у евреев, решили, что вместо этого захватят нашу землю. Ливанские мусульмане, боящиеся своих арабских братьев и тайно мечтающие о правлении исламским государством, подстрекают палестинцев к разрушению Ливана. Наше коррумпированное правительство почти сдалось. Они передали контроль над Южным Ливаном федаинам и позволили боевикам размахивать оружием на улицах и автомагистралях. Ни одна истинная нация не потерпит подобного! Даже король Иордании, трусливый маленький человек, найдет в себе мужество изгнать этих бандитов из своей страны».
  «И что же будет делать Ливан?» — спросил Роджерс. Слушая священника, Роджерс представил себе картину. Он увидел яркий свитер, потрепанный по краям, и человека, дергающего за одну из выбившихся нитей пряжи.
  «Не заблуждайтесь!» — воскликнул отец Марун, повышая голос. — «Мы, христиане, уничтожим Ливан, прежде чем сдадимся! Если ливанское правительство нас не поддержит, мы бросим ему вызов. Если ливанская армия нас не защитит, мы создадим свою собственную армию! Вы, американцы, не сможете нас остановить. Никогда не думайте, что мы отступим, чтобы другие могли решать свои проблемы за наш счет».
  «Несомненно, есть способ спасти свою страну, не совершая самоубийства».
  Священник посмотрел на Роджерса и с сожалением покачал головой. «Какие же вы, американцы, глупцы», — словно говорило его выражение лица.
  «Мы в смертельной опасности, — сказал священник. — Мы обращаемся к вам за помощью, как ребенок обращается к отцу. Мы — последователи Римско-католической церкви. Мы — островок свободы и демократии в мусульманском арабском мире. Мы смотрим на Запад. Отец, который не борется за защиту своих детей, недостоин уважения!»
  «А если Запад вам не поможет?» — спросил Роджерс.
  «У нас есть и другие друзья, живущие ближе к нам, которые понимают нашу проблему и готовы нам помочь».
  «Какие друзья?» — спросил Роджерс.
  «Наши друзья осмотрительны и ожидают от нас того же».
  Священник был измотан. Его лицо покраснело, а толстые пальцы дрожали. Роджерс чувствовал, что должен старику хоть как-то отреагировать.
  «Я не могу говорить от имени своего правительства, — сказал Роджерс. — Но я должен честно сказать вам, от своего имени, что то, что вы описываете, меня беспокоит. Я опасаюсь, что, создавая частные армии, вы ослабите институты ливанского государства, от которых зависит безопасность вашего народа».
  «Оставьте меня, — сказал священник. — Я устал. Особенно я устал от друзей, которые говорят, что заботятся о нас, но недостаточно, чтобы помочь нам защитить себя. Возможно, нам нужны новые друзья».
  «Можно мне снова навестить вас, отец?» — спросил Роджерс.
  Священник кивнул.
  Роджерс оставил его в камере с склоненной в молитве головой.
  
  
  
  Вскоре после Роджерса Яков Леви ехал по той же прибрежной дороге в сторону Каслика. Он был в командировке от Франко-ливанской торговой компании, чтобы встретиться с клиентом в Джунии. Если бы он остановился по пути и подождал в парке в Ашрафие, что с того? Был прекрасный летний день. А если бы он случайно подобрал газету, оставленную на скамейке в парке, это не было бы преступлением. Да и вообще, в такой приятный день кто бы это заметил?
  Леви медленно въехал в Жуни, портовый город, примыкающий к берегу великолепной бухты в форме полумесяца, в нескольких милях к северу от Бейрута. Он припарковал машину, прогулялся вдоль набережной и посмотрел в сторону Казино дю Либан, которое располагалось на вершине холма в дальнем конце бухты. «Возможно, после обеда я зайду в Казино», — подумал Леви. «Возможно, сегодня мне повезет».
  Леви выглядел достаточно невинно: невысокий, жилистый мужчина с кудрявыми волосами, возможно, немного напряженный, но кто сейчас не напряжен? Он прошел через несколько магазинов, рассматривая товары, но не сводя глаз с двери. Он пошел по главной улице, а затем, словно что-то забыл, сменил направление. Убедившись, что за ним никто не следит, Леви направился к окраине города. В конце концов, он вышел на небольшую грунтовую дорогу, огибающую оливковую рощу. Он остановился у небольшого религиозного святилища. Это была терракотовая статуя Девы Марии, расписанная вручную местным художником так, что она выглядела ливанкой. Под фигурой Марии, словно на маленьком алтаре, стояли свечи в стеклянных футлярах и молитвы, написанные на крошечных обрывках бумаги. Леви почувствовал себя неловко. Тайник был не его идеей, а предложением агента, которого он никогда не видел.
  Леви оставил под правым краем терракотовой статуи листок бумаги. Это была рукописная записка, в которой были указаны время, даты и места.
  «24 сентября, Париж. 10:00». 24 сентября — день вылета рейса из Парижа в Тель-Авив.
  «8 октября, 9:15». Обратный рейс из Тель-Авива в Париж.
  «331-74-26-85». Номер телефона посольства Израиля в Париже, звонить следует только в случае чрезвычайной ситуации.
  Леви посмотрел на часы. Было ровно 11:25 утра. Он еще раз оглянулся через плечо и перекрестился, на всякий случай, если кто-то наблюдает. Он чувствовал себя нелепо. Еврей, крестящийся перед католической святыней на пыльной дороге в арабской стране. Это было слишком нелепо. Он продолжил свой путь и в конце концов вернулся в Джунию как раз к деловой встрече.
  Израильский разведчик оставил в придорожной святыне послание для своего контакта, который, как ему сказали, был активным членом Маронитской церкви. Послание представляло собой сокращенный маршрут поездки в Израиль через два месяца. Поездка была организована на уровне израильского правительства, гораздо более высоком, чем Леви. Номинальной целью было посещение нескольких маронитских религиозных учреждений, которые еще существовали в Израиле. Но маронитский священник должен был присутствовать и на других встречах с различными израильскими правительственными чиновниками. Это был многообещающий знак, говорили друг другу сотрудники Моссада, что маронитский священник хочет сохранить контакты в тайне. Это означало, что ему есть что скрывать. А это, в свою очередь, указывало на то, что он серьезный человек.
  В полдень на грунтовой дороге появилась одинокая фигура. Он был одет в черную рясу и носил золотой крест. В руке он держал бревиарий, на котором золотыми буквами было выгравировано его имя: «Отец Марун Лубнани — Университет Святого Духа в Каслике». Священник подошел к святилищу, достал листок бумаги, произнес короткую молитву и, крестившись, повернулся и пошел обратно по дороге.
  Тем летом из Лэнгли пришло огромное количество телеграмм, настолько много, что Роджерс перестал пытаться их читать. В Иордании разразился настоящий ад. В начале июня палестинские коммандос устроили засаду на кортеж короля и едва не убили его. По всему Амману вспыхнули ожесточенные бои. На следующий день Народный фронт освобождения Палестины захватил отель «Интерконтиненталь», расположенный напротив американского посольства, и под дулом пистолета взял в заложники восемьдесят восемь человек.
  Кризис миновал, но американцы начали паниковать. Король, казалось, был парализован и не желал отдавать приказ иорданской армии подавить партизан. Говорили, что в новом иорданском кабинете министров большинство поддерживало федаинов. Ходили слухи, что король открыто встречался с ведущими иорданскими политиками и обсуждал с ними возможность стать премьер-министром в правительстве ООП после того, как спецназ свергнет хашимитский режим.
  В штаб-квартире ЦРУ как никогда остро нуждались в вербовке высокопоставленного агента из ФАТХ. После неудачной встречи в Каире Марш сам взял на себя оперативное руководство вербовкой Джамаля. Он собирался встретиться с палестинцем лично и всё уладить.
  В начале июля Марш отправил Хоффману телеграмму с подробностями встречи с Джамалем. Они должны были встретиться в отеле в Риме. Палестинца должен был сопровождать агент из Бейрутского отделения. После встречи в Риме, после установления контроля, будет разработан новый план проведения операции.
  Хоффман попросил Роджерса встретиться с палестинцем в последний раз и кратко рассказать ему о деталях встречи в Риме.
  Они встретились в конспиративной квартире в Рамлет-эль-Байде, на побережье. Джамал приехал без своей черной кожаной куртки, опасаясь летней жары. На нем была белая футболка и синие джинсы, что делало его еще больше похожим на Марлона Брандо, чем обычно.
  Роджерс пожал палестинцу руку. Джамал поцеловал его в обе щеки. Казалось, он был искренне рад снова увидеть американского офицера, впервые после их сорванной встречи в Египте.
  «В последний раз, когда я вас видел, — сказал Роджерс, — вы спускались по лестнице в сандалиях и костюме, который вам не совсем подходил. Видимо, вы пережили это испытание».
  «Мне понравилось!» — сказал Джамал. «Это было похоже на вестерн».
  «Мне это не понравилось», — сказал Роджерс, посмотрев на часы.
  «У меня мало времени, поэтому слушайте меня внимательно», — продолжил американец. «Очень высокопоставленный чиновник американского правительства хочет встретиться с вами. Он хотел бы продолжить начатые нами с вами дискуссии».
  «Хорошо, — сказал Джамал. — Если он понимает, к чему мы с тобой пришли, почему бы и нет?»
  Роджерс ничего не сказал. Он достал из кармана листок бумаги и передал его Джамалу.
  «Это адрес отеля в Риме, где он вас встретит, а также время и день встречи. Фуад поедет с вами. Он даст вам денег на поездку и позаботится обо всех остальных деталях».
  «Когда ты приедешь?» — спросил Джамал, закуривая сигарету и делая глубокую затяжку.
  «Я не поеду», — сказал Роджерс. «Я не поеду на встречу в Рим».
  «Почему бы и нет?» — спросил Джамал.
  «Я занят другой работой. И я думаю, важно, чтобы у вас и у высокопоставленного чиновника была возможность поговорить наедине». Голос Роджерса звучал почти убедительно.
  Джамал кивнул головой, но остался недоволен.
  «Я бы предпочел, чтобы вы там присутствовали», — сказал Джамал.
  «Это не вариант», — сказал Роджерс.
  «Почему бы и нет?» — спросил Джамал. «Что изменилось?»
  «Ничего», — сказал Роджерс. «Не жалуйтесь на встречу с кем-то из штаб-квартиры. Это знак того, что мы настроены серьезно».
  «Но, насколько я понимаю, я был на вашей стороне, а не на стороне американского правительства».
  «Это одно и то же», — сказал Роджерс.
  «А как насчет ваших обещаний в Кувейте?»
  «Прекрати!» — рявкнул Роджерс. «Ты можешь думать, что мир вращается вокруг тебя и старика, но это не так. Происходит много других дел, и у меня есть другие обязанности. Я не нянька».
  Джамал был задет. Его выражение лица сменилось с энтузиазма на беспокойство, а затем на гневное молчание. Роджерс не хотел его ранить, но не видел другого способа разорвать необходимый разрыв.
  Джамал поднялся со стула. Он положил листок бумаги с инструкциями в карман своих синих джинсов и направился к двери. Он остановился, держась за дверную ручку, и повернулся обратно к Роджерсу.
  «Мы еще встретимся?» — спросил Джамал. В его голосе слышалось что-то от ребенка.
  «Конечно, — сказал Роджерс. — Не нужно драматизировать».
  «У меня есть для вас еще одна арабская пословица, которую вы можете добавить в свою коллекцию», — сказал Джамал.
  «Что это?» — спросил Роджерс.
  «„Пригласите бедуинов в гости, и они украдут вашу одежду“».
  Джамал вышел за дверь. Роджерс несколько минут посидел один в квартире, а затем вернулся в посольство за своими документами.
  
  
  23
  
  
  Рим; июль 1970 г.
  
  
  В Риме было жарко и душно. Виноградные лозы на каменных стенах виллы Боргезе выглядели увядшими. Магазины на улице Виа Фраттина закрылись рано, чтобы устроить послеобеденную сиесту. Даже ящерицы на Палатинском холме прятались под камнями до наступления темноты.
  Марш намеренно не обращал внимания на жару. Он считал, что физические ощущения, такие как усталость, страх или сама жара, можно преодолеть силой воли. Поэтому, приехав в Рим, он купил солнцезащитные очки в толстой черной оправе, которые нравились итальянцам. В них ему было прохладнее. То же самое можно сказать и о его костюме – синем костюме из тропической шерсти, сшитом портным из Гонконга, с которым он подружился во время службы там. Многие его коллеги покинули Азию в 1960-х годах с пулевыми ранениями. Марш же уехал в костюмах.
  
  
  
  «Кто хочет поиграть в теннис?» — спросил Марш своих спутников за обедом. Они обедали в Il Buco, небольшом ресторане под открытым небом на улице Виа Сант'Игнацио, недалеко от Пантеона. Остальные гости, обливаясь потом в полуденную жару, с недоверием смотрели на приехавшего американца. За исключением жизнерадостной молодой итальянки по имени Анна Армани. Она была замужем за одним из генералов, возглавлявших Servizio Informazione Difesa, как тогда называлась итальянская разведывательная служба.
  «Мы идём!» — сказала Анна. «Пошли!» Муж подмигнул ей.
  Жена генерала забрала Марша через час из отеля «Эксельсиор» на Виа Венето и отвезла его в теннисный клуб к северу от города. Это было элегантное римское заведение с кортами, покрытыми красным грунтом, и уличными мальчишками в белых шортах, подающими мячи. Когда они начали разминаться, на лице Анны появилось разочарование. Ее американский гость, хотя и был одет в дорогую теннисную одежду с головы до ног, обладал скромными навыками. После того, как они сыграли сет, Марш предложил им немного передохнуть. По пути к клубу Анна Армани заметила, что ее гость слегка хромает.
  «Боевое ранение», — сказал Марш.
  Это было правдой. Однажды в Сайгоне он сильно вывихнул лодыжку, бегая по тротуару во время ливня. Жена генерала ласково кивнула и проводила его в клуб. Она помассировала больную лодыжку и приложила к ней пакет со льдом. Настроение американца заметно улучшилось.
  «Какая чудесная страна!» — воскликнул Марш, сидя на террасе клуба и глядя на корты и римские холмы вдалеке. Он потягивал «Кампари». Полуденная жара спала, и корты начали заполняться итальянцами: членами парламента, известными журналистами, руководителями итальянской национальной нефтяной компании ENI. Анна Армани объяснила, что клуб посещают в основном люди, связанные с Социалистической партией.
  «Знаете, что мне нравится в Италии? — величественно спросил Марш. — Здесь можно купить всё что угодно. Одежду. Идеи. Людей. Вот почему эта страна так стабильна на подсознательном уровне. Потому что у всего есть своя цена!»
  «Всё?» — кокетливо спросила Анна.
  «Все, кроме любви», — ответил Марш. Он вообразил, что ведет себя очаровательно.
  «Возможно, когда-нибудь вы будете здесь жить, раз уж вы так любите Италию».
  «Возможно, — сказал Марш. — Но моя область специализации находится немного восточнее».
  «Надеюсь, вы приедете в Рим. Мой муж говорит, что вы очень умный человек».
  «Да неужели? Ему следовало бы быть осторожнее».
  «Ну же!» — сказала Анна. — «Не секрет, что ты умный человек».
  Она поправила пакет со льдом у него на лодыжке. Марш упрекнул себя: «Не будь таким напряженным. Ее муж и так знает о ЦРУ столько, что хватило бы на целую книгу».
  «Вы надолго задержитесь в Риме?» — спросила Анна. «Мы были бы рады пригласить вас на ужин».
  «Боюсь, это будет короткая поездка. Всего одна встреча, на самом деле. Вероятно, я уеду через день или два».
  «Какая жалость!» — воскликнула Анна. — «Проделать такой долгий путь».
  В разговоре наступила пауза. Они посмотрели на теннисные корты и наблюдали за игроками, которые, перебрасывая мячи по красной глине, болтали по-итальянски. Марш заметил высокого араба, играющего на одном из кортов. Это был представительный мужчина с длинными ногами и ударом слева с подрезкой.
  «Кто он?» — спросил Марш.
  «Я не знаю», — сказала Анна. — «Один из арабов».
  «Много ли арабов сейчас живет в Риме?»
  «Они повсюду!» — с отвращением воскликнула Анна. «Они портят цены в магазинах. Скоро вывески в магазинах на улице Виа Кондотти будут только на арабском языке».
  «А палестинцы?» — спросил Марш, надеясь получить хоть какую-то информацию. «Много ли палестинцев в Риме?»
  «Не знаю», — ответила Анна. «Они все мне кажутся одинаковыми».
  «Они вам кажутся привлекательными?» — спросил Марш.
  «Фу!» — воскликнула Анна Армани. — «Я одна из тех вещей в Италии, которые арабские деньги не купят».
  Марш был на седьмом небе от счастья. Он больше часа болтал с итальянкой. Она казалась очарованной, и, кроме того, говорил себе Марш, она была практически членом его семьи. Но, несмотря на ее помощь с пакетом со льдом, его лодыжка все еще болела. По дороге обратно в отель Марш зашел в магазинчик недалеко от Виа Венето и купил себе резную деревянную трость.
  
  
  
  Иногда Марш производил на окружающих впечатление глупца, но это было не так. Застенчивый по натуре, он научился быть общительным и полным энтузиазма благодаря силе воли. Как и многие неуверенные в себе люди, он иногда вел себя с некоторой помпезностью и хвастовством. Но он заботился об организации не меньше, чем любой из его коллег. Просто у него был другой стиль.
  Марш был более осторожен и менее склонен к инстинктам, чем некоторые из его коллег. Он был одним из тех, кто верил, что медленный и размеренный темп приведет к победе, кто считал себя черепахой в бесконечной борьбе жизни с зайцем. Этот методичный подход он применял и к работе с агентами. Он был намеренно лишен креативности. Креативность приводила к гибели людей, говорил себе Марш. А следование правилам позволяло им выживать.
  В мире вербовщиков соблюдение правил означало заключение контрактов, четко понятных обеим сторонам, контрактов, которые вносили в скользкий и коварный мир шпионажа некоторый порядок, свойственный правовым системам. Маршу нравились отношения, которые были ясными и прямолинейными. Я покупаю ваши услуги за оговоренную цену; вы соглашаетесь предоставить определенный материал в обмен; мы оба получаем выгоду от этих отношений. Он понимал такие договоренности и верил в них. Каждая сторона знала о рисках и выгодах. Это была сделка между взрослыми людьми. Марша беспокоили более сложные отношения, где преобладали более тонкие и менее упорядоченные мотивы. Именно такие отношения, основанные на хрупких человеческих эмоциях, таких как дружба, уважение и верность, были опасными. И, возможно, менее моральными.
  
  
  
  В тот вечер Анна рассказала мужу о своем разговоре с Маршем. Он потер глаза и закурил толстую французскую сигарету.
  «Как долго он здесь пробудет?» — спросил генерал Армани.
  «Достаточно времени для одной встречи. Возможно, всего один день».
  «Значит, он встречается с агентом», — подумал генерал про себя.
  «Что его беспокоило?» — спросил генерал.
  «Давайте посмотрим», — сказала Анна. «Он говорил о покупках. Он говорил об Италии. Он спрашивал про араба, играющего в теннис. Он спрашивал, много ли палестинцев в Риме. Он спрашивал, нахожу ли я их привлекательными. Казалось, его интересовали арабы».
  «Он думает только об арабах», — сказал генерал.
  «Да, возможно. И я тоже. Он и обо мне думает. Думаю, может, он хотел переспать со мной, но слишком стеснялся сказать об этом».
  «Спасибо, дорогая», — сказал генерал Армани, поцеловав её в щёку и похлопав по ягодицам. Он закурил ещё одну сигарету и подошёл к телефону.
  «Американец в Риме на встречу с арабским агентом, — сказал генерал Армани на безупречном итальянском одному из своих коллег. — Мы могли бы организовать слежку, но какая разница? Он же не с итальянцем встречается!»
  Он повесил трубку. Генерал Армани выполнил свой долг и уведомил соответствующие органы.
  Но в Италии всё не так просто. В то время SID (Служба разведки и безопасности) была разделена на две фракции. Одна была проарабской, другая — произраильской. Генерал Армани принадлежал ко второй фракции. Время от времени он передавал израильтянам информацию, которая, по его мнению, могла их заинтересовать. Израильтяне, в свою очередь, делились с генералом полезной для него информацией. Это был своего рода обмен, универсальная торговля в сфере разведки.
  «Я пойду немного прогуляюсь, дорогая», — сказал генерал. Он направился к таксофону в нескольких кварталах от дома и набрал номер своего израильского друга. Генерал знал, что телефон прослушивается — его собственные люди занимались прослушиванием, — поэтому он приглушил голос и договорился о быстрой встрече в баре неподалеку от своего дома.
  Когда израильтянин прибыл, генерал Армани быстро перешел к делу: в городе находился агент ЦРУ по имени Марш. Он не сказал, зачем, но можно было с уверенностью предположить, что он приехал на встречу с агентом. Также можно было с уверенностью предположить, что в его поездке участвовал араб. Возможно, палестинец, сказал генерал. Он подумал, что израильскому правительству будет интересно это узнать.
  Израильтянин спросил, где остановился Марш и под каким именем он путешествует. Но генерал отказался отвечать. По его словам, существуют пределы.
  Информация попала в архивы Моссада в Тель-Авиве. Это стало еще одним доказательством в поддержку тезиса, который израильские аналитики разведки неоднократно выдвигали, но никогда не исследовали подробно: возможность того, что американцы имели тайные контакты с палестинскими террористами. Эта тема подняла весьма неудобный вопрос. Если друг имеет дело с твоим врагом, остается ли он твоим другом?
  
  
  
  В тот вечер Фуад прибыл в Рим вместе с Джамалем. Он забронировал номер люкс в отеле «Сан-Марко», современном и ничем не примечательном заведении на Монте-Марио с видом на город. Когда двое арабов подъехали к входу, вестибюль был почти пуст, и Фуад забеспокоился о безопасности. Он предпочитал компанию. Он попросил таксиста отвезти их в город на ужин.
  «Куда вы едете?» — спросил водитель. Джамал ответил по-итальянски, что они хотят поехать в ресторан Sabatini на площади Санта-Мария-ди-Трастевере. Похоже, Джамал уже бывал в Риме.
  Они вернулись в отель «Сан-Марко» незадолго до полуночи. Джамал сидел в коктейльном зале, слушая гитариста по имени Карло Мустанг, пока Фуад регистрировался и шел в номер. Через тридцать минут палестинец позвонил Фуаду по служебному телефону и незаметно поднялся наверх. В отеле, полагая, что Фуад, должно быть, арабский нефтяной магнат, прислали корзины с фруктами и букет цветов.
  Консьерж позвонил и на ломаном арабском спросил, не хотел бы паша женского общества. Джамал ответил на звонок и с энтузиазмом сказал «да».
  «Кватро, пожалуйста!»
  Фуад возразил ему. «Дела важнее удовольствий», — отчитал он своего подопечного. Лишившись женщин, Джамал налил себе виски с содовой из мини-бара и включил телевизор, по которому показывали американские мультфильмы, дублированные на итальянский язык.
  
  
  
  На следующее утро в одиннадцать часов Марш приехал и дважды постучал в дверь. «Это комната мистера Андерсона?» — спросил он.
  «Нет, — сказал Фуад. — Но мистер Джонс здесь».
  Марш, любивший заниматься профессиональным разведывательным делом, отправил пароли в Бейрут телеграммой на предыдущей неделе.
  Американец торжественно вошел в номер, опираясь на свою новую деревянную трость и кивая Фуаду, словно тот был метрдомом в шикарном ресторане. Джамал стоял в углу комнаты в своей обычной черной рубашке и брюках. Его волосы, еще влажные после душа, были гладко зачесаны назад. Марш откашлялся и протянул руку.
  «Я представляю Совет национальной безопасности, — сказал Марш. — Передаю вам приветствие от Президента Соединенных Штатов».
  Джамал ничего не сказал. Фуад предложил всем сесть.
  «Мое правительство очень довольно вашей работой», — начал Марш.
  Джамал прервал его.
  «Я не выполнял никакой работы для вашего правительства», — заявил палестинец.
  Марш пристально посмотрел на него поверх очков, а затем продолжил, как будто ничего не услышал.
  «Мое правительство надеется, что наши отношения станут крепче и более четко определенными». Он посмотрел на Джамаля и улыбнулся.
  «Шу аль-хаки?» — сердито спросил Джамал у Фуада. О чём этот парень вообще говорит?
  Фуад на мгновение извинился и попросил Джамаля пойти с ним в спальню. Они шумно разговаривали около минуты. Человек, говорящий по-арабски, мог бы услышать, как Фуад несколько раз повторял выражение, означающее: «Успокойся». В конце концов они вернулись, и разговор возобновился.
  Марш продолжал двигаться вперед, как ни в чем не бывало.
  «Мы хотели бы услышать вашу оценку ситуации в Иордании», — сказал Марш. Джамал повернулся к Фуаду и ответил на вопрос по-арабски. Это было задумано как знак неуважения к американцу, но Марш не понял этого жеста. Он предположил, что палестинец плохо говорит по-английски.
  «Дорога в Иерусалим проходит через Амман, — перевел Фуад. — Король должен вернуться в Хиджаз. Если Америку не беспокоит, что с королем покончено, то зачем вы здесь, разговариваете с человеком из ФАТХа?»
  «Хммм», — сказал Марш. «Это не очень помогает». Он задал еще один вопрос, на этот раз о контактах ФАТХа с советской разведкой. И снова Джамал дал расплывчатый и уклончивый ответ.
  Затем Марш спросил о количестве людей под командованием Джамаля в его подразделении Расд, разведывательной организации ФАТХ. Он говорил так, словно ему нечего было сказать на светском приеме.
  «Очень много», — сказал Джамал по-английски, улыбаясь американцу.
  «Сто?» — настаивал Марш.
  «Возможно. Возможно, больше, возможно, меньше. Я не знаю».
  Дискуссия в таком же духе продолжалась сорок пять минут, не принеся ничего ценного ни одной из сторон. Джамал задал несколько вопросов об американской политике в отношении палестинской проблемы, вызвав у Марша длинные и многословные ответы. По мере развития дискуссии Джамал пришел к выводу, что американец — хотя и явно глупец — вероятно, безобиден. Он не заметил Роджерса.
  Заказали обед. Фуад перехватил официанта у двери, чтобы тот не смог увидеть своих двух гостей. Джамал налил себе двойной виски из бутылки в спальне и выпил его несколькими глотками.
  Марш предложил тост за будущее американо-палестинского сотрудничества. Джамал ответил ливанским тостом — «Кайсак!», что буквально означает: «Ваш бокал!» Затем он улыбнулся и повторил тост, слегка изменив произношение. В таком случае слово означало: «Твоя пизда!»
  
  
  
  После обеда Марш повернулся к Фуаду и попросил его выйти из комнаты. «Нам нужно кое-что обсудить», — сказал американец. Джамал возразил, но Фуад уже вышел за дверь.
  Марш достал из кармана устройство, похожее на небольшой магнитофон, и включил его. Оно издало булькающий звук, похожий на одновременное звучание пяти разговоров.
  «Охрана», — подмигнул Марш.
  Джамал цокнул языком.
  «Давайте поговорим о делах», — начал Марш. «Как вы, наверное, догадались, я офицер разведки. Я знаком с деталями вашего дела и ознакомился с полными стенограммами всех ваших предыдущих встреч».
  Джамал поморщился.
  «О да!» — воскликнул Марш, кивая головой для пущей убедительности. — «У нас все эти встречи записаны на пленку!»
  Джамал закурил сигарету и, казалось, исчез в клубах дыма. Марш пристально преследовал его.
  «Также должен сообщить вам, что я являюсь высокопоставленным сотрудником своего ведомства, в отличие от людей, с которыми вы имели дело ранее, и поэтому знаком с основными аспектами этого дела».
  «Какое дело?» — пробормотал Джамал. Он сидел, сгорбившись в кресле, словно подросток, выслушивающий особенно неприятную родительскую лекцию. Голова была наклонена так, что он смотрел на Марша полузакрытыми глазами.
  «Я еду для тебя слишком быстро?» — спросил Марш.
  «Нет», — сказал Джамал, еще глубже сползая в кресло.
  «Хорошо. Итак, я считаю, что наши отношения с вами начались неудачно, потому что мы не прояснили деловым образом характер наших взаимоотношений. Мы занимаемся сбором информации. У вас есть информация, которая представляет для нас ценность. Следовательно, существует основа для взаимовыгодных отношений. Но не должно быть никаких сомнений — повторяю, никаких сомнений — в том, кто руководит процессом. Вас ждут серьезные последствия, если вы не выполните свою часть сделки. Хотите, чтобы я подробно рассказал об этих последствиях?»
  Вместо ответа Джамал приподнялся на стуле и плюнул на ковер.
  «Прекрати!» — сказал Марш. «Держи своего агента под контролем», — напомнил он себе.
  Американец взял привезенный с собой кожаный портфель и поставил его на журнальный столик перед Джамалем. Он повернул его к палестинцу и открыл замки. Портфель был наполнен стодолларовыми купюрами, аккуратно сложенными и перевязанными. Деньги, тайно собранные в полудюжине банков Европы, были потрепанными и грязными.
  «Надеюсь, мы сможем прийти к деловому соглашению», — сказал Марш. «В этом портфеле лежит 100 000 долларов в качестве первоначального платежа. Можете посчитать, если хотите». Он взял пачку купюр и перебрал их большим пальцем.
  «Как и в любой деловой сделке, я должен попросить вас подписать договор». Он достал из внутреннего кармана пальто лист бумаги и положил его лицевой стороной вверх на стол рядом с деньгами. Из другого кармана он достал чернильную подушечку, чтобы снять отпечаток пальца, который будет использован для составления квитанции.
  Джамал закурил еще одну сигарету. На его лице было такое же натянутое, как у воздушного шара, готового вот-вот лопнуть, ощущение.
  Марш ничего не замечал. В своем волнении он почти не смотрел на палестинца.
  «Как вы увидите из контракта, — продолжил Марш, — мы предлагаем выплатить вам сумму в три миллиона долларов в течение следующих пяти лет. Остаток будет выплачиваться регулярными платежами на номерной банковский счет в Швейцарии. Мы уже позволили себе открыть этот счет».
  «Три миллиона долларов!» — Марш повторил эту сумму, словно заклинание. После этого последнего, отвратительного предложения о взятке воздушный шар лопнул.
  Джамал поднялся со стула, пробормотал что-то ругательное по-арабски и пнул портфель, сбросив аккуратные стопки купюр на пол. Он навис над стулом Марша. Его руки дрожали от ярости. Стодолларовые купюры были разбросаны по ковру перед Маршем.
  «Ублюдок!» — воскликнул палестинец. «Если бы у меня был пистолет, я бы тебя застрелил!»
  После этого Джамал отправился в спальню и начал собирать вещи.
  Марш, внезапно обезумев, подошел к спальне и начал угрожать шантажом. Он говорил о фотографиях, записях, компрометирующих доказательствах, которые будут отправлены в Советский Союз, и об ордерах на арест Джамала в Италии, Ливане и Иордании. Когда стало очевидно, что эти угрозы не возымели эффекта, Марш взял телефон и позвонил по номеру, который вел на коммутатор римского вокзала. С помощью нескольких заранее подготовленных кодовых фраз он дал понять, что у него проблема и ему срочно нужна подмога.
  Джамал проигнорировал американца. Закончив собирать вещи, он быстрым шагом прошел мимо Марша к двери. Он поднялся по лестнице на первый этаж и незаметно вышел через боковой вход, спасаясь от жары римского лета.
  
  
  ЧАСТЬ VI
  
  
  
  Сентябрь 1970 г. – июнь 1971 г.
  
  
  
  
  
  24
  
  
  Бейрут; сентябрь 1970 года
  
  
  Роджерс был потрясен, узнав о встрече в Риме. Он чувствовал себя немым и беспомощным, как отец, узнавший о смерти своего ребенка, находившегося под опекой другого человека. В первые несколько недель он пытался восстановить контакт с Джамалом. Он придумывал разные стратегии, но ничего не срабатывало. Было трудно найти человека, если ты не мог признать, что знаешь его.
  Палестинец оставался молчаливым и невидимым. У ливанцев не было никаких сведений о его возвращении в Бейрут. Более того, ни у кого не было никаких сведений о его отъезде. Он исчез. Именно тогда Роджерс начал подозревать, что недооценил Джамаля.
  Первоочередной проблемой Роджерса стал Фуад. Ливанец был возмущен произошедшим и на некоторое время тоже исчез. В конце концов он отправил Роджерсу сообщение из Греции — открытку со Скиатоса, — но Роджерс оставил его в покое. Гнев Фуада по отношению к Соединенным Штатам поможет укрепить его прикрытие, заверил Роджерс Хоффмана. В итоге Фуад вернулся в Бейрут и с головой окунулся в водоворот ливанской левой политики. Он посещал собрания Прогрессивной социалистической партии, Национальной сирийской социалистической партии, Независимого насеристского движения. Он наблюдал, собирал информацию, регулярно докладывал Роджерсу. И в свободное время он задавался вопросом, почему американцы так склонны к ошибкам.
  Дело Пекока заглохло. Были встречи и обсуждения. Офис Демократической партии провел проверку действий Марша во время встречи в Риме и пришел к выводу, что он допустил серьезные ошибки в этом деле.
  Как бы Роджерс ни недолюбливал Марша, сейчас ему было его жаль. Его карьера была под угрозой. Он попросил о переводе в недавно сформированный отдел, занимавшийся связями с Конгрессом. Говорили, что это перспективное направление для агентства. Целесообразность этого шага обсуждалась, но Стоун поручился за честность Марша. Роджерс был рад, что его собственные доводы о том, как лучше вести дело, подтвердились, но теперь это мало что ему дало. Агент сбежал.
  В августе Стоун совершил поездку в Бейрут. Не признавая при этом ошибочности своих собственных рекомендаций, он похвалил Роджерса за терпение и здравый смысл. Он также сообщил ему, что с 1 сентября Роджерс получит повышение и перейдет на более высокую должность. Таким образом Стоун выразил свои извинения.
  
  
  
  Джамал нашёл неудачную встречу в Риме на удивление утешительной. Она прояснила для него ситуацию. Американцы, как и прежде, соответствовали стереотипу. Они были высокомерны и склонны к манипуляциям, интересовались арабами лишь постольку, поскольку могли что-то от них получить. Джамал также почувствовал облегчение от того, что порвал неопределённые отношения, которые завязались у него с Роджерсом. Он больше любил чёрных и белых, чем серых.
  Старик был не слишком доволен, получив зашифрованное сообщение о встрече от Джамаля, переданное через кувейтский дипломатический почтовый ящик из Бонна. Старик считал американский канал проектом первостепенной важности. Он отправил Джамалю ответное сообщение, посоветовав ему продолжать развивать свою сеть в Европе. Ему следует пока забыть об американцах. ФАТХ будет поддерживать с ними связь через других посредников в Лондоне и Аммане.
  
  
  
  Хотя американцы об этом не знали, Джамал находился у них под носом. Он оставался в Европе, в основном в Риме, где служба безопасности ФАТХ содержала секретную базу операций. Разведывательная служба ФАТХ, Расд, имела там конспиративные квартиры, секретные источники финансирования и даже местное бюро по оформлению документов, которое изготавливало поддельные проездные документы. Джамал изредка ездил летом, особенно в Германию и Францию.
  Он создавал инфраструктуру. Римский центр функционировал под прикрытием бара под названием II Principe Rosso недалеко от Виа Венето. Он финансировался богатыми палестинцами из Кувейта и предоставлял Расду незаметный способ перевода крупных сумм денег. Итальянские власти, если бы им было любопытно, поверили бы, что это всего лишь очередное римское заведение, занимающееся фальсификацией отчетности и уклонением от уплаты налогов. Во время своих поездок в Париж и Мюнхен Джамал расширял сеть. Он налаживал местные контакты и использовал их для аренды квартир, открытия банковских счетов, поиска местных талантов и выполнения тысяч других обыденных действий, которые создают базу для тайных операций.
  Джамал не стал спрашивать, для чего всё это будет использоваться. Старик сказал ему, что движению когда-нибудь может понадобиться такая сеть, и отмахнулся от дальнейших вопросов. Путешествуя по Европе, Джамал иногда чувствовал себя белкой, запасающей орехи на долгую зиму, наступление которой никто не мог предсказать.
  
  
  
  Кризис в Иордании назревал в течение нескольких месяцев. Но финальное столкновение было спровоцировано актом терроризма, настолько безрассудным и подстрекательским, что даже Джамаль позже задавался вопросом, не был ли это преднамеренный акт провокации.
  Народный фронт освобождения Палестины 6 сентября устроил террористическую «зрелищную» акцию, одновременно захватив два самолета. Они приземлились на взлетно-посадочной полосе в Иордании, которую пропагандисты НФОП окрестили «Аэропортом революции». 9 сентября НФОП захватил еще один самолет. Группа захватила около пятисот заложников, многие из которых были американцами.
  Захваты судов были подобны наведению паяльной лампы на лужу бензина. Пламя вспыхнуло одновременно с нескольких сторон. Соединенные Штаты, которые месяцами призывали короля принять жесткие меры против федаинов, перебросили Шестой флот в Восточное Средиземноморье. Король, которого в последние месяцы дразнили бедуинские офицеры, прикреплявшие бюстгальтеры к антеннам своих танков, чтобы показать свои сомнения в его решимости, наконец, приказал армии принять жесткие меры. Последовал обычный комический эпизод посредничества со стороны Лиги арабских государств. Но 17 сентября король наконец отдал приказ своей армии открыть огонь из танков и тяжелой артиллерии.
  Военные амбиции партизан были быстро развеяны. Иорданская армия за считанные минуты захватила штаб-квартиру ФАТХ на площади Насера. Старик бежал вглубь Джебель-Хусейна, а затем на холм Ашрафия. В первые часы лидер ФАТХ отчаянно обзванивал своих иорданских политических контактов, пытаясь договориться о прекращении огня. У ФАТХ не было плана боевых действий, не было надежного штаба, не было надежных средств связи, кроме открытых радиопередач.
  Одностороннее сражение длилось чуть больше недели. Оно закончилось, когда Старик бесславно скрылся из Аммана, переодевшись в бедуинские одежды и выдав себя за члена кувейтской посреднической делегации. Иорданцы более года продолжали зачищать остатки сопротивления, пока наконец не уничтожили последнюю группу отважных бойцов, оставшихся в лесах близ Джераша и Аджлуна на севере Иордании.
  
  
  
  Старик почти до самого конца верил в свою победу в Иордании. Его безрассудство было задокументировано в стопках рукописных записок и документов, захваченных бедуинскими войсками короля во время битвы при Аммане.
  Это была трогательная коллекция. Нарисованный от руки план дворца Басман, набросанный, словно ребёнком, показывающий, как федаины могли атаковать хашимитского монарха в его покоях. Грубая карта, показывающая, как атаковать иорданский военный лагерь на дороге между Амманом и Солтом. Ещё один грубый эскиз, показывающий, как прорваться через иорданскую колючую проволоку. Списки, бесконечно подробно описывающие обязанности различных вождей и подчиненных в этой самой бюрократической революции. Рукописные заметки самого Старика, показывающие, как он плетет интриги, играет в двойную игру, манипулирует и занимается политикой, при этом уверяя короля, что федаины не имеют никаких планов на его трон.
  После того, как все закончилось, король собрал самые компрометирующие документы в простую брошюру под названием « Деятельность федаинов в Иордании, 1970 год» . Брошюра была напечатана только на арабском языке и никогда не распространялась на Западе. Но король отправил по экземпляру каждому из двадцати одного главы арабского государства. Это был каталог вероломства Старика, и он помог объяснить, почему в течение многих лет другие арабские лидеры лишь на словах поддерживали палестинское дело, но не полностью доверяли председателю ООП.
  
  
  
  «Чёрный сентябрь», как ошеломлённые палестинцы называли события в Иордании, поначалу казался финалом, но на самом деле это была лишь прелюдия. Это был ураган, который пронёсся сквозь трещины и щели арабского политического мира, оставив его основы слабыми и уязвимыми. Один из лидеров ФАТХ, руководивший разведывательной деятельностью Расда, позже писал о предупреждении, которое он тайно передал иорданскому королю после событий «Чёрного сентября»:
  «Если вы нападёте на федаинов в их последних оплотах в Джераше и Аджлуне, я последую за вами до конца земли, до последнего вздоха, чтобы наказать вас так, как вы того заслуживаете».
  Наверное, это прозвучало как тщетная и пустая угроза. Но это было началом кошмара, получившего кодовое название «Чёрный сентябрь».
  
  
  25
  
  
  Бейрут; осень 1970 года
  
  
  Утром после выборов в Ливане Хоффман пришел в офис, размахивая экземпляром « Ан Нахар» , ведущей бейрутской газеты. В верхней части страницы красовался заголовок: «Голос народа прозвучал». Под ним располагалась редакционная статья на первой полосе, восхваляющая победу нового президента, избранного парламентом накануне с перевесом в один голос.
  «Вы можете поверить этим придуркам?» — сказал Хоффман своим четырем старшим офицерам, когда они сели в конференц-зале на одно из своих редких совещаний. Хоффман был в плохом настроении: красный от злости, раздражительный, представлял угрозу для любого, кому не посчастливилось встать у него на пути. Он замахнулся газетой на Роджерса.
  «Этот парень побеждает всего одним голосом, а они называют это голосом народа!» — сказал Хоффман. «Представьте, что бы они говорили, если бы он победил с перевесом в два голоса».
  «Неумело проигрываешь?» — спросил Роджерс.
  «Черт возьми, да», — сказал Хоффман. «Нам пришлось немало потратиться, чтобы выкупить эту старую банду головорезов. Теперь нам придется начинать все сначала».
  «Всё немного сложнее, шеф», — сказал старший политический аналитик станции. Это был человек с проницательными глазами, которому, казалось, следовало бы носить зелёную повязку на глаза.
  «Без сомнения, — сказал Хоффман. — Всё кажется сложнее, чем я думаю. Всё, что меня интересует, это кто победил, а кто проиграл».
  «В этом-то и проблема, — сказал аналитик. — Очень сложно сказать наверняка. Старый политический истеблишмент, безусловно, смещен с поста. Но это не значит, что есть явные победители и проигравшие. Сунниты, возможно, и кажутся победителями, поскольку новый президент пользуется поддержкой большинства суннитского руководства. Но новый президент также пользуется поддержкой некоторых лидеров христианских ополчений, которые подвергались давлению со стороны старого режима. Так что, видите, все довольно сложно».
  «Чушь собачья», — сказал Хоффман.
  «Могу я предположить, в чем настоящая проблема этих выборов?» — осмелился предположить Роджерс.
  «О, пожалуйста, — сказал Хоффман. — Конечно. Безусловно».
  «Главная проблема этих выборов заключалась в том, что проиграть могли не обе стороны».
  Хоффман наклонил голову, прищурился, глядя на Роджерса, улыбнулся с вычурной вежливостью и молча хлопнул в ладоши. Роджерс посмотрел на круглолицего начальника станции. Сидя в своем удобном, мягком кожаном кресле, он выглядел как Шалтай-Болтай.
  «Итак, мальчики и девочки, — сказал Хоффман. — Поскольку вы все такие эксперты в политике, может быть, вы могли бы помочь правительству Соединенных Штатов разобраться в том, какова наша позиция по отношению к новым лидерам этой жалкой пародии на страну?»
  Воцарилась тишина.
  «Есть желающие?»
  «Да, сэр», — ответил новый сотрудник станции по имени Йорк Хардинг. Он прибыл в Бейрут два месяца назад, после службы во Вьетнаме, и носил короткую стрижку. Йорк Хардинг был тем, кого в начальной школе называют «неутомимым сорванцом».
  «Да, мистер Хардинг», — ответил Хоффман.
  «Избрание нового президента предоставляет нам реальную возможность для политических действий…»
  «Выборы Белки», — вмешался Хоффман.
  «Белка?» — недоуменно спросил Хардинг.
  «Так я называю нового президента, мистер Хардинг. А знаете, почему?»
  «Нет, сэр», — ответил Хардинг.
  «Потому что он на него похож, идиот! Он пушистый маленький ублюдок, у которого щеки всегда выглядят так, будто они полны орехов. Согласен?»
  «Да, сэр».
  «Прошу прощения за прерывание, мистер Хардинг. Пожалуйста, продолжайте».
  «Я думаю, что избрание Белки дает нам новую возможность найти золотую середину в Ливане. Третью силу, находящуюся между христианами и мусульманами».
  «Третья сила, да?» — сказал Хоффман, поглаживая подбородок.
  «Да, сэр».
  «Как долго ты был во Вьетнаме, сынок?» — спросил начальник станции.
  «Восемнадцать месяцев, сэр», — сказал Хардинг.
  «А вы были политическим деятелем в сельской местности. Обучали крестьян земледелию, медицине и самоуправлению, а может быть, немного и перерезали горло в свободное время. Я прав, Хардинг?»
  «Да, сэр».
  «Ну, хватит уже вашей вьетнамской чепухи, мистер Хардинг? У нас здесь, в Ливане, могут быть проблемы. Но мы еще не достигли стадии полного грандиозного провала. Понимаете?»
  «Да, сэр», — ответил Хардинг.
  «А если я ещё раз услышу слова „третья сила“, я вышвырну тебя в окно».
  «Да, сэр».
  «И не называй меня „сэром“, ты, косоглазый сукин сын».
  Роджерс посмотрел на Хардинга. Глаза молодого следователя были влажными. Роджерс решил, что пора отвлечь быка, прежде чем тот нанесет еще больше ран своей молодой жертве.
  «Шеф, — сказал Роджерс, — я думаю, Хардинг прав. Избрание нового президента открывает новые возможности. Давайте посмотрим правде в глаза. Действующие президенты управляли страной, по сути, полицейским государством. Страна находилась под гнётом Второго бюро, что значительно облегчало нам жизнь. Но ливанцам это, очевидно, надоело».
  «Ну и что?» — спросил Хоффман.
  «Поэтому нам не стоит проливать слезы по старой компании».
  «Это очень трогательно, — сказал Хоффман. — Мне стыдно, что я был так бестактен».
  Роджерс проигнорировал сарказм Хоффмана и продолжил свой путь.
  «Проблема в поляризации, — продолжил Роджерс. — Если экстремизм продолжится среди христиан и мусульман, вся страна начнет распадаться. Хардинг прав. Единственная надежда заключается в поиске некой золотой середины. Нам следует обсудить, готовы ли мы — посольство — всерьез заняться созданием альтернативы экстремизму».
  «Я могу ответить на этот вопрос прямо сейчас, мальчики и девочки», — сказал Хоффман. «Ответ — Нет. НЕТ. Ни за что на свете».
  «Тогда все становится просто, — сказал Роджерс. — Если мы не собираемся вмешиваться, чтобы помочь хорошим парням, то мы должны хотя бы попытаться следить за плохими парнями — ополченцами, террористическими ячейками, секретными организациями. Выяснить, что они делают и против кого».
  «Предложение внесено», — сказал Хоффман. Не дожидаясь ответа, он ударил кулаком по столу.
  "Согласованный!"
  Хоффман перешёл к другим темам: подробности работы станции; планы по установлению контактов с членами нового правительства; предположения о том, кого новый президент назначит руководителем Второго бюро; обсуждение того, что Хоффман должен сообщить штабу в телеграмме, которую он должен был отправить позже в тот же день; и, наконец, новая схема, разработанная Хоффманом для проведения наблюдения в местах скопления людей, которая, теоретически, позволила бы исключить одного человека из каждой группы наблюдения. В конце концов начальник станции отодвинул свой переполненный стул от стола и объявил о завершении совещания.
  «Большое спасибо, мальчики и девочки», — сказал Хоффман. «Занятие окончено».
  
  
  
  Белка, как его называл Хоффман, вступил в должность в сентябре и немедленно начал чистку Второго бюро. Первым делом он изменил его название. Оно перестало быть Вторым бюро и стало просто Управлением военной разведки.
  Символическая чистка произошла несколько месяцев спустя, когда новый премьер-министр, круглолицый суннит-мусульманин, куривший большие кубинские сигары и каждый день носивший свежую гвоздику в петлице, возглавил рейд на подразделение прослушивания телефонов Второго бюро. Подслушивающие, размещавшиеся в центральном здании PTT в центре Бейрута, проводили печально известную операцию, регулярно прослушивая несколько тысяч телефонов. Все соглашались, что это было возмутительное нарушение гражданских свобод. Необходимо было это ликвидировать! В энтузиазме нового режима никто не подумал упомянуть, что правительство теряет свой лучший способ отслеживания смертоносных политических микробов, поражающих Ливан.
  В конце года Белка сделала неизбежный последний шаг. Она сменила генерала Джеззина на посту главы ливанской разведки и тихо (хотя и не настолько тихо, чтобы об этом не заговорили в Бейруте) поручила Министерству юстиции начать расследование того, нарушил ли генерал закон в определенных действиях Второго бюро.
  Генерал Джеззин, несмотря на все свои недостатки, не был глуп. Он покинул страну через неделю после увольнения, отправившись, как сообщалось, в отпуск в Женеву. Поскольку было хорошо известно, что у него там был дом и большой банковский счет, предполагалось, что генерал не вернется в ближайшее время. Роджерс посетил генерала Джеззина в его деревне за день до его отъезда. Он пришел с простой просьбой. Американское посольство хотело получить доступ к файлам Джеззина.
  Генерал был немногословен и уклончив. По его словам, все его документы были конфискованы новым главой разведывательной службы, человеком президента. Даже сам Джеззин теперь не мог получить к ним доступ. Конечно, он взял с собой несколько личных бумаг. Ничего важного. И они уже были отправлены в Женеву. Так что, увы, он ничего не мог сделать, чтобы помочь своим дорогим друзьям, американцам.
  «Я тронут вашей заботой, — саркастически заметил генерал, провожая Роджерса к двери. — Жаль, что она не пришла чуть раньше».
  
  
  
  Режим Белки вскоре погряз в коррупции. Это была месть тех, кого бывший президент называл «сырными магнатами». Министр здравоохранения, пытавшийся снизить цены на лекарства, столкнулся с сопротивлением со стороны друзей президента, монополизировавших торговлю лекарствами. Фармацевтические магнаты просто не допускали поставки лекарств на рынок — наплевав на общественное здоровье! — пока министр не сдался и не подал в отставку.
  Министр общественных работ, пытавшийся восстановить примитивную дорожную систему страны, продержался на посту всего пятнадцать недель. Министр финансов, выдвинувший новаторскую теорию о том, что правительство должно собирать налоги и проводить аудит своей отчетности, получил отказ. Собственный сын президента был назначен министром телекоммуникаций и начал вымогать взятки, которые были огромными даже по ливанским меркам.
  В Ливане царила атмосфера быстрого обогащения. Стремительная инфляция превратила крестьян в земельных спекулянтов и создала новый класс миллионеров, разбогатевших в одночасье. В правительстве воцарилась полная анархия. В этой атмосфере амбиций и алчности ливанцы утратили то небольшое уважение, которое у них еще оставалось к государственным институтам. Общественность перестала верить, что остатки Второго бюро смогут поддерживать порядок или что армия сможет сдерживать палестинских коммандос. Вместо этого ливанцы все больше обращались к частным военизированным формированиям, которые появлялись по всей стране.
  
  
  26
  
  
  Бейрут; апрель 1971 г.
  
  
  Джейн Роджерс сидела в приемной врача со своей дочерью, когда заметила знакомое лицо. Привлекательная ливанка на соседнем диване, одетая в дорогое шелковое платье, очень напоминала ту, с которой она познакомилась на вечеринке много месяцев назад.
  Джейн уже собиралась представиться, но передумала. Женщина была в темных очках и читала журнал. Французское издание Vogue . Возможно, она не хотела, чтобы ее беспокоили. Лучше не вмешиваться, особенно в кабинете врача.
  Вместо этого Джейн обратилась к своей дочери Эми, которая играла с безделушками из маминой сумочки. За последние несколько месяцев состояние ребенка значительно улучшилось. Глисты полностью исчезли, заверил их ливанский педиатр. Исчезли и симптомы неврологического расстройства. Эми выздоровела.
  Джейн еще раз взглянула на ливанку и заметила, что на ней нет обручального кольца. Возможно, это все-таки не та же самая женщина.
  «Мадам Джеззин», — позвала медсестра. Привлекательная ливанка закрыла журнал и встала со своего места.
  «Я была права», — подумала Джейн. Она наблюдала, как мадам Джеззин вошла в кабинет врача. Элегантная женщина вышла пять минут спустя, складывая листок бумаги, на котором врач выписал рецепт. Она незаметно положила его в сумочку.
  «Миссис Роджерс», — позвала медсестра. Джейн, держа дочь за руку, направилась к кабинету врача. Она прошла всего несколько шагов, когда к ней подошла ливанка.
  «Джейн, — сказала Соланж Джеззин с теплой улыбкой. — Простите, что не узнала вас раньше. Какая вы красавица!»
  «Привет, Соланж», — сказала Джейн.
  Ливанка тепло поприветствовала Джейн, поцеловав её в обе щеки. Джейн почувствовала лёгкое неловкое преображение: за несколько минут она превратилась из совершенно незнакомой женщины в дорогую подругу. Но ничего страшного. Она нежно поцеловала ливанку. В этот момент Джейн почувствовала аромат дорогих духов за каждым ухом.
  «А какая очаровательная девочка», — сказала Соланж, погладив Эми по голове.
  «Вы там надолго задержитесь?» — спросила Соланж, кивнув в сторону кабинета врача.
  «Минутку», — сказала Джейн. — «Мне просто нужно получить новый рецепт».
  «Хорошо», — сказала ливанка. «Тогда я подожду. Мы вместе пообедаем, дорогая».
  «Хорошо», — сказала Джейн, стараясь говорить дружелюбно. Она взглянула на ребенка и понадеялась, что мадам Джеззин не имела в виду какой-нибудь фешенебельный ресторан, где малышу могут не быть рады.
  Джейн пробыла в кабинете врача ровно столько, чтобы он выписал ей рецепт на повторный прием противозачаточных таблеток, которые она принимала с тех пор, как заболела Эми. Тогда она решила, что больше не будет заводить детей, пока они не покинут Ближний Восток. Врачу нравилось, когда пациенты приходили лично за рецептами, а не звонили в аптеку. Возможно, он считал, что так более незаметно. Джейн же считала наоборот. Но это неважно. К тому времени, как она вернулась в приемную, Джейн уже сложила рецепт и положила его в бумажник.
  Соланж Джеззин слегка подмигнула Джейн. Она поднялась с дивана и почти заговорщически поприветствовала американку, взяв Джейн под руку. Выходя из офиса, она что-то прошептала ей на ухо.
  «Это же так освобождает, правда?»
  «Что это?» — спросила Джейн.
  «Противозачаточные таблетки, дорогая моя, — сказала Соланж. — Разве не поэтому ты здесь?»
  Джейн застенчиво кивнула. Она задумалась, стоит ли объяснять, что принимает противозачаточные таблетки не для того, чтобы завести роман, как подразумевал шепот мадам Джеззин, а по другой причине. Она решила промолчать. В каком-то смысле ей было приятно, что другая женщина воспринимает ее как тайную соучастницу. И ей даже понравилась откровенность мадам Джеззин. Это казалось очень по-ливански.
  «Это преобразит мир, — прошептала мадам Джеззин. — Особенно арабский мир».
  На тротуаре перед кабинетом врача стоял сверкающий красный «Мерседес-Бенц» с белыми кожаными сиденьями. За рулем сидел крепкий мужчина с безразличным видом шофера. Рядом с ним находилась азиатка в черной юбке и белом фартуке, похоже, горничная.
  «Это моя машина», — сказала мадам Джеззин. «Садитесь».
  Джейн села в машину, в которой пахло кожей, духами и сигаретами водителя. Она посадила ребенка себе на колени, одновременно проверяя подгузники, чтобы убедиться, что они не мокрые.
  «Chez les Anges», — сказала водителю мадам Жеззин.
  Джейн узнала название ресторана. Это было шикарное французское бистро на набережной в Западном Бейруте, недалеко от посольства. Говорили, что это самое дорогое место в городе.
  «Я не уверена, что это подходящее место для малыша», — сказала Джейн.
  «Нет», — сказала ливанка. «Мы оставим её с Софи». Она указала на горничную.
  Джейн собиралась сказать: «Нет, все в порядке. В другой раз». В конце концов, это было бы уместно. Нельзя же оставлять свою трехлетнюю дочь на попечении чужой горничной. Но она колебалась, и причина заключалась в том, что ей очень нравилась идея поужинать с богатой ливанкой в самом шикарном ресторане города.
  «С ней все будет в порядке, правда, Софи?» — сказала мадам Джеззин.
  «Да, мадам», — ответила женщина. Джейн показалось, что она индианка или, возможно, шри-ланкийка. На вид она выглядела достаточно ответственной.
  «Может быть, мы могли бы отвезти её к нам домой?» — сказала Джейн. «Ты не возражаешь, Софи? Моя уборщица там, и она может помочь тебе присмотреть за ребёнком». Софи согласно кивнула.
  «Отлично!» — сказала мадам Джеззин. «Скажите водителю свой адрес».
  Джейн направила «Мерседес-Бенц» к их многоквартирному дому в Минаре. Она проводила Эми и Софи наверх и объяснила содержимое детской сумки. Запасные подгузники, любимые игрушки и книжки, бутылочка с яблочным соком.
  «Если она заплачет, обязательно позвоните в ресторан», — сказала Джейн.
  «Да, мадам», — сказала Софи, покачивая головой в знак покорности, характерном для Индийского субконтинента.
  Джейн оставила малыша, весело играющего в детской, и вернулась к мадам Джеззин. Спускаясь по ступенькам к машине, она почувствовала головокружительное чувство приключения и мимолетного освобождения от рутины верной жены и матери.
  Через несколько минут они подъехали к небольшому зданию неподалеку от отеля «Сент-Джордж». Водитель припарковал машину и поспешил открыть дверь для мадам.
  «Иди и возьми себе обед, Антун, — сказала она водителю. — Мы пробудем здесь несколько часов».
  Простой белый фасад ресторана скрывал экзотический интерьер. Задняя стена была полностью стеклянной, открывая захватывающий вид на Средиземное море. Главный зал был полон столиков, за которыми деловые люди оживленно беседовали о работе и деньгах. В меньшей комнате, расположенной дальше, вдоль окон с видом на океан стоял ряд кабинок, каждая с очень высокими спинками, так что они были почти как отдельные комнаты. Джейн казалось, что в том, чтобы две женщины ужинали наедине в таком ресторане, есть что-то слегка скандальное и восхитительное.
  «У вас случайно нет столика, Джозеф?» — спросила ливанка метрдотеля по-французски.
  «Да, мадам Джеззин», — последовал ответ. Очевидно, она была постоянной посетительницей.
  Они прошли через главный обеденный зал, привлекая одобрительные взгляды нескольких мужчин, и вошли в меньший, более уединенный зал. Проходя мимо столиков, Джейн заметила, что в большинстве из них мужчины, казалось, обедали с очень молодыми и привлекательными женщинами. Джейн показалось, что она видела, как один мужчина гладил грудь своей спутницы через тонкую ткань ее блузки.
  Когда они сели, мадам Джеззин наклонилась через стол и заговорила с Джейн тем же заговорщическим тоном, который она приняла в кабинете врача.
  «Вы наверняка знаете этот ресторан?» — спросила ливанка. «Здесь мужчины Бейрута приводят своих любовниц, чтобы похвастаться ими. А иногда и кое-чем большим». Она кивнула в сторону соседнего столика, где мужчина ласкал свою спутницу.
  Соланж Джеззин заказала кир. Хотя был полдень, слишком рано для выпивки, Джейн поступила так же. Это было приключение, сказала она себе. Когда Соланж предложила сигарету, она согласилась, хотя не курила уже много лет. После первой затяжки она закашлялась, и Соланж посмеялась над ее неопытностью.
  «Боюсь, я новичок», — сказала Джейн.
  «Вы многому научитесь», — сказала ливанка.
  Джейн почувствовала себя неловко и на мгновение захотела вернуться к своему обычному образу жены и матери.
  «У вас есть дети?» — спросила Джейн.
  «Да, — сказала Соланж. — Много лет назад. Кажется, это было в другой жизни». Они дружелюбно беседовали о детях несколько минут, пока не принесли напитки.
  «Я думала, ты уезжаешь из Бейрута», — осмелилась сказать Джейн, поднимая бокал. Черная смородина, кружась в вине, окрашивала его в темный цвет, словно внезапная гроза.
  «Почему? Из-за юридических проблем моего мужа?» — прямо ответила Соланж.
  «Ну да, — сказала Джейн. — Я прочитала в газете, что он, как ожидается, останется в Швейцарии. Поэтому я предположила…»
  «Как верная жена, я бы поехала туда с ним», — закончила фразу ливанка.
  "Да."
  «Пока нет, — сказала Соланж. — Возможно, я когда-нибудь поеду. Конечно, я когда-нибудь поеду. Но не сейчас. Сейчас весна, и это самое прекрасное время года в Ливане. Вы знали, что на прошлой неделе в Женеве выпал снег? Я поеду позже. Но не сейчас. Здесь столько всего нужно сделать».
  Она улыбнулась самым очаровательным и кокетливым образом. Глядя на нее, Джейн пришла к выводу, что мужчины, должно быть, находят ее совершенно неотразимой.
  «А как поживает ваш муж?» — спросила Соланж, приподняв брови.
  «Прекрасно», — сказала Джейн. «На самом деле, замечательно».
  «Вам очень повезло иметь такого красивого мужа. Уверена, все вас предупреждают: будьте осторожны!»
  «Нет, — сказала Джейн. — Честно говоря, мне об этом никто не говорит. Зачем мне быть осторожной?»
  «Если вам нужно задать вопрос, пройдите еще раз мимо этих киосков».
  Джейн хотела сказать: «Нет, мой муж не такой». Но она промолчала.
  «Что вы думаете о ливанских мужчинах?» — спросила мадам Джеззин.
  «Они мне очень нравятся», — сказала Джейн.
  «Это не очень честный ответ», — подумала про себя Джейн. Она сделала еще один глоток кир и снова заговорила.
  «Они кажутся мне очень очаровательными и очень сексуальными, но, похоже, не очень надежными».
  «Ага! Тогда, думаю, вы их очень хорошо знаете», — сказала мадам Джеззин, подмигнув.
  «Вовсе нет, — сказала Джейн. — Или почти нет. Но я хотела бы лучше их понять. Возможно, вы могли бы объяснить, какие они».
  Что я говорю? — подумала Джейн. — Зачем я это делаю?
  «Я могу многое вам рассказать», — сказала Соланж. «Но сначала давайте закажем обед». Она нажала на кнопку под столом, и официант быстро подошел, чтобы принять заказ. Было очевидно, что она тоже не чужда этим столикам. Официант зачитал список фирменных блюд. Джейн заказала филе палтуса Дюглер, отваренное и поданное с соусом из белого вина и винограда. Соланж заказала жареного лобстера. И бутылку белого бургундского.
  «И салаты!» — воскликнула Соланж, когда официант уже уходил. — «И картошку!»
  В тихой комнате все обернулись. Мадам Джеззин улыбнулась и закурила еще одну сигарету.
  «Позвольте мне рассказать вам об арабских мужчинах», — тихо сказала Соланж Джеззин. «В этом вопросе я, можно сказать, эксперт».
  «Отлично», — сказала Джейн, хихикая. Это было похоже на вечеринку в общежитии Маунт-Холиок.
  «Хочешь узнать всё? » — спросила Соланж, отпивая глоток вина.
  «Да», — сказала Джейн, всё ещё чувствуя себя по-девичьи и хихикая. Наверное, именно так всё и происходит в гареме, подумала она. Женщины, едва знакомые друг с другом, обмениваются секретами о мужчинах, которые управляют их жизнью.
  «Первое, что нужно понять об арабских мужчинах, это то, что они с детства спят со всеми подряд. С мужчинами, женщинами, дядями, братьями, сестрами, тетями. На Ближнем Востоке очень жарко, и люди носят мало одежды. Поэтому всякое случается. Это природа».
  «Ну же», — сказала Джейн.
  «Это правда, — сказала Соланж. — Один из моих любовников, мужчина, известный на всем Ближнем Востоке, однажды рассказал мне, как его соблазнила тетя. Это случилось во время послеобеденной сиесты, когда ветер развевал шторы. Бедная женщина отрицала, что это произошло. Она сказала, что спала и не знала, что происходит. Но мой любовник рассказал мне, что она подошла к его постели, взяла его пенис в руку и погладила его, а затем села на него сверху и вошла в себя».
  Джейн покраснела. Ее щеки горели. Все, что она смогла сказать, было: «Боже мой».
  «Я вас смущаю?» — спросила ливанка.
  «Нет, — сказала Джейн. — Вы отвечаете на вопросы, которые я бы никогда не осмелилась задать».
  «Хорошо», — сказала ливанка. «Теперь, второе, что нужно понять, это то, что самый важный человек в жизни каждого арабского мужчины — это его мать. Не жена, не любовница, а именно мать. Большинство арабских мужчин видят своих матерей каждый день. Все они хотят быть самостоятельными, мужчинами светскими, но они также хотят материнской заботы. От каждой женщины, которую они встретят».
  «Думаю, большинство мужчин такие», — сказала Джейн.
  «Возможно, но в арабском мире всё кажется гораздо более экстремальным, не так ли?»
  «Да», — сказала Джейн. Она поискала официанта, но его нигде не было видно. Вместо того чтобы позвонить в звонок, она взяла бутылку вина из ведерка со льдом и налила себе и Соланж еще по большому бокалу вина.
  «А что же третье?» — спросила Джейн.
  «И третье… мне стыдно это признать».
  «Я в это не верю, — сказала Джейн. — Не могу представить, чтобы тебя что-то смущало».
  «Третий момент заключается в том, что арабские мужчины боятся своих пенисов».
  «Что?» — спросила Джейн, делая вид, что не расслышала.
  «Они боятся из-за обрезания. Видите ли, в арабском мире мужчин традиционно обрезают в семь лет, а не при рождении. В этом возрасте это может быть довольно болезненно. И это публичный ритуал, по крайней мере, для бедуинов. У меня был один любовник, очень богатый саудовский принц, который рассказывал мне, как он наблюдал, как это делали с его старшим братом, и слышал его крики боли. Когда несколько лет спустя настала его очередь, он убежал от шейха, который пытался воткнуть лезвие ножа. Я не уверена, что бедный мальчик когда-нибудь оправился от этого».
  Слушая эти рассказы, Джейн выглядела такой наивной и невинной, что ливанка вдруг задумалась, действительно ли ее американская спутница, принимает она противозачаточные таблетки или нет.
  «Дорогая моя, — сказала Соланж. — У тебя когда-нибудь был любовник-араб?»
  Джейн смущенно опустила голову.
  «Вообще-то, нет», — сказала Джейн.
  «Хотите узнать, какие они?»
  «В постели?» — прошептала Джейн.
  «Да», — ответила Соланж.
  «Полагаю, да. Да, я бы, наверное, согласился».
  «Они не издают ни звука, когда занимаются любовью!» — сказала ливанка.
  "Что?"
  «Они никогда не говорят ни слова. Они не стонут. Они не зовут тебя по имени. Никогда не знаешь, когда им это надоест».
  «Почему?» — спросила Джейн. «Почему они такие тихие?»
  «Думаю, дело в том, что им стыдно. Арабские мужчины очень чистоплотны, понимаете. Они переняли это из Корана, где постоянно говорится о том, как нужно мыться. И, возможно, они считают секс с женщинами чем-то грязным».
  "Грязный?"
  «Да. Потому что, как только они закончат, они пойдут умыться».
  «Правда?» — с каждым словом разговора Джейн всё больше удивлялась.
  "Да."
  «А что насчет того, что было до…?»
  «Прелюдия?» — спросила Соланж. «Они никогда о ней не слышали. Им это даже в голову не приходит».
  «Разве нет?»
  «Нет», — ответила Соланж.
  «Что ж, простите за вопрос, но почему любая здравомыслящая женщина берет в любовники араба? Это вряд ли доставит удовольствие».
  Соланж улыбнулась. Это был тот самый взгляд, полный тайного тепла и удовольствия, который бывает у кошек, когда они мурлыкают.
  «Есть несколько арабских мужчин, которые отличаются от остальных», — сказала Соланж.
  «А какие они?»
  «Ах, дорогая моя, — сказала Соланж. — Как я могу тебе сказать? Они — Божье извинение за недостатки всех остальных. Они одновременно похожи на мужчин и женщин. Твердые и мягкие, сильные тела и нежные руки. У них темные глаза цвета неба в безлунную ночь. И они неутомимы. Они спят весь день, чтобы иметь силы на ночь».
  Соланж закрыла глаза, и ее голос затих. «Она думает о прошлой ночи», — подумала Джейн. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала легкую зависть к другой женщине.
  Еду принесли. Обе женщины были ужасно голодны. Джейн, обычно евшая легко и изящно, обнаружила, что сдирает с камбалы белые виноградинки пальцами и по одной отправляет их в рот. Соланж же жадно поедала омара, кусочек за кусочком, разламывая каждую клешню, аккуратно извлекая мясо вилкой и обмакивая его в серебряную чашку с топленым маслом. Официант повязал ей на шею большую красную салфетку, чтобы защитить шелковое платье, которое лишь придавало ей еще более экзотический и покорный вид.
  «Знаешь, что меня раздражает в арабских мужчинах? — спросила Джейн. — Они помешаны на сексе, но боятся женщин».
  «Это возможно», — сказала Соланж, посасывая одну из тонких колючих ножек омара.
  «Я тут недавно об этом думала, — сказала Джейн. — Я наблюдала за мужчинами на улице Хамра, которые были без ума от женщины западного происхождения. На ней была облегающая блузка и узкое платье. Думаю, она была стюардессой. Но меня напугало тоска на лицах этих мужчин».
  «Почему?» — спросила Соланж. Она отложила лобстера и вытирала рот салфеткой.
  «Потому что я подумал про себя: вот чего арабы от нас хотят. От Запада, я имею в виду. Они хотят заниматься с нами сексом. Вот почему они так стремятся в современный мир. Курят наши «Марлборо» и пьют наш виски. Потому что думают, что так у них будет больше секса».
  «Они правы, — сказала Соланж. — Вероятно, так и будет».
  «Да. Но что произойдет, когда арабская культура станет достаточно современной, чтобы женщины тоже стали больше заниматься сексом? Или хотя бы начали об этом задумываться. Я не уверена, что арабские мужчины смогут хорошо справиться с этой стороной современной жизни, потому что они и так очень боятся женщин. Что тогда произойдет?»
  «Они пойдут в другом направлении», — сказала Соланж.
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Назад в темные века, — сказала мадам Джеззин. — Арабы примут от современного мира ровно столько, чтобы испугаться его, а потом убегут в другую сторону».
  Джейн доела последние кусочки своей подошвы. Откуда ни возьмись появился официант и убрал посуду. Соланж предложила Джейн сигарету. Она взяла ее и с удовольствием глубоко вдохнула.
  «Расскажите мне о своем муже», — сказала Соланж.
  «О боже мой, — сказала Джейн. — Что я могу вам рассказать? Это прозвучит так сентиментально. Он хороший человек. Сильный человек. Он любит свою работу. Он обожает Ближний Восток, но он также любит свою семью».
  «Что я говорю?» — подумала Джейн. — «Не захожу ли я слишком далеко?»
  «А вы думаете, — деликатно спросила мадам Джеззин, — что у вашего мужа когда-либо был роман на стороне?»
  Джейн приложила руку ко лбу. Она сказала слишком много. Она выпила слишком много вина. Она позволила разговору выйти за рамки приличия.
  «Нет», — бодро ответила Джейн, подняв голову и улыбаясь. — «Я не думаю, что он когда-либо это делал».
  «Счастливица», — сказала Соланж Джеззин. «Счастливица».
  Джейн извинилась и пошла в ванную. Она привела себя в порядок, накрасила губы новой помадой, расчесала волосы и вернулась к столу. Когда она вернулась, Соланж уже не было. Джейн выглянула в зал и увидела, что та сидит в одной из других кабинок и разговаривает с симпатичным французом. Хотя француз сидел напротив молодой блондинки, он обнимал мадам Джеззин.
  Соланж вернулась через несколько минут. Они еще немного поговорили на менее экзотические темы, а затем выпили кофе и оплатили счет. Соланж настояла на том, чтобы они встретились снова через несколько недель.
  «В следующий раз, — сказала она, — я хочу услышать больше о вашем муже. Он единственный привлекательный мужчина в Бейруте».
  Джейн была польщена похвалой мужа и вежливо кивнула. Позже в тот же день она задумалась, не было ли в поведении мадам Джеззин чего-нибудь, что могло бы вызвать беспокойство. Что-нибудь, о чем ей следовало бы рассказать мужу. Нет, заключила она. Она просто очаровательная, сплетничающая ливанка, помешанная на сексе.
  
  
  27
  
  
  Бейрут; апрель 1971 г.
  
  
  По мере того как Второе бюро разваливалось, отделение ЦРУ пыталось собрать воедино полезные обломки. Разгневанных и разочарованных офицеров было так много, что самой сложной задачей для Хоффмана и его коллег стало решение, кого из них стоит пытаться завербовать.
  Хоффман игнорировал большинство из них. У него было правило относительно подкупа сотрудников других разведывательных служб: не вербовать десять человек, работающих на местах и собирающих информацию. Вербовать нужно того человека, который возглавляет сеть. С ростом числа незваных гостей Хоффман добавил еще одно правило: никаких больше ливанских агентов, если только у них нет важной информации или доступа к ней.
  Для Роджерса первоочередной задачей было получение доступа к христианским ополчениям. Он сосредоточил свое внимание на талантливом молодом офицере армии по имени Самир Фарес. Хотя ему было всего около тридцати пяти лет, Фарес заслужил репутацию одного из самых способных сотрудников разведки Второго бюро. Он выглядел как интеллектуал: лысеющий, курил трубку, а не повсеместно распространенные ливанские сигареты. Но он был жестким бойцом. Как узнал Роджерс, его текущее задание заключалось в вербовке агентов из числа ополченцев и тайных политических организаций христианского Восточного Бейрута.
  Роджерс решил организовать встречу с Фаресом. Он попросил Элиаса Арслани, профессора истории на пенсии, который был наставником Фареса в Американском университете Бейрута, организовать встречу в его загородном доме в горах недалеко от Джеззина, на юге Ливана. Доктор Арслани был тем человеком, к которому американское посольство обращалось для деликатных знакомств: выдающийся ученый, опора греческой православной общины, человек, веривший в создание современного и либерального арабского мира. Он не был агентом, даже не «агентством». Он был просто и прямо другом Соединенных Штатов.
  Весенним днем Роджерс ехал на юг, лавируя по крутым поворотам, которые, словно тонкие нити пряжи, поднимались и спускались по отвесным холмам, пока не добрался до деревни Ватани и большой виллы профессора с красной крышей. Профессор, известный жителям деревни как «шейх Элиас», встретил Роджерса у двери. Это был худой, прямой старик, одетый в униформу левантийского джентльмена: белоснежная рубашка, хорошо сшитый серый костюм и красная феска. Рядом с ним стоял Самир Фарес, одетый в мешковатый костюм из жатой ткани и выглядевший несколько неловко.
  Доктор Арслани извинился перед гостями за то, что заставил их ехать в горы. Он сказал, что теперь редко бывает в Бейруте. Ему там слишком грустно. Его целью как профессора было помочь подготовить современную государственную службу в Ливане, объяснил старик. Но когда он теперь приехал в Бейрут и увидел, во что превратилась ливанская бюрократия, он почувствовал, что дело всей его жизни было провалено.
  «Они карманники», — презрительно заметил доктор Арслани.
  На лацкане пиджака старика все еще красовался бледнеющий знак ордена Ливана, врученного ему много лет назад за заслуги перед республикой. Глядя на него, Роджерс почувствовал, что видит пережиток уходящей эпохи. Через несколько минут доктор Арслани извинился и оставил Роджерса и Фареса наедине для разговора.
  Разговор начался неловко, поскольку ни один из мужчин на этом раннем этапе обсуждения не хотел признаваться, о чём они вообще зашли.
  «Как к вам относится новый режим?» — спросил Роджерс.
  «Вполне достаточно», — сказал офицер ливанской армии. «Они платят мне зарплату».
  «Сильно ли оно отличается от старого?»
  «Мы делаем то же самое, — сказал Фарес. — Но мы перестали в это верить».
  "Почему?"
  «Потому что наша работа стала абсурдной, — сказал Фарес. — На нас возложена обязанность защищать безопасность государства, граждане которого больше не доверяют государству ни в чем. Поэтому мы защищаем то, что по сути является ничем».
  «Почему эта страна разваливается?» — спросил Роджерс, задавая этот вопрос не только собеседнику, но и самому себе.
  «Спросите доктора Арслани», — ответил молодой ливанец. «Он профессор».
  «Вы были его учеником, — терпеливо продолжил Роджерс. — Как вы думаете, что бы он сказал?»
  «Он как-то много лет назад подарил мне книгу, — ответил Фарес. — Это была история Веймарской республики в Германии. В ней пытались объяснить, как в Германии рухнула демократия. Инфляция, деморализация, рост экстремизма. Это была история о том, как страна потеряла свой центр и рухнула изнутри. Когда доктор Арслани подарил мне эту книгу пятнадцать лет назад, я задался вопросом, почему. Какое отношение это может иметь к Ливану? Теперь я начинаю понимать».
  «Что должен был сделать здравомыслящий немец?» — спросил Роджерс.
  «А если бы он знал, что произойдет?»
  "Да."
  Фарес слабо, почти мрачно улыбнулся. Он понимал, к чему клонит Роджерс.
  «Он бы работал над укреплением политических институтов своей страны», — сказал Фарес.
  «А если это окажется безнадежным?» — настаивал Роджерс.
  «Он бы ушёл».
  «Где, как вы думаете?»
  Фарес рассмеялся.
  «В Америку», — сказал он.
  «Да, — сказал Роджерс. — Согласен. Так поступил бы любой здравомыслящий немец».
  Тогда Роджерс решил, что молодой ливанец ему нравится, и, что немаловажно, что он ему доверяет. Двое мужчин беседовали еще час, по-прежнему в общих чертах, прежде чем выйти из закрытой гостиной и присоединиться к доктору Арслани за приятным обедом на террасе с видом на горы и море вдалеке.
  
  
  
  Роджерс и Фарес встречались еще дважды, прежде чем пришли к соглашению. Фарес был профессионалом и не питал иллюзий относительно того, что делал. Это была измена. Единственным смягчающим обстоятельством, как он сказал Роджерсу, было то, что, судя по развитию событий, через несколько лет не останется ни одной ливанской нации, которую можно было бы предать.
  Роджерс объяснил, чего он хочет: доступа к подпольному движению, которое формировалось среди христиан Ливана.
  «Давайте проясним один момент, — сказал Фарес. — Всё, что я могу для вас сделать, это познакомить вас с нужными людьми. У меня есть своя сеть агентов в Восточном и Западном Бейруте, и я надеюсь, что они помогут мне проникнуть в эти организации. Но это будет непросто. Ополченцы очень скрытны, и их члены чрезвычайно преданы друг другу. Это всё равно что пытаться завербовать одного члена семьи, чтобы он предоставил информацию о своих братьях. Так что не питайте больших надежд».
  «Нам нужно заглянуть внутрь пещеры, — сказал Роджерс. — Мы видим тени на стене, но не знаем, созданы ли они великаном или карликом».
  «Я знаю, чего вы хотите, — сказал Фарес. — Вы хотите знать, кто производит бомбы».
  «Да, — сказал Роджерс. — Но я также хочу понять, почему он это делает».
  «Это хорошие вопросы», — сказал Фарес.
  Роджерсу это показалось выгодной сделкой.
  
  
  
  «Я настаиваю на двух вещах», — сказал Фарес, когда дело дошло до последнего момента переговоров. Он затягивался трубкой, выпуская в воздух облако ароматного дыма с каждой затяжкой.
  «Во-первых, — сказал Фарес, — я хочу получать ежегодную ренту, которая позволит моей жене комфортно жить за границей, а моим детям — закончить учебу в Америке, если со мной что-нибудь случится. И я хочу, чтобы это было сделано таким образом, чтобы ни моя жена, ни мои дети никогда не узнали, что вы предоставляете им деньги».
  «Это не должно быть проблемой, — сказал Роджерс. — Мы делаем это чаще, чем вы можете себе представить. У нас есть бухгалтеры, которые могут купить аннуитет и создать трастовый фонд для ваших детей, и брокеры, которые могут управлять деньгами, и все это очень тихо. У нас даже есть собственные офшорные банки и паевые инвестиционные фонды в Карибском бассейне, которые занимаются оформлением документов. А каков второй запрос?»
  «Всё сложнее, — сказал Фарес. — Возможно, вам это покажется странным, учитывая то, чем я занимаюсь, но я всё ещё люблю свою страну».
  «Я не нахожу в этом ничего странного», — сказал Роджерс.
  «Хорошо, тогда вы поймете, о чем я спрашиваю», — сказал Фарес. «Несколько лет назад мой командир сказал мне, что когда-нибудь я возглавлю Второе бюро».
  «Надеюсь, он прав», — сказал Роджерс.
  «Лично я в этом сомневаюсь. Но если это когда-нибудь случится, я хочу, чтобы вы пообещали, что агентство немедленно уволит меня с должности контролируемого агента и позволит мне честно служить своей стране».
  Роджерс на мгновение задумался.
  «Я могу дать вам это обещание, — сказал Роджерс. — Важно лишь то, что вы мне поверите».
  Фарес посмотрел на него с опаской.
  «Мы уже проходили это», — буднично заметил Роджерс. Он объяснил, что эта проблема возникала на удивление часто. Люди, завербованные агентством в молодости, во время учебы в Соединенных Штатах или занимавшие младшие должности в своих правительствах, неизбежно продвигались по карьерной лестнице. Некоторые из них добирались до самой вершины. Агентство сталкивалось с этой проблемой достаточно часто, чтобы даже придумать термин для агентов, которые добились таких успехов, что это стало вызывать смущение. Они называли это «синдромом премьер-министра».
  «Значит, ты никогда меня не предашь», — сказал Фарес.
  «Верно», — сказал Роджерс.
  «Полагаю, это должно меня успокоить, — сказал Фарес, протягивая руку Роджерсу. — Но даже Америка не может приостановить действие законов человеческой природы. Допустим, вы никогда меня не предадите, если это не будет абсолютно необходимо».
  
  
  28
  
  
  Бейрут; май 1971 года
  
  
  «Есть кое-кто, с кем я хотел бы тебя познакомить», — сказал Фарес Роджерсу месяц спустя за обедом в ресторане Le Pêcheur недалеко от порта. Роджерс закончил есть и курил сигарету, глядя на залив Святого Георгия, на стоящие на якоре грузовые пароходы и небольшие лодки, используемые контрабандистами и рыбаками. Он снял галстук, и его расстегнутая рубашка развевалась на морском ветру.
  «Кто это?» — спросил Роджерс, повернувшись к Фаресу. Ливанский офицер разведки был одет в твидовый пиджак, что делало его еще больше похожим на младшего профессора.
  «Это молодой агент, которого я завербовал из секретной организации в Восточном Бейруте. Он обратился ко мне, потому что его что-то беспокоит. Он не хочет рассказывать подробности и отказывается встречаться с кем-либо еще из Второго бюро. Он говорит, что его люди проникли к нам сверху донизу, и я подозреваю, что он прав. Но он готов встретиться с американцем. Думаю, он рассматривает это как своего рода страховку. Есть ли у кого-нибудь интерес?»
  «Конечно», — ответил Роджерс. «Но я не собираюсь брать на зарплату ни одного ополченца».
  «Я не думаю, что этого человека интересуют деньги, — сказал Фарес. — Всё гораздо сложнее».
  «Что это за ливанец такой?»
  «Он в замешательстве, — сказал Фарес. — Это способный молодой человек, один из лучших студентов Университета Святого Иосифа, который увидел нечто, что его ужаснуло. Его зовут Амин Шартуни».
  «Как вы с ним познакомились?» — спросил Роджерс.
  «Его брат женат на сестре моей жены», — сказал Фарес.
  «Как по-ливански», — сказал Роджерс.
  «Я могу организовать встречу примерно через неделю, — сказал Фарес. — Но предупреждаю, он странный тип».
  
  
  
  « Скрытая мощь! » — прошептал измученный молодой человек. — «Нам об этом никогда не рассказывают в школе, но это тайная история Ближнего Востока!»
  Амин Шартуни говорил хриплым, задыхающимся голосом — словно в лихорадке — в квартире в Ашрафие. Это был худой мужчина с короткими кудрявыми волосами и выражением напряженной сосредоточенности. Его кожа была цвета пергамента и плотно обтягивала лицо. Во время разговора он грозил пальцем Роджерсу и Фаресу.
  «Что вы имеете в виду под „ la puissance occulte “?» — осторожно спросил Роджерс. — «Это какая-то организация?»
  «Нет, нет, нет! Конечно, нет!» — с раздражением воскликнул Амин. «Ты что, дурак? Это не одна группа. Это скрытая сила, стоящая за всеми группами и лидерами».
  «Я всё ещё не уверен, что понимаю», — мягко сказал Роджерс, ещё не зная, разговаривает ли он с сумасшедшим или с полезным агентом разведки. Он подтолкнул молодого человека: «Возможно, вы могли бы объяснить, что имеете в виду, подробнее?»
  — Хорошо, — сказал Амин. — Приведу пример. В прошлом году в Сирии к власти пришел новый лидер по имени Хафез Асад. С этим именем связана целая история. Стоит ли мне ее рассказывать?
  Фарес кивнул.
  «Очень хорошо. Фамилия его семьи была „аль-Вахаш“, что означает „Зверь“. Так что он был Хафез Зверь. Но он изменил её на „Асад“, что означает „Лев“. Так что теперь он Хафез Лев».
  «А как насчет оккультной силы? » — спросил Роджерс.
  «Я к этому иду», — сказал Амин. «Вопрос в том, кто на самом деле стоит за Хафезом-Львом? Сирийская арабская партия Баас? Нет, конечно, нет! Нелепо!» Он фыркнул, пораженный абсурдностью этой мысли.
  «Настоящая власть находится в другом месте, окутанная тайной и обманом: Асад — алавит, а скрытая сила за ним — алавитский племенной совет. Официально такого совета не существует. Любой алавит скажет вам, что его нет. В арабском языке у нас даже есть слово для обозначения лжи, которую мы говорим, чтобы сохранить такие секреты. Мы называем это такийя . Но вот правда. Отец Асада был членом алавитского совета, и именно этот совет избрал Хафеза лидером алавитов и в конечном итоге президентом Сирии! Вы понимаете?» Он с надеждой посмотрел на американца.
  «Продолжайте», — сказал Роджерс.
  «Ага!» — сказал Амин, довольный вниманием публики. «Далее, рассмотрим друзов. Все считают, что семья Джумблат контролирует друзов, верно? Но это иллюзия! Реальная власть принадлежит не Камалю Джумблату, а тайному совету влиятельных друзов, который избрал его своим лидером. В этот совет входят шейх аль-Акль и другие, и он поддерживает тайные связи с друзами Израиля и Сирии. Это еще один пример «скрытой власти» ( la puissance occulte )».
  «Расскажи мне поподробнее», — сказал Роджерс. Он начинал проявлять интерес к этому маленькому, похожему на дервиша, человеку.
  «Да, конечно, — сказал Амин. — Взять, к примеру, шиитов. Люди воображают, что самым могущественным шиитским лидером в мире является шах Ирана. Почему бы и нет? Он же шах шахов! У него есть деньги, дворцы и танки! Но реальность совершенно иная. Шах правит с попустительства скромного человека в Наджфе, который является высшим авторитетом в шиитском исламе. Он возглавляет аятолл улемов, шиитского религиозного совета. Если аятоллы когда-либо решат создать проблемы для шаха, то — бац! — ему конец. Вы начинаете понимать, что я имею в виду под оккультной властью?»
  «Я начинаю понимать», — сказал Роджерс. «Но мне бы хотелось увидеть другой пример. А как насчет ливанских христиан? Какая скрытая сила направляет их решения?»
  На лице Амина появилось тревожное выражение. Роджерс тут же пожалел, что задал этот вопрос. Молодой человек нервно теребил руки на столе, а его взгляд метался между Роджерсом и Фаресом.
  «Я не могу об этом говорить», — сказал он, покачав головой.
  Встреча продолжалась еще тридцать минут, но молодой человек стал настороженным. Роджерс тянул время, задавая ему простые вопросы: Откуда он? Где он учился? Где он работает? Амин давал вежливые, осторожные ответы. Когда он разжимал сжатые кулаки, они были покрыты потом.
  «На сегодня мы достаточно поговорили», — сказал Фарес. Он предложил им троим встретиться снова через две недели. Амин почти незаметно кивнул головой.
  
  
  
  Перед следующим сеансом Фарес провел несколько часов наедине с Амином. Он успокаивал его, вселял уверенность, уговаривал. Фарес чувствовал себя врачом, лечащим пациента, настолько травмированного каким-то событием, что тот не может даже говорить о нем. Они вместе прибыли в убежище, врач и пациент.
  «Думаю, Амин сегодня готов рассказать нам больше о скрытой мощи », — сказал Фарес. «Не так ли, Амин?» Молодой ливанец кивнул.
  «Пожалуйста, расскажите нашему американскому другу об организации, к которой вы присоединились в Восточном Бейруте».
  «Нежно, нежно», — пробормотал Роджерс про себя. Шторы были задернуты, свет приглушен.
  «Да, я расскажу вам о группе, — сказал Амин. — Не обо всём, но о кое-чем».
  Роджерс кивнул, и молодой человек начал.
  «Название группы — Аль-Джабха. Название должно быть засекречено».
  «Аль-Джабха?» — спросил Роджерс.
  «Да», — сказал Амин Шартуни.
  «И что это значит?» — спросил Роджерс. Он знал ответ, но дело было не в этом.
  «Это означает „Фронт“», — сказал Шартуни.
  Роджерс кивнул. Он считал, что допросы обладают определенным ритмом. Если заставить человека ответить на первый вопрос, а затем на второй, то возникает своего рода ритм, подобный трансу.
  «Пожалуйста, продолжайте», — сказал Роджерс.
  «Аль-Джабха была основана где-то в конце 1960-х годов, я не знаю, когда именно. Я даже не знаю, кто её основал. Однажды я спросил об этом человека, который меня завербовал, и он просто рассмеялся».
  «Что он сказал?»
  «„Пять выдающихся неизвестных!“ Пять выдающихся неизвестных людей. Врач, несколько юристов, инженер, страховой агент. Все профессионалы. Но он не назвал мне их имен. Его тон заставил меня подумать, что за этими людьми должны стоять другие — более влиятельные и могущественные».
  «Как вас завербовали в эту организацию?» — спросил Роджерс.
  «Всё происходило постепенно. Сначала я услышал от одного из других студентов колледжа Святого Иосифа о группе, которая обучала людей использованию оружия в случае конфликтов с палестинцами. Затем ко мне подошёл друг из моего района в Ашрафие. Он сказал, что я должен что-то сделать для Ливана, и рассказал мне об этой организации. Когда я сказал, что заинтересован, он отвёл меня к человеку, владельцу книжного магазина неподалеку от моего дома. Этот человек сказал мне, что Аль-Джабха уже некоторое время следит за мной, и спросил, заинтересован ли я. Я ответил утвердительно».
  «И что же произошло потом?» — спросил Роджерс. Очень деликатно.
  «Он дал мне номер — 611 — и сказал, что с этого момента это будет моим единственным идентификатором в группе. Он сказал, что я никогда не должен записывать этот номер. Просто запомни его. Номер владельца книжного магазина был 138. Номер моего друга — 457. Мы были ячейкой, нас было трое. Вот и все! Я был в деле. Никаких собраний, никаких бумаг, ничего».
  «Расскажите о своей подготовке», — сказал Фарес.
  «Всё началось сразу же. Владелец книжного магазина сказал мне быть готовым в следующую субботу. Он сказал, что я должен поехать на кольцевую развязку Син-эль-Фил и поискать машину, на заднем стекле которой будет карта Ливана и надпись: „Ливан для ливанцев“. Он сказал, что я должен следовать за этой машиной в горы».
  «Это был слоган группы?» — спросил Роджерс.
  «Да», — ответил Амин.
  «А были ли другие лозунги?»
  «Да. Был ещё один. „Первоочередная обязанность — перед нацией. Всё остальное — второстепенно“».
  «А куда ты ушёл из Син-эль-Фила?»
  «Мы углубились в Кесруан, добрались до заброшенного монастыря в отдаленной долине, которую я никогда раньше не видел. Мы находились очень высоко в горах, полностью скрытые от посторонних. Когда мы приблизились к месту тренировок, дорожные знаки были заклеены бумагой, так что мы не могли точно определить, где находимся».
  Роджерс кивнул. Ну же, ну же.
  «Там было около сорока человек. Казалось, они приехали со всего Ливана. Мне показалось, что я узнал несколько лиц — одного из школы, другого с юридического факультета, — но я ничего им не сказал, потому что это должно было быть секретно. Был инструктор — его номер был 808 — который тренировал нас в рукопашном бою и учил стрелять из автоматических винтовок. Это было похоже на бойскаутское движение, только гораздо серьезнее».
  Роджерс снова кивнул. Фарес сидел неподалеку, потягивая трубку.
  «Мы встречались так каждую субботу в течение следующих шести недель, каждый раз следуя за машиной в то укромное место в горах. Я говорил родителям, что иду на охоту».
  «Они вам поверили?»
  «Сначала да. Чтобы сохранить алиби, я по дороге домой останавливался и покупал птиц, подстреленных кем-то другим. В конце концов, думаю, они поняли, что что-то не так. Но они ничего не сказали, даже по сей день».
  «Какую цель Аль-Джабхи вам объяснил инструктор?» — спросил Роджерс.
  «В течение первых шести недель они говорили только в общих чертах о борьбе с палестинцами. Они говорили, что иностранцы пытаются захватить нашу страну и изменить её идентичность, чтобы она стала похожей на остальной арабский мир. Всё сводилось к противостоянию ливанцев и иностранцев, но мы понимали, что имели в виду инструкторы».
  «Что они имели в виду?» — спросил Роджерс.
  «Что палестинцы были мусульманами и хотели убить христиан».
  Фарес теперь наклонился вперед в кресле. Он уже однажды проводил подобный инструктаж, без Роджерса, и на этом он закончился. Теперь им предстояло обсудить новую тему. Он задавался вопросом, продолжат ли испуганные молодые ливанцы.
  «Что произошло позже во время тренировки?» — мягко спросил Роджерс. Амин настороженно посмотрел на Фареса.
  «А что произошло потом?» — повторил Роджерс.
  «Был и другой вид обучения», — сказал Амин.
  «И что же это было?»
  «После первого раунда инструктор — 202 — отвел меня в сторону и сказал, что хочет, чтобы я записался на специальный курс для узкого круга группы».
  «Что ты ему сказал?»
  «Я сказала, что соглашусь. Мне было очень приятно, что он меня об этом попросил. Это казалось мне огромной честью. Только на более поздних занятиях мне стало ясно, чем занимается эта группа. Именно тогда я начала понимать, что такое оккультная сила. Видите ли, эта тайная организация — Аль-Джабха — на самом деле была всего лишь прикрытием для другой, еще более секретной группы».
  «Как называлась та группа, которая держалась в секрете?»
  «Она называлась „Стражи Горы“».
  «Не могли бы вы рассказать нам об этой внутренней группе?» — спросил Фарес.
  «Я так не думаю. Нас заставили поклясться на Евангелиях, что мы не раскроем то, что узнали».
  «Я хочу, чтобы вы мне сказали», — твердо заявил Роджерс.
  «Я не могу», — сказала Шартуни. «Это слишком опасно».
  Роджерс проявил благоразумие и отступил, прежде чем испуганный юноша окончательно вырвался из тонкой веревки, которой его держали.
  «Возможно, в другой день», — сказал Фарес.
  «Возможно», — сказал молодой ливанец.
  
  
  
  Начав процесс исповеди и отпущения грехов, Амин не собирался останавливаться. Через два дня он снова встретился с Роджерсом. Фарес снова провел время с молодым ливанцем перед встречей, утешая его израненную душу и побуждая рассказать остальную часть своей истории. Они собрались в квартире недалеко от Джуни, в комплексе с видом на море. Сеанс начался поздним вечером, когда солнце уже начинало садиться за западный горизонт Средиземного моря.
  «Сегодня Амин хотел бы продолжить свой рассказ, повествуя о ближайшем окружении Аль-Джабхи», — сказал Фарес. «Разве не так?»
  «Да», — сказал Амин Шартуни.
  «Амин пообещал, что сегодня он расскажет нам все о группе», — сказал Фарес.
  Шартуни кивнул. Роджерс откинулся на спинку кресла. Фарес закурил трубку. Амин сел на диван лицом к морю.
  «Целью создания ближайшего окружения было делать то, что ливанская армия не могла сделать», — начал молодой человек. «Руководство сказало нам, что из-за политических проблем в армии, особенно трений между мусульманскими и христианскими офицерами, армия больше не может принимать необходимые меры для защиты республики. Это будет нашей задачей. Они назвали это «специальными операциями».
  «Чему вас научили на этом втором этапе обучения?» — спросил Роджерс.
  «Они научили нас делать бомбы», — ответил Амин. Его губы сморщились в странную улыбку, которую Роджерс раньше не видел.
  «Пожалуйста, расскажите нам об этом», — сказал Роджерс.
  «Очень хорошо. Во внутренней группе у нас появился новый инструктор, который знал всё о изготовлении бомб. Он путешествовал по арабскому миру и знал секретные приёмы ведения войны».
  «Как его звали?» — спросил Роджерс.
  «У него не было имени, — сказал Амин. — Мы просто называли его „Изготовитель бомб“».
  «А чему он вас научил?»
  «Сначала он научил нас делать самодельные взрывчатые вещества».
  «Скажите мне», — сказал Роджерс.
  «Поначалу это были самые простые бомбы, которые можно было изготовить, смешав пестицид с удобрением. Изготовитель бомб утверждал, что азотистое соединение в удобрении в сочетании с кислотой пестицида образует мощное взрывчатое вещество. Но он не рекомендовал использовать эту смесь».
  "Почему?"
  «Потому что оно было неустойчивым. Оно могло взорваться, если его потрясти или уронить».
  «Понятно», — сказал Роджерс.
  «Изготовитель бомб рекомендовал то, что он называл «нитрокоттоном». Он попросил меня смешать его в ванне. Мы взяли чистый хлопок и очень медленно, очень осторожно смешивали его с азотной кислотой. Изготовитель бомб предупредил нас, что если мы будем смешивать нитрокоттон слишком быстро, он взорвется прямо в ванне!»
  «А вы сделали нитрокоттон?»
  «Да, — сказал Амин. — Поначалу мне было трудно, потому что у меня так сильно дрожала рука, что она взбалтывала кислоту. Но я научился».
  «Что было дальше?» — спросил Роджерс.
  «Детонаторы. Бомбодел научил нас, как сделать простой детонатор. Начинаешь с пороха. Его можно получить из любой пули. Затем берёшь лампочку от фонарика, разбиваешь стекло, наносишь порох на проволоку сопротивления и закрываешь лампочку воском. Когда подаёшь электричество к лампочке, — бац! — у тебя детонатор!»
  Амин снова улыбнулся своей странной улыбкой. Роджерс подумал, не сошёл ли он с ума.
  «Но это были лишь основы, — продолжил Амин. — Мы перешли к настоящим взрывчатым веществам: гелигниту, мелигниту и пластику. Бомбардировщик сказал, что самый простой способ раздобыть эти высококачественные взрывчатые вещества — украсть их у военных. Он сказал, что тонны взрывчатки исчезают из запасов НАТО каждый год, и если нам нужны какие-то, мы должны подкупить американского солдата в Европе, который украдет то, что нам нужно. Если нам не нужна высококачественная военная взрывчатка, Бомбардировщик сказал, что мы должны просто купить динамит у тех, кто продает его строительным компаниям. Все, что нам понадобится для легализации, — это строительная лицензия! Бомбардировщик также рассказал нам о другом способе, но сказал, что он очень опасен».
  "Что это было?"
  «Закупать взрывчатку у палестинцев».
  «Что?» — спросил Роджерс, не будучи уверенным, что правильно расслышал. «Зачем палестинцам продавать взрывчатку христианам?»
  «Я не знаю», — сказал Амин. «Это просто то, что нам сказал изготовитель бомб».
  «Что ещё он тебе сказал?»
  «Он научил нас делать детонаторы с дистанционным управлением. Это было действительно самое интересное».
  «Как сделать детонатор с дистанционным управлением?» — спросил Роджерс. Он почувствовал, как у него начинает сжиматься желудок.
  «Начните с покупки простого радиоуправляемого набора, такого, какие дети используют для моделей самолетов или лодок. Их можно купить в любом крупном магазине игрушек. Бомбоделу предупредил нас, что в каждом магазине следует покупать только один набор. Иначе люди заподозрят неладное».
  «Как они работают?» — спросил Роджерс.
  «В каждом наборе есть излучающее и приемное устройства. Одно для наземного диспетчера, если это игрушечный самолет, и одно в самом самолете. Имейте в виду, что при использовании наборов для изготовления детонаторов необходимо изменить частоту и выбрать новую, которая не используется моделистами или радиолюбителями. В противном случае бомба может взорваться у вас в руках из-за ребенка, играющего рядом с моделью самолета, и случайно привести ее в действие!»
  Роджерс кивнул.
  «В наборах обычно есть две частоты: одна для регулирования скорости игрушечного самолётика, а другая для управления его направлением. Именно такая частота вам и нужна, потому что она даёт два ключа на детонаторе. Простая электронная передача на первой частоте открывает один ключ; звуковой сигнал — скажем, голос — открывает второй ключ».
  "А потом?"
  «И тут — БУМ! — Детонатор с дистанционным управлением».
  «Амин, — тихо сказал Роджерс. — Для чего предназначались эти бомбы и детонаторы?»
  Амин проигнорировал вопрос. «Хотите, я расскажу вам о самой страшной части тренировки?» — спросил он.
  «Да», — ответил Роджерс.
  «Дело было в соединении электрической батареи с детонатором. И знаете почему? Из-за статического электричества! Искры могут перескакивать от батареи к детонатору, даже когда выключатель выключен. И тогда — БУМ! Изготовитель бомб научил меня одному трюку на безопасность. Прежде чем подносить провода батареи к детонатору, соедините их вместе, чтобы возникла искра. Это устранит статическое электричество».
  Роджерс кивнул. Кто же сошёл с ума, подумал он, этот бедняга или его страна?
  «Я ненавидел вставлять батарейку», — сказал Амин, вздрогнув. «Изготовитель бомб заставлял меня делать это снова и снова, мои руки дрожали. Но он сказал, что это необходимо. Это должны делать все».
  Вспомнив произошедшее, Амин снова задрожал.
  «Остальная часть приемного устройства была простой, — продолжил он. — Нужно просто прикрепить детонатор к антенне».
  «Аэрофотосъёмка?»
  «Да. Автомобильная антенна».
  «Амин!» — громко воскликнул Роджерс. — «Зачем им нужна была антенна? Для чего они собирались использовать бомбы с дистанционным управлением?»
  — Разве ты не знаешь? — спросил Амин, наклонив голову. — Разве это не очевидно?
  «Нет», — ответил Роджерс.
  «Автомобильные бомбы!»
  Роджерсу стало плохо. Он не смог задать следующий вопрос.
  «Зачем вашей группе понадобились заминированные автомобили?» — спросил Фарес.
  «Потому что они были у другой стороны. У палестинцев».
  «Откуда вы это знаете?»
  «Потому что нам так сказал изготовитель бомб».
  «Да, но откуда он это знал?»
  «Он знал, потому что…» — Амин рассмеялся. «Это довольно забавно, на самом деле».
  «Откуда он это знал?»
  «Он знал это, потому что за несколько месяцев до того, как он к нам пришел, он работал на палестинцев. Обучал их изготовлению бомб. Понимаете, это была его работа. Обучать людей изготовлению бомб!»
  Молодой ливанец продолжал смеяться. Это был нервный смешок — словно звук расшатанного нерва, — который скрывал эмоции, которые Амин не мог выразить.
  «А кто были мишенями?»
  "Что?"
  «Кто был целью?»
  Этот вопрос вызвал у Амина очередной смешок. Затем наступила тишина, и выражение боли и изнеможения исказило его лицо.
  «Вот что меня и беспокоило, — сказал мальчик, его лицо застыло. — Изготовитель бомб сказал нам, что это не имеет значения! Мы можем решить все это позже. Он сказал, что это будет легко. С автомобильными бомбами нам не понадобятся конкретные цели!»
  «Почему бы и нет?» — почти шепотом спросил Роджерс.
  «Потому что нам нужен только адрес».
  «Адрес?»
  «Да. Адрес. Где припарковать машину.»
  Начинающий террорист посмотрел на Роджерса. Он закрыл лицо руками. Плакал ли он? Смеялся ли? Это не имело значения. Фарес обнял мальчика.
  «У вас запланированы ещё какие-нибудь тренировки с изготовителем бомб?» — спросил Роджерс.
  «Да», — сказал Амин. «Ещё один».
  «Молодец, — сказал Роджерс. — Ты очень храбрый, что пришел сюда и поговорил с нами. Иди на следующее занятие. Веди себя нормально. И не бойся. Мы позаботимся о том, чтобы с тобой ничего не случилось».
  Молодой ливанец кивнул. Фарес проводил его до двери, мягко обращаясь к нему по-арабски. Роджерс проводил его взглядом, когда тот вышел за дверь, в христианский центр Кесруана, а затем повернулся к Фаресу.
  «Следуйте за ним», — сказал американец.
  
  
  29
  
  
  Бейрут; июнь 1971 года
  
  
  Они следовали за Амином Шартуни, пока он несколько дней спустя не привёл их к изготовителю бомб. Затем они последовали за изготовителем бомб.
  Хоффман организовал слежку. По его словам, это была самая интересная и сложная задача слежки, с которой ему приходилось сталкиваться. Как отслеживать человека с предельной осторожностью, если нельзя использовать обычных следопытов? Привлечение сотрудников из Второго бюро было исключено. Большинство других агентов, доступных в представительстве ЦРУ, были бы слишком очевидны. Это было все равно что пытаться играть в шахматы без фигур.
  В конце концов, с помощью Фареса им удалось собрать небольшую команду, в основном из Анкары, которая могла вести нестрогое наблюдение за «Изготовителем бомб». Они также получили фотографии его самого и некоторых людей, с которыми он встречался. Результаты этой операции оказались столь же поразительными, как и все, с чем Роджерс сталкивался за более чем десятилетие работы в разведке. Когда доказательства были готовы, он передал их Хоффману и подробно проинформировал его.
  Хоффман стоял у открытого окна, когда Роджерс прибыл на брифинг. Начальник станции кормил кусочками шоколадного эклера голубя, который сел на подоконник.
  «Время показать и рассказать?» — спросил Хоффман.
  «Да, сэр», — ответил Роджерс.
  «Поехали!» — сказал Хоффман. Он, словно танцуя, подполз к своему столу, и его движения напоминали знаменитые движения комика Джеки Глисона. Глядя на него, Роджерс подумал, не становится ли начальник станции слишком эксцентричным для государственного чиновника.
  «Это человек, известный как „изготовитель бомб“», — начал Роджерс.
  Он передал Хоффману зернистую фотографию, сделанную издалека с помощью мощного объектива. На снимке был изображен полный араб с небритой бородой и усами. У него была лысина, и он носил толстые очки. Под глазами у него были мешки, и на лице читалась постоянная бессонница. На нем была, судя по всему, дорогая шелковая рубашка, расстегнутая у шеи. Из-за избыточного веса ткань оттягивала пуговицы. На шее, вросший в волосы на груди, висел большой золотой слиток.
  «Так вот оно, лицо зла, — сказал Хоффман. — Мне он кажется обычным толстым неряхой».
  Роджерс передал Хоффману следующую фотографию.
  «Это фотография многоквартирного дома, где он живет», — сказал Роджерс. На фотографии изображено современное здание, на некоторых балконах висит одежда, а во дворе играют дети.
  «Где это?» — спросил Хоффман.
  «Западный Бейрут, — сказал Роджерс. — Недалеко от набережной Мазраа, рядом с палестинскими лагерями».
  «Но мне казалось, вы говорили, что этот парень — христианин», — сказал Хоффман.
  «Да, это так», — сказал Роджерс.
  «Тогда, ради бога, почему он живёт в окружении палестинцев?»
  «Потому что он палестинец».
  «Слушай, Роджерс. Не смей со мной связываться. Предупреждаю тебя».
  «Нет», — ответил Роджерс.
  «Итак, кто он тогда? Христианин или палестинец?»
  «Он и то, и другое. Вот что я пытаюсь вам сказать. Он палестинец-христианин. Его семья из Вифлема».
  «О», — сказал Хоффман.
  «Его настоящее имя — Юсеф Кизиб. Десять лет назад он изучал электротехнику в Каирском университете и был лучшим студентом в своей группе, без всяких сомнений. Преподаватели до сих пор его помнят. Он был студентом, который мог построить что угодно. Он работал над докторской диссертацией, когда попал в неприятности с Мухарабадом в Египте. Они думали, что он сотрудничает с одной из палестинских подпольных группировок. В 1964 году он бежал в Ливан и с тех пор живет здесь, за исключением редких поездок в Канны, где он живет как паша».
  «Привлекательный человек», — сказал Хоффман.
  «А вот и самое интересное», — сказал Роджерс. Он передал Хоффману еще одну зернистую фотографию, сделанную телеобъективом. На ней был изображен изготовитель бомб в тускло освещенной комнате. Рядом с ним стояли Амин Шартуни и несколько других молодых ливанцев.
  «Это Бомбодел со своими ливанскими учениками-христианами, — сказал Роджерс. — Мы выследили их до места, где они проходят обучение в горах. На этом снимке он проводит свой последний урок».
  «Что это?» — спросил Хоффман.
  «Как изготовить бомбы, спрятанные в подкладке чемодана, которые взорвутся, когда самолет достигнет определенной высоты».
  «Зачем, ради всего святого, ливанским христианам это знать?» — спросил Хоффман.
  «Вероятно, нет», — ответил Роджерс. «Но это часть учебной программы».
  «Придурок», — сказал Хоффман, снова взглянув на полное лицо с небритой бородой.
  «Угадайте, где был сделан следующий снимок?» — сказал Роджерс, передавая Хоффману еще одну фотографию. На ней был изображен серый фасад современного офисного здания на холме с видом на Ливан. На переднем плане снимка был невысокий мужчина в военной форме.
  «Я сдаюсь», — сказал Хоффман, не глядя на фотографию.
  «Это штаб-квартира армейской разведки, ранее известная как Второе бюро. Человек на переднем плане — майор ливанской армии, который, по совпадению, является двоюродным братом президента».
  «Белка?»
  «Да, сэр».
  «Ну и что?» — спросил Хоффман.
  Роджерс передал ему следующую фотографию. На ней был изображен тот же ливанский разведчик, сидящий в кафе и разговаривающий с изготовителем бомб Юсефом Кизибом.
  «Мы сфотографировали их вместе неделю назад. Затем мы начали осматриваться. Похоже, Кизиб поддерживает регулярный контакт с несколькими сотрудниками армейской разведки. Они точно знают, чем он занимается с ливанскими христианами, и, по сути, похоже, дали ему свое благословение. Вот так он получает часть своей взрывчатки».
  «Так, давайте разберемся», — сказал Хоффман. «У нас есть палестинец, который с благословения ливанской армии тренирует группу ливанских христиан убивать других палестинцев».
  «В целом, — сказал Роджерс. — Но лучшее еще впереди».
  Роджерс передал Хоффману еще одну черно-белую фотографию. На ней был изображен «Изготовитель бомб», идущий по узкой улице на фоне грубых зданий из шлакоблоков.
  «Этот снимок был сделан в лагере беженцев Таль-Заатар, — сказал Роджерс. — Наш герой тайно навещает другую группу своих друзей. Угадайте, кто это?»
  «В Таль-Заатаре должны быть палестинцы», — сказал Хоффман.
  «Верно», — ответил Роджерс. «Он навещает одного из людей, занимающихся логистикой ФАТХ. Мы думаем, что он поехал туда от имени своих друзей в Восточном Бейруте, чтобы купить гранатометы для одной из христианских формирований. Это было всего четыре дня назад, поэтому мы все еще проверяем некоторые детали. Но насколько нам удалось восстановить картину сделки, человек из ФАТХ согласился продать Кизибу сто гранатометов по восемьсот ливанских фунтов каждый. Все из запасов боеприпасов ФАТХ».
  «Вы издеваетесь надо мной», — сказал Хоффман. «Палестинец из ФАТХ продает гранаты христианам для убийства палестинцев!»
  «Понял», — сказал Роджерс.
  «Развлеките меня, — сказал Хоффман. — Объясните мне, почему этот бомбометатель творит эти отвратительные вещи».
  «Ради денег, — сказал Роджерс. — И ради удовольствия».
  Воцарилась тишина.
  Роджерс представлял себе арсеналы, которые собирались в подвалах и складах по всему городу. Самодельные кассетные бомбы для жилых кварталов; РПГ для стрельбы через границы Восточного и Западного Бейрута; заминированные автомобили для мечетей и церквей; снайперские винтовки для нападения на невинных мирных жителей, которые случайно оказались не той веры; пистолеты с глушителями для устранения упрямых политиков; и тайные тренировки ополченцев, в то время как негодяи, управлявшие страной, пытались выжать последние крупицы взяточничества из умирающей системы. И посреди всего этого, в эпицентре урагана, разрушавшего Ливан, стояла небольшая группа профессионалов, таких как «Изготовитель бомб», которые приветствовали все флаги, но не плавали ни под каким флагом, которые презирали идеологию и продавали свои услуги всем, кто был готов заплатить цену.
  
  
  
  «Вопрос в том, — сказал Роджерс, — что мы с этим будем делать».
  «Это действительно тот самый вопрос, — сказал Хоффман. — И, к счастью, у меня есть на него ответ».
  «Какой из них?»
  «Чтобы мы ничего с этим не сделали».
  Роджерс посмотрел на него ошеломлённым взглядом.
  «Вы не можете так думать», — сказал Роджерс.
  «Хочешь поспорить?»
  «Но ради Бога, Фрэнк, — сказал Роджерс, и его обычно спокойный голос стал настойчивым. — Мы должны что-то предпринять, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля».
  "Как что?"
  «Простые вещи. Медиаконтент для укрепления умеренных политических взглядов. Помощь в обеспечении безопасности оставшихся членов Второго бюро. Контакты между палестинскими и христианскими лидерами. Вербовка большего количества людей, которые могли бы следить за бандами головорезов. Что угодно. Но мы должны что-то сделать».
  «Мой мальчик, — сказал Хоффман. — Простите, что говорю это, но это очень по-американски. Вы видите проблему на горизонте. Следовательно, вы хотите ее решить. Я вас прекрасно понимаю. Я разделяю ваши опасения. Но забудьте об этом! Дядя Сэм не собирается решать проблемы этой чертовой маленькой страны! Так что давайте не будем тратить время на это».
  «Но это серьезно!» — сказал Роджерс. «Дружественная страна разваливается. Неужели мы ничего не можем сделать?»
  «Да, на самом деле, есть такая возможность», — сказал Хоффман. «Мы можем держаться подальше! Мы можем сделать все возможное, чтобы, когда эта маленькая папье-маше демократия рухнет, пострадало как можно меньше американцев».
  Роджерс мрачно отвел взгляд.
  «Мы не Армия спасения, — продолжил Хоффман. — Некоторые из наших коллег порой забывают об этом. Например, несколько лет назад, когда у людей возникли сентиментальные идеи о спасении демократии в какой-то другой маленькой захолустной стране. Помните, где?»
  Роджерс не ответил.
  «Я дам вам подсказку, — сказал Хоффман. — Столица — Сайгон».
  — А что насчёт изготовителя бомб? — тихо спросил Роджерс. — Неужели мы ничего не можем с ним сделать?
  «Скажите мне, — сказал Хоффман, — что мы можем с ним сделать?»
  Наступила долгая тишина. Слова уже срывались с губ Роджерса: «Убить его. Лишить этого безумного ублюдка возможности создавать бомбы. Просто убить его». Но он не мог произнести это вслух, и в тот момент он понял, что Хоффман прав. Им ничего не оставалось, кроме как держаться подальше.
  «Спасение мира — не наша работа, — мягко сказал Хоффман молодому человеку. — Мы не священники и не убийцы».
  Роджерс вспомнил ливанскую пословицу, которую услышал от друга-друза. Она становилась своего рода ливанской национальной молитвой, и, возможно, это была и молитва Роджерса. Пословица гласила: «Поцелуй руку, которую не можешь укусить, но призови Бога, чтобы Он разломил её».
  
  
  
  Поздним летним вечером Роджерс сидел дома и читал книгу. В дверь постучали, затем послышался звук чего-то тяжелого, упавшего на пол, а потом — шаги, спускающиеся по лестнице и выбегающие из дома.
  Джейн стояла ближе всех к двери. Она встала со стула, чтобы открыть стук, но Роджерс остановил ее и пошел сам. Он внимательно посмотрел в глазок, но ничего не увидел. Из любопытства он отпер дверь на засов, чтобы убедиться, что никого нет.
  «О боже мой», — пробормотал Роджерс.
  Он закрыл дверь и велел Джейн немедленно пойти в детскую с детьми и оставаться там. Он быстро позвонил сотруднику службы безопасности посольства. Затем он вернулся к входной двери.
  На полу лестничной площадки лежало тело Амина Шартуни. Лицо было ужасно искажено, словно застывшее в последнем крике отчаяния. Засохшая кровь покрывала его рот и подбородок, а на рубашке образовались корки. Рядом с трупом на полу лежало что-то. В тусклом свете коридора Роджерс сначала едва мог это разглядеть. Это выглядело как кусок мяса, грубый и красный. Он наклонился и внимательно рассмотрел его, после чего его охватила тошнота.
  Это был язык мальчика, отрезанный изо рта и оставленный в качестве предупреждения.
  
  
  
  Бомбардировочная война началась несколько месяцев спустя, когда серия взрывов потрясла Бейрут. Бомбардировщики поразили самые разные цели: от аптеки, принадлежащей лидеру правой партии «Фаланга», до офисов левой, проиракской газеты.
  Ливанцев пугало то, насколько случайными и анонимными были эти нападения. Палестинцы казались наиболее вероятными виновниками, поскольку они были заинтересованы в дестабилизации Ливана. Но существовали и другие теории. Некоторые обвиняли иорданцев, которые хотели заставить Ливан принять жесткие меры против федаинов, как это сделал король. Другие обвиняли израильтян, которые также хотели подтолкнуть ливанцев к более жесткой позиции. Но зловещим фактом было то, что никто точно не знал, кто это сделал, и никто так и не был привлечен к ответственности. Взрывы создали ощущение нестабильности по всему Ливану, ощущение того, что в тени происходит что-то ужасное.
  
  
  30
  
  
  Дамаск; июнь 1971 г.
  
  
  Последний рейс Якова Леви был в Сирию. Ему поручили обслуживать четыре тайника: один в Алеппо, один в отдаленной деревне к югу от Хомса и два в Дамаске. Это было задание, которого больше всего боялись сотрудники Моссада в Бейруте. Леви надеялся — молился — чтобы его командировка в Бейрут закончилась до того, как ему придется выполнять это задание снова. Но ему не повезло.
  Шуваль, начальник станции, пригласил Леви на ужин накануне его отъезда в Сирию. Они поехали на разных машинах в Хтауру, на полпути к границе, и поужинали там в ливанском ресторане. Таким образом начальник старался как можно дольше поддерживать Леви, прежде чем отпустить его. Во время ужина они разговаривали по-французски. Шуваль смеялся и рассказывал анекдоты о жизни, которую Леви будет вести через несколько месяцев, когда вернется домой. Девушки на пляже. Громкие разговоры и смех на улицах. Все эти виды, звуки и дружеская атмосфера того другого места, название которого начальник так и не назвал.
  Организация обещала Леви золотые горы. По возвращении в Тель-Авив он должен был стать старшим заместителем в отделе, который они называли «Цомет» — «Перекресток», — занимавшемся сбором и анализом разведывательной информации. Его специализацией должен был стать анализ информации о палестинских партизанских группах. С приличным повышением зарплаты и первоначальным взносом за новую квартиру в Герцлии. Как вам это? Разве это не сделало бы все немного более терпимым? На самом деле они говорили: «Держись. Потерпи еще несколько месяцев, и можешь убрать свой Маалокс в ящик. Мы тебя везем домой».
  Леви ковырялся в еде в ресторане в Хтауре. Он перекладывал хумус по тарелке вместе с питой. Он разрезал киббе на все более мелкие кусочки, но съел только кедровые орешки и начинку из пряной баранины. Выглядел он ужасно. Усталый, с расшатанными нервами. А ведь он еще даже не начал забег.
  После окончания ужина начальник станции обнял Леви.
  «Увидимся через неделю», — сказал он.
  «Иншаллах», — сказал Леви, вовсе не в шутку. — «Если на то будет воля Аллаха».
  Начальник вернулся в Бейрут. Леви отправился в свой номер в небольшом туристическом отеле в Штауре и беспокойно спал. На рассвете он проснулся от звука спора двух таксистов о цене проезда. Они так громко и яростно кричали друг на друга, что Леви, брясь, опасался, что кто-нибудь из них может начать стрелять. Приехал полицейский, и драка закончилась. Леви позавтракал и направился к границе.
  
  
  
  Леви добрался до границы до 9:00 утра. Сирийские таможенники в хаки-форме допрашивали водителей и обыскивали их машины. Проблема была не в них. Опасными были сотрудники службы безопасности на паспортном контроле.
  Леви, тормозя машину возле контрольно-пропускного пункта, просмотрел последний контрольный список. Он был Жаком Больё, полностью и целиком. Он видел в своем сознании образы своего вымышленного персонажа, словно рассматривая фотографии. Его воображаемые родители, братья и сестры, друзья из Марселя. Он знал, как выглядит каждый из них. Цвет волос, цвет глаз, рост и вес. Это была игра, в которую он играл, словно слепой, придумывающий формы и цвета своего мира.
  Коммерческое прикрытие Леви было проще, потому что всё было правдой. Человек с паспортом на имя Жака Больё торговал товарами по всему Средиземноморью, сотни людей могли это подтвердить. Он ехал в Сирию, чтобы заключить контракт на экспорт сельскохозяйственной продукции. Это было правдой, у него в портфеле были все документы, контракт был напечатан и готов к подписанию. Он был торговцем. И всё. Кто мог доказать обратное? Его личность подходила идеально, как шелковая перчатка.
  Леви припарковал свой седан «Ситроен». Он вышел и направился к пункту паспортного контроля на границе. Он встал в самую короткую очередь. Через минуту — слишком быстро — он уже стоял у окна. У него подкосились колени, когда он посмотрел на сотрудника паспортного контроля. Он успокоился, вспомнив фотографии своих вымышленных отца и матери.
  «Документы!» — прорычал сирийский офицер. Он был небрит, а изо рта свисала сигарета.
  Леви передал сирийскому офицеру свой французский паспорт и ливанский вид на жительство. Теоретически, вид на жительство позволял ему свободно въезжать и выезжать из Сирии. Это было одним из преимуществ претензий партии Баас на суверенитет над Великой Сирией. Они официально не признавали существование отдельного государства Ливан. Но это было лишь в теории.
  Пограничник подозрительно посмотрел на Леви. «Не паникуй», — сказал себе Леви. — «Они всегда так делают». Пограничник рылся в толстой книге, исписанной арабскими буквами. Черт! Почему такая задержка? Что он ищет? Леви в списке лиц, находящихся под наблюдением? Сотрудник службы безопасности снова посмотрел на Леви прищуренными глазами. Вопреки себе, вопреки всей своей подготовке, Леви дрожал. Он сильно прикусил губу и засунул руки в карманы, чтобы пограничник не видел, как они дрожат. «Я не выдержу», — сказал себе Леви. — «Это уже слишком много. Я труп».
  Охранник что-то записывал в книгу. Леви отвернулся. Черт. Черт! Вот оно что.
  Но Леви ошибался. Охранник возвращал ему документы и махал рукой, приглашая пройти дальше. Мужчина позади него в очереди толкался к окну. Леви извинился по-французски. Простите, простите . Он вернулся к своему «Ситроену» и поехал к очереди на таможенный досмотр. Самое сложное позади, сказал он себе. Таможенники — дешевые бандиты. Иногда они хотят взятку. Но они не хотят убивать Леви.
  Леви легко прошёл проверку, позволив таможеннику «конфисковать» пачку французских сигарет. Он всегда возил с собой лишние пачки, больше, чем нужно, чтобы отвлечь внимание нерадивых полицейских. И затем он уехал. Леви расслабился на переполненном сиденье «Ситроена», чувствуя, как пот из-под подмышек стекает по бокам. Он пережил ещё один час в своём вечном страхе.
  Леви поехал на восток, в сторону Дамаска, затем на север по главной автомагистрали в сторону Алеппо. Он был французским бизнесменом, приехавшим в командировку. Он курил сигареты одну за другой и включил громкое радио в машине. Играла сирийская станция, звучала баллада Файруз о том, как арабы когда-нибудь отвоюют Иерусалим. «Врата Иерусалима не останутся для нас закрытыми», — пела Файруз. «Мы восстановим тебя своими руками. Иерусалим, мы приветствуем тебя». Леви знал мелодию. Он подпевал.
  Леви на мгновение испугался, находясь под Хомсом, когда, переключив радиоприемник, услышал на израильском радио голос на иврите. Это была рекламная мелодия нового банка. Мелодия была запоминающейся, и Леви вдруг начал напевать ее на иврите. Именно это и вызвало у него панику. В тот мимолетный момент пения его истинная личность прорвалась сквозь тонкую оболочку его маски. Он заставил себя забыть мелодию, забыть слова, забыть сам иврит на несколько дней.
  В Хаме он остановился на обед в небольшом уличном кафе на берегу реки Оронт. Он сел у ручья, ел телячью отбивную и смотрел на старые водяные мельницы, выстроившиеся вдоль берегов. Краем глаза он заметил военного в камуфляжной форме сил внутренней безопасности, осматривающего его машину. «Это нормально», — сказал он себе. — «Они проверяют все машины с иностранными номерами. Это рутинная процедура». Офицер достал блокнот и что-то записал. Вероятно, номерной знак. Офицер продолжил идти и остановился у другой машины с ливанскими номерами, на этот раз «Мерседеса». Он записал и номерные знаки и этой машины. В этом и заключалось своеобразное преимущество работы в полицейском государстве, решил Леви. За тобой всегда следили, это правда. Но они следили и за всеми остальными тоже.
  Леви прибыл в Алеппо той ночью и заселился в отель «Овсепян». Это было прекрасное старинное здание, построенное знатной армянской семьей, приехавшей в Алеппо в конце XIX века. Леви сидел в баре и обменивался историями с владельцем, не рассказывая слишком много о себе — это показалось бы странным, — но раскрыв достаточно, чтобы приукрасить свою маскировку, когда полиция заехала той ночью, чтобы узнать имена в списке постояльцев отеля.
  На следующее утро Леви разбудил голос муэдзина. Однажды в путеводителе он прочитал, что Алеппо называют городом тысячи мечетей. В это утро казалось, будто все тысяча мечетей находятся прямо за дверью его гостиничного номера. Он принял душ, неспешно позавтракал и попросил консьержа дать ему советы по местным достопримечательностям. Затем он вышел из отеля, чтобы забрать первую из своих четырех капель.
  В то утро Леви почувствовал, что Алеппо — самое отдалённое место на земле. В радиусе ста миль не было ни одного еврея. Леви казалось, что он достиг края планеты. На улицах он видел тёмные лица турок, черкесов, армян, курдов. Грубые лица торговцев, кочевников и земледельцев, живущих на этом краю света, так далеко от всего остального. Утро ускорялось. Улицы заполнялись людьми, воздух был наполнен ароматом свежеиспечённого хлеба и свежесваренного кофе. Целый город, населённый людьми, которых Леви никогда раньше не видел и, если Бог даст, больше никогда не увидит. Он прошёл мимо приюта для армянских детей. Боже мой! — подумал он. — Это самое далёкое изгнание от рая: быть армянским сиротой в Алеппо.
  Леви отправился на базар, который находился примерно в миле от его отеля. С его лабиринтом узких переулков и множеством входов и выходов, это было легкое место для наблюдения и для того, чтобы заблудиться. Он часто останавливался, высматривая знакомые лица. В одном из ларьков он купил лакированную деревянную шкатулку. Через тридцать минут он был уверен, что за ним никто не следит.
  Он покинул рынок через небольшой переулок и направился к замку крестоносцев, возвышавшемуся над городом Алеппо. Это было огромное каменное сооружение, серое и внушающее страх, доминирующее над городом. Замок свидетельствовал о своеобразном сирийском равнодушии в прошлом. Несмотря на то, что это был впечатляющий памятник, он обычно был пуст.
  Леви остановился у ворот, заплатил десять пиастров стражнику, который выглядел полусонным, и вошел в руины крепости. Он повернул налево и прошел двести шагов, как и было предписано. Затем он остановился и стал искать парапет с меловой меткой, которая означала, что перевал засыпан. Выбранной меткой была свастика, которая показалась Леви злой шуткой, но, должно быть, кому-то пришлась по вкусу как удачная торговая уловка.
  На многих парапетах были надписи. Арабские имена и лозунги, написанные справа налево, высеченные имена нескольких влюбленных. Но никаких отметок. Возможно, он неправильно посчитал шаги. Замок все еще был пуст. Стоит ли ему начать заново? И тут он увидел это. Крошечная свастика, нарисованная белым мелом. Вокруг никого не было.
  Леви прошел еще ровно двадцать пять шагов — неспешно прогуливаясь, осматривая город, как это делал бы турист. Затем он остановился. Он увидел его, спрятанный в трещине камня, именно там, где было указано в инструкции. Небольшой коричневый конверт, содержащий четыре рулона микрофильмов с сирийскими военными документами, взятыми недовольным суннитским военным офицером, который считал, что работает на турок. Леви огляделся. По-прежнему никого. Слишком просто. Он сунул конверт в карман, повернулся и продолжил свою неспешную прогулку по периметру замка.
  Леви вернулся в отель, собрал вещи и выписался. Он щедро дал чаевые посыльному, тот поклонился и назвал его «Эффенди». Он извинился перед владельцем за столь скорый отъезд, но ему предстоял обед в доме сирийского агробизнесмена, живущего в тридцати милях к юго-востоку от Алеппо. Сириец был заинтересован в экспорте помидоров в Европу, и у Леви был контракт в кармане. Он немного расслабился по дороге на юг от Алеппо. Один заказ выполнен, осталось три.
  
  
  
  Вторая капля была в деревне Седнайя, в горах между Хомсом и Дамаском. Деревня высечена в скалистых утесах гор, и в сухом и пыльном климате центральной Сирии она напоминала пещерные жилища индейцев пуэбло на американском Юго-Западе.
  Жители этого района были сирийскими христианами, ответвлением Восточной Церкви. Они содержали монастырь недалеко от деревни, что делало её туристической достопримечательностью, по крайней мере, по сирийским меркам. Но настоящей гордостью Седнайи было нечто совсем другое. Мужчины деревни, отцы и сыновья, были водителями грузовиков и считали себя лучшими контрабандистами в арабском мире. Оружие, гашиш, виски — всё, что требовал рынок. Они знали скрытые дороги, пересекающие вершины Ливанской горы, которые ни один таможенник никогда не видел. Они знали тропы в бескрайних пустынях Аравии. Мужчины Седнайи были идеальными агентами, поскольку они ездили повсюду и видели всё, но они также были опасны. Контрабандист, в конце концов, всегда готов рассмотреть более выгодное предложение.
  Агент Леви, по-видимому, был надежным. Десять лет на службе и ни одной ошибки. Предоставлял украденные военные и правительственные документы, не подозревая, что работает на израильтян. Человек, преследующий исключительно денежную цель. Человек, подумал Леви, который, вероятно, продал бы свою мать за подходящую цену.
  Место сброса находилось в лесистой местности примерно в миле от деревни. Леви приблизился к нему очень осторожно. Осторожно, чтобы избежать слежки, тщательно осматривая местность.
  Во время подобных вылазок его ужасала возможность того, что агента каким-то образом поймали и переманили на свою сторону. Что его пытали, и он признался, что именно сегодня, именно в этом месте, агент иностранной разведки будет извлекать информацию, оставленную в выдолбленном бревне. Что в тот самый момент, когда Леви засунет руку в бревно, чтобы достать пакет, из укрытия выскочат дюжина сотрудников службы безопасности, арестуют его и отвезут в тюрьму, где будут пытать, ломать ему кости одну за другой, пока он не признается, что он израильский еврей.
  Леви пошарил в кармане в поисках крошечного металлического футляра с ядовитой таблеткой. Он положил ее в руку, приближаясь к месту сдачи. Он не сомневался, что возьмет ее, если его схватят. Это было частью трусости. Предпочитать быструю и верную смерть мучительной неопределенности пыток.
  Леви достал пакет. Он закрыл глаза. Воцарилась мертвая тишина. Он огляделся. Ничего. Пустое пространство. Двое повержены.
  
  
  
  Леви приближался к центру Дамаска, когда заметил светофоры. Большие и яркие почти на каждом углу. Для арабского мира это было само по себе примечательно. Но чудо заключалось в том, что дамасские автомобилисты действительно останавливались на светофорах, уступали дорогу на перекрестках, пропускали встречный транспорт на кольцевых развязках. Возможно, они слишком боялись нарушить правила дорожного движения.
  Леви говорили, что в этой стране каждый десятый гражданин является информатором тайной полиции. Это страна, где правящая партия «Баас» во время выборов наставляла массы огромной неоновой вывеской на горе, возвышающейся над Дамаском. На вывеске было всего одно слово — «НАМ» — арабское слово, означающее «да». Это было общество, живущее за стенами, скрывающее свое богатство от посторонних глаз. За самым простым дамасским фасадом из штукатурки и цемента мог скрываться потайной дворец, украшенный золотом и серебром. Сирия жила по кодексу такийя — допустимой лжи. Ее мусульманское население управлялось сектой алавитов, которые отвергали пророка Мухаммеда. Ее номинально социалистические политические лидеры были одними из самых хищных капиталистов на Ближнем Востоке. В самом деле, сирийцы, казалось, были искренни только в одном: в своей ненависти к Израилю.
  Леви переночевал в Дамаске, в отеле для бизнесменов в центре города, который назывался «Новый Омайед». Отель был чистым и относительно комфортабельным. Он проверил, надежно ли закреплены два пакета в двойном дне его портфеля. Портфель был прекрасно спроектирован. Любому, кто стал бы его обыскивать, пришлось бы разрушить его, чтобы найти двойное дно. А любое взлом этого секретного отделения привел бы к выбросу флакона с кислотой, которая уничтожила бы все спрятанные там документы.
  Леви был голоден. Он отправился в дипломатический квартал и поужинал в превосходном французском ресторане под названием «Ле Шевалье». Он наслаждался креветками, приготовленными на гриле в чесночном масле. Он выпил почти бутылку вина. Он чувствовал себя расслабленным, что, в свою очередь, напрягало его. По дороге домой он ощущал любопытные взгляды, устремленные на слегка подвыпившего иностранца, идущего по улице в полночь.
  На следующее утро Леви обслужил первую посылку из Дамаска. Он отправился на сельскохозяйственную выставку на Дамасской торговой ярмарке. Агент, как ему сказали, был суннитским профессором агрономии в Дамасском университете, чей отец был убит алавитами. Он решил отомстить, предоставив документы о попытках Сирии отслеживать израильские коммуникации.
  Леви непринужденно беседовал с сотрудником сельскохозяйственной выставки. На выставочном столе, как положено, лежал проспект о новых методах в птицеводстве. Он взял его и медленно перелистывал страницы, пока не нащупал небольшой конверт. Убедившись, что никто не видит, Леви сунул конверт в карман. Это было так просто, так легко.
  Последний рейс был запланирован на следующее утро. Леви провел остаток дня, осматривая город. Возможно, он все-таки вернется домой.
  Когда Леви вернулся в отель той ночью, его охватил ужас. Кто-то перерыл его вещи. Не просто горничная, а настоящий профессионал. Он оставил портфель закрытым на комоде. Кто-то открыл его и просмотрел коммерческие документы. Признаки были очевидны: бумаги были сложены не так, как он их оставил, а прядь волос, которую он оставил на первой странице сельскохозяйственного контракта, исчезла. Сердце Леви бешено колотилось. Лоб вспотел. Он зашел в ванную и посмотрел на свое лицо в зеркале. То, что он увидел, было страхом.
  Ну и что, подумал он про себя. Значит, они проверили мои документы. Тем лучше. Они подтверждают, что я занимаюсь импортом-экспортом и ездил в Сирию для подписания контракта. Они позвонят фермеру, который угостил меня обедом, и он подтвердит мое алиби. Они позвонят в отель в Алеппо, и они подтвердят мое алиби. Так почему я волнуюсь? Они не нашли двойное дно портфеля, и нет никаких других доказательств — абсолютно никаких — того, что я кто-то другой, кроме французского бизнесмена.
  Леви поднял трубку и услышал глухой звук, словно что-то отбирало немного электроэнергии из линии. «Они следят за мной», — подумал Леви. «Каким-то образом они знают. Я мертвец».
  
  
  
  Последней каплей стал рынок в Дамаске. На следующее утро Леви не хотел вставать с постели. Он хотел остаться, спрятаться под одеялом, взять больничный. Но он встал, движимый не столько ненавистью к своей работе и желанием покончить с ней, сколько чем-то еще. Он оделся и отправился на рынок. Это было естественно, сказал он себе. В последний день в Дамаске любой турист пошел бы на рынок. По дороге он не заметил никакого наблюдения, но это его не успокаивало. «Они поставили за мной свою лучшую команду», — подумал он.
  Сук представлял собой огромный склад товаров. Сотни торговцев вели свои дела в рядах сараев со стальными крышами, продавая множество товаров и безделушек. Мужчины продавали тонкое льняное полотно для дам, клетчатые каффии для мужчин, изделия из кованой латуни, экзотических птиц, плохо сидящие костюмы из Чехословакии, дешевую обувь из Египта с надписью на стельке: «Всё из кожи», комнатные растения, садовые растения, плитку, поддельные и настоящие папирусные документы, зеркала с именем Аллаха, написанным на стекле, молитвенные коврики со встроенным компасом, чтобы паломник никогда не запутался в направлении Мекки. Леви так много раз изучал нарисованные от руки карты сука, прежде чем покинуть Бейрут, что ему казалось, будто он знает местоположение каждого торговца кирпичом и брезентом на этом огромном торговом пространстве.
  Ему было поручено отправиться к определённому прилавку в определённом сарае, где торговец продавал изящные деревянные шкатулки, инкрустированные перламутром. Не следует идти туда сразу, а нужно осмотреться, неспешно побродить, наблюдая за его товаром. Добравшись до прилавка, он должен был полюбоваться работой торговца и попросить показать ему лучшие шкатулки, которые обычно хранились внутри магазина. Леви должен был осмотреть шкатулку, пока не найдёт определённую, с рисунком на крышке в виде слона. Очень необычная шкатулка и дизайн. На базаре не могло быть другой такой же. Он должен был купить шкатулку, отнести её в свою гостиницу и извлечь спрятанную внутри информацию.
  Сам торговец ничего не знал о Леви, кто он такой и чем занимается. Насколько ему было известно, Леви был всего лишь очередным покупателем. Иностранцем, а это означало, что он, вероятно, заплатит вдвое больше, чем стоит товар. Торговец был дядей агента Леви. И агент, как понимал Леви, был действительно очень хорош. Он был палестинцем, работавшим с одной из радикальных группировок, штаб-квартира которой находилась в Дамаске. Он стоил того, чтобы с ним повозиться.
  Леви подошел к прилавку. Торговец, одетый в темные брюки и пижамную кофту, беззубо улыбнулся ему.
  «Хорошая цена, очень хорошая цена», — сказал торговец.
  Леви кивнул. Он взял несколько более дешевых коробок и вернул их на стеллаж.
  «Les grandes boîtes?» — спросил он по-французски. Затем попробовал по-английски. «Where are the big ones?»
  Купец улыбнулся. Перед ним был проницательный покупатель. Он проводил Леви внутрь. Леви оглядел коридор, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Несколько других торговцев смотрели на него с презрением, но он предположил, что это просто жадность и зависть. Он вошел в крошечную комнату, освещенную голой лампочкой. У стены было множество инкрустированных деревянных шкатулок, возможно, около сотни. Леви начал рассматривать их, проверяя каждую шкатулку на наличие отметок. Он увидел тигра, несколько лошадей и ошеломляющую коллекцию звезд, квадратов и кругов. Но слона не было.
  Где же он был? Леви начал потеть. Торговец кивал и потирал руки, ожидая, что Леви что-нибудь купит. Леви быстро еще раз просмотрел инвентарь. Теперь он был уверен. Слона там не было. Он выглянул в окно магазина. Кто этот мужчина в мешковатом коричневом костюме? Видел ли он его раньше? Сидел ли он вчера за другим выставочным столом на торговой ярмарке? Нет. Возможно. Леви не мог быть уверен. У него кружилась голова. Он извиняющимся тоном повернулся к торговцу.
  — Rien, Rien du tout, — сказал Леви.
  Торговец, не понимая французского, кивнул и улыбнулся.
  «Хорошая цена, очень хорошая цена», — сказал торговец.
  К тому времени Леви уже вышел за дверь.
  Муки нахлынули, когда Леви наконец выбрался из базара и сел в кафе, чтобы обдумать произошедшее. Коробки там не было. Агент не смог её доставить. Почему? Его поймали? За ним следили? Или он просто опоздал с доставкой? Или он забыл день? Леви стало плохо. Он попытался съесть бутерброд, но не смог. Всё, чего он хотел, — это выкурить сигареты. И чтобы его поймали, и чтобы с этим покончили, вместо того чтобы продолжать эту дешёвую драму, которая разъедала ему желудок.
  В инструкциях было очень четко указано, что Леви должен делать, если он пропустит доставку в назначенный день. Он должен был подождать день и попробовать снова.
  Для Леви мучительным было именно дополнительное ожидание. Мы все можем быть храбрыми, когда у нас нет другого выбора. В те короткие моменты, когда героизм требуется в экстремальных обстоятельствах, он обычно присутствует. Когда солдат находится под обстрелом, его нервы успокаиваются. Он выполняет приказы. Агония заключается в ожидании. Мысли, страх, изнурительное изнурение нервов до такой степени, что они становятся слишком слабыми, чтобы выдержать нагрузку.
  Может быть, мы сможем сделать это один раз, то, что нас пугает. Возможно, мы сможем набраться смелости, чтобы один раз сделать то, что нас ужасает, стиснув зубы и закрыв глаза. Но дважды — невозможно. Вернуться во второй раз, после того как мы так сильно напрягли нервы, что боимся, что они лопнут, — это под силу только бесстрашным, чьи нервы мертвы.
  И всё же на следующее утро Леви, проснувшись с впалыми глазами после бессонной ночи, собирался повторить всё во второй раз. Теперь он молился, чтобы это поскорее закончилось. Держа в сжатой ладони таблетку цианида, словно священное облачение.
  
  
  
  На следующее утро все с любопытством смотрели на Леви. Он сказал сотруднику на ресепшене, что останется еще на один день. Еще немного пошопится. Мужчина поднял брови. Никто не остается в Сирии на лишний день, если в этом нет необходимости, — казалось, говорил его взгляд. Какой у вас прекрасный базар в Дамаске, — сказал Леви сотруднику на ресепшене. — Думаю, я вернусь.
  «Создай легенду», — сказал себе Леви. «Объяснение всему, кроме финала». Но человек за стойкой снова посмотрел на него этим взглядом. Швейцар проследил за ним взглядом до самой улицы. Таксист дважды спросил, куда он едет. «Я схожу с ума? — спросил себя Леви. — Или я обречен?»
  На этот раз он выбрал другой путь через базар. Мимо торговцев коврами, которые кричали ему на прощание: Бухара, Кум, Таджик. Словно словесный атлас Ближнего Востока. По крайней мере, им был нужен его бизнес. Мимо торговцев медью, продающих кастрюли, сковородки и пепельницы. Мимо золотого базара с его крошечными лавками, где каждый скупой торговец несёт своё состояние, словно улитка, завёрнутая в раковину.
  Он прибыл в квартал торговца коробками. Сердце бешено колотилось, и он чувствовал биение пульса сквозь ремешок часов. «Я не могу этого сделать», — сказал он себе. Ещё есть время развернуться, вернуться в отель, доехать на машине до границы и свободы. Но, конечно же, он продолжил идти.
  Увидев Леви, купец пустился в пляс. Конечно, он был рад: иностранец, который осмотрит товар один раз и вернется на следующий день, заплатит в четыре раза больше, чем он стоит.
  «Je retourne», — сказал Леви.
  «Специальная цена!» — воскликнул торговец, облизывая десны.
  «Да, — сказал Леви. — Очень хорошо». Он огляделся. Рынок был почти пуст, хотя было уже середина утра. Может, его закрыли, чтобы люди не увидели ареста? Это глупо. Они так не работают. Но кто этот мужчина в сером костюме, продающий безделушки напротив? Был ли он там накануне? Это не имело значения. Было уже слишком поздно.
  «Очень выгодная цена», — сказал торговец, потянув Леви за рукав. Он проводил Леви внутрь и оставил его рассматривать товары, потирая руки.
  Леви медленно и внимательно осмотрел коробки. На этот раз без ошибок. Там был тигр. Там была лошадь. На этот раз он перевернул каждую, думая, что, возможно, рисунок находится на дне. Нет, нет. Сердце у него сжалось. Нет, нет, нет, нет. Он потратил почти десять минут на изучение коробок. Торговец терял терпение. Он дошел до конца, так и не найдя того, что искал.
  На улице стоял мужчина, что-то рассматривал. Черт!
  Леви посмотрел на торговца. Тот ожидал продажи. Ему нужно было что-нибудь купить. Идея пришла к нему почти внезапно.
  — Ещё коробки? — тихо спросил он. — У вас больше нет коробок?
  «Ещё?» — спросил торговец.
  «Да», — прошипел Леви. «Да, ты, старый ублюдок, покрытый золотухой и вшами. Иди принеси остальные чертовы коробки».
  Торговец скрылся в чулане в глубине однокомнатной лавки. Выйдя оттуда, он нес четыре коробки, украшенные инкрустацией из перламутра. На одной была изображена Великая мечеть в Мекке и камень Каабы; это была специальная коробка для саудовских покупателей. На другой была изображена обнаженная гурия. С большой грудью и дряблым животом. На третьей был изображен флаг Палестины, что придавало ей подрывной характер.
  А на одном был изображен слон.
  Леви притворился заинтересованным коробкой с обнаженной женщиной. Он внимательно ее рассмотрел. Затем коробку со слоном. Затем на обнаженную женщину. Потом взял слона в руки.
  «Сколько?» — спросил Леви.
  Торговец посмотрел на него очень прищуренными глазами. Что он знал? Что иностранец хочет купить одну коробку из ста. Что он настаивает именно на этой коробке, которая прибыла только вчера и на которой еще даже нет ценника?
  «Как пожелаете», — сказал купец. Это было проверенное временем начало переговоров с иностранцем. Пусть он начнет торги, потому что в своем волнении он почти наверняка предложит слишком высокую цену.
  Леви на мгновение задумался. Он хотел сделать разумное предложение, но понятия не имел, сколько на самом деле стоит эта коробка.
  «Пятьдесят», — сказал Леви. «Пятьдесят фунтов».
  Купец цокнул языком и укоризненно посмотрел на Леви. Тот потянулся к ящику, покачав головой.
  «Сколько?» — снова спросил Леви.
  Торговец достал листок бумаги и написал на нём число 500.
  «Что?» — с неподдельным изумлением спросил Леви. «Пятьсот сирийских фунтов?»
  Торговец кивнул.
  «Невозможно», — сказал Леви. Он взял листок бумаги и написал на нём число 100. Купец покачал головой.
  «Нет, нет. Четыреста».
  «Двести», — предложил Леви. «Не могу поверить», — подумал он про себя. «Это худший момент в моей жизни. Я почти парализован страхом. И я стою здесь и торгуюсь с каким-то мерзавцем-торговцем по поводу цены деревянного ящика».
  «Триста», — сказал торговец.
  «Больной, безумный ублюдок», — подумал Леви. Но другой голос сказал ему: «Играй в игру».
  «Двести пятьдесят».
  Купец посмотрел Леви в глаза, оценивая пределы вымогательства. Он видел страх и нужду в нем, не понимая почему.
  "Триста."
  «Ладно», — сказал Леви. — «Да какая разница? Это безумие».
  Торговец аккуратно обернул коробку тонкой бумагой, затем коричневой бумагой, которую перевязал аккуратной бечевкой.
  «Фатура?» — спросил торговец, используя арабское слово, означающее расписку.
  «Да», — сказал Леви. «Почему бы и нет?»
  «Сколько?» — спросил торговец с лукавой улыбкой, состоящей из одних десен и слюны.
  Ты, продажный арабский погонщик верблюдов, сукин сын, ты действительно спрашиваешь, нужно ли подделывать квитанцию? Ты думаешь, что всё дело в этом? Провозить через таможню дешёвую деревянную коробочку с поддельной квитанцией?
  «Триста», — сказал Леви. Он не мог сдержать смеха. Когда смех вырвался из его пересохшего горла, он почувствовал, как что-то лопнуло внутри.
  «Как вам угодно», — сказал торговец.
  
  
  
  Леви вышел из магазина, сжимая в руках свой пакет. Он закурил сигарету. Это был лучший вкус в его жизни. Он увидел солдата, прогуливающегося по аркаде с пистолетом в руке. Ему следовало бы испугаться, но он больше не боялся. Абсурдность встречи в магазине на мгновение очистила его от страха. Он медленно прошел по базару, остановившись у одного прилавка, чтобы купить фисташки для поездки домой. Покупая их, он понял: я доберусь до дома. Вот почему я купил орехи. Они не прикрытие ни для чего. Я съем их по дороге домой.
  У него был ещё один неприятный момент — на сирийской границе. Это всегда было худшее время для отъезда из любой страны. Силовики знают, что это их последний шанс, поэтому они играют в игры. Они придумывают поводы для вопросов и заставляют вас нервничать.
  В случае с Леви дело было в том, как он произнес слово «мархаба» — «здравствуйте» — пограничнику. Он слегка раскатисто произнес «р». Обычно это было бы нормально. За исключением того, что каждый арабский полицейский знает одну вещь о носителях иврита: они раскатисто произносят «р», создавая звук в задней части горла. Но ведь так же поступают и многие французы из Марселя.
  Пограничник изучил паспорт Леви. Он проверил свою книжку. Затем он отнес его обратно, чтобы показать своему начальнику, толстому полковнику. Полковник вышел и начал задавать Леви вопросы. Что он делал в Сирии? Где он был? С кем он встречался?
  Леви спокойно отвечал на вопросы. Он знал почему. Его нервы наконец-то успокоились. Больше нечего было бояться. Полковник наконец отпустил его. Леви пересёк границу с Ливаном, поедая фисташки.
  Леви увидел плоды своего труда лишь много месяцев спустя. Сообщение было отправлено в Тель-Авив, где офицер Моссада расшифровал записку, спрятанную в коробке с перламутровым слоном. Это оказалось невероятно ценным разведывательным материалом.
  В сообщении от палестинского агента из Дамаска говорилось, что руководство Народного фронта освобождения Палестины пришло к выводу о наличии американского агента внутри ФАТХ. По словам агента, они были так уверены в этом, потому что несколько месяцев назад Старик хвастался лидерам НФОП, что у него есть секретный канал связи с Белым домом. Когда радикалы назвали его лжецом, Старик заявил, что более года назад получил секретный текст американского мирного плана.
  Агент в Дамаске не знал личности американского контакта в ФАТХ. Но он передал предположения руководства НФОП. Американский агент должен был быть кем-то высокопоставленным в разведывательной сети ФАТХ. Только сотруднику разведки могли доверить работу посредника, говорили радикалы. Наиболее вероятным подозреваемым, заключил агент в своем отчете, был молодой человек, так быстро поднявшийся по службе в Расде — любимчик Старика, Джамаль Рамлави.
  
  
  ЧАСТЬ VII
  
  
  
  1971 – май 1972
  
  
  
  
  
  31
  
  
  Бейрут; весна 1971 года
  
  
  Мохаммед Насир Макави, известный как Абу Насир, был темноволосым, напряженным мужчиной с худым лицом и густыми усами. Он был главой разведки ФАТХ, и внешне соответствовал образу. Его глаза были глубоко посажены и настолько окружены кругами под глазами, что казалось, будто они постоянно находятся в тени. Как и многие лучшие арабские разведчики, он обладал бесстрастным, невозмутимым лицом, которое ничего не выдавало.
  Абу Насир жил в Бейруте, на шестом этаже здания на улице Верден, оживленной улице, которая спускалась на юг от центра Западного Бейрута к набережной Мазраа и морю. Он беспокоился о безопасности и планировал установить взрывозащищенную металлическую дверь у входа в квартиру. Он не знал, что делать с электронным наблюдением. Один из его русских друзей посоветовал ему, что единственный способ убедиться в отсутствии прослушивания — это построить новые стены, потолок и пол поверх старых, закрыв все скрытые микрофоны. Это показалось ему слишком трудоемким. Поэтому Абу Насир включил радио.
  Квартира была обставлена очень скромно. Коричневый диван с избытком наполнителя, кресло, обтянутое той же тканью, большой телевизор, занимавший большую часть гостиной, небольшой деревянный столик и дешевый гобелен машинного производства, на котором имя Аллаха было написано витиеватым арабским шрифтом. Единственным настоящим украшением была большая трубка для курения наргилле, стоявшая рядом с креслом. Шторы были плотно задернуты, что усиливало ощущение темноты и запустения в комнате.
  Абу Насир сидел на своем коричневом диване, смотря банальный египетский сериал по ливанскому телевидению. Он ждал своего молодого заместителя, Джамаля Рамлави.
  Джамал опоздал. Он ухаживает за какой-то молодой женщиной, подумал Абу Насир. Это его слабость. Тем утром он позвонил Джамалу в квартиру, где тот остановился в Фахани. «Приходи сегодня вечером поговорить», — сказал Абу Насир. «Только ты и я. Я объясню тебе, что мы планируем». Произнося приглашение, Абу Насир услышал на заднем плане женский голос, поющий по-итальянски.
  Прозвенел звонок. Один длинный и два коротких. Абу Насир открыл дверь и обнял Джамаля. Молодой человек был одет аккуратнее обычного: в серые брюки и синюю рубашку, а не в свои обычные джинсы и кожаную куртку. Волосы были зачесаны назад. Молодой человек поцеловал своего хозяина дважды, а затем в третий раз. Абу Насир выглядел почти хрупким в объятиях своего молодого протеже.
  Абу Насир извинился и отлучился, чтобы приготовить кофе. Это было частью жизни в тени: ты учился сам штопать брюки, пришивать пуговицы, варить кофе. Он наполовину наполнил кофейник кофе, измельченным в мелкий порошок, добавил четыре столовые ложки сахара, влил немного воды и трижды довел густую смесь до кипения. В результате получилась густая черная масса, сладкая и сиропообразная на вкус.
  Когда кофе был готов, Абу Насир отнёс кофейник и две маленькие чашки в гостиную и налил одну чашку Джамалю. Сам он налил себе ещё одну, уселся в кресло и закурил кальян. Он затягивался деревянным мундштуком, пока комната не наполнилась густым дымом. Худой старик, казалось, ни о чём не беспокоился, кроме собственных забот. Затягиваясь кальяном и выдыхая дым, он делал это размеренно, расчётливо.
  «Я когда-нибудь рассказывал вам о своей деревне в Палестине?» — наконец спросил Абу Насир, отложив трубку и закурив сигарету.
  «Нет, дядя», — сказал Джамал.
  «Возможно, мне стоит рассказать вам эту историю», — сказал Абу Насир, словно еще не принял окончательного решения.
  «Вы окажете мне честь».
  «Боюсь, это довольно долгая история».
  «Я бы хотел это услышать, дядя».
  Пожилой мужчина кивнул.
  Абу Насир любил рассказывать истории: длинные, запутанные рассказы, смысл или значение которых часто становились очевидны только в последней главе. Но всегда присутствовал урок — точный и идеально выверенный — который медленно раскрывался, подобно очертаниям замка, вырисовывающимся из густого тумана. Никто никогда не прерывал Абу Насира. Во время разговора он пристально смотрел на слушателя. Клубы сигаретного дыма окутывали его лицо и мягко рассеивались с повышением и понижением его голоса.
  «Помните старую Яффскую дорогу в Палестине, которая вела из Иерусалима к морю?» — начал Абу Насир.
  «Нет, дядя, не знаю».
  «Конечно, нет. Ты был слишком молод, поэтому я тебе расскажу. Дорога поднималась от побережья через холмы, окружающие Иерусалим. Незадолго до того, как она достигала города, на последнем крутом склоне, если посмотреть налево, можно было увидеть прекрасную арабскую деревню с дугой каменных домов, выстроившихся вдоль склона холма».
  «Это была деревня Лифта, и она была домом для моей семьи на протяжении многих поколений».
  «Лифта», — снова произнес Абу Насир, тихо повторяя это слово, словно сам звук был напоминанием о его утраченной деревне. — «Мне кажется, я помню каждую деталь, хотя уехал оттуда более двадцати лет назад. Прохлада каменного дома летом; запах хлеба, выпекаемого на раскаленных камнях во дворе; сон на крыше летом с отцом; вкус воды из колодца, который, как мне казалось, должен был быть бездонным».
  «Я наблюдал, как менялся Лифта. В 1930-е годы Иерусалим продолжал продвигаться на запад, в нашу сторону. Евреи, прибывшие из Европы, селились вдоль Яффской дороги, в пригороде под названием Ромема. Мы не придавали этому особого значения. Евреи жили в этом районе с незапамятных времен. И кроме того, некоторые из наших жителей зарабатывали деньги, продавая землю евреям».
  «Вы продали землю евреям?» — спросил Джамал.
  «Мы были наивны. И жадны. Лифтавис владел таким количеством земли — почти до стен Старого города — что мы не возражали потерять даже небольшую её часть. И ещё немного. Какая нам была разница? Мы богатели. Люди говорили, что Лифта становится самым богатым посёлком в Палестине, и это всех нас радовало и гордило».
  «Мой отец был одним из самых богатых. Он разбогател и построил себе роскошный дом на вершине холма, подальше от старой деревни Лифта и рядом с евреями. Это было показателем его успеха. Это был самый большой дом в округе, и люди из Ромемы приходили и любовались им. Мой отец был очень современным человеком. Он верил в прогресс и отправил меня в среднюю школу. Я шел по Яффской дороге в школу, мимо магазинов, рынков и кафе, и думал, как нам повезло. В те дни мы не принимали никаких мер предосторожности. Мы никогда об этом не задумывались! Евреи были повсюду вокруг нас. Мы были их домовладельцами. Что могло с нами случиться?»
  «С возрастом я заметил, что Ромема разрастается, а Лифта уменьшается. Лифту уже невозможно было различить, разве что по каменным домам старой деревни на склоне холма. Все превратилось в пригороды. Но никто не беспокоился. Мы строили, расширялись и зарабатывали деньги. Было несколько молодых парней из деревни, которые время от времени вступали в стычки с евреями вдоль дороги на Яффу и пытались убедить нас, что грядет катастрофа. Но никто в Лифте не обращал на них особого внимания. Мы были настолько доверчивы и наивны, что нас почти убаюкивали».
  «Вы были глупцами», — сказал Джамал.
  Абу Насир не ответил. Он посмотрел на Джамаля с выражением недоуменной терпимости, свойственной пожилым мужчинам по отношению к импульсивным молодым людям, которые воображают, что сами изобрели храбрость и хитрость.
  «Мир Лифты был разрушен за одну ночь, — продолжил Абу Насир. — Я помню дату. Это было 29 декабря 1947 года. Старейшины деревни отправились в кофейню на дороге в Яффу, чтобы выпить кофе и покурить наргилле. Это была вот такая комната! Полная дыма, разговоров и снов».
  «Евреи выломали дверь кофейни и начали стрелять. Шестеро стариков были убиты, включая мухтара. Я спал, но слышал стрельбу той ночью и вопли женщин. Мне казалось, что мир рушится. Словно вся деревня внезапно проснулась от глубокого сна, и мы были в ужасе. Все думали, что евреи придут к их домам! Никто не спал до конца ночи».
  «На следующее утро люди начали собирать вещи. Никто не мог точно объяснить, почему. Но причина была очевидна. Они были в ужасе. Мир Лифты был построен на иллюзиях, и когда иллюзии рушились, всё остальное тоже разваливалось. Люди брали небольшие чемоданы и говорили друг другу, что ненадолго уедут. Они отправлялись в близлежащие места, в Восточный Иерусалим, Рамаллах или Эль-Бире. Они должны были вернуться через две недели — максимум через месяц, — когда ситуация успокоится и бои прекратятся. Но бои не прекращались. Они становились всё хуже и хуже, и к следующей зиме война за Палестину закончилась. Мы потеряли свою деревню».
  «Или отдали его кому-нибудь», — сказал Джамал.
  «Вы правы, мой дорогой молодой человек. Мы отдали нашу деревню. Но это было не самое ужасное, что случилось той декабрьской ночью 1947 года».
  «Что может быть хуже?»
  «Хуже всего то, что мы потеряли самоуважение. Мужчины из Лифты запаниковали и бежали, как женщины, и большинство из них до сих пор скрываются. Даже сейчас многие из них не могут признать, что произошло. Они придумали миф о причинах своего ухода, который рассказывают своим детям и внукам».
  «Это миф?»
  «Это миф ужаса. Они утверждают, что покинули Лифту только после того, как Бегин и Иргун разрушили Дейр-Ясин! Каждый палестинец знает о Дейр-Ясине. Это воплощение зла, и это оправдание поражения для всех. И по сей день наши старейшины говорят себе, что покинули Лифту только после резни 250 бедных жителей Дейр-Ясина».
  «Но, Джамал, я тебе кое-что скажу. Это ложь! Жители Лифты бежали за четыре месяца до Дейр-Ясина! Они трусы и сейчас. Рассеянные, бездомные, безземельные. Они потеряли всё. И всё же не могут взглянуть правде в глаза».
  «Они жалки», — сказал Джамал.
  «Возможно. Но их эмоции человечны и вне времени. И именно поэтому я рассказываю вам эту печальную историю моей деревни. Потому что это наша история сегодня. Вы сомневаетесь во мне? Думаете, мы усвоили урок и это больше не повторится? Послушайте меня еще немного.»
  «После катастрофы 1948 года многие жители Лифты уехали в Амман. Они потеряли свою деревню и свою страну. Но в Иордании они, по крайней мере, оказались среди братьев-арабов, имея паспорта и права гражданства. Жители Лифты строили дома и вели бизнес. Они немного заработали и, возможно, купили машину, или дом побольше, или отправили своих детей в университет. А может быть, переехали в Кувейт или Саудовскую Аравию и заработали еще больше денег».
  «Я знаю таких людей», — сказал Джамал.
  «Конечно, — ответил Абу Насир. — Они повсюду вокруг вас. Они — лицо нашего народа, борющегося, надеющегося, пытающегося выжить. Жители Лифты были ничем не лучше и не хуже жителей любой другой деревни. Они подружились с иорданцами. Они почувствовали себя комфортно. Они верили в освобождение Палестины, возможно, даже в мечту о возвращении в Лифту. Они поддерживали федаинов, давали нам деньги и время. Они считали, что усвоили урок: чтобы выжить в таком мире, нужно быть сильным».
  «Теперь я расскажу вам самую печальную часть своей истории. Во время боев в Аммане в сентябре прошлого года я навестил семью из своей деревни. Из Лифты. Они жили в Джебель-Хусейне, недалеко от одной из позиций иорданской армии. Вы знаете, где это?»
  «Конечно», — сказал Джамал.
  «Я просил их о помощи. Я сказал им, что нашим бойцам нужен их дом, чтобы остановить наступление армии короля. Я умолял, но они отказали. Они сказали мне, что бои скоро закончатся и они будут в безопасности. Они не хотели, чтобы федаины находились так близко. Какой вред могут причинить им иорданцы? Они ничего плохого не сделали».
  «Что с ними случилось?» — спросил Джамал.
  «Они все погибли. Вся семья погибла, когда артиллерийский снаряд попал в их дом. Я плакала, когда услышала эту новость, даже после всего случившегося. Люди, которых выгнали из дома в Лифте, как собак, погибли, как собаки, в Аммане!»
  Джамал покачал головой, в его голосе смешались печаль и презрение.
  «А теперь я вас шокирую, сказав кое-что», — продолжил Абу Насир. «Наши люди ненавидят Менахема Бегина, не так ли? Это для нас догмат веры, не так ли?»
  «Конечно, это так!» — ответил Джамал.
  «Но я не ненавижу Бегина. Я им восхищаюсь. Его народ был сломлен и деморализован. Их таскали туда-сюда по Европе, а затем они молча шли на смерть. Они настолько доверяли немцам — разуму, прогрессу и ассимиляции — что не могли понять, что с ними происходит. Они умирали в дрожи, с закрытыми глазами, обманывая себя до самого конца. Но не Бегин. Вы когда-нибудь читали его книгу?»
  «Нет», — презрительно ответил Джамал.
  «Вам следует это сделать. В этой книге Бегин очень просто изложил вопрос выживания. Он сказал: „Я сражаюсь, следовательно, я существую“. И он был прав. Евреи выжили бы только в том случае, если бы были готовы убивать своих врагов. Бегин полагался на силу еврейского оружия, а не на добрую волю других».
  Джамал кивнул. Он начал различать замок, вырисовывающийся из тумана.
  «Бегин понимал еще кое-что, — продолжил Абу Насир. — Он понимал, что терроризм — это оружие слабых. Что терроризм дает власть слабым, вселяя страх в их врагов. Он понимал, что если у тебя есть способность внушать страх, то у тебя есть и власть».
  «Джамаль, я расскажу тебе кое-что от всего сердца о терроризме. Знаешь, что я чувствую, когда читаю в газетах о палестинских «террористах», которые захватывают самолеты и убивают мирных жителей? Или когда читаю, что палестинцы жестоки, безжалостны и бесчеловечны? Конечно, я критически отношусь к этому интеллектуально, потому что официальная позиция ФАТХ — противодействие международным террористическим операциям. Но знаешь, что я чувствую в сердце и в животе?»
  «Что ты чувствуешь?» — почти шепотом спросил Джамал.
  «Я горжусь! Меня радует, что они нас боятся. Мне нравится видеть страх в глазах людей, когда я иду по улице. Если я слышу, как кто-то говорит за моей спиной: „Остерегайтесь его! Он сумасшедший! Он убийца!“ — я счастлив до конца дня».
  Джамал кивнул. Да, подумал он. Именно это я и чувствую. Именно это чувствует каждый палестинец. Мы, может быть, и не победим евреев, но, по крайней мере, сможем заставить их бояться за свою жизнь.
  «Я хотел бы рассказать вам секрет, — продолжил Абу Насир. — Это то, что египтяне назвали бы государственным секретом. То, что сказал Насер, и я поклялся никогда никому об этом не рассказывать. Но теперь, когда Насера нет в живых, да упокоит Бог его душу, я расскажу вам. Первая встреча Насера со Стариком состоялась в 1967 году. В конце встречи, после долгих разговоров, Насер сказал ему: «Почему бы тебе не стать нашим Началом?»
  « Начать? » — спросил Джамал.
  «Да. Мы не поверили Насеру. Мы думали, что он шутит. Но он оказался прав».
  «Что ты говоришь, дядя?»
  «Наш народ умирает! Это снова происходит с нами. Сопротивление рассеяно, наш моральный дух сломлен, наш народ бежит. На этот раз наш враг — арабский лидер, король Иордании, но это единственное отличие. Сентябрь 1970 года — это то же самое, что и декабрь 1947 года. Другое поколение развивает психологию поражения. Они уже придумывают ложь, которую будут рассказывать своим детям о событиях «Черного сентября»! Мы умираем как народ, исчезаем в истории на волне поражения и самообмана».
  «Джамал, мой друг и брат, мы должны вырваться из этого замкнутого круга! Чтобы выжить, мы должны найти способ заставить наших врагов бояться нас. Иначе нам конец. И именно это я хотел тебе сказать: это будет нашей задачей, тобой и мной. Заставить наших врагов почувствовать нож страха».
  
  
  
  История закончилась так же тихо, как и началась. К этому моменту комната была наполнена дымом, таким густым и плотным, что лицо Абу Насира было едва различимо. Джамал поднялся с дивана и молча поцеловал пожилого мужчину. По его щекам текли слезы. Для Джамала это была ночь рождения «Черного сентября» — мифической организации, у которой не было лидеров, структуры, цели или плана, кроме как поддерживать опьяняющий и смертоносный призрак террора.
  
  
  32
  
  
  Бейрут; июль 1971 года
  
  
  Весной и летом 1971 года Джамал был тем самым псом, который не лает. Он тихонько пробирался в Бейрут и обратно, редко появлялся на публике, избегал старых друзей из ФАТХа и даже изменил свой подход к любовным приключениям. В качестве уступки безопасности он перестал приводить женщин домой. Вместо этого он ходил к ним в квартиры, гостиничные номера или дворцы, спал с ними один раз, а затем исчезал. Он чувствовал себя добродетельным за эту скромную сдержанность.
  Джамал неустанно путешествовал, заново изучая языки, которые он почти забыл. В его паспортах обычно было указано, что он алжирец. Это были настоящие алжирские паспорта, выданные сотрудничающим сотрудником алжирского посольства в Бейруте. Абу Насир посоветовал Джамалю доверять этому алжирцу, потому что его никогда не пытали французы. Это было одно из своеобразных правил Абу Насира: никогда не доверяй человеку, которого пытали, независимо от того, сломался он или нет. Жертва пыток видит худшее в мире — в себе и в своих мучителях. Он что-то теряет.
  Джамал выглядел вполне правдоподобно в роли алжирца, с его темными черными волосами и континентальными манерами. Он был то ли Чадли бин Яхия, то ли Омар Сахнун, то ли Тарик бин Джедид. Эти имена стали подобны новым слоям кожи, маскам, наложенным друг на друга.
  Задача Джамаля заключалась в разгадывании загадки. Абу Насир поручил ему создать прочную, невидимую структуру, разработать инфраструктуру организации, которой не будет, спланировать операции, которые будут выглядеть неподготовленными — операции, которые могли бы быть правдоподобно опровергнуты теми самыми людьми, которые их отдали. Абу Насир подчеркнул, что крайне важно, чтобы у «Чёрного сентября» не было адреса и следов. После каждого взрыва или убийства должна оставаться лишь чернота и анонимность чистого ужаса.
  Анонимность означала использование скрытых каналов связи. Слои людей, сознательно и бессознательно, вставали между словом и делом. Это означало создание тайников в крупных городах Европы для конфиденциальной связи. Почтовый ящик в Париже. Вымышленная компания в Цюрихе. Комплекс квартир в Лондоне. Это означало сотрудничество с несколькими доверенными арабскими разведчиками, прошедшими советскую подготовку, для создания сети связи с использованием кодов посольств и дипломатической почты.
  Создание сети означало расширение хрупкой инфраструктуры, которую Джамаль строил в течение многих месяцев. Это означало вербовку спящих агентов из числа тысяч палестинских студентов в Европе. Вербовщиками были в основном подростки, полные ненависти к израильтянам и ложной юношеской храбрости. Наблюдатели Джамаля выявляли наиболее перспективных кандидатов. Вербовщик встречался с ними, заставлял их хранить тайну, предлагал небольшое вознаграждение и говорил, что взамен революция когда-нибудь попросит об услуге. Затем Джамаль проверял послушников. Он посылал кого-то, чтобы тот попытался выведать у них то, о чем они говорили с вербовщиком. Тех, кто раскрывал секрет или даже намекал на него, немедленно исключали из списка. Оставались те, кто ничего не говорил. Очень немногие проходили проверку, и даже эти немногие часто оказывались до ужаса нескромными.
  Джамал изо всех сил пытался создать компетентную разведывательную организацию из этой неуверенной группы новобранцев. Это был мучительный и порой раздражающий процесс. Джамал назначал тайную встречу в европейской столице и слышал от своего агента ответ: «Иншаллах» — если на то будет воля Божья. Он снова и снова повторял необходимость обеспечения безопасности, но в ответ слышал, как один из его людей хвастался перед другим арабом в переполненном кафе, что он занимается «секретной работой» для революции, о которой он не может говорить. Он просил одного из своих агентов принести ему подробную схему, скажем, израильского нефтяного объекта в Роттердаме, а получал неряшливый карандашный набросок, который с таким же успехом мог бы быть картой египетских пирамид!
  Джамалу надоели арабы, которые были медлительными, недисциплинированными, неточными, легко поддавались коррупции и обманывали самих себя. Однако это был его исходный материал, и он был полон решимости создать на его основе работающую организацию. Поэтому он бил молотком, толкал и подталкивал. Если евреи смогли создать могущественное государство Израиль из обломков 1945 года, говорил он себе, то не должно быть невозможным превратить несколько десятков арабов в достаточно эффективную подпольную сеть.
  Джамаль набирал своих помощников в Европе из числа палестинской интеллигенции. В Париже он выбрал лысеющего профессора истории. В Лондоне — видного бизнесмена. В Мадриде — выдающегося профессора физики. В Риме — длинноволосого музыканта. Как и Джамаль, все они были своего рода аристократами — одновременно гордившимися и стыдившимися своего элитного статуса.
  Задолго до Джамаля Ленин понял, что такие люди — идеальные кандидаты для тайной организации. Они мыслят абстракциями и превращают обыденные политические вещи — землю, государственность, осуществление власти — в идеализированные образы. Вскоре эти образы становятся настолько чистыми и прекрасными, настолько пронизанными романтикой, что смерть простых смертных кажется ничтожной, если она способствует священному делу. Палестинские интеллектуалы были идеальными кандидатами: жаждущие секретов, движимые благороднейшими идеалами, способные на самые крайние акты насилия.
  В конспиративных квартирах по всей Европе Джамаль начал собирать свои оперативные документы. Расписание заседания Лиги арабских государств, запланированного на ноябрь в Каире; план немецкого завода, производившего электродвигатели для израильской оборонной промышленности; фотографии посольств Иордании в Париже и Берне; карта маршрута, по которому посол Иордании направлялся в Лондон на работу; расписания авиарейсов и поездов в десяток городов на Ближнем Востоке и в Европе; стопки фальшивых паспортов и горы наличных денег, местонахождение которых невозможно отследить.
  
  
  
  Насколько было видно миру, ФАТХ находился в состоянии хаоса, всё ещё пребывая в состоянии неопределённости и дезориентации после иорданского провала. Лидеры ФАТХ делали противоречивые заявления: в один день призывали к свержению короля, на следующий — к примирению. Идет поиск козлов отпущения: сирийцы обвиняют Старика, а Старик, в свою очередь, обвиняет в масштабном заговоре иорданцев, американцев и израильтян. Вместо того чтобы провести тщательный анализ своих ошибок в Иордании, Старик провозгласил, что «единство» решит проблемы ООП.
  Это был период нелепых заявлений. Новый президент Египта объявил, что 1971 год станет «годом решения» — войны или мира — а затем ничего не предпринял. В том же духе неразберихи Организация освобождения Палестины (ООП) в частном порядке обсуждала, стоит ли ей взглянуть правде в глаза и признать существование Израиля, а затем на съезде ООП в Каире в феврале 1971 года проголосовала против любого решения, кроме уничтожения «сионистского образования».
  Внешние действия Старика были настолько клоунскими и контрпродуктивными, что чуткий аналитик мог бы заподозрить неладное. Возможно ли, что эти публичные выходки на самом деле были лишь фарсом? Что-то происходило в тени? Существовали крошечные фрагменты доказательств. Намек на новое подполье ФАТХ появился в мае 1971 года, когда иорданское правительство раскрыло, как оно заявило, секретный план ООП по убийству иорданских чиновников. Но никто не обратил на это особого внимания. Было слишком легко поверить, что Старик был настолько некомпетентен, насколько выглядел.
  
  
  
  Первым, кто заметил что-то странное в сотрудниках ЦРУ, был Фуад. Он поддерживал спорадический контакт с Джамалем с момента провальной встречи с Маршем прошлым летом в Риме. На одной из таких редких встреч с Джамалем в середине 1971 года — организованной просто как напоминание о том, что американцы всё ещё в игре — Фуад почувствовал, что в Джамале что-то изменилось. Раскрепощённый плейбой стал серьёзным. Вопрос был в том, почему.
  Встреча состоялась в кофейне в Фахани поздним четвергом днем, в начале мусульманских выходных и традиционного мужского вечера в арабском мире. В прежние времена Фуад и Джамал часто встречались по четвергам вечером за кофе, потом за виски, потом за едой, а затем за женщинами.
  Фуад опоздал, выглядел элегантно в солнцезащитных очках с широкими линзами. Он поздоровался с посетителями кофейни. Те улыбнулись и позвали его по имени. Фуад к тому времени уже стал завсегдатаем контролируемого ФАТХ района Фахани. Все его знали. Он был богатым ливанским левым, другом революции.
  Джамал уже ждал там, куря сигарету одной рукой и постукивая пальцами по столу другой. Он выглядел усталым и измотанным, с глубокими кругами под глазами. Молодой палестинец отругал Фуада за опоздание на несколько минут. Он часто поглядывал на свои наручные часы.
  «Вы ведёте себя скорее как американец, чем как араб», — пошутил Фуад после нескольких минут бессвязного разговора.
  «А что в этом плохого?» — ответил Джамал. «Нам есть чему поучиться у американцев».
  «Есть?» — спросил Фуад, не в силах скрыть своего удивления.
  «Нам нужна помощь! Иногда, глядя на своих арабских братьев, я думаю, что, возможно, нам следует поручить революцию американцам. Или немцам. Или даже швейцарцам!»
  Фуад рассмеялся. Но его озадачило: что же мне говорит Джамал? Почему он такой напряженный?
  «А вы знаете, каким должен быть национальный лозунг арабских стран?» — спросил Джамал.
  "Что?"
  «„Fut aleina bukra“, — сказал Джамал. — Заходи завтра!» Это было любимое выражение египтян, любящих тратить время впустую, арабский эквивалент слова «мананья» .
  «Чем вы сейчас так заняты?» — спросил Фуад.
  «Административная работа».
  «Какой именно?»
  «Документы», — устало ответил Джамал. «Старик попросил меня помочь с финансами. Фонды помощи мученикам. Инвестиции. Деньги от саудовцев и кувейтцев».
  «Крупные деньги?» — спросил Фуад.
  «Миллионы, — сказал палестинец. — Десятки миллионов. Революция богата. Но работа не очень интересная. Это банковские счета, квитанции о внесении депозитов и бумажная волокита. Мне это кажется скучным».
  «Бюрократия — это проклятие арабов», — сказал Фуад.
  «Ты ошибаешься, мой друг, — ответил Джамал. — Проклятие арабов — это сами арабы».
  Фуад с любопытством посмотрел на него.
  «Вы раньше говорили, что вам нужна помощь. Вы действительно это имеете в виду?»
  «От кого?»
  «От моих друзей».
  Джамал рассмеялся. Неужели он думал о Марше и о выражении его лица, когда к его ногам упал портфель со стодолларовыми купюрами? Палестинец понизил голос и обратился к Фуаду.
  «Я больше никогда не хочу видеть ваших американских друзей. И предупреждаю: если они попытаются меня заполучить, я их убью».
  Фуад кивнул. Он сменил тему. Что Джамаль думает о новом ливанском кабинете? Это была шутка, скандал. Все были на продажу. У ФАТХа, вероятно, было больше ливанцев на зарплате, чем у ливанского Министерства внутренних дел. А суннитские политики в Западном Бейруте даже не притворялись независимыми. Они просто делали то, что им указывал ФАТХ. Ливану было бы лучше, если бы им полностью управляли палестинцы! Они дружески подняли тост за революцию. Через несколько минут Джамаль прервал встречу. У него болела голова, сказал он. Они встретятся снова через несколько месяцев.
  Фуад наблюдал, как Джамал удаляется в сторону одной из ничем не примечательных квартир в Фахани, где он теперь жил, находясь в Бейруте. Пытаться следовать за ним было бесполезно. Хуже, чем бесполезно. Это было самоубийством.
  На следующий день Фуад отправил сообщение Роджерсу. Тот оставил его в ящике на рынке Сук Тавиле.
  Сообщение Фуада было простым, но неубедительным: наш старый друг что-то затевает. Он откровенно лжет о своей деятельности, но это и неудивительно. Странно то, как он выглядит. Он усталый и напряженный. Его глаза говорят о том, что что-то изменилось. Он зол. Он говорит об убийстве американцев, но я в это не верю. Следите за ним, если сможете, потому что, думаю, он уходит в подполье.
  Но следить было некому. Бейрутский филиал потерял два места для дипломатического прикрытия и 10 процентов бюджета. Ближний Восток снова отошел на второй план. Война в Индокитае отнимала все больше и больше ресурсов агентства. Не было ни времени, ни денег, чтобы организовать новую операцию по слежке за палестинским разведчиком просто потому, что ливанский агент по контракту посчитал, что тот выглядит уставшим и напряженным.
  
  
  
  В середине лета Роджерсу позвонил отец Марун Лубнани и сообщил о странном звонке. Странном, подумал Роджерс, потому что они не виделись уже несколько месяцев.
  Маронитский священник пригласил Роджерса прогуляться по холмам над Касликом. По его словам, это будет отличная возможность поговорить. Роджерс, одетый в кроссовки и синие джинсы, прибыл к воротам Университета Святого Духа в назначенное время. Он с удивлением увидел у ворот отца Маруна, одетого в полный альпинистский мундир: ледерхозены, гольфы и тирольскую шляпу. Священник неуверенно сидел на серебряной опоре своей трости.
  Роджерс пытался придумать что-нибудь сказать по поводу этого нелепого костюма, чтобы это не прозвучало оскорбительно. Ничего ему не приходило в голову, поэтому он промолчал.
  Отец Марун чопорно поприветствовал его по-французски.
  Американский офицер разведки и ливанский священник отправились вместе вверх по крутым склонам Кесруана. Священник, хотя и был, как всегда, крупным, оказался на удивление ловким. Казалось, ему нравилось быстро карабкаться по тропе, а затем останавливаться, ожидая, пока американец его догонит. Они поднимались почти час. Отец Марун провел Роджерса через горный ручей, по узкому уступу, через густую сосновую рощу, а затем на поляну, полностью скрытую от глаз. Это был высокий луг, покрытый самой мягкой и зеленой травой. Внизу виднелись университет, побережье и синее Средиземное море.
  Отец Марун остановился и открыл свою трость. Роджерс сел на траву и закурил сигарету Marlboro. К удивлению Роджерса, священник достал из своих кожаных шорт пачку сигарет Camel.
  «Я не знал, что вы курите, отец», — сказал Роджерс.
  «Все ливанцы курят», — сказал священник.
  Они сидели там, священник с тростью, а Роджерс на корточках, курили сигареты и любовались несравненной красотой ливанских гор в разгар лета.
  «Это великолепно», — сказал Роджерс.
  Священник посмотрел на него и торжественно кивнул.
  «Вы должны помнить об этом, — сказал отец Марун, — когда однажды задумаетесь: из-за чего эти сумасшедшие ливанцы воюют?»
  Роджерс кивнул. Он задумался, не предстоит ли ему снова пересказывать мучения и триумфы Маронитской церкви.
  «Когда ты позвонил мне, отец, ты сказал, что хочешь кое-что обсудить».
  «О да, — сказал священник. — Безусловно. Совершенно точно».
  Он ждал, когда священник начнет. Когда тот не начал, он подтолкнул его.
  «Ну, что же это было?»
  "Что?"
  «Что вы хотели у меня спросить?»
  «Ах, да, конечно», — сказал священник. «Я хотел спросить вас, что вы думаете о руководстве палестинской партизанской группировки «Аль-Фатх»?»
  «Странный вопрос для меня от маронитского священника», — подумал Роджерс.
  «Это зависит от того, о ком вы говорите», — ответил он. «Некоторые из членов ФАТХ кажутся мне нечестными хвастунами. Другие — искренними. Одни умны, другие — глупцы. Насколько я понимаю, большинство из них коррумпированы».
  «Да, конечно», — сказал отец Марун. Ответ, по-видимому, оказался не совсем таким, как он хотел. Священник снял свою тирольскую шляпу, и Роджерс заметил, что его лоб покрыт потом.
  Ливанский священник закурил еще одну сигарету, с трудом сглотнул и продолжил.
  «Что вы думаете о Джамале Рамлави?»
  Роджерс ничуть не сбился с ритма. Ноздри не дрогнули, глаза не совершили ни одного необычного движения.
  «У меня сложилось впечатление, что Рамлави — умный и способный человек, но я мало что о нём знаю», — спокойно ответил он. «А какое у вас впечатление?»
  «Я?» — спросил священник. «О боже мой. Я действительно не знаю. Я сам о нём мало что знаю».
  «Тогда зачем вы спрашиваете?» — спросил Роджерс.
  Священник выглядел все более и более неловко. Глядя на отца Маруна, потеющего в кожаных штанах и гольфах, Роджерс подумал: а не может ли священник носить прослушивающее устройство?
  «Мне просто интересно, — сказал священник, — может быть, этот Рамлави — тот, с кем мы могли бы, я имею в виду, возможно, в будущем, тихо, конечно, с полной осмотрительностью с нашей стороны, возможно…»
  «Что?» — спросил Роджерс.
  «Поговорите с ним, — сказал священник. — О ситуации в Ливане».
  «Понятия не имею», — сказал Роджерс. «Почему бы вам не спросить его самого?»
  «Это так неловко. Вы же знаете, как обстоят дела в Ливане. Мы не можем разговаривать ни с другими ливанцами, ни тем более с палестинцами. Нам нужен посредник. Собеседник».
  «Простите, отец, но мы ничем не можем помочь. Мы знаем только одну сторону в этой сделке. А именно вас».
  «Понимаю», — сказал отец Марун.
  «Возможно, — сказал Роджерс, чувствуя легкое раздражение и злобу, — ваши израильские друзья смогут помочь».
  На мгновение священнику показалось, что он вот-вот упадет со своей трости.
  "Извините?"
  «Просто мысль, — сказал Роджерс. — Если вы когда-нибудь встретите израильтян, вы могли бы задать им этот вопрос. Насколько я понимаю, у них очень хорошие контакты с некоторыми палестинцами».
  « Правда? » — спросил отец Марун, широко раскрыв глаза.
  «Думаю, да, — сказал Роджерс. — Возможно, они смогут вам помочь».
  «Иисус, Мария и Иосиф!» Священник покачал головой. На его лице читалось выражение человека, впервые услышавшего намек на то, что его возлюбленная, возможно, ему изменяет. Он побледнел. Его нервозность сменилась шоком.
  Роджерсу было его жаль. Но не настолько, чтобы что-либо предпринять.
  «Возможно, нам стоит вернуться», — предложил он.
  «Да», — с облегчением ответил священник. — «Давайте немедленно вернёмся».
  Они молча спускались по каменистому склону. Роджерс обдумывал странный разговор. Если израильтяне отправили отца Маруна на эту «рыболовную экспедицию», то это была необычайно небрежная операция. Возможно, это был просто их способ предупредить агентство, сделав предупредительный выстрел по станции в Бейруте. Или, подумал Роджерс, возможно, это вовсе не израильский ход. Возможно, отец Марун был совершенно искренен. Он был религиозным человеком, глубоко заботившимся о своей стране. Возможно, он действительно хотел установить тихий канал связи между Маронитской церковью и федаинами. Если так, то Джамаль Рамлави был очевидным кандидатом. Изысканный, близкий к Старику. Возможно, нервозность отца Маруна была просто дискомфортом, который любой посторонний почувствовал бы, забредя в тайный мир, не зная правил. Возможно, его наивность была самым явным признаком чистоты его намерений.
  В любом случае, заключил Роджерс, вероятно, лучше всего предположить, что израильтяне узнают о разговоре. Он позволит Хоффману, который нервничал по поводу всего, что связано с контактами с Моссадом, отправить телеграмму обратно в Лэнгли о неожиданном предложении со стороны маронитского священника.
  
  
  
  Когда Роджерс вернулся в офис в тот день, его ждало еще одно странное сообщение. Его ждала записка от Соланж Джеззин. Она была написана на кремовой бумаге, такой плотной и тяжелой, что казалось, будто ее накрахмалили, и от нее слегка пахло духами. Вверху записки была завязана красная ленточка бантиком, словно красная подвязка на шелковых чулках.
  Сама записка была столь же провокационной, как и посылка. Соланж пригласила Роджерса навестить её, но наедине.
  Роджерс вздохнул и покачал головой. Какая необыкновенная женщина! Он написал короткую записку: «Нет, спасибо. Я сейчас ужасно занят». Самое худшее в работе, писал Роджерс, — это то, что она оставляет слишком мало времени для отдыха. Возможно, в другой раз. Когда он вышел из своего кабинета тем днем, Роджерсу показалось, что он увидел свою секретаршу, которая принесла письмо Джеззина со стойки регистрации, улыбающуюся ему так, словно они разделяли какой-то секрет.
  
  
  
  Террористическая кампания ФАТХ началась в Каире 28 ноября 1971 года, когда группа из четырех палестинцев убила премьер-министра Иордании. Они застрелили его средь бела дня, на глазах у толпы других высокопоставленных лиц, когда он входил в вестибюль отеля «Каир Шератон». Свидетели рассказали, что один из боевиков опустился на колени над телом умирающего иорданского чиновника и слизывал его кровь. Убийцы были немедленно задержаны египетской полицией. Они заявили, что являются членами ранее неизвестной организации под названием «Черный сентябрь», которая получила свое название после изгнания ООП из Иордании в сентябре 1970 года.
  Следующей целью стал посол Иордании в Лондоне. Однажды в декабре, когда иорданский чиновник приближался к своему кабинету, вооруженный человек, стоявший на разделительной полосе, обстрелял его лимузин Daimler из автомата. Посол выжил. Нападавший, алжирец, скрылся. Иорданцы приписали операцию той же сети, которая убила их премьер-министра. Представители ФАТХ отрицали свою причастность и обвиняли «Черный сентябрь». Следователи бросились собирать доказательства существования этой новой террористической группировки, но обнаружили лишь слухи. Группа действовала пугающе скрытно. Она была похожа на животное, не оставляющее следов.
  Несколько месяцев спустя в Бейруте начали взрываться бомбы. Это были не крупные устройства; часто это были всего лишь динамитные шашки, призванные дезориентировать и деморализовать ливанцев. Бейрутцы обвиняли своего любимого злодея — палестинца, сирийца или израильтянина — в зависимости от своих политических взглядов. Горькая правда заключалась в том, что никто на самом деле не знал, кто был виновен. Это был год бомб.
  Вскоре «Чёрный сентябрь» снова обрушился на Европу. На этот раз они атаковали объекты, связанные с Израилем. Израильские нефтяные объекты в Роттердаме и Гамбурге. Завод электроники в Западной Германии, который вёл обширный бизнес с Израилем. Они также казнили пятерых предполагаемых членов иорданской группировки «Мухабарат». Террористы становились героями в арабском мире, порождая серию подражательных операций. Внутри ФАТХ царила зависть, поскольку различные лейтенанты пытались создать собственные террористические сети.
  Израильтяне вскоре усилили свои атаки против ФАТХ. После рейда федаинов на территории Израиля израильская армия вторглась в Южный Ливан. Израильтяне оставались там четыре дня. Официальные лица в Иерусалиме заявили, что нанесли решающий удар по партизанам. Израильская операция усугубила ливанский политический кризис, поскольку бедные беженцы из Южного Ливана — в основном мусульмане-шииты — хлынули в трущобы за пределами Бейрута. Ливанцы умоляли о решительных действиях, которые их коррумпированное и парализованное правительство не могло обеспечить.
  «Чёрный сентябрь» продолжил свою кампанию мести. Группа атаковала офис иорданской авиакомпании в Риме, иорданский самолёт в Каире, посольство Иордании в Берне и посольство Иордании в Каире. Группа также провела впечатляющую, но в конечном итоге катастрофическую операцию против Израиля. Члены «Чёрного сентября» захватили рейс авиакомпании Sabena Airlines, следовавший в Тель-Авив, и взяли пассажиров в заложники в аэропорту Лод. Израильские спецназовцы, замаскированные под механиков, штурмовали самолёт и убили двух из четырёх угонщиков.
  Израильтяне вновь атаковали Ливан, на этот раз нанеся авиаудары по Хасбайе, Марджаюну и другим городам и деревням на юге Ливана, превратившимся в базы партизан. Израильские рейды привели к большим жертвам среди ливанского мирного населения. Ливанское правительство на короткое время рассматривало возможность закупки зенитных ракет у Франции для защиты своей территории. Сделка сорвалась, когда ливанские посредники начали требовать огромные взятки для некоторых заинтересованных ливанских правительственных чиновников.
  Новая волна палестинского террора стала любимым зрелищем западного мира. Лидеры ФАТХ, почти исчезнувшие из поля зрения общественности, внезапно обнаружили, что десятками из Европы и Америки прибывают журналисты, жаждущие интервью. Палестинцы снова стали объектами ужаса и восхищения. Старик появился на обложках журналов в темных очках и с небритой бородой. В то время как его сторонники на Западе призывали его побриться и одеваться прилично, Старик оставался верен своему партизанскому стилю. Он понимал, что весь смысл этой затеи заключался в том, чтобы выглядеть как преступник, негодяй, презренный и ужасающий символ насилия. Джамаль тоже это понимал. Разъезжая по Европе и читая в газетах преувеличенные рассказы о террористических актах «Черного сентября», он мог только смеяться. Абу Насир был прав. Способность вселять страх — мощное оружие.
  
  
  33
  
  
  Рим; апрель 1972 г.
  
  
  Омар Мумтазз был арестован 7 апреля в римском аэропорту Фьюмичино. Сотрудник таможни в штатском заметил, как он нервно курил одну сигарету за другой, ожидая свой багаж на рейсе, прибывающем из Бейрута.
  Когда нервничающий араб схватил свой багаж и направился к зеленому выходу «Нечего декларировать», таможенник остановил его и указал на одного из сотрудников в форме в красной очереди. Омар Мумтазз мог бы еще пройти, если бы сохранил спокойствие. Но когда итальянский таможенник попросил предъявить паспорт, Мумтазз сунул в него стодолларовую купюру. «Это средиземноморская страна», — сказал он себе. «Так мы ведем дела в Средиземноморье».
  Таможенник открыл паспорт и увидел, как зеленая купюра мягко опустилась на пол. Он слабо улыбнулся и позвал своего капитана. Через несколько мгновений Мумтазза трое вооруженных мужчин отвели в тесный кабинет, где он с нарастающим беспокойством наблюдал, как таможенник разрезал двойное дно его чемодана. Из образовавшегося отверстия вывалились четыре толстых пакета героина.
  Мумтазз устроил ужасный скандал. Имея обычный ливийский паспорт, он утверждал, что является офицером разведки, работавшим на итальянцев. У него были влиятельные друзья! Он потребовал немедленной встречи с представителем Информационной службы (Servizio Informazione Difesa).
  Карабинеры посчитали его обычным мелким арабским бандитом в дорогом костюме. Но он так сильно шумел, даже после нескольких ударов в живот, что офицер карабинеров наконец позвонил. Час спустя прибыл потрепанный майор из SID, и ливиец начал излагать свою историю.
  «Я знаю кое-что очень важное», — сказал он. Майор безразлично кивнул головой.
  «Я знаю человека, который планирует самые ужасные преступления! Самые ужасные! Палестинец!»
  «Дика. Дика», — сказал скучающий майор.
  «Я передам эту информацию старшему офицеру. Только ему!»
  Один из карабинеров пнул ливийца по голени. Тот закричал и отчаянно огляделся по сторонам.
  «Президент!» — закричал он. «Они планируют убить президента Соединенных Штатов!»
  
  
  
  Майор SID отвел Мумтазза в подвальную камеру Министерства обороны на улице Виа Венти Сеттембре. Там ливиец рассказал свою историю капитану, который внимательно слушал и тщательно записывал.
  Ливиец утверждал, что располагает информацией о новой палестинской террористической организации, планирующей серию масштабных операций, кульминацией которых станет убийство американского президента. Он сказал, что несколько месяцев назад встречался в Риме с руководителем операций этой группировки — человеком, назвавшимся Набилем. Набиль предоставил ему женщин, познакомив его с несколькими немецкими девушками, которых он знал в Риме, а позже — оружие и взрывчатку. Пока он рассказывал эту историю, Мумтазз наблюдал за итальянским капитаном, чтобы оценить его интерес и убедиться, что тот делает записи.
  Мумтазз дал краткое описание внешности Набиля. Он был высоким и поразительно красивым, с густыми черными волосами и гладко выбритым лицом. Он говорил на нескольких языках, включая английский и немного итальянский. Он был отстраненным, скрытным в отношении своей работы и очень умным. Он любил выпить и покурить и, казалось, обладал неиссякаемым аппетитом к европейским женщинам.
  Когда Мумтазз затронул тему сексуальных привычек палестинца, он заметил, что итальянский офицер смотрит на него с сомнением.
  «Все мои слова — правда!» — возразил ливиец. «Если не верите, спросите одного из своих людей в итальянском посольстве в Триполи. Джузеппе Россо! Он меня знает! Он за меня поручится!»
  Капитан записал имя. Но при этом он высоко поднял брови.
  «У меня есть записи!» — сказал ливиец, наклонившись вперед, словно делясь великой тайной.
  «Записи?» — спросил итальянский капитан.
  «Да!» — триумфально воскликнул ливиец. «Записи! На телефонном разговоре Набиля со мной о его планах. Зашифрованные!»
  Сотрудник SID отложил блокнот и взял телефон, чтобы позвонить полковнику.
  «Иммунитет! Без иммунитета я вам ничего не дам!» — крикнул ливиец, когда капитан набирал номер.
  «Никакого иммунитета, никаких записей!»
  
  
  
  Мумтазз в третий раз за день рассказал свою историю полковнику из отдела специальных расследований. Чем выше был ранг его следователя, тем больше подробностей он предоставлял. Полковник выслушал его, а затем позвонил другому полковнику из другого отдела разведывательной службы. Состоялись консультации. Мумтаззу было предложено остаться на ночь, ему предоставили горячую еду и мягкую постель.
  На следующее утро, после проверки документов и получения телеграмм из итальянского посольства в Триполи, сотрудники SID снова встретились для дальнейших консультаций. Да, сказал один из полковников, у службы действительно были непростые отношения с ливийцем по имени Омар Мумтазз. Он происходил из одной из богатых старинных ливийских семей, которые сотрудничали с итальянцами в колониальный период и процветали позже при короле Идриссе. По словам сотрудника SID в Триполи, Омар Мумтазз был молодым дилетантом, наполовину идеологом, наполовину сутенером. Он вращался в необычных арабских кругах — криминальном мире и радикальном политическом движении — и время от времени предоставлял крупицы информации о ливийцах, сирийцах и палестинцах.
  Итальянские чиновники согласились с тем, что Мумтазза следует попросить подтвердить свои показания. Если он действительно сможет предоставить аудиозаписи разговоров Набиля, то Специальное следственное управление (SID) порекомендует Министерству внутренних дел Италии снять с него обвинения в контрабанде наркотиков.
  Предложение было передано ливицу устно. Чувствуя себя самоуверенно, Омар Мумтазз потребовал его в письменном виде. После чего один из полковников SID дважды ударил его по лицу и вышел из комнаты.
  Мумтазз отказался от своей просьбы. По его словам, записи находились в сейфе в отделении Итальянского коммерческого банка. Его отвезли туда двое солдат в штатском. К их удивлению, через несколько минут ливиец вышел из банковского хранилища с улыбкой и катушкой с пленкой в руках. Полковники в штабе были еще больше удивлены, когда прослушали запись и услышали голос араба, говорящего по-английски, используя что-то похожее на секретный код. Он сказал, что ему нужно четыре костюма и десять пар обуви, и он заберет их в восемь часов.
  Мумтазз объяснил, что в коде, который он разработал вместе с Набилем, сообщение означало, что палестинцу нужны четыре пистолета с глушителями и 100 килограммов пластиковой взрывчатки, и он заберет груз в четыре часа следующего дня.
  На записи было еще несколько фрагментов. Один из них — разговор Мумтазза с арабом о подготовке к вечеринке; другой звучал как секс между мужчиной и женщиной. Дыхание и стоны продолжались более двадцати минут, и когда женщина начала восхвалять сексуальные способности мужчины на беглом итальянском, один из полковников выключил запись.
  В конце концов, дело передали генералу Армани. Казалось, это потенциально деликатный вопрос. Что-то, о чем американцы должны знать. Или, может быть, что-то, о чем американцы знать не должны. Полковники не были уверены. Генерал должен был знать. Он был всем, чем должен быть итальянский генерал: высокий и стройный, с седыми волосами, обходительный и хитрый. Даже когда он совершал ошибки, молодым коллегам они казались правильными . Генерал прослушал запись, а затем поговорил с Мумтаззом.
  «Какие у вас есть доказательства заговора с целью убийства американского президента?» — потребовал генерал Армани. «Это самое важное, что вы нам рассказали, но на записи нет ничего об убийстве. Думаю, вы лжец».
  «Конечно, на записи ничего нет!» — сказал ливиец. «Неужели палестинец был бы настолько глуп, чтобы обсуждать такое по телефону?»
  Мумтазз объяснил, что план убийства президента обсуждался на встрече в кафе в Риме. На этой встрече Набиль попросил его достать снайперскую винтовку. План состоял в том, чтобы застрелить американского президента во время одной из его зарубежных поездок. Палестинец не уточнил, когда и где это произойдет.
  Генерал Армани устало кивнул, и в его взгляде читалось: «Я ничему не верю». На самом деле, он не был уверен в заговоре с целью убийства. Это было правдоподобно. Но в то же время и неправдоподобно. Генерал был уверен только в одном: у него было нечто, что представляло бы огромный интерес для американского посольства. Американцы были одержимы заговорами с целью убийства. Единственный верный способ привлечь их внимание — предоставить разведывательные данные о том, что кто-то планирует покушение на президента. Генерал Армани улыбнулся.
  «Хватит!» — сказал генерал Мумтаззу.
  «Ваше Превосходительство, пожалуйста», — проныл ливиец. Но генерала уже не было, и охранники вели Омара Мумтазза обратно в камеру.
  
  
  
  Генерал Армани сделал две копии записи. Одну он взял с собой в американское посольство на Виа Венето. Он передал её американскому военному атташе вместе со стенограммами интервью с Мумтаззом, в которых подробно описывался план покушения. Атташе сказал, что он глубоко благодарен генералу Армани за помощь и уверен, что его блестящая работа будет оценена по достоинству в высших эшелонах НАТО.
  «Пощадите меня», — подумал генерал.
  Военный атташе был старшим представителем Разведывательного управления Министерства обороны США в Италии. Он отправил срочную телеграмму в оперативный центр Разведывательного управления и переслал саму запись экспресс-почтой. В его телеграмме содержалось ошеломляющее утверждение — «палестинский заговор с целью убийства президента» — которое вызвало тревогу и вспышку света по всему Вашингтону. Внутри бюрократии национальной безопасности поднялась большая суматоха, встревоженная Секретной службой, ФБР, Советом национальной безопасности — и, что немаловажно, конкурирующим с Разведывательным управлением Министерства обороны США Центральным разведывательным управлением.
  
  
  
  Генерал Армани положил второй экземпляр записи в свой портфель. Он позвонил жене Анне и сказал, что вернется домой поздно к ужину. Выйдя из офиса, он быстрым шагом прошел по улице Виа Венти Сеттембре до улицы Виа Делле Куатро Фонтане, где зашел в кафе и быстро позвонил по телефону.
  Генерал связался со своим израильским контактом дома. Через час они встретились в тихом кафе неподалеку от улицы Виа дель Корсо.
  «На этой неделе мы наткнулись на кое-что интересное», — сказал генерал.
  «А что это такое, мой друг?» — спросил израильтянин, улыбаясь и прищурившись, глядя на генерала.
  «В аэропорту мы поймали дешевого арабского контрабандиста. Чтобы спастись, этот человек рассказал нам интересную историю. Она связана с палестинцем, который, похоже, собирает здесь, в Европе, небольшой арсенал».
  «Кто вам это рассказал?» — спросил израильтянин, как будто не расслышал имени.
  «Я не могу сказать, кто это. В любом случае, это не имеет значения. Он просто какой-то жалкий бандит. У меня есть для тебя кое-что получше».
  «А что это такое, мой друг?» — спросил израильтянин, всё ещё улыбаясь и прищурившись.
  «Палестинец. На кассете», — сказал генерал Армани. Он кивнул на газету, которую положил на стол, когда вошел в кафе. Внутри была кассета с записью разговора палестинца.
  Израильтянин кивнул. В остальном выражение его лица не изменилось. Всё тот же прищур. Именно обыденность израильских разведчиков делала их заслуживающими доверия, заключил итальянский генерал давным-давно. Плохие зубы, лысые головы, прищуренные глаза, плохая осанка. Они были слишком обычными, чтобы играть в те самообманчивые игры, которые приводили большинство разведывательных служб к катастрофе.
  Генерал Армани объяснил значение кода, используемого палестинцами. Костюмы и обувь, и то, как они на самом деле обозначали пистолеты и пластиковую взрывчатку. Единственное, что он умолчал, помимо имени Мумтазза, это заговор с целью убийства американского президента. Пусть итальянцы получат за это единоличную заслугу.
  Генерал Армани оставил кассету в сложенной газете, когда встал из-за стола. В тот же вечер израильтянин отправил кассету в Тель-Авив, где она пополнила растущее досье Моссада о деятельности разведывательной службы ФАТХ.
  
  
  34
  
  
  Вашингтон/Бейрут; май 1972 года
  
  
  ЦРУ подошло к решению проблемы систематически. Они составили список известных палестинских агентов, которые могли бы соответствовать профилю «Набиля», затем провели аудиоанализ записи, чтобы сопоставить голос с другими данными в базе данных так же точно, как отпечаток пальца. Затем, с помощью АНБ, они сравнили голос Набиля с аудиозаписями различных палестинских подозреваемых.
  Менее чем за неделю сотрудникам агентства стало очевидно, что у ЦРУ возникла неприятная проблема. Голос совпал с голосом человека, хорошо известного агентству. Палестинца, чьи разговоры записывались в различных конспиративных квартирах ЦРУ более двух лет, и которого агентство чуть не завербовало годом ранее. В файлах даже был указан криптоним: PECOCK.
  
  
  
  Эдвард Стоун прервал весенние выходные, посвященные яхтингу, чтобы разобраться с кризисом вокруг «Набиля». Ситуация, по мнению Стоуна, была кошмарной. Он прибыл в свой офис в воскресенье в белых фланелевых брюках, поношенных ботинках Topsiders и изношенном свитере. Начальник отдела по Ближнему Востоку достал файлы, перечитал их несколько раз и обдумал различные варианты. Мешал ли палестинец за унизительный инцидент с Маршем? Наносил ли ФАТХ ответный удар Соединенным Штатам из-за американского соучастия в уничтожении федаинов в Иордании? Или же спецназовцы просто слепо атаковали главный символ американской мощи? Вопросов было бесконечно много. Угроза покушения на президента сама по себе была серьезной проблемой. Но когда убийцей был бывший агент ЦРУ — человек, отказавшийся от вербовки, — это была настоящая катастрофа.
  В понедельник утром Стоун первым делом увидел директора. Когда пришел Стоун, директор завтракал в своей личной столовой. Он выковыривал мягкую, рыхлую булочку из твердой булочки. Это была одна из странностей директора – пристрастие к мягкой булочке, вынутой из твердой. Как и многие хорошо воспитанные люди, он изобрел свою собственную версию столового этикета.
  Стоун обобщил данные разведывательных отчетов. Человек на записи, несомненно, был Джамалем Рамлави. Не было никаких оснований сомневаться в заявлении ливийца о том, что он поставлял оружие и взрывчатку палестинцам. По словам Стоуна, это дело содержало в себе самые тревожные возможности.
  «Что, чёрт возьми, происходит?» — проворчал директор. «Этот парень — наш человек из ФАТХа, не так ли?»
  «И да, и нет», — сказал Стоун. «Мы пытались его переманить, но потерпели неудачу».
  «Значит, у него есть мотив».
  «По всей видимости, так и есть».
  «Черт возьми», — сказал директор. Он встал из-за стола и подошел к окну. Стоун заметил, что штанины его серых брюк в тонкую полоску были покрыты мелкими хлопьями хлебной корки.
  «Какое отношение этот бизнес имеет к «Чёрному сентябрю»?» — спросил директор.
  «Я не знаю, — сказал Стоун. — Возможно, ни одного».
  «Что ж, выясните. Потому что если мы ввязываемся в террористическую войну между «Чёрным сентябрем» и Соединёнными Штатами Америки, я хотел бы об этом знать. Точнее, я хотел бы этого избежать. Поняли?»
  «Да, директор».
  «Вы должны решить эту проблему. Немедленно. Мы не допустим, чтобы палестинцы стреляли в президента. Или в любого другого американца, если уж на то пошло. Это год выборов. Нам не нужны террористы, убивающие американских граждан где бы то ни было. И уж точно не в этом году. Верно?»
  «Да, сэр».
  «Решите это!» — повторил директор.
  Стоун кивнул.
  «Встаёт вопрос к итальянцам и другим службам связи. Что им следует сообщить?»
  «Никому ничего не рассказывайте», — решительно ответил директор. Он добавил, что на данный момент не планирует делиться информацией о личности Набиля с Белым домом, не говоря уже о зарубежных правительствах.
  В тот же понедельник директор отправил Стоуна обратно в Бейрут. В его распоряжение был предоставлен военный самолет.
  Во время долгого перелета в Бейрут Стоун изо всех сил пытался продумать план действий, который позволил бы потушить этот пожар и, возможно, предотвратить возникновение следующего.
  
  
  
  Стоун был измотан, когда прибыл в Бейрут. Он договорился о короткой остановке в Европе на несколько часов, но недостаточно долгой, чтобы поспать. Приземлившись в Ливане, он сразу же отправился на встречу с Хоффманом и Роджерсом.
  Встреча проходила в звукоизолированной комнате, расположенной в глубине посольства, которую ЦРУ использовало для самых важных встреч. Комната была вся белая и отделана таким количеством звукопоглощающего материала, что слова, казалось, замирали в воздухе, как только их произносили.
  Стоун изложил разведывательные данные из Рима и последующий процесс расследования, который убедил ЦРУ — вне всякого сомнения — в том, что Набиль, предположительно замышлявший убийство президента Соединенных Штатов, был тем же человеком, что и Пекок, дело которого уже было хорошо известно бейрутской станции.
  «Что вы, господа, думаете по этому поводу?» — спросил Стоун, закончив свой брифинг.
  «Мне кажется, кто-то нас обманывает», — грубо заметил Хоффман.
  «И кто же это может быть, Фрэнк?»
  «Я пока не уверен, кто именно, но кто-то точно знает. То есть, почему палестинский коммандос, чья главная цель в жизни — трахать белых девушек, вдруг решил убить президента Соединенных Штатов? Это не имеет смысла. Возможно, Голду Меир. Возможно, короля Иордании. Но не президента Соединенных Штатов, ради бога. Даже палестинцы не настолько глупы».
  Стоун отвел взгляд от Хоффмана. Его лицо оставалось бесстрастным.
  «Том?» — спросил Стоун, кивнув в сторону Роджерса.
  «Я не знаю, — сказал Роджерс. — У Пекока был мотив преследовать нас. Он, безусловно, чувствовал себя преданным после встречи в Риме. Но не до такой степени, чтобы совершить глупость. Я согласен с Фрэнком. Заговор с целью убийства звучит несколько надуманно».
  «Это делает решение единогласным», — сказал Стоун.
  «У меня есть ещё одна мысль», — сказал Роджерс. В тот момент он размышлял о сообщении, которое получил несколько месяцев назад от Фуада, в котором тот отмечал изменившуюся личность Джамаля Рамлави.
  «Пожалуйста», — сказал Стоун, потирая глаза.
  «Всё очень просто. Если верить тому, что сказал «Набиль» на записи о приобретении оружия и взрывчатки, то из этого следует, что он создаёт сеть в Европе. В противном случае он просто покупал бы всё это здесь, в Бейруте, что было бы гораздо проще. Он покупает это в Европе, потому что намерен использовать это там. Для террористических атак против врагов ФАТХ».
  «Что это значит?»
  «Это значит, что, возможно, мы случайно оказались на обочине «Черного сентября». И что наш палестинский друг — один из его лидеров».
  «К сожалению, эта мысль пришла в голову и директору», — сказал Стоун. «Это делает ситуацию довольно неловкой».
  «Какая неловкость, — сказал Хоффман. — Это портит всё дело. Давайте не будем ходить вокруг даS около. Дело в том, что некий мистер Джон Марш предпринял неумелую попытку подкупить палестинца, который разозлился, стал крупным террористом и теперь направляет своё оружие против нас. Мне это кажется настоящей ошибкой».
  «Не стоит принимать это близко к сердцу, Фрэнк», — сказал Стоун.
  «Разве нет?» — сказал Хоффман. «Потому что мне кажется, что если бы гении в штаб-квартире год назад послушали Роджерса и не стали бы давить на этого палестинского мальчишку, возможно, мы бы не оказались в этой передряге».
  Стоун снова потирал глаза.
  «Знаешь, что это мне напоминает, Фрэнк?»
  Хоффман отрицательно проворчал.
  «Это напоминает мне старые времена в Германии после войны, когда мы руководили нашей группой агентов Абвера. Вы помните, например, того несчастного чешского агента из Праги? Того, которым я так восхищался, и которого вы справедливо назвали мерзавцем».
  "Я помню."
  «Том, я тебе когда-нибудь рассказывал эту историю?»
  «Да, сэр», — сказал Роджерс, вспоминая рассказ Стоуна о событиях того вечера в Афинском клубе и мораль: если интуиция подсказывает вам, что агент ненадежен, откажитесь от его услуг.
  «Не напоминает ли вам этот случай историю с человеком из Праги?» — снова спросил Стоун.
  «Немного», — сказал Хоффман. «Но это мне еще больше напоминает агента из Будапешта. Кажется, его звали Вилли. Ты помнишь Вилли?»
  «А кто такой Вилли?» — вмешался Роджерс.
  «Как-нибудь попросите мистера Стоуна рассказать вам о Вилли», — сказал Хоффман.
  Стоун выглядел ещё более уставшим, чем раньше.
  «Бедный глупый Вилли, — продолжил Хоффман. — Он узнал один из маленьких секретов шпионского дела: иногда мы сжигаем наших агентов. Людей, которые доверили нам свои жизни. Нам это может не нравиться, но мы это делаем. Разве не так, мистер Стоун?»
  «Я пойду посплю», — сказал Стоун, резко вставая со стула. Трое мужчин молча вышли из конференц-зала, защищенного от видеонаблюдения.
  
  
  
  Когда совещание прервалось, Роджерс отправил Фуаду срочное сообщение. Он проигнорировал обычные правила безопасности и передал сообщение устно, по телефону. Сообщение было простым: найдите нашего старого палестинского друга, где бы он ни находился. Скажите ему, что нам нужно встретиться с ним как можно скорее, не позднее чем через сорок восемь часов. Предупредите его, что если он откажется от встречи, его ждут самые серьезные последствия. Роджерс говорил громко на протяжении всего разговора, и к тому моменту, когда он закончил, он почти кричал. Его тон не оставлял сомнений в том, что это кризисная ситуация.
  
  
  
  Американцам повезло. Палестинец был в Бейруте на той неделе. Он прибыл из Европы двумя днями ранее и должен был уехать в следующий понедельник. Фуад нашел его в Фахани, идущим недалеко от кампуса Арабского университета к одному из офисов ФАТХ. Он поприветствовал его, как давно потерянного брата, и обнял на улице. Поцеловав палестинца в щеку, Фуад прошептал ему на ухо: «Мне срочно нужно тебя увидеть».
  Джамал сказал, что он занят.
  «Это не может ждать!» — сказал ливанец. Его голос был резким и отрывистым. Фуад направил палестинца на большую открытую площадку по пути к новому стадиону, где их никто не услышит.
  «Американцы говорят, что должны встретиться с вами в течение сорока восьми часов по вопросу первостепенной важности, — сказал Фуад. — Они угрожают тем, что произойдет, если вы не встретитесь с ними».
  Джамал цокнул языком. Он пробормотал арабское выражение, означающее: «Ну и что?»
  Фуад взял Джамаля за локоть и попытался поговорить с ним как с другом.
  «Это серьезно, — сказал он. — Помните первого американца, с которым вы познакомились? Того, кто называл себя Рейли? Я никогда не слышал, чтобы он был так расстроен. Он всегда был спокойным. Вы должны прийти на встречу. Американцы не угрожают, если это не серьезно».
  «Я подумаю об этом», — сказал Джамал.
  «Нет, — настаивал Фуад. — Им нужен ответ прямо сейчас».
  «Невозможно. Мне нужно с кем-нибудь поговорить».
  «Я буду ждать ответа здесь, в Фахани», — сказал Фуад.
  «Возвращайтесь в Хамру».
  «Я подожду здесь».
  Палестинец сдался. Он оставил Фуада стоять у фонарного столба на дороге возле стадиона.
  
  
  
  Если бы решение было оставлено на усмотрение Джамаля, он бы не присутствовал на встрече с американцами. Рим отбил у него всякое желание вести дела с Соединенными Штатами. Но в конце концов, решение принимал не он. Это был Старик. Джамаль отправил личному секретарю Старика сообщение с просьбой о скорой аудиенции. Она была предоставлена ему поздно вечером того же дня. Лидер ФАТХ ни в чем не отказывал своему молодому протеже.
  Джамал объяснил, что американцы обратились с неотложной просьбой. Он процитировал Фуада. Вопрос первостепенной важности. Угроза ответных мер.
  Старик улыбнулся, слушая Джамала. Странная улыбка удовлетворения.
  «Я не хочу с ними встречаться, — сказал Джамал. — Американцам нельзя доверять. Сейчас слишком деликатный момент. Моя работа сейчас слишком сложная, слишком опасная».
  Старик всё ещё улыбался.
  Джамал объяснил свое нежелание различными уклончивыми фразами. Он был уязвим. Он знал секретную информацию. Существовали операции, которые могли быть скомпрометированы. Он не сказал, что имел в виду на самом деле: что он был одним из немногих, кто знал секрет «Черного сентября»; что американцы могли попытаться заставить его раскрыть секрет. Но он ничего об этом не сказал. Правила игры требовали, чтобы никто даже не упоминал слова «Черный сентябрь» в присутствии Старика. Джамал заметил, пока говорил, что Старик его на самом деле не слушает. Его глаза были широко раскрыты, и казалось — как это могло быть? — что в них читалась надежда.
  «Думаю, мы победили», — сказал Старик, когда Джамал наконец закончил говорить.
  «Что, отец?» — спросил Джамал.
  «Мы победили! Американцы напуганы. Они пришли поговорить о мире. Вот почему они хотят вас видеть. Они понимают, что им нужна наша помощь. Вы должны их увидеть».
  «Я думаю, вы ошибаетесь, отец», — сказал Джамал.
  «Я прав!» — воскликнул старик, сияя оптимизмом, который бурлил в его жилах, словно вода в стремительном потоке. «Мы победили. Слава Аллаху! Вы увидите американцев. Это приказ».
  В тот вечер Джамал снова присоединился к Фуаду. Да, он увидится с американцами. Фуад был вне себя от радости. Он изложил детали. Все они встретятся в квартире Фуада в Рас-Бейруте на следующий день после обеда. Это было максимально близко к нейтральной территории, насколько это было возможно. Фуад поклялся своей честью как араб и мусульманин, что Джамалю не будет причинен вред.
  «Если американцы попытаются что-нибудь вытворить, я сам их застрелю», — сказал Фуад. Он похлопал по выпуклому предмету под курткой. Джамал впервые увидел Фуада с оружием в руках.
  Квартира Фуада находилась на боковой улочке недалеко от Хамры. Улица бурлила жизнью. Уличные торговцы шумно рекламировали лотерейные билеты и пиратские кассеты. Местный мясник разделывал тушу говядины, висящую в дверях его дома. А в турецком ресторане воздух был наполнен дымом, запахом углей и специй.
  Стоун, Хоффман и Роджерс пробрались сквозь эту суматоху и ждали в квартире Фуада, когда прибыл Джамал. Палестинец был одет в свой обычный вызывающий наряд: кожаную куртку, шелковую рубашку с расстегнутым воротником и черные кожаные ботинки.
  Роджерс встретил Джамала у двери.
  «Никакого оружия», — сказал Роджерс.
  Джамал достал автоматический пистоль из кобуры на плече.
  «Извините, но мне также придётся вас обыскать». Он быстро это сделал и ничего не нашёл. Затем он проводил Джамала в гостиную.
  Роджерс представил их, назвав Стоуна «мистер Грин», а Хоффмана «мистер Браун». Джамал с опаской посмотрел на троих американцев. Ни у одного из них не было той самоуверенности, которая была у человека, с которым он познакомился в Риме. «Мистер Грин» выглядел как англичанин. Что касается «мистера Брауна», он был полным, его рубашка торчала из брюк, а на галстуке было пятно от супа.
  Стоун взял на себя руководство совещанием. Он обладал военной манерой естественно и спонтанно демонстрировать командование, просто меняя тон голоса и позу.
  «Я срочно прибыл из Вашингтона по вопросу, имеющему первостепенное значение для правительства Соединенных Штатов», — начал Стоун.
  Джамал кивнул. Он откинул волосы со лба.
  «Я бы хотел, чтобы вы кое-что послушали», — сказал американец, повернувшись к большому катушечному магнитофону, стоявшему на столе рядом с ним.
  Джамал снова кивнул.
  Стоун включил магнитофон. Начальник отдела внимательно наблюдал за лицом Джамала, пока диктофон воспроизводил разговор между ним и Омаром Мумтаззом. На протяжении всего разговора, даже во время обсуждения костюмов и обуви, лицо Джамала оставалось бесстрастным.
  «У нас нет абсолютно никаких сомнений, что это ваш голос», — сказал Стоун, выключив прибор. «Я не буду утомлять вас объяснением технических методов анализа, которые позволяют нам быть настолько уверенными в вашей личности. Мы также понимаем смысл закодированного сообщения. Это ваша просьба о предоставлении оружия и взрывчатки».
  Джамал моргнул. Он достал сигарету Marlboro. Стоун продолжил.
  «Меня беспокоит только одно. Нам сообщили, что вы планируете убить президента Соединенных Штатов. Если это правда, я должен предупредить, что вы встали на крайне опасный путь. Путь, который будет иметь разрушительные последствия для вас и вашей организации».
  Стоун мягко склонил голову, словно священник, только что совершивший последнее причастие над приговоренным к смерти.
  «Хотите что-нибудь сказать?» — спросил Стоун.
  «Да», — сказал Джамал, его глаза сверкнули от гнева. «Ливиец — лжец. Если ты ему веришь, ты дурак».
  «Ливиец?» — безразлично спросил Стоун.
  «Да, конечно, ливиец! Ливиец по имени Омар Мумтазз, который занимается контрабандой оружия и наркотиков. Ливиец, который знает меня как Набиля. Ливиец, который записывал мои телефонные разговоры. Ливиец, который выдумал историю о том, что я убил президента».
  «Ах да», — сказал Стоун.
  Джамал немного расслабился.
  «Не уточняя, конечно, что этот человек — Омар, вы сказали? — был источником нашей информации, позвольте задать вам вопрос. Зачем кому-то понадобилось выдумывать подобную историю о заговоре с целью убийства?»
  «Чтобы стать важным, — ответил Джамал. — Чтобы иметь что-то, чем можно торговаться. Я не знаю, зачем. Скажите мне сами. Почему люди продают ложную информацию спецслужбам? Это происходит каждый день».
  «Вы совершенно правы», — сказал Стоун. «Да, действительно. Люди распространяют ложную информацию. Совершенно верно».
  «Конечно, да», — сказал Джамал.
  «Но позвольте задать вам еще один вопрос. Зачем вам понадобился этот небольшой арсенал снаряжения? Полагаю, в список входили четыре пистолета с глушителями и сто килограммов высокоскоростной взрывчатки. Зачем вам понадобилось это?»
  «Соединенные Штаты этим не интересуются!» — заявил Джамал.
  Хоффман, который до этого молча слушал, наклонился вперед в своем кресле в сторону палестинца.
  «Чушь собачья», — сказал он. «Теперь это наше дело».
  Стоун доброжелательно улыбнулся Хоффману, а затем снова повернулся к Джамалу.
  «Возможно, вы хотели бы рассказать нам, почему это не касается Соединенных Штатов?»
  «ФАТХ — это военная организация, — ответил Джамаль. — Мы находимся в состоянии войны с Израилем. Это не секрет. Мы говорим об этом в каждом заявлении, в каждой речи, каждым вздохом. Также не секрет, что мы ведем борьбу с другими арабскими режимами, которые хотят уничтожить палестинскую революцию. Любой военной организации нужно оружие. Я не буду обсуждать этот вопрос дальше. Это не ваше дело».
  «Молодой человек!» — резко сказал Стоун. — «Вам не нужно меня поучать. Я не совсем незнаком с логистическими требованиями военных действий. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к складу оружия и взрывчатки в Риме и заговору с целью убийства президента Соединенных Штатов».
  «Никакого заговора с целью убийства президента Соединенных Штатов нет», — повторил Джамал.
  «Да, конечно», — Стоун заботливо улыбнулся. Он выглядел как игрок в бридж, наблюдающий, как карты падают так, как и должны, каждая из них опускается на стол, несмотря на все попытки противника сопротивляться.
  «Господин Рамлави, — сказал Стоун, впервые назвав Джамала настоящим именем. — Я мог бы задать вам много вопросов. Я мог бы спросить вас об организации под названием «Чёрный сентябрь» и о вашей связи с ней. Я мог бы спросить вас о роли разведки ФАТХ в создании этой организации. Я мог бы спросить вас, где вы были несколько месяцев назад, когда в Роттердаме взорвался нефтехранилище. Или где вы были, когда в Гамбурге было совершено нападение на завод электроники. И я совершенно уверен, что со временем я получу ответы на эти вопросы».
  Джамал смотрел на дверь, на окна, явно размышляя, сможет ли он сбежать.
  «Даже не думай об этом, придурок, — сказал Хоффман. — Одно движение в сторону от этого стула — и ты труп».
  Палестинец неловко откинулся на спинку кресла.
  «Суть в том, — продолжил Стоун, — что я мог бы задать вам эти — скажем так, неловкие — вопросы. Но пока я этого делать не буду».
  «Хорошо, — сказал Джамал. — Это не твоё дело».
  «Давайте предположим на данный момент, что вы правы. Военные операции ФАТХ не касаются Соединенных Штатов. Совершенно никак. Давайте пойдем дальше и предположим на данный момент, что организация, называющая себя «Черный сентябрь», тоже нас не касается. Вы умный молодой человек. Может быть, вы объясните, что позволяет мне делать такие предположения, что ФАТХ и «Черный сентябрь» не представляют интереса для Соединенных Штатов?»
  «Я не знаю», — сказал Джамал.
  «Ответ, в общем-то, совершенно очевиден. Подобные предположения мы можем сделать, основываясь на твердом убеждении, что Соединенным Штатам и их гражданам никоим образом не угрожают ФАТХ и «Черный сентябрь». Вы меня понимаете?»
  Джамал наклонил голову и с любопытством посмотрел на Стоуна.
  «Я ничего не знаю о «Чёрном сентябре», — сказал Джамал.
  «Конечно, нет», — сказал Стоун.
  «Но могу вам сказать, — заявил Джамал, — что американцы не являются мишенью для ФАТХа».
  — Да ладно, — сказал Стоун. — Ах, как бы мне хотелось просто поверить вам на слово. Но проблема, видите ли, в том, что между нами нет никакой связи доверия. У нас нет абсолютно никаких оснований верить вашим заверениям. Никаких. Как же это исправить? Я вижу только один способ: чтобы вы сделали жест, подтверждающий, что вы говорите мне правду. Жест доброй воли. Может, продолжу?
  «Да», — ответил Джамал.
  «Вопрос в том, какой жест был бы уместен? У вас есть какие-нибудь идеи?»
  "Нет."
  «Тогда я внесу предложение. Я хотел бы, чтобы вы приказали своим людям в Риме утилизировать оборудование, полученное от ливийцев — оружие и взрывчатку — в таком месте, где мы сможем контролировать процесс утилизации и подтвердить его факт. Вашим людям не обязательно знать, почему вы предпринимаете эти действия. Можете сказать им, что оборудование неисправно, если хотите».
  Джамал изучал американское образование.
  «Какая разница, если мы выбросим оружие и взрывчатку?» — спросил он. «Мы всегда можем раздобыть больше оружия из другого источника».
  «Да, конечно, — сказал Стоун. — Совершенно верно. Как я уже говорил, это просто жест доброй воли».
  «А что, если я откажусь?»
  «Тогда мы сами пойдем и возьмем оружие».
  «Это ваше предложение? Передать оружие и взрывчатку в Италии?»
  «Ну, нет, — сказал Стоун. — Не совсем. Есть еще кое-что, что я имею в виду. Это, пожалуй, самая важная часть. Это будет своего рода соглашение между нами, джентльменами, подводящее итог нашей сегодняшней беседы».
  «Что вы имеете в виду?» — спросил палестинец.
  «Это то, что мы в Америке назвали бы „договоренностью“».
  Джамал наклонился вперед, желая убедиться, что расслышал каждое слово.
  «Я хотел бы получить от вас заверения, что ни вы, ни ваша организация не будете совершать террористические акты против американских граждан или объектов. Ни сегодня, ни завтра, ни на следующей неделе, ни в следующем году. Как вы можете видеть по моему присутствию здесь, в Бейруте, мы относимся к таким вопросам очень серьезно».
  Джамал кивнул. Старик был прав, подумал он про себя. Они напуганы.
  «В свою очередь, — продолжил Стоун, — я заверяю вас, что моя организация будет рассматривать ваш конфликт с Израилем как состояние войны, в которой Соединенные Штаты не являются комбатантом. Мы не будем вмешиваться в ваши операции, если они не будут ставить под угрозу американскую собственность, граждан или интересы. Мы также не будем вмешиваться в действия израильтян. Мы оставим им свободу делать все возможное, чтобы уничтожить вас. Мы можем даже одобрять некоторые из их действий. Но мы не будем вмешиваться напрямую. Это не наша война».
  Стоун сделал паузу и улыбнулся. «Сможем ли мы достичь такого взаимопонимания?»
  «Я не могу дать вам ответ, — сказал Джамал. — Это очень важные вопросы. Не мне их решать».
  «Конечно, нет», — сказал Стоун. «Я прекрасно понимаю. Но, возможно, вы могли бы передать наше сообщение соответствующему лицу».
  «Возможно, я смогу это сделать», — сказал Джамал. У него кружилась голова. Он вспоминал слова Старика, сказанные им более двух лет назад, когда тот впервые разрешил контакт с американцами. Нам нужна дверь на Запад. И вот, казалось, эта дверь наконец-то открывается.
  «Что мне сказать тому, кто принимает решения?» — спросил Джамал.
  «В точности то, что я вам и говорил».
  «Значит, американцы предлагают пакт о ненападении?»
  «Ничего столь грандиозного, — ответил Стоун. — Мы просто говорим, что Соединенные Штаты не являются воюющей стороной в арабо-израильском конфликте. Это является и традиционно является основной предпосылкой нашей политики на Ближнем Востоке. Признавая этот факт, мы просим вас избегать нападений на американцев».
  «Когда вам нужен ответ?» — спросил Джамал.
  «Сегодня вечером, — сказал Стоун. — К полуночи».
  «А что, если это невозможно?»
  «Тогда у нас возникнет очень серьезная проблема».
  «Я сделаю все возможное», — сказал Джамал.
  «Хорошо», — сказал начальник отдела. «Мы будем ждать вас здесь».
  Стоун встал и пожал руку молодому палестинцу. Роджерс вернул свой автоматический пистоль и проводил его до двери.
  
  
  
  Они провели вторую половину дня и начало вечера, играя в покер. Хоффман выиграл 400 долларов. Ему невероятно повезло.
  Хоффман, воодушевленный выигрышем, предложил приготовить ужин. Он отправил Фуада за продуктами и двумя упаковками пива по шесть банок. Когда Фуад вернулся с продуктами, Хоффман смастерил импровизированный фартук из банного полотенца, вошел на кухню и приготовил ужин из спагетти с мясным соусом, чесночного хлеба и мороженого с горячим шоколадным соусом. Ужин был превосходным. Особенно хорош был горячий шоколадный соус, приготовленный из растопленных кусочков горько-сладкого шоколада. После ужина Хоффман предложил еще поиграть в покер. Желающих не нашлось, поэтому Хоффман сыграл в пасьянс.
  
  
  
  Джамал вернулся незадолго до полуночи. Он был красный и запыхавшийся. Роджерс провел с ним ту же процедуру, что и раньше, забрав его пистоль и обыскав. В комнате пахло чесноком и шоколадом.
  Джамал сел на стул. После предыдущего визита он привел в порядок свою одежду и теперь был одет в деловой костюм. Казалось, он присутствовал на историческом событии, подобном подписанию договора, положившего конец войне.
  «У меня есть ответ», — сказал Джамал.
  «Очень хорошо», — сказал Стоун.
  Джамал все еще слегка запыхался. Казалось, ему с трудом удавалось произнести нужные слова.
  «Так что же это?» — спросил Хоффман. «Какой ответ?»
  «Да, — сказал Джамал. — Ответ — да. Я передаю вам это слово от высшего авторитета Фатха».
  «И чему же ФАТХ дает согласие?» — спросил Стоун.
  «Фатх не будет нападать на американских граждан или собственность, понимая, что Соединенные Штаты не займут чью-либо сторону в конфликте с Израилем. И мы избавимся от оружия в Италии».
  «Один небольшой нюанс, — сказал Стоун. — Само собой разумеется, что я не могу говорить от имени Конгресса или наших политиков. Я говорю только от имени своего ведомства».
  «Что может быть могущественнее ЦРУ?» — спросил Джамал.
  «Что же на самом деле?» — ответил Стоун. «Значит, мы пришли к взаимопониманию?»
  «Да», — ответил палестинец.
  «Превосходно!» — Стоун повернулся к Роджерсу.
  «Продолжайте обсуждение деталей с Томом. Я надеюсь, вы сможете время от времени встречаться, чтобы обмениваться мнениями по обсуждавшимся вопросам. Надеюсь, это не создаст для вас никаких проблем».
  «Мы уже встречались раньше, — сказал Джамал. — Мы можем встретиться снова».
  Стоун положил руку на локоть Джамала и медленно проводил его до двери квартиры.
  «Я очень рад знакомству с вами», — сказал американец. Он произнес это так, словно директор школы прощается с гостем на танцевальном вечере.
  
  
  
  Спустя несколько часов Роджерс все еще наслаждался событиями вечера, выпивая в баре на Хамра-стрит. Хоффман предложил «Черную кошку», но Роджерс отговорил его. Почему-то это место показалось Стоуну неподходящим, поэтому они отправились в «Сент-Джорджес».
  Роджерс был поражен выступлением Стоуна и сказал ему об этом. Начальник отдела манипулировал палестинцем так же мягко и точно, как если бы управлял им с помощью невидимых проводов. Он провел члена ФАТХ через лабиринт вариантов и решений, убедив его, что то, что служит интересам агентства, в равной степени служит и его собственным, и позволил ему, по сути, завербовать самого себя. И он совершил это чудо с человеком, подозреваемым в планировании убийства президента Соединенных Штатов!
  «Есть одна вещь, которую я должен сказать вам совершенно откровенно», — сказал Стоун, допивая второй мартини.
  «Что это?» — спросил Роджерс.
  «По-моему, я не упоминал вам раньше, что по пути из Вашингтона я остановился в Риме на несколько часов. Там один из сотрудников Управления безопасности провел тест на полиграфе этому ливийцу — господину Мумтаззу».
  "Что случилось?"
  «В целом, он справился неплохо. Но вот с этой абсурдной историей про заговор с целью убийства он провалился».
  Хоффман поднял бокал, произнося тост.
  «Вы отлично справились, — сказал Хоффман. — Без шуток. Наблюдать за работой настоящего профессионала — одно удовольствие. Но должен вам сказать, друзья мои, что в этом деле самое интересное только начинается».
  Бокалы чокнулись. Наступила пауза, пока они пили и размышляли о необычайных событиях последних нескольких дней. Роджерс вспомнил что-то, сказанное Хоффманом накануне.
  «Расскажите мне о Вилли, агенте из Будапешта», — сказал Роджерс.
  «Нет, вы же не хотите, чтобы я сейчас рассказывал эту старую историю, — сказал Хоффман. — Не тогда, когда мы празднуем».
  «Да, я согласен», — ответил Роджерс.
  Хоффман посмотрел на Стоуна. Начальник отдела кивнул в знак согласия. Расскажи ему эту историю.
  «Хорошо, но у этой истории не очень счастливый конец».
  «Просто расскажи мне эту чертову историю», — сказал Роджерс, слегка пьяный.
  «Хорошо. После войны у нас была целая сеть агентов в Восточной Европе. Многие из них работали на немцев. Это были крепкие, недалекие людишки. Они ненавидели русских и жаждали работать на дядю Сэма. Но они также до смерти боялись, что мы их предадим».
  "Почему?"
  «Потому что они не были глупыми. Ты сказал, что хочешь услышать эту историю, так что заткнись».
  «Извините», — сказал Роджерс.
  «Больше всего мне нравился Вилли, — продолжил Хоффман. — Он был венгром, лет сорока. Вся его семья погибла на войне. Разлетелась на куски. Сначала я думал, что он пытается искупить свою вину, отомстить или что-то в этом роде. Позже мне пришло в голову, что он, вероятно, просто пытался заработать денег. Кто знает? В любом случае, мы использовали его в Венгрии, и он выполнял для нас кое-какую работу. У него был друг в венгерской службе безопасности, который позволял ему фотографировать документы. Это была неплохая небольшая операция».
  «Что пошло не так?»
  «Однажды к нам подошли британцы. Они сказали, что у них есть доказательства того, что наш коротышка — мошенник. Предположительно, он контрабандой ввозил американские сигареты в Будапешт, чтобы немного подзаработать. Это было глупо с его стороны и представляло угрозу безопасности. Мы разозлились. Мы вызвали нашего человека на экстренное совещание. Сделали это небезопасным образом. Отправили ему письмо на домашний адрес. Всем было наплевать. Мы подумали, что этот парень нас обманул. В любом случае, этот бедняга пришел на встречу со мной и Стоуном, дрожа как осиновый лист. Он был в ужасном состоянии. У него не было вразумительных ответов ни на один из наших вопросов».
  «Он мне все еще нравился. Мне было его жаль. Не знаю почему. Но британцы говорили, что он — плохая новость. Мистер Стоун согласился, и я согласился. Все согласились. Поэтому мы сказали ему «прощай».»
  «Вы когда-нибудь подтверждали слова британцев?» — спросил Роджерс.
  «Нет, — сказал Хоффман. — Я же вам говорил. Всем было наплевать».
  «Что случилось с Вилли?»
  «Он умер в течение шести месяцев», — сказал Хоффман. «В каком-то смысле, так ему и надо».
  «Почему?» — спросил Роджерс.
  «Потому что он был дураком, раз доверился нам».
  
  
  
  На следующее утро, по пути в аэропорт, Стоун заехал в офис Роджерса. Пожилой мужчина выглядел подтянутым и румяным. Он был одет в, как обычно, повседневную одежду: галстук-бабочку, твидовый пиджак, серые брюки и старые, но хорошо начищенные коричневые оксфорды. Стоун закрыл за собой дверь, поискал диван, а когда понял, что его нет, сел на стул рядом со столом.
  «У вас нет дивана», — заметил Стоун.
  «Да, сэр», — ответил Роджерс.
  «Какое у вас сейчас звание?»
  «Я — R-6», — сказал Роджерс.
  «А когда вы получите свой кожаный диван и комод из вишневого дерева?»
  «Р-3».
  «Ну что ж, это уже что-то, чего стоит ждать, не правда ли?» — саркастически заметил Стоун. «Иногда я поражаюсь мелочности правительства Соединенных Штатов. Неужели они действительно думают, что людьми движет желание приобрести дополнительную офисную мебель?»
  «Некоторые люди, вероятно, таковы», — сказал Роджерс.
  «Хотите диван?» — спросил Стоун. «Я вам его принесу».
  «Честно говоря, мне всё равно».
  «Нет, конечно, нет».
  Стоун поправил свой галстук-бабочку так, чтобы оба конца были идеально ровными, а затем приступил к делу.
  «Я хочу обсудить детали», — сказал Стоун.
  «Что вы думаете о том, как поступить с палестинцем?»
  «Именно так», — сказал Стоун. «Бог кроется в деталях».
  Роджерс кивнул. «Где же дьявол?» — подумал он.
  «Итак, — сказал Стоун, — я думаю, вам следует встречаться с Пекоком каждые несколько месяцев, вам или одному из ваших агентов. Держите его на поводке. Не расспрашивайте его слишком много о том, чем он занимается. Вы же не его няня».
  «Что нам делать с израильтянами?» — спросил Роджерс.
  "Ничего."
  «Но разве они не попытаются что-нибудь сделать с Джамалом?»
  «Я понятия не имею, — сказал Стоун. — Я не могу предсказать, что кто-либо предпримет. Ни израильтяне, ни мы, ни наш палестинский друг».
  «Кто он такой на самом деле?» — спросил Роджерс.
  "Извините?"
  «То есть, Пекок — это агент? Актив? Контакт? Какие у нас с ним отношения?»
  «Ах, да, — сказал Стоун. — Затруднительное положение. Что всё это значит? Исключительно в целях бухгалтерского учёта мы будем рассматривать произошедшее вчера как вербовку, хотя это и не было вербовкой в обычном смысле слова. Мы немедленно зачислим этого парня в список действующих агентов, если он выполнит свои обещания в Риме. Тот факт, что он не считает себя агентом, нас устраивает».
  «Это не создаёт никаких проблем?» — спросил Роджерс, вспоминая, какое замешательство вызвал этот же вопрос два года назад в ходе обсуждений с Маршем и Стоуном.
  «Никаких проблем», — спокойно ответил Стоун.
  «Простите за вопрос, но значит ли это, что палестинец выиграл спор?»
  «Никто не выиграл, — сказал Стоун. — Это просто означает, что мы усвоили урок и не будем настаивать на контроле. По сути, мы принимаем его определение отношений. Если он спросит, вы должны убедить его в том, что мы вступили с ним в своего рода «связь» как со старшим офицером разведки ФАТХ. У нас есть подобные договоренности со всевозможными неприятными людьми. Как я уже сказал, это не проблема».
  «Да, сэр», — ответил Роджерс.
  «Хорошо», — сказал Стоун, поднимаясь со стула.
  «Можно задать ещё один вопрос?»
  "Конечно."
  «Как вы думаете, причастен ли палестинец к событиям "Черного сентября"?»
  «Возможно», — сказал Стоун. «Вполне вероятно».
  «Вас это беспокоит?»
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Вас беспокоит тот факт, что мы сотрудничаем с террористом?»
  «О», — сказал Стоун.
  Он повернулся и посмотрел в окно.
  «Позвольте мне ответить на ваш вопрос откровенно, и вы забудете, что я когда-либо говорил эти слова. Мораль в абстрактном смысле — слишком сложная проблема, чтобы я мог её понять. Я оставляю её философам-моралистам. Что я действительно понимаю, так это практический вопрос защиты жизней американских граждан. У меня нет никаких сомнений — абсолютно никаких — в том, что отношения, которые мы вступаем в них, будут служить этой цели. Остальное слишком сложно».
  
  
  ЧАСТЬ VIII
  
  
  
  Июнь-ноябрь 1972 г.
  
  
  
  
  
  35
  
  
  Тель-Авив; июнь 1972 г.
  
  
  Из рабочего стола Якова Леви в штаб-квартире Моссада открывался вид на хаотичный городской пейзаж Тель-Авива. Здание находилось в центре Тель-Авива, недалеко от старого железнодорожного вокзала Хайфы, посреди шума и суеты города. Леви осваивался на новой должности офицера, занимавшегося сбором разведывательной информации о палестинских партизанах. Он все еще наслаждался своим преображением. Он был героем. У него был свой кабинет. Он был дома.
  Леви наслаждался обыденностью своей новой жизни. В Бейруте он каждый день ходил в офис в шелковом галстуке и деловом костюме. Здесь же он носил рубашку с расстегнутым воротником, свободные габардиновые брюки, а летом — сандалии. Тело Леви, казалось, тоже расслабилось. Его волосы перестали быть такими жесткими и вьющимися, как в Бейруте, и стали мягче и свободнее. Ком в животе тоже, казалось, расслабился, и он перестал жевать антацидные таблетки. Он говорил на иврите весь день и всю ночь и наслаждался этим. Когда к нему на улице подходили новоприбывшие иммигранты, говорящие по-английски или по-французски, он притворялся, что не понимает.
  Леви любил совершать долгие прогулки в обеденное время. Он выходил из здания штаб-квартиры Моссада и шел по улице Арлосорофф в сторону моря. Он проходил мимо улицы Дизенгофф, где располагалось множество прекрасных магазинов, а затем продолжал идти мимо улицы Бен-Йехуда, пока не доходил до пляжа и Средиземного моря. Как же сильно море здесь отличалось от моря в Бейруте. Намного спокойнее и чище, оно разбивалось о мягкий песок Израиля, а не о скалистый берег Ливана.
  Леви никак не мог понять, гуляя по городу, что все окружающие его люди были евреями! Люди, смотревшие фильм в кинотеатре на Бен-Йехуде; женщины в универмагах, продавщицы и покупатели; и красивые девушки на пляже с золотисто-коричневой кожей; и мужчины, игравшие в падел-бол и изо всех сил пытавшиеся произвести на них впечатление. Все они были евреями. В этом и заключалось чудо. Не было никого другого, кого можно было бы впечатлить, соблазнить или кем можно было бы соблазниться.
  В первые несколько месяцев после возвращения в Израиль Леви иногда вел себя немного неадекватно. Однажды он зашел в киоск на улице Дизенгофф, где продавались футболки с надписями, сделанными от руки. Леви попросил продавца сделать футболку с надписью на иврите: «Арабы могут идти к черту!» Он надел ее в офис, где коллега мягко попросил его снять.
  Израиль в 1972 году, подобно Леви, пытался научиться расслабляться. Великие битвы за создание государства были выиграны. Проблемы теперь приобрели менее героический характер, как и в большинстве других стран. Попытки заселить землю привели к массовой миграции бедных сефардских евреев из Марокко. В результате на территории Израиля теперь жили богатые и бедные евреи. Богатые были белыми, из Европы, а бедные — черными, из Северной Африки. И были проблемы, возникающие из-за власти: война 1967 года аннексировала огромные территории, намного превышающие размеры самого государства, которые нужно было охранять и управлять ими. Для израильтян было новым ощущением — действовать как оккупационная армия и видеть страх и ненависть на лицах побежденных врагов. «Почему они так нас ненавидят? — задавались вопросом израильтяне. — Мы всего лишь боремся за свое право на существование».
  В начале 1970-х годов в обиход вошло новое слово, описывающее, против кого боролись израильтяне. Это были не египтяне или сирийцы, которых уже разгромили. И уж точно не палестинцы, чье имя большинство израильтян предпочитали не произносить. Это были «террористы». Они были врагами Израиля и всего мира.
  В 1972 году Израиль наслаждался своей обыденностью, но одновременно и боялся её. Страну тянуло одновременно в двух направлениях: внутрь, к особой и уникальной идентичности еврейского народа, которую иудаизм прославлял на протяжении всей истории; и наружу, к универсальным ценностям и эмоциям.
  Леви задавался вопросом, не в этом ли заключается парадокс современного Израиля: если евреи теперь такие же, как и все остальные, со своим государством и армией, то как же они остаются особенными и непохожими на всех остальных? Были ли они избраны Богом, чтобы после 5000 лет страданий стать народом, сталкивающимся с обычными проблемами борьбы с терроризмом, поддержания обороноспособных границ и управления оккупированными землями?
  
  
  
  Леви с головой погрузился в новую работу. Он вернулся домой как раз в тот момент, когда начиналась трагедия «Чёрного сентября», поэтому работы в его отделе было предостаточно. Весь день он занимался сбором и анализом информации, пытаясь выявить закономерность в тянущейся череде террористических операций в Европе. Он просматривал файлы в поисках имён, дат и мест, которые помогли бы разгадать загадку «Чёрного сентября».
  Продвижение шло медленно. В некоторые дни он проводил так много времени, рассматривая фотографии подозреваемых палестинцев, читая расшифровки перехваченных арабских сообщений и анализируя ливанскую прессу, что задавался вопросом, действительно ли он покинул Бейрут.
  Леви работал в отделе с десятью другими офицерами. Он не был самым старшим по званию, но благодаря недавней командировке в Бейрут он был самым опытным аналитиком организаций федаинов, и другие офицеры уважали его. Леви постепенно понял, что старая гвардия Моссада считала его своим. Леви не был уверен, почему — возможно, дело было в его европейском происхождении, — но он был доволен. Такие вещи имели огромное значение в Моссаде. В мире не было ни одного закрытого клуба с более сложной иерархией статусов, чем израильская служба безопасности.
  Члены Старой гвардии почти все родились за пределами Израиля. Многие из них во время войны за независимость 1948 года были офицерами разведки в организациях «Хагана», «Лехи» или «Иргун». Они прибыли в Палестину со всех уголков земного шара. Все они были беженцами, бежавшими из Европы в 1930-х годах в Китай, Россию, Индию, Америку — и оттуда добрались до Эрец-Исраэль. Казалось, они говорили на всех языках мира. Проводилась ли операция в Эфиопии? Наверняка находился агент Моссада, свободно владеющий амхарским языком. Проводилась ли операция на Дальнем Востоке? Там были носители китайского языка (мандаринского и кантонского диалектов), японского, корейского, тайского — все они пережили военные годы и добрались до еврейской родины. Старая гвардия прошла обучение в самой жестокой школе, которую когда-либо знал мир, и они не давали молодым людям забыть об этом.
  Молодые офицеры Моссада представляли собой совершенно иное поколение. Они пришли в службу безопасности не из отчаянного мира изгнанников 1930-х и 1940-х годов, а из израильской армии, из гордой и самодостаточной военной ветви нового еврейского государства. Они присоединились к Моссаду, зарекомендовав себя в подразделениях специального назначения армии и флота. По-своему они были такими же стойкими, как и поколение беженцев.
  Когда Леви смотрел на своих молодых коллег, он видел крепкие, мускулистые тела и темные лица. Многие из них были евреями восточного происхождения, чьи семьи жили в Багдаде, Касабланке или Каире. Возможно, им было трудно говорить по-английски и по-немецки. Но они прекрасно говорили по-арабски. И это, как подозревал Леви, было именно тем, что нужно государству Израиль в 1970-х годах.
  Золотые времена Моссада закончились. Эйхман и другие нацистские военные преступники были пойманы. Еврейские сети в Советском Союзе, которые позволили Моссаду получить секретную речь Хрущёва на съезде партии 1956 года, были в основном разрушены. Больше не было особой необходимости посылать перепуганных курьеров через Россию и Восточную Европу, чтобы собирать крупицы разведывательной информации, которую Моссад использовал для обмена с западными разведывательными службами. Израильтянам больше не нужно было просить милостыню и торговаться, чтобы просто выжить. Это было обеспечено.
  Теперь задачи были другими. Проблема заключалась в манипулировании обстановкой вокруг Израиля. Награждение друзей и наказание врагов на Ближнем Востоке. Молодые люди вокруг Леви заработали свою репутацию не в Москве или Риме, а десантируясь в Курдистан, чтобы помочь шаху Ирана создать проблемы для Ирака; или десантируясь в Южный Судан, чтобы помочь разжечь гражданскую войну. Или тайно отправляясь в Марокко, чтобы помочь обучить марокканскую армию борьбе с партизанами Полисарио. Это были новые вызовы, и они включали в себя то, что больше всего нравилось новому поколению Моссада: играть в игры с арабами, сводить арабов с ума.
  Силовые структуры процветали, потому что все принимали правила. Каждый трудоспособный израильский мужчина служил в армии — каждый журналист, политик, авангардный интеллектуал — и все они принимали основные императивы военной дисциплины. Интересы национальной безопасности стояли на первом месте: журналист соглашался на цензуру; политик соглашался не задавать правительству вопросов по некоторым деликатным темам; все соглашались защищать силовые структуры — Моссад; Шин-Бет, израильское ФБР; Аман, или военную разведку; подразделение 8200 Амана, занимавшееся сбором радиоэлектронной разведки; подразделение 269 генерального штаба армии, проводившее секретные операции; и Бюро научных исследований, или «Лекем». И из всех этих элитных подразделений самым элитным был Моссад — Институт. Если безопасность Израиля была светской религией нации, то офицеры Моссада были ее верховными жрецами.
  
  
  
  Леви полностью погрузился в мир «Черного сентября». Он стал дежурным офицером по этому делу, человеком, который ежедневно просматривал собранные отчёты агентов и перехваченные сообщения в поисках информации, которая могла бы помочь израильтянам предотвратить следующее нападение. Леви легко справлялся с этой задачей. Он был хорошо организованным человеком. Ему нравилось составлять списки, перечитывать старые файлы, извлекать из памяти обрывки информации и сопоставлять их с текущими разведывательными данными.
  Леви беспокоился, что всегда отстает на несколько шагов от тех, за кем следил. Интуиция подсказывала ему, что «Черный сентябрь» — это уловка, что их операции на самом деле являются делом рук ФАТХа. Но этого было недостаточно. Ему нужны были доказательства: имена людей, которые планировали операции, поставляли оружие, организовывали доставку грузов, платили боевикам. Ему нужно было снять маску и увидеть работу механизма, понять, как каждый элемент этой тайной организации взаимодействует друг с другом.
  В качестве упражнения Леви собрал все доступные ему факты о двух операциях «Чёрного сентября»: взрыве на заводе электроники в Гамбурге и саботаже нефтяного терминала в Роттердаме. Он начал замечать закономерность, характерный признак, который позволял идентифицировать эти и другие операции как дело рук конкретного человека. У этих операций было несколько очевидных общих характеристик:
  —Они были тщательно спланированы. Бомбы взорвались там, где и когда и должны были. Они нанесли именно тот ущерб, который был запланирован, ни больше, ни меньше. Предупреждения подавались по мере необходимости. Заслуга приписывалась в отдаленной столице, обычно всего через несколько минут после атаки.
  —Они были чистыми. Не было никаких очевидных улик. Испуганные арабы не были пойманы при попытке скрыться с места преступления. Отпечатков пальцев не было обнаружено. Оружие с отслеживаемыми серийными номерами не было изъято.
  —Они были профессионалами. Леви подозревал, что организатором должен быть опытный офицер разведки, умеющий заметать следы. Проверки арабского преступного мира в Европе и агентов, действовавших на периферии партизанского движения, не дали никаких результатов. Запросы к торговцам оружием, которые могли поставлять оружие и взрывчатку, также ничего не выявили. Тот, кто планировал операции, был достаточно искусен, чтобы держать несколько слоев подставных лиц между собой и результатами своей работы.
  —Это были действия человека, говорившего по-немецки. Хотя «Чёрный сентябрь» действовал по всей Европе, казалось, что в Западной Германии он с необычайной регулярностью наносил удары. Тот, кто планировал эти операции, чувствовал себя там комфортно, говорил на местном языке и понимал культуру.
  Требование знания немецкого языка пробудило в памяти Леви нечто важное. В Бейруте был палестинский агент, известный своим континентальным обаянием и способностью соблазнять женщин из всех провинций Европы. Теперь Леви вспомнил голос этого палестинца, записанный на прослушивающее устройство, установленное агентом Моссада, который на немецком языке признавался в любви прекрасной фройляйн. Тогда Леви сосредоточил свои исследования на этом конкретном палестинце. Представляя себе лицо «Чёрного сентября», он видел не анонимную фигуру в тени, а гладко выбритую молодую женщину в чёрной кожаной куртке.
  У Леви было еще одно предположение, которое он начал формулировать давным-давно в Ливане. Американцы не глупы, рассуждал Леви. Они, должно быть, пытались проникнуть в ФАТХ, как и мы. Куда бы обратилось ЦРУ за вербовкой агента? Конечно же, в разведывательную службу ФАТХ! Именно этим и занимаются шпионы. Они вербуют других шпионов. Иначе какой в этом смысл?
  Поэтому Леви начал второе, параллельное расследование. Он попросил в канцелярии предоставить файлы, которые Моссад собрал о проникновении американцев в руководство ФАТХ. Библиотекарь извинился. Конкретного файла по этой теме не было. Сотрудники Моссада, конечно, собрали информацию по этому вопросу, но она была разбросана по различным файлам. Поэтому Леви начал читать.
  Он наткнулся на важную улику почти случайно. Однажды утром он сидел в регистратуре, темной комнате без окон в центре здания штаб-квартиры Моссада, пытаясь решить, какие документы запросить сегодня. Он уже просмотрел реестр по ФАТХ, по «Старику», по Джамалю Рамлави и еще десятку палестинцев.
  По наитию он запросил документы по Народному фронту освобождения Палестины. Возможно, НФОП рассматривал версию о проникновении американцев в ФАТХ. Леви провел утро, читая отчеты агентов и оперативных сотрудников. Он работал и во время обеда. Поздно вечером, открывая, казалось, сотую за день папку, он увидел нечто, что показалось ему до жути знакомым. Это было закодированное сообщение, спрятанное в ящике с изображением слона в дьявольском лабиринте дамасского базара. К нему была прикреплена расшифрованная версия на иврите, которую он никогда раньше не читал.
  Леви едва мог поверить своим глазам. Разведывательный отчет НФОП, казалось, подтверждал, что два расследования Леви были сосредоточены на одной и той же теме. Начальник оперативного отдела «Черного сентября» и американский агент по проникновению в ФАТХ, по всей видимости, были одним и тем же человеком!
  Леви доложил о своих предварительных результатах начальнику отдела.
  «Не торопитесь, — сказал начальник. — Это слишком умозрительно».
  «Предположительно?» — спросил Леви, чувствуя комок в животе, который он слишком хорошо помнил с давних времен.
  «А если вы ошибаетесь, то это слишком опасно. Посмотрите ещё раз».
  Итак, Леви вернулся к своим файлам. Он перечитал их еще раз. Он обнаружил новые подробности. Затем, в начале июня, в деле произошло поразительное событие. Из Европы — от дружественного чиновника в Риме — поступила информация, настолько недвусмысленная и очевидная, что заставила начальство Леви обратить внимание на то, что он говорил.
  В конце июня 1972 года Леви представил руководителям разведки свой доклад о Джамале Рамлави. Встреча состоялась вдали от офисов в центре города, в более современном комплексе на холме с видом на Хайфскую дорогу, прямо перед поворотом на Герцлию. На вывеске перед зданием было написано: «Министерство обороны, Бюро исследований».
  Группа называлась на иврите « Рашай» . Вожди. Этого было достаточно.
  Леви ждал в коридоре за дверью конференц-зала, пока начальники закончат очередное дело. Он нервничал. Не из-за того страха, который он испытывал, будучи офицером, проводившим операции на вражеской территории. Скорее, это была робость. В Бейруте его единственным настоящим чувством был страх, и он, естественно, был невысказан. Теперь Леви должен был говорить за себя.
  Одетый в форму помощник открыл дверь и жестом пригласил его войти. Он был удивлен, насколько светло было внутри, залитое израильским летним солнцем.
  Мужчины за конференционным столом были одеты так же, как и Леви: в рубашки с расстегнутым воротником и короткими рукавами. Большинство из них курили. Многие были лысыми. Это могло быть похоже на философский семинар в Еврейском университете. Лица и обстановка в зале выглядели бы почти одинаково.
  Взгляд Леви остановился на пожилом мужчине, сидевшем в дальнем конце стола. Это был невысокий мужчина с густыми бровями, куривший трубку. Леви предположил, что это, должно быть, глава Моссада. На самом деле Леви никогда не встречал этого главу и даже не был уверен в его настоящем имени.
  «И что?» — спросил невысокий мужчина с густыми бровями. Это был короткий риторический вопрос, на который он ответил сам себе. «Итак, этот молодой человек — мистер Леви, и он пришел к нам сегодня, чтобы рассказать о своих исследованиях, посвященных «Черному сентябрю». Верно?»
  «Да», — сказал Леви. Его голос звучал как кваканье лягушки.
  "Так?"
  «Мой брифинг касается палестинца по имени Джамаль Рамлави, — начал Леви. — Сначала я расскажу вам, что нам о нем известно. Затем я расскажу, что мы подозреваем».
  «Да, да», — ответил невысокий мужчина с густыми бровями. «Не заставляйте нас ждать».
  «Да, шеф», — ответил Леви.
  «Не называйте меня вождем», — сказал маленький человечек.
  «Да, сэр», — сказал Леви. Должно быть, он глава службы, подумал Леви. Именно так должен выглядеть глава Моссада. Как дядя для всех.
  «Во-первых, что нам известно, — сказал Леви. — Мы знаем, что Джамал Рамлави — лидер «Чёрного сентября». Ещё две недели назад это было почти наверняка. Теперь это точно благодаря разведывательной информации, полученной из Рима. Я думаю, большинство из вас слышали запись разговора Джамала Рамлави. Да? Я принёс с собой магнитофон и могу включить её сейчас, если кто-то захочет послушать».
  «Мы это слышали», — сказал мужчина с густыми бровями.
  «Запись из Рима подтверждает то, что мы подозревали на протяжении многих месяцев», — сказал Леви.
  «Что это?» — скептически спросил маленький человечек, потягивая трубку.
  «Это доказывает, что Джамал Рамлави, высокопоставленный офицер разведки ФАТХ, является главным организатором операций «Чёрного сентября». Это доказывает, что он приобретал оружие и взрывчатку для «Чёрного сентября» в Италии, и, вероятно, в других странах Европы. Запись является доказательством того, что мы пытались донести до мира. «Чёрный сентябрь» — это ФАТХ».
  Заговорил ещё один мужчина. Тот, кого Леви не заметил, оглядывая комнату. Он не был похож на израильтянина; он выглядел как американец. Возможно, профессор Гарвардской юридической школы. Он был высоким и худым, настолько подтянутым, что его тело казалось почти стройным. На нём были свободные брюки цвета хаки и белая рубашка из оксфордской ткани на пуговицах. На нём были прозрачные пластиковые очки, которые придавали ему слегка мальчишеский вид. Он говорил быстрым, резким тоном, одновременно умным и нетерпеливым.
  «Запись этого не доказывает», — сказал чопорный профессор. «Возможно, то, что вы сказали, правда. Лично я в этом не сомневаюсь. Но запись этого не доказывает. Запись доказывает лишь то, что Рамлави договорился о приобретении четырех автоматических пистолетов и ста килограммов взрывчатки в Риме. На самом деле, она даже этого не доказывает, но мы примем это на веру».
  У Леви пересохло в горле. Он сделал глоток воды и продолжил инструктаж.
  «Эта запись — лишь последняя крупица информации. У нас есть косвенные доказательства причастности Рамлави к событиям «Чёрного сентября». У нас есть фотографии, на которых он встречается с человеком, арестованным в Каире в прошлом году после нападения на премьер-министра Иордании в рамках событий «Чёрного сентября».
  «И что?» — раздался другой голос из-за стола. Это был толстый мужчина в вязаной ермолке. «И что же доказывают фотографии? Близость. Контакт. А что это такое, мой друг? Ничего!»
  «У нас есть стенограммы допроса террористов из организации «Чёрный сентябрь», проведённого в Египте, в которых они утверждают, что проходили подготовку у человека, соответствующего описанию Рамлави».
  «О, как мило!» — сказал высокий худой мужчина, сидевший у окна. «Значит, теперь мы зависим от египтян в плане разведки? Боже упаси! Откуда они вообще что-то знают? Они что, вдруг стали гениями?»
  Все рассмеялись.
  Леви тогда понял, что над ним издеваются. Что эта группа больше всего на свете любит подшучивать над молодыми офицерами. Он уперся ногами в землю и продолжил инструктаж.
  «У нас есть и другие косвенные доказательства причастности Рамлави к «Чёрному сентябрю», но я не буду вас ими утомлять. Поверьте мне на слово. Я тщательно проанализировал доказательства и клянусь честью заявляю, что они достоверны. Этот человек причастен к операциям «Чёрного сентября». И точка. Поверьте мне на слово или найдите другого аналитика».
  «Пожалуйста, не так громко», — сказал мужчина с густыми бровями. Он снова закурил трубку. Теперь он был доволен. Ему не нужны были факты. Насколько Леви знал, все члены «Чифс» провели с документами больше времени, чем он. Им нужен был анализ.
  «Теперь я перейду к интересной части, — сказал Леви. — Здесь мы имеем дело не с неопровержимыми фактами, а со спекуляциями — предположениями, — основанными на имеющихся доказательствах».
  «Каковы ваши предположения?» — спросил маленький человечек. «Просто расскажите нам. Пожалуйста, не устраивайте из этого большого представления».
  «Ходят слухи, что Джамал Рамлави — американский агент».
  В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая звуками передвигающихся стульев, закуривающихся сигарет и курящихся трубок.
  «Это безумие, — сказал невысокий человечек с густыми бровями. — Совершенное безумие. Зачем нашим друзьям, американцам, это делать? Приведите доказательства этой сумасшедшей теории».
  «Доказательства весьма неоднозначны», — сказал Леви.
  «Ну и что?» — спросил толстяк в вязаной ермолке. «Мы что, выглядим глупо?»
  «Во-первых, мы знаем, что Рамлави импульсивен. Мы знаем, что в Бейруте он вел разгульный образ жизни. Гонялся за женщинами. За десятками женщин. Мы думаем, что у него даже был роман с женой французского дипломата».
  «Очень хорошо», — сказал высокий худой мужчина у окна. «Они достойны друг друга».
  «Мы знаем, что Рамлави — любимчик руководства ФАТХ, — продолжил Леви. — Мы знаем, что он был одним из членов ФАТХ, отправленных в Египет на специальный курс подготовки в сфере разведки. Мы знаем, что он говорит на многих языках, включая английский, французский, итальянский и немецкий. Мы знаем, что он много путешествовал».
  «И что?» — спросил толстяк. «Какое отношение это имеет к ЦРУ?»
  «Я к этому еще вернусь», — сказал Леви. «В Бейруте мы собрали данные о поездках всех, кто прилетал и улетал из международного аэропорта Бейрута».
  «Мы знаем. Мы знаем», — сказал мужчина с густыми бровями. «Как думаешь, кому это пришла в голову? А?»
  «Я перехожу к самому важному», — раздраженно сказал Леви. «Анализируя данные о поездках, мы обнаруживаем два случая, когда Джамал Рамлави находился за пределами Ливана в 1970 году одновременно с работой в качестве сотрудника ЦРУ под дипломатическим прикрытием в американском посольстве в Бейруте».
  Профессор юридического факультета постучал ручкой по стакану.
  «Мистер Леви, — тихо сказал профессор юридического факультета. — Как зовут этого сотрудника ЦРУ?»
  «Роджерс. Томас Роджерс.»
  «А куда же делись террорист и агент ЦРУ?»
  «В марте 1970 года они побывали в Кувейте, а в мае 1970 года — в Египте. Мы не можем подтвердить, что они действительно встречались. Но мы уверены, что они посетили эти страны одновременно».
  «Конечно, это может быть совпадение, — сказал чопорный профессор. — Даже дважды за год. Но, должен признать, это интересно».
  «Да», — ответил невысокий человечек с густыми бровями.
  «Да», — ответил толстяк в ермолке.
  «Продолжайте», — сказал профессор.
  «Второе важное доказательство — это отчет агента из архива о визите американского офицера разведки в Рим в июле 1970 года. Я бы его вообще не нашел, поскольку он не попал в досье ФАТХ. Я заметил его, когда изучал биографию итальянского генерала в Риме, который предоставил нам эту запись».
  «Продолжай, продолжай», — сказал маленький человечек. «Не вдавайся в подробности».
  «По словам этого агента в Риме, американский разведчик специально прилетел, чтобы встретиться с арабским агентом, возможно, палестинцем. Итальянцы так и не выяснили, с кем именно он должен был встретиться. Мы тоже. Но на прошлой неделе я попросил одного из наших друзей проверить, не путешествовал ли кто-нибудь интересный из Бейрута в Рим в июле 1970 года. И угадайте, кто выделился из одного из списков пассажиров МИД, путешествуя с поддельным алжирским паспортом, которым он пользовался несколько раз с тех пор?»
  «Рамлави», — раздалось несколько голосов за столом.
  «Верно», — сказал Леви, сияя от радости.
  «А кто же этот американец, приехавший в Рим?» — спросил чопорный профессор.
  «Марш. Джон Марш.»
  «И почему пришел мистер Марш, а не мистер Роджерс?»
  Леви на мгновение задумался.
  «Я не знаю», — наконец сказал он.
  «Хорошо, — сказал профессор. — Если бы вы ответили на этот вопрос, я бы заподозрил, что вы всё выдумываете. Иногда правильный ответ заключается в том, что мы не знаем, какой ответ правильный».
  Все присутствующие за столом мудро кивнули. Леви тоже кивнул.
  «Давай!» — рявкнул маленький человечек с густыми бровями. «Чего ты ждешь?»
  «После Рима все немного расплывчато, — сказал Леви. — У нас есть отчет от агента из Ливана. Я немного о нем знаю, так как раньше собирал его отчеты из тайников. Он священник и в свободное время немного детектив-любитель. Возможно, это немного сложно понять, поэтому потерпите немного. Священник получил от своего куратора из Моссада в Европе список людей, которые представляли для нас определенный разведывательный интерес. Одним из них был Джамал Рамлави. Поэтому он решил задать вопрос Роджерсу, сотруднику ЦРУ, о Рамлави».
  «Что он сделал?» — спросил толстяк в вязаной ермолке.
  «Он попросил Роджерса, сотрудника ЦРУ, предоставить информацию о Рамлави».
  «Какой идиот!» — воскликнул толстяк. «И что сказал Роджерс?»
  «Он велел священнику спросить израильтян».
  «Ах!» — воскликнул толстяк. — «Какой же у нас агент-идиот!»
  «Что ещё?» — спросил профессор.
  «И ещё кое-что. Доклад агента, который я сам вывез из Сирии. В тот момент я этого не понимал, но это был доклад палестинца, состоящего в Народном фронте освобождения Палестины».
  «Да, да. Мы знаем название группы», — сказал невысокий мужчина с густыми бровями. «Что говорилось в отчете?»
  «В сообщении говорилось, что руководство НФОП было убеждено в наличии американского агента внутри ФАТХ. Руководство НФОП не было уверено в личности агента, но подозревало, что это Рамлави».
  «Ну-ну-ну», — сказал коротышка. Говоря это, он вставил ёршик для чистки трубок в мундштук и вытащил оттуда комок влажной коричневой жижи. «Значит, теперь мы получаем разведывательную информацию от сумасшедших из ООП, вы мне это говорите?»
  «Мы берём это везде, где можем достать», — сказал Леви.
  «Верно», — сказал профессор юридического факультета в прозрачных пластиковых очках. «И поскольку вы так хорошо понимаете этот жизненный факт, возможно, вы сможете ответить на главный вопрос».
  «Что это?» — спросил Леви.
  «Главный вопрос в том, что нам со всем этим делать?»
  «Вам нужна моя рекомендация?»
  "Почему нет?"
  «Дайте подумать».
  «Не слишком долго, — сказал профессор. — Если слишком долго думать, станешь таким же, как и все мы. Не думай. Просто говори».
  «Мы могли бы сами попытаться использовать Рамлави. Пригрозить раскрыть его связи с американцами, если он не согласится сотрудничать с нами».
  «Неверно, — сказал профессор. — Интересно, но неверно. Палестинец просто предположит, что американцы всё рассказали своим израильским друзьям. Попытки шантажа ничего не дадут. Это только разорвёт связь с американцами. Есть ещё какие-нибудь идеи?»
  «Мы могли бы обратиться к Роджерсу, сотруднику ЦРУ. Или к Маршу, тому, кто был в Риме».
  «Опять ошибка. Слишком рискованно. Мы не хотим начинать вербовку сотрудников ЦРУ. Нам не нужны эти неприятности. Хотите узнать правильный ответ?»
  «Конечно», — сказал Леви.
  Ничего не делайте . На первых порах это всегда лучшее, что можно сделать. Ничего. Просто наблюдайте и ждите. Не мутите воду, не помешивая её. Наберитесь терпения».
  «Да, сэр», — ответил Леви.
  Вот и всё. Люди начали вставать со своих мест. Леви почувствовал себя каким-то подавленным: он проделал такой долгий путь, собрал весь этот материал, а ему сказали ничего не делать. Возможно, это было заметно, потому что, когда группа выходила из комнаты, к Леви подошли и профессор в строгой рубашке, и невысокий мужчина с густыми бровями.
  Леви наблюдал за их приближением и гадал: кто из них босс? Кто из них истинное лицо Моссада? Хитрый коротышка с сардоническим чувством юмора или сдержанный, тщательно контролирующий себя аналитик? Первым к Леви подошел мужчина в рубашке и пожал ему руку.
  «Меня зовут Натан Порат, — сказал мужчина в прозрачных очках. — Я начальник службы. Вы сегодня отлично справились. Продолжайте в том же духе».
  Он указал на невысокого мужчину с густыми бровями.
  «Это мой заместитель, Авраам Коэн», — сказал Порат.
  «Вы провели отличный брифинг, мистер Леви», — сказал Коэн.
  Порат отвел Леви в сторону. Вблизи он показался еще более типичным американцем. Он не потел. Волосы были аккуратно подстрижены. Голос был отрывистым. Он не жестикулировал, когда говорил. Леви показалось, что в нем почти нет крови. Порат смотрел на него своими ясными глазами сквозь прозрачные очки. Он говорил на языке отличников, которые руководят современными службами безопасности по всему миру.
  «Мы что-нибудь предпримем по поводу проблемы Рамлави, уверяю вас, — сказал Порат. — Но вы должны понимать, что это деликатный вопрос. Немного неловко осознавать, что американский агент руководит операциями ведущей террористической группировки в мире».
  
  
  36
  
  
  Тель-Авив; сентябрь 1972 года
  
  
  Леви находился за своим рабочим столом, когда из Мюнхена начали поступать первые сообщения. Восемь палестинских террористов проникли в Олимпийскую деревню на рассвете 5 сентября и удерживали в заложниках одиннадцать израильских спортсменов.
  Как и весь Израиль, Леви провел тот день, слушая радио. От новостей никуда не деться. У Леви был радиоприемник в его тесном кабинете. Был еще один в столовой. Был даже радиоприемник в обычно тихих стеллажах регистратуры. Примерно так было в каждом офисном здании и доме в Израиле. Люди останавливали свои дела и смотрели в радио, слушая ужасные новости из Германии.
  Из Мюнхена каждый час приходили сообщения. По радио, заложников было не одиннадцать, а девять. Террористы убили двух израильских юношей, когда захватили здание. По радио, все заложники будут убиты, если Израиль не освободит 236 палестинских заключенных. Террористы установили крайний срок: полдень, затем 13:00, затем 17:00, затем 22:00. Они запросили три самолета, чтобы доставить их и заложников в арабскую страну. Немцы согласились. Заложники направлялись в аэропорт.
  Израильтяне сидели у радио, слушали и молились. Люди разошлись по домам, ужинали, лежали в постели без сна, слушая новости. Леви остался в офисе. Сразу после часа ночи в Израиле прозвучало объявление. Слава Богу! Все девять израильских спортсменов были спасены. Представитель Федеративной Республики Германия объявил об успехе спасательной операции. Премьер-министр Израиля, слушая радио, как и все остальные, открыл бутылку коньяка, чтобы отпраздновать это событие.
  Израильское радио продолжало передавать подтверждение того, что все заложники в безопасности, до тех пор, пока не прекратило вещание в 3:00 утра. В поздних выпусках израильских газет эта радостная новость была опубликована в виде заголовков: «Заложники в Мюнхене спасены», — писала газета «Иерусалимская почта» . «Все в безопасности после того, как немцы заблокировали арабов в военном аэродроме».
  На следующее утро Израиль проснулся от ужаса того, что произошло на самом деле. Израильское радио возобновило вещание в 6:00 утра с мрачным заявлением о том, что предыдущие сообщения были ошибочными. Попытка немцев штурмовать самолет, на котором скрылись израильские спортсмены, провалилась. Все девять израильских спортсменов погибли. В Мюнхене произошла бойня.
  Леви был потрясен не меньше других в Израиле. Возможно, даже больше, потому что за те несколько месяцев, что он провел дома, он позволил себе расслабиться. За эти месяцы он начал забывать то, что чувствовал каждый день и каждую минуту за пределами Израиля: чувство уязвимости, ощущение, что тебя могут убить в любой момент безжалостные враги, ощущение, что тебя ненавидит весь мир — и всегда будет ненавидеть — просто потому, что ты еврей. Теперь эти чувства вернулись к Леви, как разорванная рана в его мозгу.
  В тот день Леви вышел на прогулку и увидел город, полный людей с покрасневшими глазами, которые начали день с рыданий и все еще были потрясены горем. На скамейках в парке вдоль улицы Жаботинского сидели и плакали пожилые люди. У немецкого посольства спонтанно собралась толпа. Леви услышал шум за несколько кварталов. Толпа пела песню на иврите « Ам Исраэль Хай » — «Народ Израиля жив». Кто-то нарисовал на тротуаре цифру 2 — число жертв. Кто-то принес одиннадцать свечей. Люди приходили с плакатами. «Никогда больше». «Почему нет олимпийской солидарности с евреями?» «Око за око». Старушка раздавала черные ленты. Леви взял одну и повесил себе на руку.
  Что же так потрясло страну? — размышлял Леви, возвращаясь в офис. Дело было не в количестве убитых. В истории терроризма против государства Израиль одиннадцать жертв — это не уникальная трагедия, а лишь эпизод в почти непрерывной череде насилия. Дело было и не в жестокости убийств. В конце концов, смерть под градом пуль — не самый ужасный способ умереть.
  Что же так потрясло Леви и всех, кого он встретил в тот день, событиями в Мюнхене?
  Возможно, виной тому была невинность и беспомощность жертв. Они были спортсменами, символами самых простых и чистейших добродетелей нации. Самые сильные, самые быстрые, наименее запятнанные пороками жизни. Они приехали в Мюнхен, веря, что спустя двадцать семь лет после окончания Холокоста евреи могут приезжать в Германию без страха. Они приняли приглашение приехать и поиграть с другими народами мира. А закончилось это грудой еврейских трупов.
  Леви вернулся в офис, с тяжелым сердцем, желая с кем-нибудь поговорить и одновременно спрятаться. В офисе царила мрачная атмосфера. Небольшие группы людей тихо разговаривали, секретарши безучастно смотрели на свои пишущие машинки. «Мне нужно что-то сделать», — подумал Леви. — «Нельзя сидеть и горевать». Он подошел к папкам и быстро составил профиль лидеров «Черного сентября». Это было подношение мстительному Богу Авраама и Исаака. Он отнес его наверх, на этаж, где находились кабинеты начальников. Стойка регистрации была пуста, поэтому Леви пошел по коридору, пока не дошел до двери заместителя директора, Авраама Коэна. Дверь была открыта. Коэн сидел за своим столом с закрытыми глазами. Его голова слегка покачивалась. Коэн молился. На руке у него была черная повязка.
  Коэн наконец поднял голову. Его глаза были красными и окружены темными кругами.
  «Что вам нужно?» — спросил Коэн. В его голосе не было той резкости, которая присуща тем, кто его лает.
  «Я подумал, что это может быть полезно», — сказал Леви, передавая ему досье на лидеров «Чёрного сентября».
  «Вы знаете, где эти ублюдки?»
  «Некоторые из них», — сказал Леви.
  Коэн молчал. Его обычно такие выразительные брови были неподвижны. Леви заметил, что Коэн что-то изучал на своем столе. Это была газетная статья со списком имен одиннадцати заложников — теперь уже одиннадцати жертв — и краткими биографиями каждого из них.
  «Это история нашего народа», — сказал Коэн.
  «Да, — сказал Леви. — Я знаю».
  Коэн, похоже, его не слышал.
  «Поистине, — сказал он. — Это история Израиля. Те парни в Мюнхене стали своего рода картой того, кто мы есть».
  «Что ты имеешь в виду?» — спросил Леви.
  «Послушайте меня, — сказал Коэн, поднимая список со стола. — Позвольте мне рассказать, кто эти парни. Борец, приехавший в Израиль всего три месяца назад из Советского Союза. Ещё один борец из России. Тренер по стрельбе из Румынии. Тяжелоатлет из Польши. Тренер по борьбе из Румынии. Можете послушать ещё? А? Хотите услышать ещё?»
  «Да», — ответил Леви.
  «Тяжелоатлет из Америки. Тренер по тяжелой атлетике из Польши. Тяжелоатлет из Ливии. Тренер по легкой атлетике из Тель-Авива. Тренер по фехтованию из Румынии. Тренер по борьбе из Германии, чьи родители пережили Холокост, но стали свидетелями смерти своего сына в Мюнхене».
  Коэн положил список обратно на стол. На мгновение он закрыл лицо руками, а затем снова повернулся к Леви.
  «Они все откуда-то извне, вы это заметили? А? Они приехали в Израиль в поисках безопасности, а мы их подвели. Мы с вами, Институт. Они доверили нам свою безопасность, а мы позволили им умереть, как беспомощным евреям в Германии».
  "Да."
  «А знаете, что нам с этим делать?» — спросил Коэн, повышая голос и поднимая брови.
  «Нет», — сказал Леви.
  «Мы должны убить этих ублюдков! Каждого из них!»
  
  
  
  В последующие несколько дней Леви получил огромный поток разведывательной информации о мюнхенском инциденте. Большая часть этих данных попала к нему на стол. Там были стопки перехваченных телефонных и радиопередач, телеграммы из всех израильских посольств в Европе, отчеты агентов и информаторов со всего мира о мюнхенской операции. Огромный объем материала ошеломил Леви. Где-то в этой горе бумаг могло быть сообщение о том, что резня была спланирована самим президентом Египта, но на его поиск уйдут дни. Проблема, решил Леви, заключалась не в сборе разведывательной информации. В современную эпоху перехвата сообщений это было легко. Проблема заключалась в ее своевременном анализе, чтобы это имело значение.
  Большая часть информации, поступавшей в первые несколько дней, была предсказуемой и малополезной. Организация «Чёрный сентябрь» в первые часы операции выпустила в Каире четырёхстраничное заявление, размноженное на мимеографе, в котором заявлялось, что израильские спортсмены находятся «под вооружённым арестом», и объяснялись условия их освобождения. Руководство ФАТХ в Бейруте выступило с заявлением, отрицающим какую-либо ответственность за мюнхенскую операцию. Арабская пресса в целом оправдывала массовое убийство и утверждала, что это на самом деле вина Израиля за угнетение палестинского народа.
  Леви, начав анализировать разведывательные данные, был поражен тем, насколько искусно «Черный сентябрь» спланировал операцию. Они точно знали, куда идти в Олимпийской деревне, чтобы добраться до израильских кварталов, как прорваться сквозь якобы строгую охрану, когда совершить нападение, чтобы добиться максимальной внезапности. Им удалось незаметно провезти небольшой арсенал оружия в Западную Германию. Вскоре после начала атаки они смогли доставить точные требования в Каир, за несколько тысяч километров. И в последние мгновения в аэропорту они разгадали западногерманскую уловку и заплатили кровавую цену, убив всех заложников. Очевидно, это были не дилетанты.
  Западногерманская полиция дала первую важную зацепку. Они тщательно изучили кадровые документы всех компаний и подрядчиков, работавших над Олимпийской деревней, в поисках «человека изнутри», который мог бы помочь «Чёрному сентябрю». Вскоре они обнаружили, что один из архитекторов, работавших над Олимпийской деревней, был хорошо образованным палестинцем. Леви проверил его имя и номер паспорта в компьютере и обнаружил, что Моссад хранит на него небольшое досье. Он был сторонником ФАТХ, родился в Хайфе и получил образование в Европе. Он привлёк внимание Моссада из-за сообщения о том, что в 1971 году он присутствовал на встрече с офицером разведки ФАТХ, человеком по имени Джамаль Рамлави.
  Перехваченные сообщения добавили новые улики. Аналитики из подразделения 8200 отметили необычно интенсивный беспроводной трафик между штаб-квартирой ФАТХ в Бейруте и передатчиком в Восточном Берлине в день мюнхенской операции. Аналитики все еще пытались расшифровать и расшифровать сообщения. Но у них уже была рабочая гипотеза: Восточный Берлин был командным пунктом ФАТХ для этой операции. Кто-то там руководил всем процессом.
  Израильтяне обратились к западным немцам с просьбой разрешить проверить имена всех владельцев арабских паспортов, въехавших в Восточный Берлин с Запада в течение предыдущего месяца. Список, как и положено, поступил на стол Леви. Среди сотен имен и номеров один привлек внимание Леви, словно яркий красный флаг. Это был алжирский паспорт, выданный человеку по имени Чадли бин Йехия. Быстрая проверка в архивах подтвердила, что это же имя и номер паспорта ранее использовались Джамалем Рамлави.
  Леви передавал свои разведывательные отчеты начальникам, которые ежедневно проводили совещания, планируя ответные действия на мюнхенскую катастрофу. Теперь они собирались не в залитом солнцем конференц-зале по пути в Герцлию, а в темном командном бункере под улицами Тель-Авива. В темноте они готовились вести войну в тени.
  
  
  
  Рош ха-Шана, еврейский Новый год, отмечался через три дня после мюнхенской трагедии. Это был конец 5732-го года еврейского народа. «Кто будет жить, а кто умрет?» — спрашивает традиционная молитва Рош ха-Шана. «Кто огнем, кто мечом?» Президент Израиля издал новогоднее послание по случаю начала 5733 года. Он говорил о трагедии в Мюнхене. «К совести мира мы взываем: „Да не будет покоя, пока не будет отсечена эта злая рука!“ К скорбящим — родителям, женам и детям, друзьям и коллегам — мы говорим: „Израненные сердца всего народа сочувствуют вам. Как мы можем утешить вас?“»
  Кнессет дал простой ответ на своем заседании через неделю после Мюнхена: месть.
  Израильский парламент принял резолюцию, объявляющую террористов «врагами человечества» и обещающую «неустанно действовать против террористических организаций, их баз и тех, кто им помогает, до тех пор, пока не будет положен конец этой преступной деятельности». Смысл этой неясной формулировки был намекнут в репортаже военного корреспондента газеты «Иерусалим Пост» , который написал: «Ожидается, что Израиль встретится с террористами на их собственной территории, чтобы противостоять растущей волне террора, используя тактику, которая будет одновременно нетрадиционной и разрушительной».
  Иными словами, Израиль использовал оружие своих врагов в войне против терроризма.
  
  
  37
  
  
  Тель-Авив; октябрь 1972 года
  
  
  Директор Центрального разведывательного управления совершил поездку на Ближний Восток в октябре, через месяц после Мюнхена. Поездка была запланирована давно, но проблема терроризма придала ей более четкий характер. То же самое произошло и с заявлением Белого дома в середине сентября о том, что президент принял решение о новой жесткой антитеррористической программе. Директор не был уверен, что это значит. Он не знал, существует ли вообще какая -либо новая президентская политика в отношении терроризма, или вообще какая-либо политика. Тем не менее, он благоразумно передал президенту, «Только для глаз», копию своего маршрута с пометкой: «Надеюсь заручиться поддержкой нашей новой антитеррористической программы во время поездки».
  Эта поездка стала первым визитом действующего директора ЦРУ в Израиль. Остановка в Тель-Авиве никогда прежде не казалась целесообразной, учитывая чувствительность, если не сказать паранойю, арабских разведывательных служб. Директор решил, что к черту арабские чувствительности, и запланировал поездку, которая включала остановки в Иордании, Израиле и Ливане. Это казалось достаточно безопасным. Все три страны и так считались в арабском мире полностью принадлежащими ЦРУ дочерними предприятиями.
  Директор путешествовал с шиком. Он взял с собой жену, теннисную ракетку, смокинг, смокинг, клюшки для гольфа и солнцезащитный отражатель для бассейна. Он также взял с собой нескольких секретарей, шифровальщиков, телохранителей и, чтобы помочь в общении с местными жителями, начальника ближневосточного отдела секретной службы, мистера Эдварда Стоуна.
  Все они разместились в комфортабельном самолете ВВС США Boeing 707, одном из самолетов, доступных для высокопоставленных правительственных чиновников во время зарубежных поездок. Этот конкретный самолет был известен как «Трубка», потому что в нем не было окон, и по этой причине большинство высокопоставленных лиц избегали его. Но он был любимым самолетом директора. Он считал его уютным. Внутри самолет был устроен как небольшая квартира: кровать, гостиная, кухня, зона отдыха, а в передней части располагалась сложная, современная система связи.
  Израильтяне были рады приезду директора и, казалось, стремились использовать эту поездку, чтобы поддразнить арабов. Израильская диспетчерская вышка под Тель-Авивом предприняла смелый шаг, связавшись напрямую с самолетом директора, пока тот еще находился на земле в Аммане, и предложив план полета, который предполагал движение самолета строго на запад, через реку Иордан. Иорданцы были возмущены этим нарушением их воздушного пространства и в знак протеста подняли в воздух несколько истребителей. Иорданские истребители несколько минут кружили над аэропортом Аммана, а затем бесцеремонно вернулись на землю, когда израильтяне подняли в воздух эскадрилью истребителей F-4 Phantom.
  Пилот самолета Boeing 707, принадлежащего директору, отклонил израильский план полета, сославшись на то, что палестинские партизаны по обе стороны реки могут попытаться сбить самолет. Он выбрал несколько более длинный и значительно более безопасный маршрут, который проходил над Сирией и Ливаном, направлялся к Кипру, а затем возвращался над Средиземным морем в Израиль.
  Глава Моссада Натан Порат встретил самолет директора, когда тот приземлился на военном аэродроме недалеко от Тель-Авива. То же самое сделал и начальник представительства ЦРУ в посольстве. На короткое время возникла путаница по поводу того, на чьей машине будет ехать директор: на машине, предоставленной Моссадом, или на машине, предоставленной представительством. Израильтяне привезли новенький блестящий «Мерседес», а ЦРУ — несколько обветшалый «Линкольн Континенталь». Директор неохотно выбрал «Линкольн».
  Директор заселился в тель-авивский отель «Шератон» на пляже, отправил жену за покупками с женой посла, разгромил Стоуна в теннисном сете, принял душ, побрился и отправился на официальную встречу с израильтянами. Он был одет в свой обычный серый костюм в тонкую полоску, который в Тель-Авиве выделял его, словно пришельца с другой планеты.
  
  
  
  «Мы рады приветствовать наших друзей в нашей среде», — сказал Натан Порат.
  Он сидел в небольшой конференц-зале в здании штаб-квартиры Моссада, расположенном недалеко от железнодорожного вокзала. Рядом с ним находились директор Стоун и заместитель главы Моссада Авраам Коэн.
  Порат выглядел, по-своему, даже более американцем, чем директор. Он был одет в синий костюм, полосатый галстук и черные туфли. Он мог бы быть высококлассным гробовщиком, если бы не прозрачные пластиковые очки. Порат был новым Израилем. Родившись в Америке, он эмигрировал в Палестину подростком в 1946 году и участвовал в войне за независимость. Он поступил на службу в израильскую службу безопасности, не достигнув двадцатилетнего возраста.
  Порат, острый как бритва, привёл с собой идеального партнёра в лице Авраама Коэна: короткого, добродушного, отеческого, внушающего доверие.
  «Добро пожаловать, наши друзья», — сказал Коэн, вторя Порату. «Так мы называем ЦРУ. „Друзья“. Вы знали об этом?»
  «Нет», — ответил директор.
  «Это правда. Британцы называют вас «кузенами». А мы считаем вас «друзьями».»
  — Ну что ж, — сказал директор, ища что-нибудь, чтобы поднять тост, и, ничего не найдя, приложил руку к сердцу. — Хорошо быть среди друзей.
  «Я надеюсь, что мы сможем поговорить как друзья, о проблемах, с которыми нам предстоит столкнуться вместе», — сказал Порат.
  Директор кивнул.
  «Как вы знаете, мы не всегда сходимся во мнениях по поводу событий на Ближнем Востоке. Порой мы конкурируем за внимание и поддержку. Некоторые из ваших арабских знакомых, например, Иордания, — наши враги. Но, несмотря на это, мы друзья».
  «Безусловно, — сказал директор. — Мы не всегда соглашаемся друг с другом. Но в долгосрочной перспективе, я уверен, мы хотим одного и того же».
  Наступила пауза. Встреча началась как положено, хотя и несколько неловко.
  «Слушайте», — произнес Коэн. Его брови почти доходили до линии роста волос. На лице у него было веселое выражение, совершенно не соответствующее мрачной атмосфере собрания.
  «Разговор о конкуренции напоминает мне историю о двух хасидских евреях, которые хотели разбогатеть так же, как Рокфеллер. Вы слышали эту историю?»
  «Я так не думаю», — сказал директор, с сомнением глядя на Пората.
  «Ах, хорошо», — сказал Коэн. «Однажды разговаривали два хасидских еврея. Один из них сказал: „Представь, каково было бы быть таким же богатым, как Рокфеллер“».
  «Послушайте, — говорит второй. — Если бы я был так же богат, как Рокфеллер, то был бы богаче Рокфеллера».
  «Как можно быть богаче Рокфеллера?» — спрашивает первый.
  «Даже если бы я был богат, как Рокфеллер, я бы всё равно немного преподавал Талмуд в свободное время».
  Директор громко рассмеялся. Порат посмотрел на него с недоуменным выражением лица, которое, казалось, говорило: «Неужели этот человек никогда раньше не слышал шуток на идише? Неужели мы первые евреи, которых он когда-либо встречал?»
  «Мы подготовили для вас довольно насыщенную программу, — сказал Порат. — Завтра мы хотели бы рассказать вам о нашем взгляде на Ближний Восток и объяснить, как работает наша служба. Но прежде чем начнется ваша официальная программа, я надеюсь, что мы сможем здесь в неформальной обстановке обсудить некоторые вопросы, представляющие взаимный интерес».
  «Очень рады», — сказал директор. «Чем мы можем вам помочь?»
  «На самом деле, — сказал Порат, — это мы хотели бы кое-что для вас сделать ».
  Глава Моссада взял со стола рядом со своим креслом коричневый конверт и передал его директору. Внутри находились три документа на русском языке, а также несколько десятков фотографий и технических чертежей.
  «Вашим советским аналитикам это может пригодиться, — сказал Порат. — В них объясняются некоторые недавние изменения в советских требованиях к конструкции систем наведения ракет. Наши специалисты говорят, что это довольно интересно».
  «Я думал, что Советы свернули все ваши сети», — сказал директор.
  «Так думают и советские власти», — ответил Порат, подмигнув.
  Директор, который много лет назад немного выучил русский язык, пролистал коллекцию и одобрительно кивнул.
  «Монета королевства. Есть ещё подобные?»
  «Посмотрим», — сказал Порат.
  Глава Моссада достал со стола еще один коричневый конверт и передал его директору.
  «Еще какие-нибудь приятные сюрпризы?» — спросил директор, открывая второй конверт. В нем находились имена, фотографии и номера паспортов десятка арабов.
  «Эти люди — палестинские террористы, — сказал Порат. — Большинство из них являются членами НФОП, хотя некоторые также поддерживают контакты с ФАТХ. Несколько человек связаны с «Чёрным сентябрем». У нас есть основания полагать, что они планируют нападения на американские объекты в течение следующих шести-двенадцати месяцев. Мы подумали, что вам это будет интересно».
  «В самом деле, да», — сказал директор. Он передал пакет Стоуну, который начал небрежно листать дюжину фотографий. Порат внимательно наблюдал за Стоуном, пока тот просматривал пакет. Стоун на мгновение замер, увидев лицо Джамала Рамлави.
  «Нам нравится помогать друзьям, — четко заметил Порат. — И мы надеемся, что наши друзья помогут нам».
  «Чем мы можем вам помочь?» — снова спросил директор.
  «У Израиля есть проблема терроризма. Для вас это не секрет. Возможно, вы не знаете, что мы решили принять самые решительные меры для решения этой проблемы».
  «Что это значит?» — спросил директор, одновременно отряхивая ворсинки с штанин своих серых брюк в тонкую полоску.
  «Я вам точно скажу, что это значит, — заявил Порат. — Мы идём на войну с «Чёрным сентябрем». Мы намерены устранить его лидеров — каждого из них — прежде чем они убьют ещё кого-нибудь из наших людей. И мы накажем тех, кто спланировал мюнхенскую бойню, единственным подходящим для этого способом».
  «Думаю, мне не нужны дополнительные подробности, спасибо», — сказал директор.
  "Хороший."
  «У меня есть вопрос, Натан…»
  «Натан», — поправил его Порат.
  «Натан, мне не совсем понятно, чего ты от нас хочешь?»
  «Давайте поговорим откровенно, — сказал Порат. — Когда мы просим вашей помощи в борьбе с терроризмом, мы имеем в виду нечто совершенно конкретное. Мы предполагаем, что Соединенные Штаты, как и мы, стремятся налаживать контакты внутри террористических организаций».
  «Без комментариев», — ответил директор.
  «Конечно, нет. Но вы спросили меня, чего мы хотим, поэтому я вам скажу. Мы не знаем, какие у вас могут быть связи. Это не наше дело. Но нам нужна ваша помощь, какой бы она ни была, в уничтожении террористического подразделения ФАТХ, называющего себя «Чёрный сентябрь». Мы уничтожим эту организацию — и её руководство — независимо от того, поможете вы нам или нет. Но мы бы предпочли сделать это с вашей помощью».
  Директор наклонил голову и посмотрел на Пората одним глазом. «Но вы еще не сказали мне, как именно хотите, чтобы мы вам помогли», — сказал директор.
  «Это Ближний Восток, — сказал Порат, улыбаясь. — Торговец не устанавливает цену. Поэтому оставим вопрос о том, как вы могли бы нам помочь, на ваше воображение».
  «Хорошо», — сказал директор. «Оставим это на воображение. Мы свяжемся с вами позже».
  Последовала еще одна пауза.
  — Скажите, директор, — сказал Коэн. — Ваши слова о согласии с Натаном напомнили мне историю о раввине и двух женихах. Вы слышали эту историю?
  «Я подозреваю, что нет», — сказал директор.
  «Хорошо. Был один раввин из Люблина, который пытался разрешить спор между двумя мужчинами, которые оба хотели жениться на одной и той же женщине. Вы уверены, что не слышали об этом?»
  «Совершенно точно», — ответил директор.
  «Хорошо. Раввин приглашает первого жениха, чтобы тот изложил свои доводы, и молодой человек говорит, что ему следует завоевать девушку, потому что у него есть деньги, хорошая работа и красивое лицо. Когда он заканчивает, раввин говорит: „Вы правы, я с вами согласен“».
  «Затем появляется второй жених и излагает свои доводы. У него тоже длинный список причин, почему женщина должна выйти за него замуж. Слава, богатство, вечное блаженство. Раввин выслушивает его и говорит: „Ты прав. Я с тобой согласен“».
  «И вот жена раввина, которая всё это слышала, подходит к бедному раввину из Люблина и говорит, что он сошёл с ума, рассказывая обоим женихам, что согласен с ними. Она говорит ему, что он должен определиться и сделать выбор».
  «Вы правы, — говорит раввин. — Я с вами согласен».
  На этот раз все засмеялись.
  Режиссер несколько раз повторил про себя заключительную фразу.
  Встреча перешла от серьезных деловых вопросов к церемониалу. По-польски разлили водку по бокалам и произнесли тосты за дружбу и сотрудничество. Стоун, уходя, отвел Коэна в сторону и сказал, что директор, возможно, ответит на просьбу Пората о помощи Америки в борьбе с «Черным сентябрем» примерно через неделю.
  
  
  
  «Чем они занимаются?» — спросил директор Стоуна несколько часов спустя.
  Они шли по пляжу. Директор не осмеливался обсуждать деликатные вопросы со Стоуном в его гостиничном номере или даже в американском посольстве. Это было бы чревато неприятностями, учитывая израильские технологии слежки. Даже на пляже Стоун носил с собой небольшую портативную радиостанцию, чтобы заглушить разговор и скрыть его от любых дальнобойных антенн.
  «Это так называемая «игра на выбывание», — сказал Стоун.
  «Объясните, что это значит для старого друга, который никогда не играл в бейсбол».
  «Израильтяне хотят, чтобы мы выдали Рамлави, — сказал Стоун. — Это совершенно очевидно. Они знают, что мы не признаёмся открыто, что используем его в качестве агента, но они, очевидно, подозревают это. Размещение его фотографии среди других палестинских фотографий стало явным намёком».
  «Конечно, — сказал директор. — Но чего?»
  «Он в их списке целей, — ответил Стоун. — Вероятно, они имеют в виду то, что сказали. Похоже, они убеждены, что он причастен к «Чёрному сентябрю». Судя по всему, они также подозревают, что он стоял за мюнхенской операцией. И, вероятно, они действительно подозревают, что Рамлави планирует нападение на американцев. Возможно, они даже слышали о предполагаемом заговоре «Набиля» с целью убийства президента. Но дело не в этом, а в том, что они считают Рамлави опасным для американских и израильских интересов».
  «Тогда в чём же смысл послания?»
  «Суть в том, что они нас раскусили. Они знают, что мы поддерживаем связь с Рамлави, и планируют его убить».
  "И?"
  «И им нужна наша помощь, либо в передаче разведывательных данных, полученных от Рамлави, либо в его поисках».
  «И убить его».
  "Да."
  Они шли к более многолюдной части пляжа. Несколько девушек резвились на солнце в конце дня. На них были крошечные бикини, едва прикрывающие тело, словно стринги и свободные треугольники ткани. Директор, все еще одетый в свой серый костюм в тонкую полоску, с восхищением посмотрел на одну из девушек. Хотя ей было всего лишь лет, у нее была самая большая грудь, которую директор когда-либо видел. Она была настолько упругой, что почти не двигалась, даже когда она бежала. Девушка кокетливо улыбнулась в ответ. По-видимому, мужчины в костюмах в тонкую полоску были экзотикой на пляже в Тель-Авиве.
  «Мне здесь очень нравится», — сказал директор.
  Директор помахал девушке и пошел дальше. Он и Стоун выглядели весьма странно. Двое мужчин в деловых костюмах шли по пляжу, один из них нес портативное радио.
  «Эдвард, — сказал директор, возобновляя разговор. — Есть ли основания сомневаться в их правоте?»
  "О чем?"
  «А как насчет причастности Рамлави к событиям "Черного сентября" и "Мюнхенскому конфликту" и всему такому прочему?»
  «Нет, — сказал Стоун. — Скорее всего, нет».
  «Ну, тогда почему бы его не сжечь?» — спросил директор. «Он же расходный материал, не так ли?»
  «Простите, — сказал Стоун. — Я этого не понял».
  «Сожгите его! Выбросьте его. Дайте израильтянам то, чего они хотят».
  «Предать Рамлави?»
  «Конечно», — сказал директор. «Почему бы и нет? Он звучит как настоящий мерзавец».
  «Возможно, — сказал Стоун. — Но он же наш бастард».
  «Что он для нас сделал?»
  «Пока немного. Но мы только начинаем».
  «Он уже взрослый, — сказал директор. — Пусть сам о себе позаботится. Нужно ли напоминать, что сейчас предвыборный год?»
  Режиссер наблюдал за молодой израильской девушкой, выходящей из моря насквозь промокшей.
  «Я бы добавил, — сказал Стоун, — что палестинец оказал нам доверие. Он наш человек».
  «Больше нет», — сказал директор.
  «Директор, — мягко сказал Стоун. — Подозреваю, что у бейрутского вокзального управления могут быть некоторые сомнения по поводу такого шага. У них сложились хорошие отношения с Рамлави. Возможно, нам следует обсудить это с ними, прежде чем выбрасывать его за борт».
  «Конечно, — сказал директор. — Я с удовольствием поговорю с кем угодно. Но вряд ли изменю своё мнение».
  Впереди на пляже приближалась еще одна потрясающая темноволосая женщина в крошечном бикини. Директор мысленно снял шляпу. Женщина улыбнулась.
  «Пора поплавать», — сказал директор.
  
  
  
  Режиссер совершил грандиозное путешествие по Израилю. Он посетил Стену плача и надел на голову картонную ермолку. Он осмотрел израильский ядерный объект в Димоне. Он посетил мемориал Холокоста в Яд Вашем. Он сидел у бассейна в Тель-Авиве с солнцезащитным зеркалом, разглядывая красивых девушек.
  Порат был идеальным хозяином. Отзывчивый, доброжелательный, непритязательный. Он и его жена Наоми, психиатр, устроили очаровательный званый ужин для директора и его жены. Каким-то образом, несмотря на присутствие многих израильских чиновников, вечер получился похожим на домашний семейный вечер, включая несколько громких семейных ссор.
  Больше ничего не было сказано по поводу просьбы Израиля о помощи в войне против терроризма. Больше ничего и говорить не нужно было. Американцы были предупреждены.
  
  
  38
  
  
  Бейрут; октябрь 1972 года
  
  
  «Я ненавижу сидеть с детьми, — сказал Хоффман сотрудникам станции в Бейруте. — Но когда речь идёт о твоём начальнике, что тут поделаешь?» Хоффман проводил утреннее совещание, завершая последние приготовления к прибытию директора в Бейрут во второй половине дня. Он выглядел взволнованным.
  Пока Хоффман говорил, он жевал пончик с джемом. Хоффман очень любил пончики с джемом, особенно тот самый, с обильной начинкой, который производила компания Tast-EEE-Kreme из Нью-Джерси. Несколько месяцев назад он посчитал большой удачей, когда нашел старого знакомого из Air America, который был готов каждый месяц доставлять ему ящик пончиков в Бейрут по пути в Оман. Хоффман держал пончик с джемом в правой руке, не подозревая, что, когда он жестикулировал, чтобы подчеркнуть свою мысль, джем вытекал из наполовину съеденного пончика на конференционный стол.
  «Если бы они меня спросили, — продолжил Хоффман, — я бы сказал директору, что поездка — пустая трата времени. Но они меня не спросили, поэтому вот мы здесь». Сотрудница службы кодификации незаметно встала со стула и зачерпнула желе салфеткой, прежде чем Хоффман успел окунуть в него локоть.
  «Серьёзно, — сказал Хоффман, обращаясь ни к кому конкретно. — Одно дело — развлекать какого-нибудь придурка-конгрессмена из Иллинойса, который хочет рассказать вам, как решать проблемы Ближнего Востока. С этим я справлюсь. Разговор — это как раз то, что мне по душе. Да, сэр. Нет, сэр. Боже мой, это интересная идея. Нет, конечно, мы об этом не думали».
  «Но директор — это совсем другое дело, ребята. Когда он появляется, пора выключать мыльные пузыри. Если он задает вам вопрос, лучше отвечайте честно. Любой, кто попытается обмануть директора, должен поискать другую работу, начиная с завтрашнего дня».
  Административный заместитель Хоффмана продолжил обсуждение организационных вопросов, а сам Хоффман отправился в свой кабинет, открыл сейф и достал еще один пончик с джемом.
  Несмотря на все свои жалобы, Хоффман сделал все правильно, чтобы подготовиться к приезду директора. Он перекрасил комнаты в ЦРУ в приятный светло-бежевый цвет. Он устроил целое представление с новым главой Второго бюро. Он попросил посла и госпожу Вигг устроить небольшой званый ужин для директора этим вечером. И, подстрекаемый Виггами, он запланировал однодневную поездку в горы с остановкой на обед в месте рождения Халила Гибрана.
  Хоффман, отвечая на срочную телеграмму, полученную накануне от Стоуна, также выделил несколько часов в тот же день для частной встречи с директором в защищенной от подслушивания конференц-зале посольства. Хоффман не знал, кто должен был присутствовать на встрече и о чем она будет. Подробности последуют, говорилось в телеграмме Стоуна.
  Самолет директора прибыл на ливанскую авиабазу в Раяке, в долине Бекаа, а не в аэропорт Бейрута. Опасения по поводу безопасности. Эксперты из Лэнгли посчитали, что слишком опасно лететь на Boeing 707 над палестинскими лагерями беженцев в Сабре и Шатилле, примыкающими к северной окраине аэропорта. Эксперты, похоже, полагали, что обитатели палестинских лагерей имеют обыкновение без разбора запускать зенитные ракеты по пролетающим самолетам.
  Хоффман отправился в аэропорт, чтобы встретить VIP-персон. Он был одет в свой лучший серый костюм, которому, к сожалению, было уже пятнадцать лет, и он уже не очень хорошо сидел на нем. Он застегнул брюки ниже живота, оставив большую часть белой рубашки, которая не была полностью прикрыта пиджаком. Вдобавок ко всему, пуговица на воротнике белой рубашки Хоффмана лопнула, когда он пытался застегнуть ее прямо перед посадкой самолета.
  Директор стоял наверху лестницы и смотрел на толпу лимузинов, автобус для помощников низшего ранга, официальных встречающих с натянутыми улыбками и крокодильи лица американского посла и его жены, застывших в приветственной позе.
  «Фрэнк, поднимайся сюда!» — прокричал директор Хоффману. Хоффман преданно взбежал по пандусу к своему боссу.
  «Больше никаких экскурсий!» — сказал директор.
  «Что?» — спросил Хоффман.
  « Никаких экскурсий , черт возьми!» — сказал директор. «Мне хватило осмотра достопримечательностей на всю жизнь. Если я увижу еще одни римские руины, я вызову артиллерию и авиационную поддержку. Понимаешь? Моей жене экскурсии надоели еще больше, чем мне, не так ли, дорогая?» Жена директора кивнула.
  «Хорошо, — сказал Хоффман. — Но не могли бы вы сами сказать об этом послу?»
  «Да, я не против», — сказал директор. «Делайте это сами. Это часть вашей работы. Говорите ему все, что хотите. Но никаких больше экскурсий! »
  Хоффман проводил директора и его жену вниз по лестнице к Уиггсам, которые напряженно ждали, с застывшими улыбками на лицах. Как обычно, последовал обмен рукопожатиями и любезностями. Как прошла поездка? Какая прекрасная погода? Когда директор и его жена готовились отправиться к машине, посол снова заговорил. Казалось, он хотел обсудить расписание.
  «Мы с нетерпением ждём запланированных для вас визитов, директор», — сказал посол Вигг.
  «И мы так хотим показать вам наш Ливан», — сказала миссис Вигг, нежно пожимая руку жене директора. «Это удивительная страна, знаете ли. Кататься на лыжах утром и купаться днем. А ночная жизнь просто великолепна. Ее называют «Парижем Востока». Вы знали об этом? Будет очень весело».
  Директор кашлянул, не очень убедительно.
  «Директор чувствует себя немного, э-э, плохо», — сказал Хоффман.
  «Какая досада», — сказала миссис Вигг. — «Надеюсь, это не испортит наши планы».
  «Э-э, вообще-то, жена директора тоже немного неважно себя чувствует. Довольно сильно болеет, если честно».
  Жена директора кашлянула в нужный момент.
  «Боюсь, что да, — сказал директор. — Сейчас мы чувствуем некоторое похолодание. Извините, если вы нас извините».
  Директор взял жену за руку, и вместе они последовали за Стоуном и телохранителем к ожидавшему их лимузину.
  «Какая жалость!» — сказал посол Хоффману. Его голос звучал подавленно. Миссис Вигг была в ярости, слишком разгневанная, чтобы возражать в данный момент.
  «Надеюсь, это несерьезно», — сказал посол Вигг. «Что именно у них за болезнь?»
  «Мы вам об этом сообщим», — крикнул Хоффман, открывая дверь лимузина и готовясь к отъезду.
  «Вперёд!» — сказал Хоффман водителю, и они с рёвом помчались, оставив позади растерянных посла и его жену, мотоциклистов-сопровождающих, а также секретарей, шифровальщиков и прихлебателей.
  
  
  
  «Так в чём дело?» — спросил Хоффман позже в тот же день, когда директор и Стоун прибыли в «пузырь» — защищенную от насекомых комнату внутри комнаты, где станция вела самые секретные обсуждения. Роджерс тоже был там по просьбе Стоуна.
  «Просто обычные махинации», — сказал директор. «Прежде чем мы начнём, Фрэнк, не могли бы вы выпивать?»
  «Что такое Tab?» — спросил Хоффман.
  «Это безалкогольный напиток, — сказал директор. — Диетический безалкогольный напиток».
  «Боюсь, у нас в Ливане ничего подобного нет, сэр», — сказал Хоффман. «Я могу проверить, но сомневаюсь, что мы сможем что-нибудь найти».
  «Не стоит беспокоиться», — сказал директор. «А как насчет спрайта?»
  Хоффман вопросительно посмотрел на Роджерса. По всей видимости, тот тоже не знал, что такое «Спрайт».
  «Том, — сказал Хоффман, — попробуй найти спрайт для директора».
  Роджерс вышел из комнаты. Через несколько мгновений он вернулся с бутылкой Seven-Up и соломинкой.
  «Всё в порядке», — сказал директор. «Спасибо, Том».
  «Ну и что?» — спросил Хоффман.
  «Думаю, у нас есть возможность оказать услугу нашим израильским друзьям», — сказал директор.
  «Ага?» — спросил Хоффман, уже слегка насторожившись. «Что это?»
  «Я так понимаю, вы продвигаете палестинского агента, члена организации «Чёрный сентябрь». Это так?»
  «Что наши ребята будут делать в свободное время — это их личное дело», — сказал Хоффман.
  Директор не засмеялся.
  «Он член организации «Чёрный сентябрь»?»
  «Понятия не имею», — сказал Хоффман. «Том?»
  «Да, вероятно, это он», — сказал Роджерс.
  «Почему бы вам не спросить мистера Стоуна?» — спросил Хоффман. «Он знает это дело так же хорошо, как и мы. Он был в комнате, когда этот маленький мерзавец согласился работать с нами. Разве не так, мистер Стоун? На самом деле, если мне не изменяет память, мистер Стоун был не совсем невовлечен в вербовку».
  «Я прекрасно осведомлен о причастности Эдварда, Фрэнк, и я не ставлю под сомнение действия кого бы то ни было до этого момента».
  «А вы не верите?» — настороженно спросил Хоффман.
  «Нет», — ответил директор.
  «Хорошо, — сказал Хоффман. — Потому что мы ничего плохого не сделали. Меньше всего Том Роджерс, который с самого начала отлично справлялся с этим делом».
  «Конечно. Дело в том, что теперь у нас есть возможность использовать преимущества, которые мы получили благодаря контактам с этим человеком, чтобы сделать что-то полезное».
  "Такой как?"
  «Эдвард, — сказал директор, повернувшись к Стоуну. — Почему бы вам не рассказать об интересной дискуссии, которая у нас состоялась в Тель-Авиве?»
  «Да, директор», — сказал Стоун. Он выглядел смущенным.
  «Похоже, израильтяне случайно обнаружили, что у нас есть отношения с Рамлави».
  «Ну и что?» — сказал Хоффман. «С кем мы разговариваем — это не их, блядь, дело».
  «Возможно, но в данном случае они считают, что мы имеем дело с человеком, планирующим террористические операции против Израиля. Им даже кажется, что Рамлави стоял за инцидентом с заложниками в Мюнхене».
  «Ничего страшного», — сказал Хоффман.
  Стоун бросил на Хоффмана взгляд, словно говоря: «Успокойся, парень». Но это мало помогло. Хоффман был зол. Роджерс с тревогой наблюдал за развитием разговора. Другой начальник станции мог бы попытаться уклониться от ответа, сказать то, что политически разумно, прикрыть свою задницу. Но не Хоффман.
  Директор высказался.
  «Израильтяне обратились к нам за помощью в борьбе с «Чёрным сентябрем». Они намекнули, но не сказали прямо, что хотели бы, чтобы мы сделали одно из двух: либо предоставили им часть разведывательной информации, которую мы получаем от Рамлави, либо помогли им найти его».
  «А что, если мы пошлем их куда подальше?» — сказал Хоффман.
  «Они ясно дали понять, что намерены убить лидеров «Чёрного сентября», включая Рамлави».
  «Что вы им сказали, директор, если не секрет?»
  «Я им сказал, что мы с ними свяжемся».
  «Надеюсь, сэр, вы никоим образом не подтвердили их предположения о том, что мы контактировали с Рамлави?»
  «Конечно, нет», — ответил директор. «Это было бы непрофессионально».
  «Черт возьми, да, сэр», — сказал Хоффман.
  Директор прищурился. Он гордился своим самообладанием. Он редко проявлял эмоции, и только когда был очень зол.
  «Спокойно, Фрэнк», — мягко сказал Стоун.
  «Прошу прощения, директор. Но, честно говоря, весь этот разговор меня очень беспокоит».
  «И почему?» — спросил директор.
  «Потому что то, что предлагают израильтяне, совершенно возмутительно. Мы должны посылать их куда подальше, вместо того чтобы сходить с ума. Рамлави, может быть, и самый большой мерзавец на свете. Но он встретился с нами с добрыми намерениями. Мы не должны сейчас бросать его на растерзание волкам только потому, что это может показаться выгодным. Когда мы решаем сотрудничать с кем-то, мы даем негласное обещание, что не будем продавать его следующему встречному».
  «Ну же, — сказал директор. — Давайте повзрослеем. Мы каждый день ходим по магазинам. Это часть нашего бизнеса».
  Это замечание, похоже, особенно задело Хоффмана за живое. Он покраснел.
  «Мне не нужны никакие лекции о реальном мире, директор. Я, конечно, не учился в Йеле. Но это не значит, что я не понимаю, как устроен мир. Я работаю с агентами почти тридцать лет. За это время я обманул достаточно людей просто потому, что мне так сказал кто-то из Йеля. Я не хочу повторять этого снова».
  «Не испытывайте судьбу, мистер Хоффман», — сказал директор.
  Хоффман проигнорировал предупреждение.
  «В ФБР раньше была поговорка, — сказал он. — Она была очень проста: „Защищайте своих источников“. Даже самый глупый агент ФБР это понимает. Он знает, что если кто-то тебе доверяет, ты не должен ему в спину врезать. Но, видимо, мы в агентстве слишком умны для этого».
  Директор, придя в себя, принял усталый вид.
  «Франк, нам не нужно превращать это в групповую терапию. Всё очень просто. Израильтяне попросили нас о помощи. Я решил, что мы должны ответить положительно. Единственный вопрос, над которым тебе нужно подумать, — как это осуществить».
  «Что вынести?»
  «Предоставьте израильтянам информацию, которую они хотят получить о Рамлави».
  «Чтобы они могли убить нашего агента?»
  «Я понятия не имею, что они будут делать с этой информацией. Это их проблема».
  «Пусть сами найдут себе информацию».
  «Фрэнк, — сказал директор. — Это не тема для обсуждения. Это приказ».
  Хоффман встал из-за стола переговоров. Галстук болтался в воротнике из-за расстегнутой пуговицы на рубашке, а живот еще больше выпирал из-под брюк. Он выглядел изможденным. Он неспешно подошел к полупрозрачной стене пузыря, погруженный в размышления, в то время как Роджерс, Стоун и Директор молча наблюдали за ним. Все они с ужасом ожидали того, что должно было произойти дальше.
  «Простите, что звучу как возмутитель спокойствия, директор, — медленно произнес Хоффман. — Но то, что вы мне предлагаете, звучит неправильно. Я бы хотел сказать вам то, что вы хотите услышать. Но сегодня утром я говорил своим сотрудникам, что любого, кто лжет директору, следует немедленно уволить. Поэтому я должен сказать вам правду: мне неловко предлагать Рамлави израильтянам. Даже если это будет приказ».
  Роджерс глубоко вздохнул. Ему показалось, будто он только что услышал, как кто-то продиктовал ему заявление об увольнении.
  «А ты что, Том?» — спросил директор у Роджерса. «Ты куратор Рамлави. Ты разделяешь мнение Фрэнка?»
  «А нельзя ли не втягивать в это ребёнка?» — спросил Хоффман.
  «Я хотел бы ответить на этот вопрос», — сказал Роджерс.
  «Не надо», — сказал Хоффман. «У тебя хорошая карьера. Не испорти её».
  Роджерс проигнорировал совет Хоффмана и повернулся к директору. Его голос был спокойным и ровным.
  «Я согласен с Фрэнком, — сказал Роджерс. — Я не думаю, что нам следует предавать Рамлави. Думаю, израильтяне поймут. Они не предают своих агентов, даже чтобы помочь своим друзьям. И нам тоже не следует этого делать».
  Стоун, наблюдавший за развитием конфликта в последние несколько минут и приближавшийся к необратимому разрыву, решил вмешаться.
  «Возможно, нам стоит немного передохнуть, — предложил он, — немного остыть».
  «Очень хорошо», — сказал директор.
  «С вашего разрешения, — тихо сказал Стоун директору, — я хотел бы поговорить с вами наедине».
  Директор кивнул. Хоффман и Роджерс вышли из комнаты.
  
  
  
  «Что, ради всего святого, не так с Фрэнком Хоффманом?» — спросил директор, когда они со Стоуном остались наедине. «Несколько минут назад это было практически неподчинением».
  «Да, сэр, — сказал Стоун. — Я знаю».
  «Ну и что мы будем с этим делать?»
  «Директор, — мягко сказал Стоун, — мы на грани потери двух очень хороших людей. Прежде чем мы дойдем до этого, я думаю, вам следует выслушать, что они говорят. Фрэнк иногда немного эмоционален, но у него добрые намерения. А Роджерс — один из наших лучших молодых офицеров».
  «Все мне так говорят. Я был склонен согласиться, пока не прошло около пяти минут».
  «Возможно, Роджерс прав».
  "Что?"
  «Возможно, он прав. Израильтяне, конечно же, не говорят нам, кто их агенты. Они могут потерять к нам уважение, если мы предадим кого-то из наших».
  «Потерять уважение?» — спросил директор. «Я в этом очень сомневаюсь. Люди не теряют уважения, когда им помогают. Они благодарны».
  «Не всегда. Особенно если вы делаете что-то сомнительное».
  «Эдвард, — резко сказал директор. — Не упускаете ли вы из виду тот факт, что мы руководим агентом, который может быть ведущим террористом в мире? Не вызывает ли это у вас отвращения?»
  «Немного, — сказал Стоун. — Но это вода, перелившаяся через плотину».
  «Только не через мою плотину».
  «Мы приняли решение сотрудничать с ним, исходя из предположения, что это поможет спасти жизни американцев. Он уже предоставил нам полезную информацию, и мы можем получить гораздо больше. Правильное или неправильное было решение о сотрудничестве с ним, мы его приняли. И я не уверен, что нам следует от него отказываться».
  «Похоже, что в рядах нарастает бунт», — заявил директор.
  «Давайте рассмотрим практическую сторону вопроса».
  «Да, давайте».
  «Если вы прикажете Хоффману передать разведывательные данные о Рамлави, он уйдет в отставку».
  «Видимо. Прекрасный старик. Немного запустился в Бейруте. Жаль, что он уходит. Следующий».
  «Если вы прикажете Роджерсу передать разведывательные данные о Рамлави, я подозреваю, что он тоже уйдет в отставку».
  «Жаль. У него впереди блестящая карьера. Было бы глупо так поступать. Но я не могу его остановить. Так что на этом все и заканчивается».
  Стоун тяжело сглотнул. Он надеялся, что разговор не дойдет до этого. На мгновение он подумал о своей пенсии, друзьях, карьерных амбициях, а затем двинулся дальше. Теперь его ничто не могло остановить.
  «Осталось лишь один заключительный вопрос, директор».
  "Что это такое?"
  «Если вы прикажете мне передать разведывательные данные о Рамлави, я тоже уйду в отставку. С большой печалью и неохотой. Но я не буду выполнять приказ, о котором, как мне кажется, вы впоследствии пожалеете».
  Директор был ошеломлен.
  «Вы не можете говорить серьезно», — сказал он после недолгого раздумья.
  "Я."
  «Но я не хочу , чтобы ты уходил. Я доверяю твоему суждению. Я на тебя полагаюсь».
  «Тогда послушайте меня».
  «Очень хорошо», — сказал директор.
  «Думаю, я могу предложить разумный компромисс».
  При упоминании слова «компромисс» поведение директора изменилось. Его лицо оживилось, и можно было почти увидеть, как он переосмысливает и корректирует свои расчеты относительно проблемы Рамлави.
  «Я слушаю», — сказал директор.
  «Компромисс очень прост. Мы не будем помогать израильтянам убивать Рамлави. Но мы также не будем помогать Рамлави остаться в живых. Мы сделаем все возможное, чтобы сохранить нейтралитет в этой войне».
  «Что мы скажем израильтянам?»
  «Мы говорим им, что, конечно же, поможем. Они наши друзья и союзники. А потом даем им что-то, что никак не связано с Рамлави. Радиоэлектронную разведку. Или спутниковые снимки. Они постоянно просят спутниковые снимки».
  «А если они спросят конкретно о Рамлави?»
  «Скажите им, что вы не понимаете, о чём они говорят. Мы никогда не встречали этого человека».
  Директор осмотрел свои ногти, проверяя их на наличие грязи.
  «В этом нет ничего неразумного», — наконец сказал он.
  В дверь постучали.
  «Впустите их», — сказал директор.
  «Мы со Стоуном разработали план, — сказал директор. — План, который будет учитывать интересы наших израильских друзей, но при этом не заденет деликатные чувства бейрутского вокзала. Эдвард, объясните, пожалуйста, что мы собираемся сделать?»
  Стоун кратко изложил свой план. После его выступления стало ясно лишь то, что кризис, разразившийся несколько минут назад, миновал. Роджерс расслабился и с облегчением улыбнулся. Но Хоффман выглядел более немногословным и большую часть оставшейся части совещания провел, глядя в стены.
  
  
  39
  
  
  Бейрут; октябрь–ноябрь 1972 года
  
  
  Ужин в тот вечер для директора и его жены прошел по расписанию. Его устраивали посол и госпожа Вигг, которые, преодолев свою гордость, решили проигнорировать замечание в аэропорту. Список гостей был длинным: Фрэнк и Глэдис Хоффман; Том и Джейн Роджерс; Юссеф Маджнун, глава Ливанского второго бюро, и его жена Брижит; недавно назначенный заместитель главы второго бюро Самир Фарес и его жена Хода; Эдвард Стоун, сопровождавший директора; и, чтобы стол выглядел внушительно, Соланж Джеззин, бывшая жена бывшего главы второго бюро.
  Вечер был довольно приятным. Американцы выглядели немного уставшими, особенно Фрэнк Хоффман. Начальник Второго бюро, Маджнун, так стремился произвести впечатление на директора, что доставлял немало хлопот. Самир Фарес и его жена были умны и остроумны и произвели благоприятное впечатление на всех, особенно на американских офицеров разведки за столом, которые последние несколько лет выплачивали Фаресу щедрое пособие.
  Больше всего самому директору, похоже, доставляло удовольствие общение в гостиной после ужина с очаровательной статисткой, мадам Джеззин. Она сияла: в потрясающем платье с глубоким декольте, подчеркивающем ее фигуру, и с волосами, собранными на ниспадающие плечи, что выделяло ее длинную шею и скулы. Директор заметил миссис Вигг, что она похожа на арабскую принцессу.
  Соланж изящно флиртовала с директором, расспрашивая его о его спортивных интересах и выражая удивление по поводу его возраста. Джейн Роджерс, увлеченно беседовавшая с Эдвардом Стоуном о жизни в Бейруте, не могла не подслушать разговор и восхититься обаянием и красотой своей подруги Соланж. Сам директор, казалось, был готов провести остаток вечера с ливанской красавицей. Поэтому он был огорчен, когда после двадцати минут разговора Соланж Джеззин извинилась и вышла в сад, где Том Роджерс разговаривал с Самиром Фаресом.
  «Я никому не мешаю?» — спросила мадам Джеззин.
  «О нет, — сказал Фарес. — Я только что рассказывал мистеру Роджерсу о деревне, где я родился. Наверное, ему очень скучно слушать о ливанских деревнях. Почему бы вам не спасти его?»
  «С радостью», — сказала Соланж.
  «Хотите еще выпить, Том?» — спросил Фарес.
  «Нет, спасибо», — сказал Роджерс. «Нам скоро нужно уезжать».
  Фарес вошла в дом, оставив их двоих одних в саду.
  «Почему ты меня избегаешь?» — спросила Соланж. Она задала вопрос, как избалованная маленькая девочка, надув губы.
  «Нет», — ответил Роджерс.
  «Да, ты так делала, и тебе не следовало!» — сказала Соланж. Она просунула руку под руку Роджерса и медленно вела его по гравийной дорожке в саду, подальше от дома и света.
  Роджерс чувствовал, как бьётся его сердце. Он был словно во сне, и у него кружилась голова. Было приятно, наконец, оказаться во власти чужой личности. Соланж слегка приподняла голову, когда они шли по тропинке. Он чувствовал запах духов у неё за ухом.
  Соланж остановилась. Она подняла голову к Роджерсу и прошептала.
  «Я в ударе», — сказала она.
  Она поцеловала его в губы. Или он поцеловал её. Невозможно было понять, что именно. Во время поцелуя Соланж обняла Роджерса за шею и нежно погладила волосы на затылке. Роджерс почувствовал возбуждение, что его смутило. Соланж на мгновение прижалась к нему ещё крепче, словно говоря: «Да, я чувствую это. Я хочу этого». Затем она отстранилась, кокетливо и по-королевски улыбаясь.
  «Ты должен навестить меня», — сказала она. Она нежно поцеловала его в щеку и одна пошла обратно к дому.
  Роджерс взял себя в руки. Когда он вернулся в гостиную, вечеринка уже заканчивалась. Директор, лишённый общества мадам Джеззин, внезапно почувствовал усталость и прощался с Уиггсами.
  Джейн Роджерс все еще была увлечена разговором со Стоун. Оказалось, что Стоун знала отца Джейн, полковника, в Лондоне во время войны. Джейн тихо рассказывала о своей волонтерской работе с палестинскими женщинами в госпитале Макассед, которую Стоун всячески одобряла. Они уже поднимали второй бокал бренди, когда подошла Роджерс и упомянула, что уже поздно. Джейн поцеловала Стоун, пожелала спокойной ночи и поднялась наверх за пальто.
  «Замечательная женщина», — сказал Стоун Роджерсу. «Я знал её отца ещё со времён войны».
  «Какой чудесный вечер!» — сказала Джейн, когда они ехали домой. «Какой замечательный человек был мистер Стоун».
  «Кажется, сегодня он спас мне работу», — сказал Роджерс. Джейн ждала объяснений, и когда он этого не сделал, предположила, что это одна из тех вещей, которые ей рассказал бы муж, если бы мог.
  
  
  
  Через неделю после визита директора Хоффман отправился в поездку в Саудовскую Аравию. Поездка, по его словам, возникла неожиданно. Он вернется через несколько дней. Роджерс чувствовал себя неловко. Хоффман держался особняком с момента встречи с директором и Стоуном, и всякий раз, когда Роджерс пытался разговорить его, Хоффман отпускал грубые шутки или каким-либо другим способом уклонялся от вопросов Роджерса.
  Хоффман выглядел воодушевленным, когда вернулся. По дороге из аэропорта он заехал в офис Роджерса, и Роджерс сначала подумал, что это розыгрыш. Хоффман был одет в хорошо сшитый шелковый костюм и курил толстую кубинскую сигару.
  «Как я выгляжу?» — спросил Хоффман. «Как будто на миллион долларов, правда?»
  «Вы отлично выглядите», — сказал Роджерс. «Что случилось в Эр-Рияде? Вам удалось выиграть двойной приз на верблюжьих скачках?»
  «Лучше, чем это, — сказал Хоффман. — Намного лучше, чем это».
  «Что может быть лучше денег?» — спросил Роджерс.
  «Ещё больше денег!» — сказал Хоффман. «И именно это вы сейчас и видите!»
  «Возможно, вам стоит объяснить, что происходит», — сказал Роджерс.
  «С удовольствием», — сказал Хоффман. И, сделав помпезный жест, он вытащил из кармана пальто визитку и передал её Роджерсу.
  «Арабо-американская компания по консультациям в сфере безопасности, Inc.», — гласила надпись на открытке. «Фрэнк Хоффман, президент».
  «Черт возьми!» — воскликнул Роджерс.
  «Вам не нравится название?» — спросил Хоффман. «Я собирался назвать его „AA — Арабо-американские консультанты по безопасности“, чтобы оно было первым в телефонной книге. Но потом я понял, что у арабов нет телефонных справочников, так какой в этом смысл?»
  «Я говорю не о карточке, — сказал Роджерс. — Я говорю о том, что вы увольняетесь из агентства. Я не могу в это поверить».
  «Ах, это», — сказал Хоффман. «Вы к этому привыкнете».
  «Нет, не буду», — сказал Роджерс.
  «Как хочешь», — сказал Хоффман, снова прикуривая сигару.
  «Что случилось? Когда вы это сделали? Я думал, что вы и директор уже всё уладили».
  «Давайте посмотрим правде в глаза, — сказал Хоффман. — Мне пришлось уволиться. В самом деле, как я мог остаться после того, что произошло? Я не имел права так разговаривать с директором. В такой организации, как наша, ты либо подчиняешься приказам, либо увольняешься. Всё просто. Директор должен был уволить меня за неподчинение. Я решил избавить его от лишних хлопот».
  «Подождите минутку, — сказал Роджерс. — Вы не слишком снисходительны к директору?»
  «Возможно, — сказал Хоффман. — Но скажу вам правду. Директор, может быть, и перегнул палку на днях. Но это не совсем его вина. Правда в том, что это отвратительное дело. Ты делаешь ужасные вещи и обычно об этом не задумываешься. А потом однажды тебе просто это надоедает. Ты решаешь, что больше не хочешь есть этот дерьмовый бутерброд».
  «И что же вы собираетесь делать?»
  «Охрана! Вы разве не читали карточку?»
  «Да. Но что это значит?»
  «Для начала, — сказал Хоффман, — это означает получение очень больших сумм денег от саудовских принцев, которые в ужасе от того, что их арабские собратья собираются перерезать им глотки. Я намерен продать этим трусливым ублюдкам новейшие технологии безопасности. Все, что поможет им продолжать заниматься проституцией и пьянством в относительной безопасности. Телохранители, бронированные лимузины, сигнализации. Откуда мне, черт возьми, знать? Я в этом бизнесе всего несколько дней».
  «Так вот почему вы поехали в Саудовскую Аравию».
  «В моей новой сфере деятельности это называется развитием клиентской базы, — сказал Хоффман. — И я вам скажу, саудовцы готовы к развитию. Я рассуждаю так: чем богаче они становятся, тем больше боятся, а это значит, что у меня будет больше денег. После всего одной поездки я уже заключил контракты на сумму почти миллион долларов. Как вам это, младший?»
  «Фрэнк, нет на свете никого, кому бы я хотел видеть богатым больше, чем тебе».
  «Не хотели бы вы присоединиться ко мне в этом налете на саудовскую казну? Мне бы не помешал напарник».
  «Я так не думаю, — сказал Роджерс. — Я ещё не готов сдаться».
  «Иди к черту тогда».
  «Вы уже сообщили об этом в администрацию?»
  «Конечно, говорил», — возмущенно ответил Хоффман. «То, что я стал бизнесменом, не значит, что я стал нечестным. Я сказал об этом Директору и Стоуну десять дней назад, как раз перед их отъездом из Бейрута».
  «Они, конечно же, держали это в секрете», — сказал Роджерс.
  «Они такие, если вы не заметили. Они не сообщают войскам ничего лишнего».
  Роджерс посмотрел на Хоффмана, блиставшего в своем новом костюме, с шелковым платком в кармане и дорогими туфлями из крокодиловой кожи на ногах. Роджерс покачал головой. Что-то ему было непонятно.
  «Знаешь, Фрэнк, я никогда не представлял тебя бизнесменом. Честно говоря, мне никогда не приходило в голову, что тебя так уж интересует зарабатывание денег».
  «Жизнь полна сюрпризов, малыш, — сказал Хоффман. — Иногда мы делаем что-то просто потому, что нам чертовски этого хочется. И знаешь что? Это приятно».
  С этими словами Хоффман направился в свой кабинет, держа в руке букет цветов, чтобы передать его своей секретарше, мисс Пью. Роджерс посмотрел на открытку в своей руке с надписью «Арабо-американские консультанты по безопасности» и рассмеялся от души, как будто впервые за очень долгое время.
  
  
  
  Через несколько дней после заявления Хоффмана о своей отставке Роджерс отправился в горы к востоку от Бейрута, чтобы встретиться с Самиром Фаресом из Второго бюро. Это была обычная встреча, отчасти призванная заверить Фареса и его коллег из ливанской разведки в том, что уход Хоффмана не означает каких-либо изменений в политике ведомства в отношении Ливана или Ближнего Востока.
  На обратном пути Роджерс сделал нечто весьма необычное для себя. Он действовал импульсивно.
  Он ехал по дороге, любуясь пейзажем, когда ему вдруг пришло в голову, что он находится недалеко от деревни, где жили Джеззины. И он решил, особо не задумываясь, не рассматривая последствия для своего брака, своей жизни или чего-либо еще, остановиться и навестить Соланж Джеззин. Он довольно часто мечтал о романе с ней, пусть и в непринужденной форме. Но его праздные фантазии имели очень мало общего с обдуманным, импульсивным решением в тот день резко повернуть руль вправо, свернуть на другую дорогу в ливанских горах и нажать на педаль газа. В тот момент это было связано не столько с сексуальным желанием, сколько с любопытством, с импульсом сделать что-то другое, исход которого не был предсказуем и даже не зависел от него.
  Когда Роджерс подъезжал на машине по обсаженной кедрами подъездной дорожке к дому Джеззинов, его сердце бешено колотилось. Исчезли суровые на вид молодые люди с автоматическим оружием, которые раньше охраняли территорию, когда генерал Джеззин командовал Вторым бюро. Вместо них у главных ворот стоял пожилой мужчина, похожий на садовника.
  Роджерс назвал свое имя привратнику, который позвонил в домофон и пропустил Роджерса. Роджерс припарковал машину перед огромным каменным особняком. Генерала, как и кого-либо еще, нигде не было видно. Выйдя из машины, Роджерс увидел женское лицо, смотрящее на него сверху из окна верхнего этажа.
  Он позвонил в звонок. Дверь открыла горничная и проводила его в гостиную, где попросила подождать. На журнальном столике лежала большая стопка европейских модных журналов. Роджерс любовался фотографиями. Многие женщины, подумал он, обладали таким же сияющим и экзотическим видом, как Соланж. Он листал страницы. Его ладони были влажными. Через пять минут горничная вернулась, неся на серебряном подносе пергаментный конверт. Он был похож на письмо, которое она отправила Роджерсу много месяцев назад. Хрустящий, кремовый, перевязанный красной лентой. Внутри конверта была записка: «Мой дорогой. Ты наконец-то пришел ко мне. Через несколько минут я буду твоей».
  Соблазнение началось, когда Роджерс сидел на диване, держа в руке пергаментную бумагу, и представлял себе Соланж. Он видел ее тело. Длинные изгибы ног, плавные линии бедер, пышность груди, сияние лица. Запах ее тела, не просто духи, купленные в Париже, а аромат оливы и жасмина на ее коже. Взгляд ее глаз, таких глубоких и темных, манящих наслаждение и соблазн.
  На лестнице послышался звук. Роджерс обернулся и увидел, как она идет к нему, одетая в шелковый халат, еще прекраснее, чем он себе представлял. Ее губы были приоткрыты в поцелуе. Она молча подошла к Роджерсу, взяла его за руку и повела в комнату, которая когда-то была библиотекой, а теперь превращена в подобие гарема. Диванов не было, только большие подушки на полу. Широкий луч света проникал сквозь легкие занавески, закрывавшие окна, и дул легкий ветерок.
  Соланж закрыла дверь и заперла её. Роджерс жадно двинулся к ней, но она подняла палец, требуя остановиться. «Я возьму тебя», — гласили её глаза. Она взяла его за руку, подвела к одной из больших подушек и велела сесть. Она сняла с него туфли одну за другой. Затем носки. Она расстегнула его рубашку по одной пуговице, а затем осторожно расстегнула брюки. Теперь она была куртизанкой, грациозно стоящей на коленях перед Роджерсом. Когда она наклонилась к нему, Роджерс сквозь шёлковую мантию мельком увидел изгиб её груди. Она была вся нежность.
  Когда Роджерс разделся, Соланж поднялась с пола и молча стояла перед ним. Она спустила шелковый халат с плеч так, что он ненадолго прижался к ее груди, а затем мягко упал на пол. Она была совершенно обнажена, за исключением золотой цепочки на талии, низко свисающей на изгибе живота.
  Роджерс на мгновение задумался о последствиях этого акта удовольствия и беспорядка. Но лишь на мгновение.
  «Приди ко мне», — сказала Соланж Джеззин, устраиваясь на одной из толстых подушек на полу. И Роджерс поддался. Он полностью отдался женщине, ее красоте, ее эротизму. Он закрыл глаза и почувствовал волну наслаждения. Это было головокружительное чувство, словно падение с большой высоты во сне.
  
  
  ЧАСТЬ IX
  
  
  
  Июнь 1978 г. – январь 1979 г.
  
  
  
  
  
  40
  
  
  Вашингтон; июнь 1978 г.
  
  
  «Самая компетентная разведывательная служба в мире сегодня — это Моссад», — заявил Джон Марш с трибуны небольшого конференц-зала в Арлингтоне, штат Вирджиния. «Мне больно это говорить спустя столько лет, но это правда».
  В зале, собравшемся на конференцию, организованную Центром изучения оперативной разведки, раздались бурные аплодисменты консервативных интеллектуалов, помощников конгрессменов-республиканцев, доверенных дипломатов и бывших сотрудников разведки. Центр представлял собой своего рода организованную группу поддержки для старой гвардии Центрального разведывательного управления. По всей видимости, он существовал главным образом для проведения конференций с целью резкой критики нынешнего руководства ЦРУ, особенно нового директора Чарльза «Чака» Хинкля.
  Темой этой встречи было «Восстановление ЦРУ: как и почему». Главным докладчиком был Джон Марш, недавно вышедший на пенсию из агентства. Одетый в синий костюм в тонкую полоску, с зачесанными назад волосами, Марш немного напоминал гангстера. Продолжая свою лекцию, он грозил пальцем своей аудитории.
  «Вы все знаете, что случилось с ЦРУ, — предостерег их Марш. — Агентство подверглось жесткой критике. Его секреты были раскрыты всему миру. Оно стало посмешищем для других западных разведывательных агентств. Это очень печальная история».
  «Безусловно, в прошлом были проступки. Безусловно, были и чрезмерно усердные офицеры, и неразумные действия. И, конечно же, есть вещи, которые нужно исправить. Никто этого не оспаривает. Всегда есть куда стремиться. Но разве мы все не можем согласиться с тем, что у ответственной критики есть пределы? Разве наши критики в Конгрессе и прессе не должны помнить, что без сильного разведывательного агентства у них не было бы свободы быть настолько критичными?»
  Из зала раздались новые аплодисменты. Двадцатипятилетний помощник конгрессмена, одетый в зеленый пиджак Дартмутского колледжа, крикнул: «Слушайте! Слушайте!» Марш понял, что ему очень нравится его новая жизнь в качестве публичного оратора.
  «Я хотел бы поделиться с этой группой одним небольшим секретом, — сказал Марш. — Конечно, ничего секретного. Я бы не стал этого делать, даже на встрече с друзьями. Но я хотел бы рассказать вам своими словами, почему я ушел из ЦРУ несколько месяцев назад после почти двадцати лет работы в этом агентстве».
  «Как многие из вас знают, большую часть 1970-х годов я работал в качестве представителя агентства по связям с Конгрессом. Наш офис пытался помешать Конгрессу открыть ящик Пандоры, и я должен признать, что нам это не удалось. Они потребовали выложить наше грязное белье, и, несмотря на усилия некоторых из нас, агентство им его предоставило. Знаете, что меня больше всего беспокоило? Тот факт, что нам не хватало политического руководства — в Конгрессе, в Белом доме и, да, даже в ЦРУ — которое было бы готово сказать «нет».»
  Раздались ещё более громкие аплодисменты.
  «После того, как я стал свидетелем этого процесса самобичевания, я решил, что с меня хватит, и ушел».
  Аплодисменты усилились. Марш благодарно кивнул головой.
  То, что сказал Марш, было не совсем правдой, по крайней мере, та часть, где он говорил об уходе из агентства. Действительно, 1970-е годы он провел на задворках, занимаясь связями с Конгрессом после того, как его уволили с должности начальника оперативного отдела Ближнего Востока. Но даже на этой скромной работе он справлялся плохо. Коллеги жаловались, что он преуспевал только в общении с самыми консервативными членами Палаты представителей и Сената — как бы проповедуя тем, кто и так с ним согласен. Поэтому Марша отстранили от работы в Конгрессе и вернули в Лэнгли на бесперспективную офисную должность в Управлении безопасности. И наконец, когда он приблизился к двадцатилетнему стажу, Маршу предложили досрочную пенсию с щедрой выплатой, и он согласился.
  «То, что мы видим в ЦРУ, — это всего лишь еще один пример нашего национального беспорядка, — продолжил Марш. — Мы видим это во всех сферах нашей национальной жизни. В наших школах, в университетских кампусах, в средствах массовой информации отсутствует дисциплина. Отсутствует контроль. Чувство неопределенности и неуверенности. Ощущение, что нами манипулируют как внутри страны, так и за рубежом».
  Марш приближался к концу своей речи. Он положил руки по обе стороны трибуны, словно морской капитан, крепко держащий штурвал в бурном море. Хотя его аудитория этого не знала, он — Джон Марш — знал, о чем говорит, когда рассуждал об анархии того времени. Его собственная семья пребывала в хаосе. Его дочь бросила колледж, чтобы присоединиться к коммуне. Его сына исключили из частной школы за употребление наркотиков.
  Но в тот день Джон Марш говорил не о своих проблемах, а о проблемах Америки.
  «Мы должны стоять твердо, — сказал Марш. — Мы должны остановить упадок. И начать следует с наших разведывательных служб, которые являются мечом и щитом, защищающими наши свободы».
  Раздались громкие и продолжительные аплодисменты, за которыми последовали многочисленные поздравительные слова от собравшихся вокруг трибуны. Колумнист консервативной газеты попросил у Марша копию речи. Директор Центра изучения оперативной разведки предложил Маршу присоединиться к его команде. К Маршу обратился профессор с просьбой помочь ему в написании книги о советских разведывательных операциях.
  Эта картина свидетельствовала об одной истине о Вашингтоне конца 1970-х годов. Консерваторы освоили искусство утечек информации и саморекламы. И в процессе этого часть прежней дисциплины исчезла. Консервативные сотрудники разведки, посвятившие свою карьеру защите государственных секретов, теперь, выйдя на пенсию, проводили дни, приглашая журналистов на обед, публикуя аналитические доклады по вопросам разведки для дружественных аналитических центров и составляя программные документы для политических кандидатов. Что-то пошло не так.
  Когда собравшиеся начали расходиться, к Маршу подошел невысокий лысеющий мужчина. У него было слегка красноватое лицо, покрытое веснушками, и глаза острые, как у ястреба.
  «Какая интересная речь, — сказал мужчина с легким европейским акцентом. — Но мне кажется, вы слишком льстите нам, израильтянам».
  Он вручил Маршу визитку.
  «Меня зовут Шуваль, — сказал мужчина. — Я работаю в посольстве Израиля».
  Марш пожал руку.
  «Возможно, мы могли бы как-нибудь пообедать вместе», — сказал Шувал. Марш, наслаждаясь вниманием, принял предложение и был рад, когда несколько дней спустя Шувал позвонил и предложил время и место.
  
  
  
  Зеев Шуваль был начальником резидентуры Моссада в Вашингтоне. Обращаясь к Маршу, он преследовал особую цель, поставленную ему советником по борьбе с терроризмом при новом премьер-министре Израиля. Задача заключалась в том, чтобы возобновить расследование дела, которое оставалось нераскрытым в течение последних нескольких лет — вопроса о проникновении американцев в ООП — и выяснить как можно больше о конкретном подозреваемом агенте.
  Новое израильское правительство рассматривало возможность возобновления старого плана, объяснил Шувалю советник по вопросам терроризма. Они хотели завершить начатую шесть лет назад работу — наказать виновных в мюнхенской бойне. Оставался в живых один человек — тот, кто спланировал операцию, — и это вызывало глубокую обеспокоенность у нового израильского правительства.
  «Нам нужно знать, находится ли этот человек всё ещё под контролем ЦРУ, — сказал советник Шувалю. — Мы не боимся обидеть американцев, если придётся. Но мы хотим дать им шанс сказать «нет». И, возможно, для нас это не так уж плохо, если контакт между американцами и ООП будет прерван».
  Советник по вопросам терроризма передал Шувалу список людей, которые могли знать подробности дела. На первом месте в списке было имя Джона Марша.
  
  
  
  Они встретились в укромном китайском ресторане на Висконсин-авеню в Бетесде. Был занят только один столик.
  «Мы очень восхищались вашей работой, — тихо сказал Шувал, когда они сели. — Особенно когда вы занимались делами Ближнего Востока. Мы были потрясены, когда вы сменили работу».
  Марш был польщен. Прошло много лет с тех пор, как другой офицер разведки хвалил его работу.
  «Я старался поступать так, как считал правильным. Но другие не разделяли мою точку зрения».
  «Полагаю, так и есть», — сказал Шувал. Он не стал настаивать. Он вообще ничего не настаивал.
  Подошел официант и принял заказ. Марш колебался между сычуаньской и хунаньской говядиной, а затем решил заказать утку в апельсиновом соусе. Шувал заказал яичную фу юнг.
  «Не полагаю, вас бы заинтересовала консультационная работа?» — спросил Шувал.
  «Боюсь, что нет», — сказал Марш. «Спасибо за предложение, но я думаю, что это будет неуместно».
  «Конечно. Я просто хотел задать вам вопрос».
  «Чтобы мы понимали друг друга, — сказал Марш. — Вы спрашиваете, а я отвечаю. Мне нравится такой подход. Прямолинейно, открыто, да или нет. Я думаю, что в нашем бизнесе возникают проблемы, когда мы забываем об основах».
  «Мы смотрим на вещи одинаково, — ответил Шувал. — Вот что нас пугает в наших отношениях с Америкой. Зачастую они не носят деловой характер. Мы никогда точно не знаем, на каком этапе находимся».
  Марш серьезно кивнул. Он чувствовал, что нашел родственную душу. Вот почему израильтяне — лучшие, сказал он себе. Потому что они понимают, что разведка — это бизнес, бизнес, в котором контроль превыше всего.
  «Мы опасаемся, — продолжил Шувал, — что в конце концов Соединенные Штаты нас предают. Они будут до последнего момента заверять нас, что никогда не бросят нас ради сделки с арабами. А потом они все-таки бросят нас и заключат сделку».
  «Только если ваши друзья не возражают».
  «Вы добры, — сказал Шувал. — Но я приведу вам пример того, что нас беспокоит». Он наклонился вперед через стол.
  «Мы считаем, что в конечном итоге вы заключите сделку с палестинцами. Вам надоест терроризм и угроза нефтяного эмбарго, и поэтому вы заключите сделку с ООП. Мы уже видим признаки этого».
  «Какие признаки?»
  «Приведу один пример», — буднично сказал Шувал. «Мы уже несколько лет предполагаем, что у вас есть агент во главе ФАТХ по имени Джамал Рамлави».
  «Без комментариев», — сказал Марш.
  «Эти отношения вызывают у нас сильное беспокойство».
  «Без комментариев», — повторил Марш.
  «Вы знаете, что мы не раз пытались убить этого парня из Рамлави? Не потому, что он работал на вас, а потому, что он был террористом».
  «Я знаю, что вы пытались его убить, да».
  «И мы можем попробовать ещё раз. Но нас беспокоит один вопрос. Действительно ли этот человек — американский агент? И если да, то почему вы не можете его контролировать? Почему он, кажется, может делать всё, что ему вздумается?»
  «Управлять им?» — спросил Марш. «Ты сказал, управлять им?»
  «Да. Контроль.»
  «В этом-то и проблема, — почти неслышно произнес Марш. — Мы никогда не контролировали ситуацию».
  «Понятно», — сказал Шувал. Он закрыл глаза и на мгновение задумался, затем открыл их и улыбнулся.
  «Вы, конечно, понимаете, что я не имею права обсуждать это дело», — сказал Марш.
  «Конечно, я понимаю, — сказал Шувал. — И я бы не стал вас об этом просить».
  «Хорошо», — сказал Марш. Он почувствовал облегчение. Облегчение от того, что наконец-то намекнул кому-то на то, что пошло не так в тот давний день в Риме. И облегчение от того, что он «ничего не сказал».
  Они закончили трапезу в приятной беседе и договорились встретиться снова.
  «Иметь дело с профессионалом — одно удовольствие», — сказал Шувал, точно зная, на какую кнопку нужно нажать в общении с Джоном Маршем.
  
  
  
  В тот же день Шувал направил в канцелярию премьер-министра телеграмму. В телеграмме сообщалось, что источник в ЦРУ, непосредственно знакомый с операцией в Рамлави, предположил, что Рамлави вовсе не был контролируемым американским агентом, а чем-то другим. Смысл этого был очевиден: действуйте! Сделайте это! Убейте его! Советник премьер-министра по вопросам терроризма, безусловно, придерживался именно этой точки зрения. Но глава Моссада, Натан Порат, был более осторожен. Он хотел еще раз атаковать американцев. В частности, одного конкретного американца.
  
  
  41
  
  
  Лондон; сентябрь 1978 года
  
  
  Леви заселился в небольшой отель в Сассекс-Гарденс, к северу от Гайд-парка. На самом деле это был даже не отель, а скорее мини-отель. Номер забронировал административный отдел Института в Тель-Авиве. Они сказали, что там безопаснее, чем в настоящем отеле, но это была чушь. Там было дешевле. Леви не жаловался. В те дни, когда израильский шекель стремительно падал, поездка в Лондон при любых обстоятельствах была настоящим удовольствием.
  Израильский разведчик распаковал свою сумку и, закончив, посмотрел на себя в зеркало. За последние несколько лет он немного поправился, так что его тело больше не выглядело так, будто его пытали на пыточной машине. И у него начали выпадать волосы. Он встал перед зеркалом и аккуратно расчесал несколько длинных прядей волос по макушке.
  Он решил прогуляться. Его маршрут пролегал через Сассекс-Гарденс, мимо рядов туристических автобусов из Голландии и Франции, к Бейсуотер-роуд. У кованой ограды Гайд-парка выстроились уличные художники, предлагая свои товары доверчивым прохожим. Произведения искусства были ужасны: запутанные конструкции из металла, больше напоминающие детали кондиционера, чем скульптуры; стилизованные картины волн, разбивающихся о берег на закате; неизбежные портреты очаровательных, истощенных детей и пушистых кошек, играющих с клубками ниток.
  Леви вошел в Гайд-парк и направился к водоему, известному как Серпентайн. Он думал о Роджерсе, пытаясь представить, где тот находится, о чем думает. Это была старая игра для Леви, в которую он играл почти десять лет. Ему нравилось ставить себя на место Роджерса, держа в руках те же карты, что и он, и пытаясь представить, как бы он разыграл эту партию. Если бы Леви владел американской сетью агентов на Ближнем Востоке, как бы он ими управлял? Поощрял бы он их к работе на мир с Израилем? Или же советовал бы им быть воинственно антиизраильскими, чтобы защитить свою маскировку?
  А если бы кто-то из его агентов оказался террористом, что бы он с этим сделал? Вероятно, ничего, решил Леви. Всегда есть веские аргументы в пользу бездействия.
  Леви шел вдоль берега Серпентайна. Утки плескались в мутной воде. Другие утки, ковыляя, направлялись к своим сородичам, спящим на траве.
  Леви напомнил себе, что вопрос заключался не в том, что бы он сделал, если бы руководил американскими сетями на Ближнем Востоке, а в том, что бы сделал Роджерс. Что бы, например, сделал великий Роджерс, если бы к нему в Лондоне неожиданно подошел офицер израильской службы безопасности и намекнул, что израильтяне возобновляют старый план по убийству человека ЦРУ в ООП? Что бы он сказал? Какие эмоции он бы выдал?
  Леви направился обратно к своему отелю, пересекая грунтовую дорожку, опоясывающую Гайд-парк. Мимо проезжала группа девушек верхом на лошадях, которых вел инструктор по верховой езде с чопорным лицом и в высоких черных сапогах. Лошади ни разу не перешли в галоп, не говоря уже о скачке. Это было запрещено в Гайд-парке. Только медленная, размеренная рысь.
  В тот день игра на стадионе «Роджерс» представляла для Леви нечто большее, чем просто академический интерес. После почти десяти лет мечтаний о встрече со своим американским коллегой, Леви наконец-то собирался с ним встретиться. Оба они должны были присутствовать на конференции по борьбе с терроризмом, организованной Министерством иностранных дел Великобритании. Леви нервничал, словно вуайерист, который тысячу раз тайно наблюдал и представлял себе кого-то, и наконец-то собирался пожать ему руку.
  
  
  
  В сентябре того года арабы были повсюду в Лондоне. В фешенебельных магазинах Найтсбриджа покупали костюмы и обувь; в менее фешенебельных магазинах на Оксфорд-стрит — телевизоры; даже в Marks & Spencer — нижнее белье. Они были идеальными выскочками: невероятно богатыми и одновременно отчаянно неуверенными в себе. Они были мечтой любого торговца. Ювелиры возле отелей на Парк-Лейн привыкли к тому, что арабы заходят с улицы со своими любовницами и тут же покупают бриллиантовые ожерелья стоимостью 50 000 долларов. Казалось, не было верхнего предела тому, сколько арабы готовы были заплатить за желаемое. Чем дороже было, тем больше им это нравилось. Возможно, они понимали — лучше, чем кто-либо другой — что с нефтяным бумом 1970-х годов мир вышел из равновесия. Ценности были искажены. У арабов была пословица, которая хорошо это подытоживала: «Когда обезьяна правит, танцуй перед ней».
  В отелях по всему городу собирались другие сотрудники служб безопасности на конференцию по борьбе с терроризмом. Несколько французов из SDECE, выглядевших суровыми и осторожными, как цирковые артисты; небольшая группа западных немцев, чрезвычайно компетентных, но опасавшихся демонстрировать это перед своими союзниками по НАТО, чтобы не вызвать негативных воспоминаний; итальянцы во главе с элегантным седовласым генералом по имени Армани, пережившим столько чисток и реорганизаций в итальянской службе безопасности, что теперь считался незаменимым даже своими врагами. Все участники конференции, кроме Леви, имели в своем распоряжении роскошные гостиничные номера, автомобили и щедрые командировочные расходы. Борьба с терроризмом, как и нефтяная промышленность, в том году процветала.
  
  
  
  Напротив отеля «Леви», через парк, Роджерс заселялся в роскошный отель на Парк-Лейн. Отель был до смешного шикарным. Перед входом выстроилась очередь из «Роллс-Ройсов». Швейцар презрительно смотрел на любые чаевые меньше пяти фунтов. Через вестибюль прошла череда чересчур нарядно одетых блондинок, многие из которых шли под руку с мужчинами в два-три раза старше них. Профессионалы, подумал Роджерс. Одна из женщин, блондинка в юбке с разрезом, соблазнительно улыбнулась Роджерсу. Он отвернулся.
  Роджерс на самом деле не хотел останавливаться в таком шикарном месте, но Хоффман настоял. Один из его клиентов из Саудовской Аравии теперь владел отелем, объяснил он. Почему бы им не принять его гостеприимство? Если мир настолько безумен, чтобы свалить все эти деньги на арабов, рассуждал Хоффман, то американцы могли бы хотя бы насладиться этим. Роджерс сказал, что подумает об этом, и забронировал номер в более скромном отеле, ближе к американскому посольству. Но когда Хоффман снова спросил — и сказал, что сам прилетает из Эр-Рияда специально, чтобы встретиться с Роджерсом за ужином, — Роджерс уступил. Как он мог отказать Хоффману?
  Швейцар донес чемодан до лифта, продолжая разговор о погоде. Роджерс все еще был в полубессознательном состоянии после перелета, небритый, полусонный и с легким похмельем.
  Когда посыльный нажал кнопку пятого этажа, в лифт вошла потрясающая женщина. Она была невероятно примечательна: оливковая кожа и темные волосы, элегантное парижское платье и макияж в стиле ливанской принцессы, словно у фарфоровой куклы.
  «Не может быть», — подумал Роджерс.
  Он рассматривал женщину искоса: изгибы ее тела, черную тушь под глазами, дорогие духи.
  «Не может быть», — снова подумал Роджерс.
  Двери лифта уже закрывались, когда нога в туфлях Bally распахнула их. В лифт вошел смуглый мужчина и встал рядом с женщиной. Он нежно поцеловал ее в щеку и что-то прошептал ей на ухо. Роджерс напряг слух. Мужчина говорил по-итальянски, и женщина отвечала ему тоже по-итальянски. Роджерс глубоко вздохнул и медленно выдохнул. В конце концов, это была не Соланж.
  Дверь лифта открылась на третьем этаже, и пара скрылась в конце коридора. Роджерс почувствовал облегчение. Эта рана заживала очень долго.
  Роджерс произнес это имя про себя. Соланж Джеззин. Чего он не учёл в тот день, когда, падая с высоты с Соланж на руках, он потерял самоуважение. Это было как разбить зеркало. Это уничтожило его собственное отражение. Он не заплатил за это никакой цены перед Джейн, по крайней мере, напрямую. Именно это так дезориентировало Роджерса. Он ожидал предсказуемой сцены: ревнивая жена обнаруживает неверность мужа и сокрушается от этого; муж признаётся в своих проступках и в конце концов получает прощение. Но всё произошло не так. Вместо этого Роджерс остался наедине со своей мучительной совестью. Джейн знала, что что-то не так, но не знала, что именно. Она предположила, что это связано с работой, и не стала настаивать. Мысль о том, что её муж спит с другой женщиной, просто никогда не приходила ей в голову.
  Эта верность была для Роджерса одновременно и проклятием, и спасением. У Джейн был образ мужа, который исключал возможность неверности. Она считала его добродетельным и поэтому предполагала, что и его поведение будет добродетельным. Всё было так просто. Благородный образ мужа, созданный Джейн, сохранился в её сознании, но не в сознании Роджерса. И в этом была проблема. С течением недель и месяцев Роджерсу становилось всё труднее видеть этот разрыв между тем, каким его представляла жена, и тем, каким он был на самом деле. Поэтому в конце концов он признался. Не жене и не священнику. А начальнику Ближневосточного отдела Эдварду Стоуну. И он был отпущен.
  
  
  
  Когда Хоффман встретил Роджерса у входа в гриль-бар отеля, он громко поприветствовал его и крепко обнял. Это шумное приветствие обеспокоило некоторых других гостей, ожидавших, пока их посадят за столик, но Хоффмана, похоже, это не волновало. Главный официант обратился к нему как к «месье Хоффману» и проводил к столику в углу, напротив двери. Рядом с ними сидели арабский джентльмен и пышногрудая блондинка в обтягивающем черном платье и туфлях на шпильках.
  «Мне нравятся эти дурочки в этом отеле», — сказал Хоффман, садясь.
  Роджерс рассмеялся. Он не видел Хоффмана много лет и скучал по его дерзким разговорам и бесцеремонности. Хоффман выглядел так же, только стал еще больше. Он немного увеличился в размерах, но теперь у него был лучший портной, поэтому это было менее заметно. Он курил сигарету с золотым наконечником.
  «Друг мой, мы живем в эпоху излишеств!» — сказал Хоффман.
  «Слава Аллаху», — сказал Роджерс по-арабски.
  «Приведу вам один пример совсем недавнего времени — примерно двухчасового, если быть точным, — который показывает, до какой глубины опустились наши братья на земле Аллаха. История о жадности и разврате. Представляет ли это какой-либо интерес для такого видного государственного чиновника, как вы?»
  «Это связано с сексом?»
  «Конечно!» — сказал Хоффман. «И это личное! Сегодня утром я лечу рейсом British Airways из Дахрана, чтобы навестить своего старого друга Тома Роджерса. Я сажусь в купе первого класса, намереваясь немного поспать, когда рядом со мной садится достойный восточный джентльмен. Он представляется. Он саудовец. Какой-то принц. Ой-ой, думаю я. Вот и закончился мой сон».
  «Как только самолет поднялся в воздух, Абдул заказал выпивку. Было всего восемь тридцать утра, но он хотел виски сауэр. Час спустя он был пьян вдрызг и рассказывал мне историю своей жизни. Что я мог сделать? Я подумал, может быть, это пойдет на пользу бизнесу. Поэтому я выслушал его чушь, выпил с ним пару бокалов, рассказал ему несколько историй. К тому времени, как мы пересекли Ла-Манш, я стал его самым близким другом в мире. Он делал для меня все, что мог».
  «„Мистер Франк, — говорит он мне. — Когда мы приземлимся в Лондоне, знаете, что меня ждет в отеле?“»
  «Нет, Абдул, — говорю я. — Я не согласен».
  «Господин Франк, в моем отеле меня ждут две прекрасные французские проститутки. А поскольку мы с вами такие близкие друзья, господин Франк, когда мы приедем в аэропорт, я позвоню в отель».
  «Отлично, подумала я. Он собирается отдать мне одну из девушек. Но нет. Это не то, что он задумал».
  «„Мистер Франк, — говорит он. — Когда мы доберемся до Лондона, я позвоню своим друзьям и найду для вас еще и двух французских проституток“».
  «Два?» — спросил Роджерс.
  «Эти люди сошли с ума!» — ответил Хоффман. «Что плохого в одной -единственной французской шлюхе, ради бога? Честно говоря, арабы совершенно невменяемы. Как я уже говорил, мы живем в эпоху излишеств».
  Подошел официант, чтобы принять заказ на напитки.
  «Я закажу виски сауэр», — сказал Хоффман.
  Роджерс, которому, честно говоря, не очень нравились коктейли «виски сауэр», решил, что сопротивляться бесполезно. Это была, как говорил Хоффман, эпоха излишеств.
  «Я тоже», — сказал Роджерс. «Двойной удар».
  В столовую начали прибывать гости. Пришли двое мужчин с очень длинными волосами. Они выглядели как рок-звезды.
  «Пидорасы», — не очень тихо произнес Хоффман, когда они вдвоём проходили мимо стола.
  «Как идут дела в компании Arab-American Security Consultants?» — спросил Роджерс.
  «Отлично, — сказал Хоффман. — Вот только нам пришлось сменить название на Al-Saud Security Consultants».
  «Почему?» — спросил Роджерс.
  «Моему партнеру из Саудовской Аравии понравилось другое имя. Что я мог сделать? У всех там есть партнеры из Саудовской Аравии. Он неплохой парень. Большую часть времени проводит в Монте-Карло».
  «Насколько я понимаю, его зовут Аль-Сауд», — сказал Роджерс.
  «Понял».
  «И вы зарабатываете деньги?»
  «Его полно. Честно говоря, это просто позор. Я никогда не видел таких лохов, как эти парни. Угадайте, какой у нас самый продаваемый товар?»
  "Скажи мне."
  «Устройство за 10 000 долларов, которое может определить, кто звонит, когда звонит ваш телефон. Таким образом, вы можете решить, отвечать на звонок или нет».
  «Звучит отлично», — сказал Роджерс.
  «Вот что говорят все саудиты, когда я им это показываю. Но они такие тупые, что не понимают, что это работает только если запрограммировать устройство на распознавание телефонных номеров всех, кто может вам позвонить. И знаете что? Они никогда не жалуются. Иногда я думаю, подключают ли они его вообще к розетке. Может, просто ставят на журнальный столик как предмет для разговора».
  «Идеальный рынок».
  «Да, — сказал Хоффман. — Хотя, честно говоря, у меня тоже было несколько взрывов».
  "Как что?"
  «У меня был план импортировать пончики в Саудовскую Аравию из Нью-Джерси. Свежие, вкусные пончики. У меня был идеальный человек для организации авиаперевозок. Мы создали компанию Arab-American Aeropastries. Я вложил в нее много денег. Но это провалилось».
  "Почему?"
  «Эти чертовы саудиты не любят пончики, вот почему».
  Официант вернулся с напитками.
  «У вас есть бублики?» — спросил Хоффман.
  «Что такое бублики, месье Хоффман?» — спросил официант.
  «Забудьте об этом», — сказал Хоффман.
  Он сделал большой глоток своего виски-сауэра.
  «А как у вас дела?» — спросил Хоффман. «По слухам, вы теперь большая шишка».
  Роджерс огляделся. Араб за соседним столиком лапал свою девушку под столом и выглядел совершенно поглощенным происходящим. Рядом больше никого не было. Тем не менее, Роджерс понизил голос.
  «По слухам, я ошибаюсь, — сказал Роджерс. — Я всего лишь специальный помощник нового директора».
  «Хинкл?»
  «Верно. Чак Хинкл. Это значит, что я близок к власти, но сам обладаю ею очень незначительно».
  «Кто такой этот Хинкл?» — спросил Хоффман.
  «Он друг президента. Он руководил его предвыборной кампанией в Калифорнии. Несколько лет назад он недолго работал в агентстве под прикрытием, выдавая себя за зарубежного представителя одной из авиакомпаний, поэтому он думает, что знает о бизнесе всё. Он неплохой парень. Иногда немного нервничает. Слишком много времени тратит на лекции о менеджменте по целям и других мудрых изречениях из корпоративного мира. Но он учится».
  «Так в чём же его замысел?»
  «Технологии, — сказал Роджерс. — В наши дни это игра для всех. Людям надоело управлять агентами. Это слишком много работы, и если не быть осторожным, можно попасть в неприятности с Конгрессом. Люди сегодня думают: зачем рисковать? Машины такие хорошие и чистые. Они подслушивают разговоры. Они заглядывают внутрь зданий. Они делают снимки с воздуха, затем изучают их и говорят, изменилось ли что-нибудь на земле с момента последнего пролета. Вам не нужно их вербовать, управлять ими, держать за руки, когда они нервничают. Вы просто включаете их. На самом деле, именно этому я посвящаю большую часть своего времени. Техническому сбору информации».
  «Какая расточительность, — сказал Хоффман, — если вы не возражаете, что я так скажу».
  «Я всё ещё продолжаю играть, — сказал Роджерс. — Примерно раз в год я приезжаю в Бейрут, чтобы сыграть эпизодическую роль с некоторыми из наших старых друзей. Но в основном я уже не в деле».
  «Как поживает старый ослиный член?» — спросил Хоффман.
  "ВОЗ?"
  «Палестинец».
  «О, с ним все в порядке. На самом деле, он был для нас бесценен в последние несколько лет».
  «Он по-прежнему получает столько же внимания от женщин?» — спросил Хоффман.
  «Теперь он женат», — сказал Роджерс.
  "Так?"
  «Серьезно, — сказал Роджерс. — Этот парень был для нас настоящим спасением с начала ливанской гражданской войны. До этого у нас был тяжелый период. В 1973 году в Хартуме в результате «Черного сентября» погибли двое наших дипломатов, и до сих пор никто не знает, понимал ли наш человек, что происходит. Но сейчас он герой. Помните эвакуацию посольства в Бейруте в 1976 году? Так вот, он обеспечил его безопасность. Теперь он всем друг. Даже христиане любят с ним общаться».
  «Да-да, — сказал Хоффман. — Но он всё ещё спит с той немецкой девчонкой с огромной грудью?»
  «Его секрет, — продолжил Роджерс, игнорируя своего бывшего босса, — в том, что он превратил разведывательную службу ФАТХ в организацию, которой есть чем торговать».
  «Вы шутите? Эти парни и мочиться из ботинка не смогли бы, даже если бы инструкция была написана на каблуке».
  «Времена изменились, — сказал Роджерс. — За последние пять лет разведка ФАТХ помогла спасти жизни лидеров Египта, Марокко и Иордании. Сейчас они обмениваются информацией со всеми в арабском мире и знают всё. Они передают всё это нашему человеку, и он нам рассказывает. Это золотая жила. Знаете, что он делает, когда получает информацию о заговоре против одного из наших дипломатов?»
  "Что?"
  «Он посылает своих людей арестовать террористов за нарушение политики ФАТХ».
  «Чушь собачья», — сказал Хоффман.
  «Это правда, — сказал Роджерс. — Этот парень — герой в Лэнгли. Директор даже пригласил его в Вашингтон в 1976 году, после окончания гражданской войны. Это было в декабре, сразу после выборов. Наш парень встретился с уходящим директором ЦРУ и новым государственным секретарем. Очень влиятельные люди».
  «Как у него дела?»
  «Образцовый, как шелк», — сказал Роджерс. «Мистер Разумный. У него было много друзей».
  «Вы уверены, что мы говорим об одном и том же парне?» — спросил Хоффман. «Тот, кого я помню, был отъявленным хулиганом, который с трудом сдерживал себя. А тот, о ком вы говорите, похоже, окончил Йельский университет».
  «Это тот же самый парень, — сказал Роджерс. — Что-то с ним случилось после вашего ухода. Он повзрослел».
  «Я вам расскажу, что с ним случилось. Израильтяне до смерти его напугали. Этому сукиному сыну повезло остаться в живых. Если он стал таким милашкой в последнее время, может быть, потому что думает, что, прижавшись к дяде Сэму, он выживет».
  «Это уже давняя история, — сказал Роджерс. — Израильтяне больше не преследуют его».
  «Не будьте так уверены», — сказал Хоффман. «У израильтян очень хорошая память, мой друг».
  Официант крутился возле столика, ожидая, пока месье Хоффман и его гость сделают заказ.
  «Я закажу филе камбалы, — сказал Хоффман. — И стейк».
  Глаза официанта расширились, когда он записывал заказ на блокноте, но он ничего не сказал.
  «Мне нужен только стейк, — сказал Роджерс. — И салат».
  «У вас есть шоколадный соус?» — спросил Хоффман.
  «Конечно», — ответил официант.
  «Я возьму это на десерт, — сказал Хоффман. — Без мороженого. Только шоколадный соус. Горячий, пожалуйста».
  Официант улыбнулся. По всей видимости, он считал Хоффмана кулинарным гением-недоукой.
  В этот момент Роджерс обдумывал один вопрос, и когда официант ушел, он заговорил.
  «Есть один момент, который меня смущает», — сказал он.
  «Что это, мой мальчик?» — спросил Хоффман.
  «Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли израильтяне пытались убить нашего человека».
  «Они говорят, что сделали это. Они хвастаются этим! Как они убили двенадцать лидеров «Чёрного сентября». Как они задушили Абу Насира в его квартире. Как они пытались убить нашего парня в Скандинавии и провалили это дело. Просто почитайте журнал «Тайм »».
  «Тогда почему им это не удалось? — спросил Роджерс. — Если они так старались убить нашего человека после Мюнхена, почему им это не удалось?»
  «Возможно, они не так уж и гениальны, как вам кажется», — сказал Хоффман.
  «А может, они даже умнее».
  «Чушь собачья», — сказал Хоффман. «Если хотите узнать мое мнение, то они переоценены. Это просто хот-доги. Именно это я говорю своим саудовским клиентам. Им очень нравится это слышать».
  «Вы в это верите?»
  «На самом деле нет, — сказал Хоффман. — Израильтяне предоставляют неплохие услуги. Но они совершают ошибки. Все совершают ошибки».
  Первое блюдо принесли. Официант ловко разделал рыбу, пока Хоффман одобрительно наблюдал за процессом.
  «А как же мы?» — спросил Роджерс, когда официант ушел. «Как мы теперь выглядим в ваших глазах, когда вас нет?»
  «Вы действительно хотите узнать правду?»
  "Да."
  "Жалкий."
  "Почему?"
  «Давайте посмотрим правде в глаза, — сказал Хоффман. — В Соединенных Штатах, строго говоря, больше нет разведывательной службы. Как только Комитет по разведке Сената, Комитет по разведке Палаты представителей и этот комитет, и тот комитет закончат тянуть за веревку, от свитера мало что останется. Честно говоря, вы бы доверили свою жизнь разведывательной службе, которая передала свои секреты кучке чертовых конгрессменов? Эти люди, должно быть, сошли с ума».
  «Так кем же мы являемся, если не разведывательной службой?»
  «Насколько я могу судить, сегодня это агентство представляет собой сборище юристов, бухгалтеров, лоббистов и бюрократов. С кучей навороченного оборудования в небе. Но когда дело доходит до решения проблем на местах, у них ничего не остается. Это дилетантство. На мой скромный взгляд».
  «Это здорово, — сказал Роджерс. — Это действительно поднимает боевой дух. Ваши саудовские друзья так думают?»
  «Они не понимают, что происходит. Они настолько очарованы Америкой, что не могут поверить, насколько мы некомпетентны. Каждый раз, когда мы что-то портим, они придумывают новую теорию заговора, чтобы объяснить, что на самом деле это коварный американский заговор против арабов. Хотите услышать последнюю теорию заговора?»
  «Конечно», — сказал Роджерс. «Может быть, это меня подбодрит».
  «Саудовцы считают, что мы стоим за приходом к власти Хомейни в Иране».
  «Но это глупо, — сказал Роджерс. — Зачем нам угрожать собственному клиенту?»
  «Подумайте об этом. Возможно, это не так уж и безумно».
  «Фрэнк, — сказал Роджерс. — Ты слишком долго провёл в пустыне. Ты начинаешь думать, как они».
  «Возможно, да, — сказал Хоффман. — Возможно. Но скажу вам одно. Я очень рад, что я , на самом деле, не один из них. Да-да. Я каждый вечер благодарю судьбу за то, что я не разумный, прозападно настроенный араб, пытающийся держаться молодцом. И знаете почему?»
  "Почему?"
  «Потому что если бы это был я, мне пришлось бы зависеть от помощи Соединенных Штатов. А это, мой друг, в наши дни — проигрышное дело».
  
  
  42
  
  
  Лондон; сентябрь 1978 г.
  
  
  Леви оглядел группу из нескольких десятков мужчин, собравшихся в коридоре Уайтхолла в поисках Роджерса. Он помнил его по Бейруту: высокий и худой, в вельветовом костюме, выглядел рассудительным и уверенным в себе, смотрел поверх очков. Но это было почти десять лет назад, и это общее описание, казалось, подходило половине мужчин в коридоре.
  Конечно, бейджиков с именами не было. Это была не такая группа. Более того, сам факт проведения конференции держался в секрете. Они встречались под номинальным эгидой Министерства иностранных дел Великобритании в защищенном конференц-зале внутри огромного серого здания на Уайтхолле. Все приготовления к встрече, список докладчиков и список гостей были составлены сотрудниками британской секретной разведывательной службы MI6.
  В момент приближения Леви британский чиновник подавал кофе из серебряного кувшина.
  «Белый или черный?» — спросил чиновник.
  «Белый», — сказал Леви. Увидев огромное количество молока, налитого в кофе, он пожалел, что не сказал «чёрный». Его рука дернулась, когда он взял кофе, и тонкая белая струйка омыла край чашки и попала на блюдце.
  Леви нервничал. Не так, как раньше, когда он собирал разведывательную информацию из тайников в Киеве и Алеппо, и пот стекал по его рукаву тонкой струйкой от страха. Это было другое. Это был страх неудачи. Леви за всю свою карьеру почти не занимался вербовкой. Как он сможет наладить контакт с Роджерсом? Что он ему скажет после стольких лет наблюдения за ним из тени? Это было волнение, как на свидании вслепую.
  В коридоре, насколько Леви мог расслышать из гула разговоров на разных языках, обсуждались два недавних события на Ближнем Востоке: мирные соглашения в Кэмп-Дэвиде между Египтом и Израилем, подписанные двумя неделями ранее, и быстро ухудшающаяся ситуация в Иране. Один немец хвалил смелую дипломатию американского президента. Француз жаловался на слабость шаха. Это было похоже на то, как если бы вы услышали две стороны одного и того же спора. Компетентные и некомпетентные представители американской внешней политики шли бок о бок.
  Младший британский офицер отошел от кофейника и позвонил в небольшой латунный колокольчик, сигнализируя о начале утреннего заседания. Роджерса по-прежнему не было видно. Леви встал в очередь, направлявшуюся в конференц-зал. Он занял свое место за столом, обозначенным вместо именной карточки небольшим израильским флажком.
  В этот момент в комнату вошел высокий мужчина в синем костюме и занял место, отмеченное американским флагом. В его волосах виднелись седые пряди, но в остальном он был таким, каким его помнил Леви. Леви старался не смотреть на него. Американец улыбался, пожимал руки, изучал программу, что-то записывал. Затем, заметил Леви, он на мгновение задумчиво посмотрел в никуда, ни на что конкретное, погруженный в свои мысли.
  Первая презентация была от Министерства внутренних дел Испании о его успехах в борьбе с баскским терроризмом. Какие успехи? — хотел спросить Леви. Но не стал. Это было слишком джентльменское собрание для этого. Испанский чиновник был очень спокоен и серьезен. Он не задал французскому представителю, сидевшему напротив, неловкий вопрос: «Почему вы позволяете этим баскским ублюдкам пересекать границу вдоль Пиренеев?» Конечно, нет. Это было бы невежливо.
  После часа, проведенного за выпивкой, делегаты сделали перерыв на кофе. Тот же младший чиновник вернулся к тому же серебряному сосуду. Несмотря на отсутствие бейджиков с именами, большинство делегатов, казалось, уже знали друг друга. Это была встреча старых приятелей. «Найди Роджерса», — сказал себе Леви. Он поискал американца и, к своему облегчению, увидел его стоящим в коридоре в одиночестве и с сомнением разглядывающим остальных делегатов.
  Леви подошел осторожно, не желая отпугнуть Роджерса.
  «Что дальше в программе?» — небрежно спросил Леви.
  «Давайте посмотрим», — сказал Роджерс, рассматривая программу. — «Презентация голландцев о терроризме в Южном Молуккском регионе».
  «Возможно, это будет интересно», — сказал Леви.
  «Возможно», — сказал Роджерс.
  Наступила пауза. «Давай, — сказал себе Леви. — Сделай это».
  «Вы же Том Роджерс?» — спросил Леви.
  «Верно», — сказал Роджерс. «Откуда вы узнали?»
  Леви улыбнулся.
  «Меня зовут Яков Леви, — сказал он, протягивая руку. — Я из Моссада».
  «Удовольствие», — сказал Роджерс.
  «Я много о вас слышал. Я много лет ждал встречи с вами».
  — Верно? — спросил Роджерс, пристально глядя на Леви. — Мне следует с вами познакомиться?
  «Возможно, так. А может, под другим названием».
  «Возможно», — сказал Роджерс, хотя и не смог узнать лицо.
  Наступила тишина. Роджерс посмотрел на часы.
  «Что ты здесь делаешь?» — спросил Леви, пытаясь завязать разговор.
  «То же самое, что и у вас», — ответил Роджерс.
  Леви уставился на свои ботинки, а затем снова заговорил.
  «Я однажды служил в Ливане. И вы там были примерно в то же время. Поэтому я о вас и знаю».
  — Верно? — спросил Роджерс с проблеском искреннего интереса. — Значит, вы были в пункте дислокации Моссада в Бейруте? Мы всегда предполагали, что такой пункт должен быть, но никогда не знали, где именно.
  «Мы умеем хранить секреты лучше, чем вы», — сказал Леви.
  «Где это было, если не секрет?»
  «Западный Бейрут».
  «Но куда?»
  «Извините, — сказал Леви. — Это секрет».
  Британский хозяин снова звонил в свой маленький колокольчик.
  «Не хотите ли пропустить следующую тренировку?» — спросил Леви. «Мы могли бы пойти прогуляться».
  «Боюсь, что нет», — сказал Роджерс. «Я хотел бы услышать презентацию голландцев. В прошлом году они провели первоклассную операцию по освобождению заложников. Уровень израильского».
  «Я знаю, — сказал Леви. — Мы их обучали».
  Они вместе направились обратно в конференц-зал.
  «Возможно, мы сможем встретиться позже», — сказал Леви.
  Роджерс на мгновение задумался. Почему бы и нет? Ему было любопытно узнать об этом любознательном израильском разведчике, который утверждал, что так много о нем знает.
  «Конечно, — сказал Роджерс. — Давайте встретимся на улице после того, как эта дискуссия закончится. У входа в здание на Уайтхолле».
  Леви кивнул.
  
  
  
  Загадки голландской антитеррористической политики были должным образом разъяснены, и час спустя Роджерс и Леви прогуливались по Уайтхоллу в сторону Трафальгарской площади. Это был бодрящий осенний день в Великобритании, холодный и свежий, с ясным небом. Роджерс заметил, что Леви ходит гораздо быстрее него: короткими, быстрыми шагами, которые опережали более медленную, неторопливую походку Роджерса.
  Разговор шёл окольным путём, каждый из мужчин ощупывал и пытался что-то выяснить, но ни один из них не понимал, что задумал другой. Это была игра в кошки-мышки, только они оба были кошками.
  «Когда вы были в Ливане?» — спросил Роджерс.
  «Конец 1960-х, начало 1970-х», — ответил Леви.
  «Перед потопом».
  «Да, — сказал Леви. — До первого потопа».
  «Будет ещё один?»
  «Конечно, — сказал Леви. — В Ливане всегда будет новый потоп».
  Наступила пауза. Мимо прогрохотал двухэтажный автобус, полный туристов. «Что он мне говорит?» — подумал Роджерс. «Что он имеет в виду?»
  «Теперь это ваше шоу», — сказал Роджерс, перекрикивая грохот автобуса.
  «Что?» — спросил Леви.
  «Ливан. Он ваш. Мы выбыли из игры. Все игроки в руках Израиля».
  «У нас есть несколько человек, — сказал Леви. — У нас есть христиане».
  «Можете смело брать их к себе», — сказал Роджерс, вспоминая некоторых своих старых знакомых.
  «Но у вас тоже есть несколько игроков», — сказал Леви.
  "Такой как?"
  «Палестинцы».
  «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду», — сказал Роджерс, прищурив глаза.
  «Ничего», — ответил Леви.
  Они шли молча, каждый пытался понять, что имел в виду другой в каждом бессмысленном обрывке разговора. Это было похоже на попытку начать шахматную партию, имея на доске только пешки.
  «Чем именно вы занимаетесь в Моссаде?» — спросил Роджерс. «Если вы не возражаете, что я спрошу».
  «Немного того, немного этого, — сказал Леви. — Но в основном я имею дело с палестинцами».
  «Я немного знаю о палестинцах».
  «Мне это прекрасно известно, мистер Роджерс».
  «Вам, должно быть, сейчас очень занято».
  «Чем?» — спросил Леви.
  «В Кэмп-Дэвиде».
  «Там не так уж и многолюдно, как вы могли бы подумать», — сказал Леви. «На мой взгляд, там меньше, чем кажется на первый взгляд».
  «Почему?» — спросил Роджерс.
  «Не поймите меня неправильно. Мы очень рады мирному договору с Египтом. Но все остальное, касающееся палестинцев, не имеет смысла. Должен сказать вам честно, наше новое правительство не намерено предоставлять палестинцам родину в Иудее и Шумарии. Но я уверен, вы это понимаете, не так ли? Вы прекрасно понимаете враждебность нашего нового правительства по отношению к палестинцам».
  «Что ты мне говоришь?»
  «Просто новое правительство готово принять самые крайние меры».
  Что это означало? Роджерс оставил это без комментариев. Он ждал, что в вопросах Леви прослеживается какая-то закономерность, но пока видел лишь то, что стал мишенью для чего-то. Израильтянин хотел передать ему сообщение, но какое именно?
  Они добрались до Трафальгарской площади. Там, как обычно, на статуях собралась стая голубей, и, как обычно, толпа туристов боролась с ними за свободное место. Роджерс искал место, где можно присесть, но все свободные места были завалены птичьим пометом. Он достал пачку сигарет и предложил Леви одну. Израильтянин согласился. Роджерс зажег спичку и прикрыл ею рот, чтобы ветер не дул. Он зажег сигарету Леви, а затем и свою. Они продолжили прогулку по Сент-Мартинс-лейн.
  «Мистер Роджерс, — сказал Леви. — Я хотел бы кое-что сказать». Он откашлялся.
  Хорошо, подумал Роджерс. Начнём.
  «Есть один палестинец, к которому мы проявляем особый интерес».
  Брови Роджерса слегка нахмурились. «О, правда? А кто это?»
  «Его зовут Джамал Рамлави. Он возглавляет разведывательное управление ФАТХ».
  «Я знаю, кто он», — сказал Роджерс. «А что насчет него?»
  «Вы же знаете, что мы считаем его ответственным за мюнхенскую бойню, не так ли?»
  «Да, — сказал Роджерс. — Но это было шесть лет назад. Я думал, что всё это дело уже закончилось».
  «Не для нас».
  "Что ты имеешь в виду?"
  «Джамал Рамлави по-прежнему занимает первое место в нашем списке».
  Роджерс посмотрел на него с любопытством. Зачем они хотят его заполучить? Почему именно сейчас? И почему они спрашивают у меня разрешения? Мы уже проходили через это, и они знают ответ. Ответ — молчание. Что они от меня ожидают? «Нет! Не убивайте его! Он наш!» Именно этого Роджерс, согласно правилам игры, не мог сказать.
  Роджерс оскалился непроницаемой улыбкой.
  — Верно? — равнодушно ответил он. — Всё ещё в вашем списке приоритетов, да?
  "Да."
  «Что это за список?»
  «Вы понимаете, о чём я говорю, мистер Роджерс. Вы понимаете, о каком списке идёт речь».
  «Давайте разберемся, — сказал Роджерс. — Вы хотите сказать, что новое израильское правительство планирует убить Джамаля Рамлави?»
  Леви ничего не сказал. Его лицо покраснело. Он слегка кивнул.
  «И зачем ты мне это рассказываешь?»
  «Потому что я подумал, что это может вас заинтересовать».
  Леви посмотрел на Роджерса, который в этом разговоре был таким сосредоточенным, растягивая каждое слово. Ему хотелось встряхнуть его: Скажи это! Скажи это! Скажи «нет». Скажи, что мы не можем убить его, потому что он работает на тебя. Скажи, что ты хочешь, чтобы он остался жив. Просто скажи это. Скажи нам. Это все, о чем мы просим.
  Но Роджерс ничего не сказал. Он шел молча, казалось, целую минуту, с совершенно неподвижным лицом, погруженный в свои мысли. Наконец, он снова заговорил.
  «Я не понимаю, о чём вы говорите», — сказал он. «Пожалуйста, передайте это своим коллегам в Тель-Авиве. Скажите им, что Том Роджерс не понимает, о чём они говорят».
  «Хорошо», — сказал Леви. Он выглядел подавленным. Он потерпел неудачу.
  «Пора нам вернуться», — сказал Роджерс. «Мы имеем дело с канадцами из-за сепаратизма в Квебеке».
  Они снова пересекли Трафальгарскую площадь и молча пошли обратно по Уайтхоллу. Роджерс закурил еще одну сигарету. На этот раз он не предложил сигарету израильтянину. Приближаясь к Министерству иностранных дел, Роджерс извинился и сел на скамейку на Парламентской площади. В животе у него было тревожное чувство, похожее на то, которое испытываешь, вспоминая давнее обещание, которое почти забыл. Роджерс мысленно пересмотрел свой график на следующие несколько недель и решил, что сможет выделить несколько дней, чтобы навестить старых друзей в Бейруте.
  
  
  43
  
  
  Бейрут; октябрь 1978 года
  
  
  Фуад сидел в своем гостиничном номере, ожидая Роджерса. Он молча молился, не на полу лицом к Мекке, а в футболке, лицом к зеркалу. Фуад скучал по своей старой квартире, но что он мог сделать? Ее больше не было, она стала жертвой случайного артиллерийского снаряда из христианского Восточного Бейрута.
  Роджерс ехал! Это было грандиозное событие. Фуаду не говорили, зачем Роджерс едет, но в последнее время этого и не делали. Просто сказали, что Роджерс приезжает в Бейрут с короткой миссией и хочет увидеть Фуада сразу по прибытии. Что это могло означать? Фуад надеялся, что это никак не связано с Кэмп-Дэвидом, который уже стал ругательным словом в Западном Бейруте.
  Через несколько минут после 8:00 утра Фуад увидел вдали знакомую фигуру. Это был, несомненно, Роджерс. Высокий и стройный, волосы слегка развевались на ветру, лицо одновременно сосредоточенное и отстраненное. Роджерс приближался к отелю. Он был одет в серый фланелевый костюм, синюю полосатую рубашку с расстегнутым воротником и ковбойские сапоги. Фуаду он показался нестареющим и неряшливым, в свойственной американцам непринужденной манере. На его лице была полуулыбка и отсутствующее выражение. Он исчез из поля зрения Фуада, войдя в отель.
  Фуад прислушивался к шагам Роджерса. Он знал этот звук наизусть по сотням встреч в конспиративных квартирах и гостиничных номерах. Роджерс поднимался по лестнице, а не на лифте, чтобы никто не увидел, на каком этаже он остановился. Слышался звук его ботинок, достигающих верхней ступеньки, пауза, когда он оглядывался, несколько шагов медленной походки, затем темп ускорялся. Потом тихий стук и кодовые слова.
  Раздался стук.
  «Я приехал рано?» — спросил голос за дверью.
  «Нет, вы пришли точно вовремя».
  Американец вошел в комнату, плотно закрыл дверь, а затем приоткрыл ее, чтобы убедиться, что за ним никто не следил. Коридор был пуст. Двое мужчин, оперативник и агент, обнялись, обменялись любезностями на арабском языке и предложили друг другу сигареты.
  «Ты вернулся!» — сказал Фуад.
  «Возвращаться уже почти некуда», — сказал Роджерс. Он подошел к окну и отодвинул шторы на несколько сантиметров, чтобы осмотреть разрушенный город. Все изменилось. Американец смотрел на бассейн отеля, имеющий форму почки и теперь заваленный обломками, и на горизонт вдалеке, который все больше покрывался воронками от снарядов по мере приближения к «зеленой линии», разделяющей мусульманскую и христианскую части города. За последние несколько месяцев был нанесен значительный новый ущерб в результате артиллерийских дуэлей между христианами в Восточном Бейруте и палестинцами и сирийцами на Западе.
  Роджерс выругался себе под нос.
  «Я рад, что ты вернулся, — сказал Фуад. — Я знал, что ты вернешься! Это часть твоей натуры».
  «Нет, это не так», — ответил Роджерс. «Это часть моей работы».
  Он указал на окно. «Эта страна сошла с ума».
  «Да, это твоя природа», — сказал Фуад, продолжая так, будто ничего не услышал. «От этого никуда не деться».
  Фуад указал на Коран на журнальном столике и что-то прочитал по-арабски. Это была сура из Корана: «Бог есть свет неба и земли. Его свет можно сравнить с нишей, в которой находится лампа, лампа внутри стекла, и стекло сияет, словно жемчужная звезда».
  «Ты становишься всё более религиозным, Фуад, — сказал Роджерс. — Это разумно».
  «Мы все — пленники судьбы».
  «Как хотите, — сказал Роджерс. — Но я должен предупредить вас, что я здесь ненадолго».
  Они сели на диван и предались воспоминаниям. Во время разговора Роджерса поразило, как быстро летит время и какие перемены оно приносит. Даже в таком человеке, как Фуад, который, казалось, был неподвластен времени. Роджерс помнил молодого, энергичного ливанского агента 1969 года, влюбленного в Америку и все, что она собой представляла, готового отбросить свою арабскую идентичность, словно ненужную кожу, готового помочь Америке освободить арабский мир от апатии и отсталости. Фуад 1969 года ни за что бы не стал цитировать Коран, как не выпрыгнул бы из окна. Но времена изменились.
  «Мне нужна ваша помощь в одном деле», — сказал Роджерс.
  «Я к вашим услугам», — ответил Фуад.
  «Мне нужно срочно встретиться с Джамалем Рамлави. На этой неделе. По возможности, в ближайшие несколько дней».
  «Почему бы и нет? Думаю, он в городе. Посмотрю, что можно устроить».
  «Не спрашивай его, — сказал Роджерс. — Скажи ему!»
  
  
  
  Пока Роджерс ждал, пока Фуад организует встречу, он навестил Самира Фареса. Фарес был назначен главой Ливанского второго бюро двумя месяцами ранее. Узнав об этом в Вашингтоне, Роджерс был в восторге. Но это напомнило ему об обещании, данном Фаресу давным-давно.
  Фарес предложил Роджерсу забрать его из нового офиса в Президентском дворце в Баабде, в холмах над Восточным Бейрутом. Бейрутский вокзал предоставил машину и водителя, крепкого невысокого христианина по имени Юсеф. Эта поездка стала для Роджерса быстрой и удручающей экскурсией по городу. Это было похоже на посещение умирающего человека.
  Путешествие началось в торговом районе Хамра, некогда элегантном месте встречи Востока и Запада, а теперь таком же увядшем, как и тот космополитический идеал, который он олицетворял. Они проехали мимо магазина, где Роджерс покупал подарки на день рождения своей жене, и мимо другого магазина, где он когда-то, в безрассудный момент, купил жемчужное ожерелье для Соланж Джеззин. Оба магазина теперь были закрыты.
  Они проехали мимо кварталов разрушенных бомбардировками зданий, ничейной земли, населенной теперь лишь снайперами и курдскими беженцами, что сигнализировало о приближении «зеленой линии». Роджерс закурил сигарету. Водитель тоже. В Ливане, вспоминал Роджерс, курение было своего рода ритуальным таинством, совершаемым несколько десятков раз в день.
  Роджерс уже пересекал «зеленую линию» раньше, но это место все равно вызывало у него тревогу. Роджерс ненавидел снайперов. Они были символом болезни, охватившей страну: скучающие подростки, прячущиеся за мешками с песком по обе стороны линии, глотающие амфетамин, чтобы не заснуть, зарабатывающие 100 долларов в месяц плюс возможность разгуливать по городу с автоматическим оружием, стреляя в людей, не зная, кто они. Единственным утешением, как думал Роджерс, было то, что у них не очень хорошая меткость. В этом отношении они были ливанцами. Лучше умели демонстрировать что-то, чем делать дело по существу.
  Они находились недалеко от линии развязки. Роджерс услышал выстрелы примерно в квартале от себя. Он низко опустился на сиденье, когда ливанский водитель вдавил педаль газа в пол, и задержал дыхание, пока машина благополучно не перебралась на другую сторону.
  
  
  
  По другую сторону «зеленой линии» простирались христианские цитадели Восточного Бейрута и горы за ним. Здесь было больше свидетельств упорядоченного управления и процветания, чем в Западном Бейруте: муниципальные парковки и свалки, организованные партией «Фаланга», пробки из автомобилей BMW, Jaguar и Mercedes-Benz. Но это все еще был район, где процветали бандиты.
  Поднимаясь по холмам к президентскому дворцу в Баабде, Роджерс видел, как внизу раскинулся город, словно рваное одеяло. Он видел слои разрушений, причиненных за последние четыре года, отмечающие недавнюю историю Ливана так же точно, как слои осадочных пород.
  Разрушения начались в центре города и распространились наружу, словно град пулеметного огня. Первыми пострадали величественные фасады старого делового района, где здания подвергались обстрелам с востока и запада в самые тяжелые дни гражданской войны. Теперь же прекрасные здания превратились в разрушающиеся руины, покрытые папоротниками и мхом, а на улицах разрослись сорняки.
  Затем появились разрушенные стены жилых кварталов возле «зеленой линии» — Сиуфи в Восточном Бейруте и Айн-эль-Мрейссе в Западном Бейруте, — которые сильно пострадали от обстрелов во время недавнего возобновления кровопролития между христианами и мусульманами. Затем на юго-западе — палестинские лагеря беженцев Сабра и Шатилла. Обстреливаемые христианами, периодически бомбимые израильтянами, они все еще оставались шумной столицей в изгнании палестинцев. И наконец, в далеких южных пригородах — кажущееся случайным разрушение шиитско-мусульманских трущоб — обездоленных, мрачных, готовых взорваться.
  Роджерс осматривал разрушения с чувством смирения и отвращения. Он вспомнил фразу, которую несколько лет назад популяризировала одна из христианских милиций: «Аль-Араб Джараб» — «Арабы — прокаженные».
  
  
  
  Современный и сверкающий белизной президентский дворец показался Роджерсу почти пародией на положение дел в Ливане: величественный, но пустой. Это было место беззвучных мраморных залов; огромных столов, за которыми немногочисленные присутствовавшие ливанские правительственные чиновники делали вид, что работают; кабинетов, в которых, как выяснилось при осмотре, находились лишь люди, которые готовили чай и кофе для паши, живущего в соседнем кабинете.
  Роджерс не любил посещать дворец и с облегчением увидел Фареса, ожидающего у входа. Глава ливанской разведки был одет почти так же, как и раньше, в твидовый пиджак и галстук-бабочку, и выглядел как беглец из профессорской комнаты престижного университета. Он выглядел здоровым, но переутомленным.
  Роджерс предложил им прокатиться на машине вдвоем. Он высадил водителя посольства у кафе недалеко от входа во дворец и сам сел за руль.
  «Мабрук!» — воскликнул Роджерс, используя ливанское слово, означающее поздравление. «Ты это сделал!»
  Фарес любезно улыбнулся и приложил руку к сердцу.
  «Я благодарен своим друзьям», — сказал Фарес.
  «Мы к этому не имеем никакого отношения. Не обманывайте себя».
  «На самом деле, это сомнительная честь, — сказал Фарес. — Я возглавляю разведывательную службу, которая не имеет собственного государства. Мы как мозг без тела».
  Роджерс сказал ему, что он слишком скромен. Они немного поболтали, расспросили друг друга о жёнах, обменялись сплетнями о старых друзьях. В конце концов Роджерс перешёл к сути дела.
  «Я хотел тебя увидеть не просто так», — сказал он.
  «Зная вас, я не ожидал, что это будет просто звонок из вежливости», — сказал ливанец.
  «Много лет назад я дал тебе обещание. Помнишь, какое?»
  «Конечно, да».
  «Я обещал вам, — сказал Роджерс медленным тоном, словно зачитывая катехизис, — что если вы когда-нибудь станете главой своего рода войск, мы освободим вас от заключенного с нами соглашения и позволим вам служить своей стране с чистой совестью».
  «Да, — ответил Фарес. — Вы так и сказали».
  «Я хочу сдержать это обещание».
  «Я тронут, — сказал Фарес. — Но всё не так просто, не правда ли?»
  "Почему нет?"
  Фарес с любопытством посмотрел на Роджерса.
  «Давайте будем честны. Вы можете сказать мне, что я свободен, что я больше не под вашим контролем. Но что произойдет, когда вы окажетесь в крайне затруднительном положении, когда вам понадобится услуга? Вы обратитесь ко мне, по крайней мере, я надеюсь, что вы обратитесь ко мне, и попросите меня о помощи. Вы скажете мне, что я волен сказать «нет», но мы оба будем знать лучше».
  «Обещание есть обещание», — сказал Роджерс.
  «В этом-то и проблема, Том, — ответил Фарес с грустной улыбкой. — Обещание есть обещание. И не более того».
  Роджерс выглядел обиженным. Он проделал долгий путь, чтобы попытаться свести счеты с людьми, которые ему дороги, и вот его первый чек оказался недействительным. Фарес увидел, что он расстроен, и попытался продолжить разговор.
  «Вы слишком сильно переживаете по этому поводу, — сказал Фарес. — Вы ведёте себя так, будто работа с американцами на Ближнем Востоке — это смертельный приговор. Но это не так. Это очень ценно. Я тому доказательство! Все в Ливане знают, что я дружу с американцами. Они не знают точных деталей, но не секрет, что у меня хорошие связи с американским посольством. И знаете что? Это мне помогает! Сирийцы относятся ко мне серьёзнее. Египтяне относятся ко мне серьёзнее. Потому что они подозревают, что я работаю на ЦРУ».
  «Чепуха, — сказал Роджерс. — Никто не доверяет шпионам. Даже в Ливане».
  «Вы ошибаетесь, — сказал Фарес. — В Ливане мы не воспринимаем человека всерьез, пока не убедимся, что кто-то на Западе готов его купить».
  На лице Роджерса читалось раздражение. Он хотел решить проблему.
  «У меня есть предложение, — сказал он. — Я согласовал его с директором. Суть в следующем: вы увольняетесь с настоящего момента. Пенсия вашей жены и детей остается в силе. Но вы нам больше ничего не должны. Мы будем считать, что наши отношения закончились».
  «Хорошо, — сказал Фарес. — И я буду исходить из того, что наши отношения продолжатся».
  «Я сдаюсь», — сказал Роджерс.
  Они добрались до Ашрафие в Восточном Бейруте и направились по прибрежной дороге в сторону Джуни, к квартире на берегу моря, где когда-то встретили испуганного молодого ливанского христианского мальчика по имени Амин Шартуни, который говорил о чем-то, называемом « скрытой силой» (la puissance occulte) , и в итоге был убит этим.
  Роджерс был погружен в свои мысли. Фарес поглядывал на часы.
  «Боюсь, у меня встреча во дворце», — извиняющимся тоном сказал Фарес. Роджерс изменил направление и направился обратно к Баабде.
  «Кстати, — сказал Роджерс, — что случилось с палестинским христианином, который обучал Амина Шартуни? С тем человеком, которого мы называли изготовителем бомб».
  «Мы видим его бомбы, но не самого человека. За последние несколько лет он спустился глубже под землю. Все они это сделали. Сейчас гораздо сложнее выяснить, что происходит. Когда поднимаешь камень, не видишь насекомых под ним. Находишь только землю».
  «Изготовитель бомб всё ещё жив?» — разочарованно спросил Роджерс.
  «Безусловно. Судя по тому немногому, что нам удалось узнать, он занят как никогда. Все группировки теперь используют заминированные автомобили, и он — главный в этом деле».
  «Можно было бы подумать, что кто-нибудь его убьет», — сказал Роджерс.
  Фарес рассмеялся.
  «Кто бы его убил, Том? Все с ним немного общаются, когда он им нужен. Какой смысл его убивать? Он ничего не умеет, кроме как делать бомбы. И даже если он умрет, его ученики повсюду, во всех группах. Сейчас в Ливане очень много людей, которые умеют делать бомбы».
  Роджерс покачал головой. Они ехали обратно в Баабду в основном в молчании. Когда они приблизились к воротам президентского дворца, Фарес заговорил.
  «Вы помните женщину по имени Соланж Джеззин?» — спросил он. — «Жену моего предшественника?»
  «Конечно, помню», — сказал Роджерс. «Она такая женщина, которую невозможно забыть».
  «Вы её немного знали, не так ли?» — спросил Фарес. Он говорил будничным тоном, как будто знал всю историю.
  «Немного», — сказал Роджерс. Он вспомнил ее проницательные глаза и нежное тело. «Что с ней случилось?»
  «Она снова вышла замуж», — сказал Фарес.
  «Правда?» — спросил Роджерс. — «Кому?»
  «Очень богатому молодому человеку. Он торговец оружием, агент министра обороны Саудовской Аравии. Это очень прибыльное дело, как вы можете себе представить. Он также очень активен в Ливане. Продает оружие обеим сторонам».
  «Она всё ещё живёт в Ливане?»
  «Нет. Сейчас она в основном живет в Париже и Марбелье. Хотите узнать ее адрес? Уверена, в офисе его найдут».
  Роджерс задумался. Хотел ли он услышать эту речь, ощутить страсть, испытать волнующее падение с высоты и пережить долгий период выздоровления?
  «Нет», — наконец ответил Роджерс. — «Я так не думаю».
  Они подъехали к входу во дворец. Роджерс остановил машину. Фарес на мгновение присел на сиденье, пытаясь придумать, что сказать.
  «В Ливане есть поговорка, — сказал Фарес, — как и многое другое, мы позаимствовали её у французов».
  «Что это?» — спросил Роджерс.
  «„Только временное длится“, — ответил Фарес. — „Только временное длится“. Прощай, мой друг».
  Когда Фарес наблюдал, как машина Роджерса покидает территорию дворца, ему пришло в голову, что Роджерс вряд ли был шпионом. Он был человеком, который стремился к стабильности в бизнесе, где это было невозможно. Казалось, он хотел отношений, построенных на доверии, честности и чувстве взаимной ответственности. Фарес подозревал, что именно это качество идеализма делало Роджерса таким типичным американцем — и, возможно, опасным для тех, кто с ним работал. Роджерс был склонен верить в вещи, которые не всегда были правдой.
  
  
  44
  
  
  Бейрут; октябрь 1978 года
  
  
  Роджерс ждал Джамаля в конспиративной квартире в районе Рамлет-эль-Байда на западе Бейрута. Войдя в квартиру, он почувствовал, что уже бывал здесь раньше. Те же цветы, та же бутылка виски на буфете, те же пачки сигарет на столе. И, несомненно, тот же магнитофон в стене.
  Роджерс посмотрел на часы. Джамал опоздал. Пока ждал, Роджерс вспомнил встречу с Джамалом восемь лет назад, в другом конспиративном доме на пляже в Кувейте. И как, завершая свою вербовку, он дал Джамалу обещание. «Мы не ошибаемся, — сказал Роджерс. — Мы сохраним в тайне факт наших отношений с тобой». И как он добавил: «Я не терял агентов уже десять лет».
  В дверь резко постучали, после чего последовал обмен кодовыми словами. Вошел Джамал. Роджерс не стал спрашивать, есть ли у него оружие. Западный Бейрут теперь был городом ФАТХа. У них было оружие.
  — Алан, Рейли-бей, — сказал Джамал.
  «Привет, Джамал», — ответил Роджерс.
  Джамал выглядел старше. Всё ещё в хорошей форме, всё ещё красив, но с признаками возраста и стресса. Дикие чёрные волосы теперь были аккуратно уложены. Лицо имело вид теста, словно глину, которую слишком много раз разминали, утрамбовывали и массировали. Чёрной кожаной куртки не было, её заменила коричневая. Роджерс заметил ещё кое-что. Впервые за всю свою жизнь он увидел в глазах Джамала печаль.
  «У тебя хватает наглости приходить ко мне сейчас», — сказал Джамал.
  "Что ты имеешь в виду?"
  «После Кэмп-Дэвида! Старик в ярости. Он говорит, что вы его предали. После всех наших прекрасных тайных разговоров о решении палестинской проблемы, после наших бесед в 1976 году, когда я ездил в Вашингтон на встречу с великим директором Центрального разведывательного управления. После всего этого, что вы делаете? Вы позволяете израильтянам и египтянам подписать отдельный мирный договор, который оставляет нас в стороне».
  «Это не моя вина. Поговорите с президентом».
  «Мы бы очень хотели это сделать, — сказал Джамал. — Но мы не можем».
  Манера Джамала была агрессивной и настойчивой. В этом он не изменился. Он говорил серьезно, как бывший студент, который хочет убедить своего старого профессора в том, как хорошо он преуспел в жизни. Который хочет показать, что теперь он серьезный человек, а не тот, с кем стоит шутить.
  «Кэмп-Дэвид — это не конец истории, — сказал Роджерс. — Впереди ещё много интересного».
  «Вы говорите это уже восемь лет. Нам надоело это слышать».
  Это был совсем не тот разговор, который хотел вести Роджерс. Совсем нет. Он сменил тему.
  «Передаю вам приветствие от нового директора, господина Хинкля, — сказал Роджерс. — Он лично благодарит вас за помощь в защите наших дипломатов и граждан. Он говорит, что американский народ в долгу перед вами, и эта благодарность пока может быть выражена лишь втайне».
  Джамал тронул себя до глубины души. Была ли это вежливость арабов или пример необъяснимой, завораживающей власти, которой обладал тот, кто занимал должность директора Центрального разведывательного управления?
  «Это, так сказать, директор», — сказал Джамал. «Пожалуйста, передайте ему мои приветы. Скажите ему, что, несмотря на наши разногласия на политическом уровне, мы будем и дальше соблюдать наше обещание защищать американских граждан».
  «Он будет доволен», — сказал Роджерс.
  Джамал кивнул. Он достал сигарету и закурил.
  «Джамал, — сказал Роджерс. — Я хочу тебе кое-что сказать». Но Джамал не слушал. Упоминание директора и сотрудничества в сфере безопасности сбило его с толку, и он ушёл в совершенно другое русло.
  «У меня есть для тебя шпионская история, — сказал Джамал. — Можешь рассказать новому директору, когда вернешься домой».
  «Я не уверен, что ему нравятся шпионские истории. И есть кое-что важное, что я должен вам сказать».
  «Этот ему понравится», — сказал Джамал. «Помнишь того человека, которого называли Змеем?»
  «Человек из НФОП?» — спросил Роджерс. «Супертеррорист».
  «Да. Вы читали, что он умер, не так ли?»
  «Да, — ответил Роджерс. — Болезнь лейкемией. В больнице в Восточной Германии».
  «Он умер не так», — сказал Джамал с едва заметной улыбкой.
  «Разве нет?»
  «Нет. Его убили».
  "Как?"
  «Он умер от облучения».
  «О чём ты вообще говоришь? Где его до смерти облучили?»
  «В Багдаде».
  "Как?"
  «Ага. Теперь вам интересно. Я объясню. Змей тогда работал на иракского мухабарата. Всякий раз, когда он приходил к вождю мухабарата, его принимали в специальной комнате ожидания, которая была построена специально для него и защищена свинцом».
  "Вести?"
  «Да, свинец. Иракцы заставляли Змея сидеть в этой комнате ожидания минут тридцать, может быть, час. Змей не придавал этому значения. Вы же знаете, какие арабы. Они всегда заставляют ждать. Но все это время, пока он находился в этой комнате, на него направляли рентгеновский аппарат, пропуская луч через отверстие в стене».
  «Что с ним случилось?»
  «Ему становилось все хуже и хуже. Как и писали во всех газетах того времени. Но он сам не понимал почему. Он уехал на лечение в Алжир. А потом, наконец, в Восточную Германию».
  «В случае, когда был поставлен диагноз лейкемия».
  «Да, — сказал Джамал. — Но когда он наконец умер в Восточной Германии, провели вскрытие. И этот восточногерманский отчет о вскрытии оказался очень интересным. В нем говорилось о «неестественных осложнениях» в этом случае. У нас есть копия отчета о вскрытии, если вам интересно».
  «Конечно, меня это интересует», — сказал Роджерс.
  «Хотите узнать, чем это обернулось для иракцев?»
  Роджерс кивнул.
  «Посмотрите на общие объемы добычи нефти странами ОПЕК за месяцы до и после катастрофы с «Змеей». Вы заметите значительное увеличение добычи в Ираке и примерно такое же снижение добычи в Саудовской Аравии».
  «Это самая невероятная история, которую я когда-либо слышал», — сказал Роджерс. «Почему мы об этом ничего не знаем?»
  «Потому что ты сдаёшь позиции», — сказал Джамал с лукавой улыбкой.
  Воцарилась тишина.
  «Джамал, — снова сказал Роджерс, более настойчиво. — Я попросил о встрече, потому что мне нужно кое-что тебе сказать».
  «Хорошо», — сказал палестинец. «Что это?»
  «Я хочу, чтобы вы были очень осторожны», — медленно произнес Роджерс. «Ваша жизнь в опасности».
  Палестинец рассмеялся.
  «Вы приехали в Бейрут, чтобы рассказать мне об этом? Для меня это вряд ли новость, мой дорогой мистер Рейли».
  «Ваша жизнь в опасности, — повторил Роджерс, — со стороны израильтян».
  «Израильтяне от меня отвернулись! Они знают, что я неуязвим».
  «Не стоит быть настолько уверенным, что они сдались, — сказал Роджерс. — Помните, что в Израиле новое правительство, и есть старые планы, которые можно стряхнуть с себя пыль».
  «И что с того? Наша судьба в руках Аллаха».
  «Давайте прекратим нести чушь», — сказал Роджерс. «Я пытаюсь спасти вам жизнь. Поэтому послушайте меня».
  «Я слушаю».
  «Я хочу сказать израильтянам, что вы работали на нас. Что вы неприкосновенны».
  "Нет."
  «Почему бы и нет? Думаю, они и так это подозревают».
  «Нет», — повторил Джамал.
  «Но почему бы и нет?»
  «Потому что то, что вы сказали, — ложь. Я работаю не на вас. Я работаю на свой народ».
  «Да, конечно. Но вы в опасности…»
  Джамал прервал его.
  «Мой ответ — нет. Я не буду зависеть от благотворительности израильтян. Лучше бы я умер».
  Роджерс понял, что его планы зашли в тупик.
  «У меня есть еще одно предложение», — сказал американец.
  "Что это такое?"
  «Я хочу, чтобы вы покинули Бейрут».
  «Возможно, вы меня раньше не слышали», — сказал Джамал, повышая голос. «Я не в вашей власти. Вы не имеете права указывать мне, куда идти».
  «Я понимаю. Я лишь предлагаю, чтобы вы, возможно, на некоторое время подумали о поездке в более безопасное место, чем Бейрут».
  «Для меня нет более безопасного места».
  «С тобой невозможно справиться!»
  Джамал впервые улыбнулся.
  «Да, — ответил он. — Я».
  «Послушайте, — сказал Роджерс. — Если вы не хотите прислушаться к здравому смыслу, мы мало чем можем вам помочь. Но есть несколько моментов. На какой машине вы ездите?»
  «Шевроле», — сказал Джамал.
  «Пуленепробиваемый?»
  "Да."
  «Мы можем найти вам вариант получше».
  «Хорошо», — сказал палестинец. «Я согласен».
  «Какие рации используют ваши телохранители?»
  «Восточногерманский».
  «Это хлам, — сказал Роджерс. — Израильтяне легко могут перехватить сигналы. Мы достанем вам новые радиостанции. Фуад доставит их вам».
  «Хорошо», — сказал палестинец.
  "Что еще?"
  «Довольно», — сказал Джамал.
  «Нет, это не так», — сказал Роджерс. «А что ещё, чёрт возьми!»
  «Мистер Рейли, — сказал Джамал, положив руку на плечо Роджерса. — Если Соединенные Штаты не могут сохранить жизнь своим друзьям на Ближнем Востоке, то серьезные проблемы у Соединенных Штатов, а не у меня. Поэтому я буду полагаться на ваши добрые услуги».
  «Я вам однажды сказал в Кувейте, что никогда не терял агента, — заявил Роджерс. — И не собираюсь начинать это делать сейчас».
  «Да, — ответил Джамал. — Ты мне это сказал. А помнишь, что я ответил? Я сказал тебе, что я не твой агент».
  Они поговорили еще несколько минут, а затем Джамал извинился и ушел. У него была встреча с прибывшим из Японии офицером разведки. По словам Джамала, это дело сотрудничества в сфере безопасности превращается в целую индустрию.
  
  
  
  После ухода Джамала Роджерс некоторое время сидел в квартире, обдумывая его слова. «Я не ваш агент». Роджерс должен был признать, что не был уверен, кем именно является Джамал. Он не был агентом ЦРУ. Он определенно не был союзником Соединенных Штатов. Он был чем-то неуклюжим, чем-то средним. В этом смысле отношения Америки с ним вышли из-под контроля.
  
  
  45
  
  
  Бейрут; январь 1979 года
  
  
  Израильская группа спецназа проникла в Ливан в основном через международный аэропорт Бейрута. Они прибывали по одному, как бизнесмены, путешествующие по различным европейским паспортам. Они были хорошо подготовлены и полны решимости. Среди них был двоюродный брат одного из израильских спортсменов, погибших в Мюнхене.
  Их миссия состояла в том, чтобы раз и навсегда завершить начатую много лет назад работу — и при этом не допустить ошибок. Но даже профессионалы совершают ошибки.
  Были небольшие намёки, подсказки, крупицы доказательств. Первая поступила от офицера Моссада в Восточном Бейруте, отвечавшего за связь с ливанским христианским ополчением. В начале января он посетил начальника разведки христианского ополчения и сказал, что будет отсутствовать несколько недель. Он добавил, что было бы разумно некоторое время держаться подальше от Западного Бейрута. Когда ливанский христианин стал расспрашивать о подробностях, сотрудник Моссада лишь подмигнул.
  Израильтяне умолчали о том, что большая часть сотрудников Моссада незаметно покидала Бейрут. Не было смысла оставлять их там, уязвимых и без веских алиби, пока спецподразделение выполняло свою работу.
  Этот инцидент показался христианскому боевику странным. Поэтому он послал своих агентов проверить журналы бейрутских отелей и агентств по прокату автомобилей, а также записи о прибывающих пассажирах авиакомпаний, чтобы выяснить, нет ли каких-либо необычных событий. Ему потребовалась неделя, чтобы собрать всю информацию, и большая её часть оказалась бесполезной. Но в конце концов он заметил одну любопытную деталь. На той неделе три автомобиля были арендованы иностранцами в одном конкретном агентстве по прокату автомобилей в Восточном Бейруте. Это показалось странным. Иностранные туристы обычно не арендуют автомобили в Ливане. Они пользуются такси. Ещё более странным было то, что все три автомобиля были забронированы одним и тем же туристическим агентством в Париже. Когда боевик позвонил по номеру парижского туристического агентства, звонок был отключен.
  Христианский разведчик не знал, что делать с информацией, поэтому поступил так, как обычно поступают сотрудники разведки. Он обменял её. Так получилось, что он был должен услугу главе ливанской военной разведки Самиру Фаресу, который недавно помог своим подчиненным получить американское оборудование для электронного наблюдения. Поэтому он просто передал Фаресу свои скудные данные о том, что израильтяне, возможно, что-то замышляют.
  В том месяце Фарес был занят эскалацией войны на улицах Западного Бейрута между сирийскими, иракскими и ливийскими агентами. Поэтому он не обратил особого внимания на наводку боевика, пока не получил другую информацию — на этот раз от агента небольшой и очень секретной христианской подпольной группы под названием «Аль-Джабха», которая, как говорили, имела тесные связи с израильтянами.
  Агент пожаловался, что кто-то пытался монополизировать бизнес группировки по изготовлению бомб. Мастерская Аль-Джабхи в горах была захвачена одним из членов, особенно близким к израильтянам. Этот человек привез в гараж специальное сварочное оборудование, а также листы толстой стальной пластины. Это было передовое оборудование для изготовления автомобильных бомб, пояснил агент. Листы стали приваривались под автомобилем, с трех сторон бомбы, так что сила взрыва распространялась в определенном направлении.
  Это несправедливо, сказал агент. Ливан — страна предпринимателей. Никто не должен пытаться монополизировать производство бомб.
  Разведывательные доклады встревожили Фареса. Кто-то — по-видимому, связанный с израильтянами — планировал нанести удар по важной цели в Западном Бейруте. Но Фарес понятия не имел, кто это и зачем. Он мысленно составил список возможных целей: премьер-министр-суннит, спикер парламента-шиит, несколько друзов из кабинета министров. Безопасность этих ливанских чиновников была в компетенции Фареса. Он вызвал офицеров, ответственных за их охрану, и объявил тревогу: ливанским мусульманским чиновникам следует изменить свои обычные маршруты передвижения до дальнейшего уведомления и держаться подальше от улиц Западного Бейрута.
  Фарес рассматривал и другие возможные цели. Конечно, были различные религиозные и политические лидеры друзов, суннитов и шиитов. Но наиболее вероятными целями были палестинцы. Старик планировал отправиться на той неделе в Дамаск вместе со многими другими лидерами ФАТХ. Но Джамаль Рамлави, глава разведки ФАТХ, все еще находился в городе. Фарес задумался, не следует ли ему отправить Рамлави предупреждение.
  Фарес сделал еще кое-что. Он отправил краткий отчет новому начальнику представительства в американском посольстве, человеку по имени Берт Йоргенсон, недавно прибывшему из Кувейта, с просьбой отправить копию Тому Роджерсу в Вашингтон.
  
  
  
  Ни один из этих советов и подсказок не дошёл бы до сведения Роджерса, если бы отец Марун Лубнани не запаниковал.
  Маронитский священник отправился на встречу со своим израильским куратором, как делал это раз в месяц. После гражданской войны и раздела Бейрута израильтяне стали встречаться со своими агентами в христианском Восточном Бейруте гораздо более открыто. Почему бы и нет? Израильтяне находились в открытом союзе с христианами. Они стали новыми королями Восточного Бейрута!
  Отец Марун, как обычно, отправился в многоквартирный дом на пляже к югу от Джуни. Он, как и каждый месяц, оделся в купальный костюм и сел у крытого бассейна, ожидая встречи с израильтянином. Он ждал и ждал. Но его израильский связной так и не приехал. Поэтому он выполнил приказ. На следующий день, в то же время, он вернулся в пляжные апартаменты и снова сел у бассейна, испытывая все большее смущение, наблюдая, как мимо него проходят юные христианки в бикини.
  Израильтяне никогда не ошибались, убеждал себя отец Марун. Но на второй день проходили часы, а израильский представитель так и не прибыл. Наконец, после слишком долгого ожидания у бассейна в неподходящем купальнике, отец Марун запаниковал.
  Сотрудник Моссада, занимавшийся делом отца Маруна, допустил простую и легко простительную ошибку. В спешке, пытаясь покинуть Бейрут, офицер Моссада забыл уведомить своего контакта среди маронитского духовенства о том, что их встреча в этом месяце будет отложена.
  Отец Марун был обеспокоен. Израильский офицер не пропустил бы ни одной встречи, если бы не случилось чего-то очень-очень плохого! Поэтому он сделал то, что ему было велено делать в чрезвычайной ситуации. Он позвонил в посольство Израиля в Париже и попросил назвать его по имени, указав контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации.
  В трубке раздался голос.
  «Что происходит?» — спросил отец Марун дрожащим голосом. «Я шел навестить своего друга, но он исчез!»
  «Успокойся, — сказал голос. — Твой друг занят. У него возникли важные обстоятельства, из-за которых он пропустит встречу. Всё в порядке. Твой друг свяжется с тобой через несколько недель обычным способом».
  «Очень хорошо», — с большим облегчением сказал отец Марун.
  «Пожалуйста, больше не звоните по этому номеру», — сказал голос. Связь оборвалась.
  
  
  
  Через два дня на стол Роджерса, среди толстой стопки других отчетов со всего мира, попал краткий разведывательный доклад о разговоре с пометкой от дежурного офицера: «К вашему сведению». После своей поездки в Лондон и Бейрут в сентябре предыдущего года Роджерс попросил ознакомиться с как можно большим количеством необработанных разведывательных данных из Ливана.
  На самом деле, звонок был прослушан американской разведкой, которая прослушивала все входящие и исходящие звонки из израильского посольства в Париже, а также значительную часть телефонного трафика в Ливан и из Ливана. В разведывательном отчете отмечались основные детали: звонивший был маронитским священником по имени Марун Лубнани. Человек, которому он звонил, был офицером Моссада в Париже, который, как предполагалось, занимался какими-то ливанскими делами.
  Внимание Роджерса привлекло имя Маруна Лубнани, которое напомнило ему о дородном ливанском священнослужителе в ледерхозенах. Но, читая разведывательный отчет, он нашел его интригующим. Почему такая паника? Что замышляли израильтяне? Почему они прерывали встречи с агентами?
  У Роджерса закрутило желудок. Он достал из папки еще один недавний доклад радиоэлектронной разведки из Ливана, который попал к нему на стол несколько дней назад. Специалисты по радиоэлектронной разведке перехватили передачу из Ливана, осуществленную высокоскоростным передатчиком, который отправлял закодированные сообщения быстрыми импульсами. Это было самое современное оборудование, используемое только для выполнения секретных задач. Когда Роджерс впервые увидел доклад, он предположил, что это затевают Советы.
  Теперь он подозревал, что это израильтяне. И он думал, что знает, что они делают.
  Было поздно. Около 5 часов вечера в Вашингтоне. Сначала Роджерс отправил телеграмму Йоргенсону, новому начальнику станции в Бейруте. Йоргенсон не был гением, но ему придётся смириться. «Срочно прошу вашей помощи по деликатному вопросу», — говорилось в телеграмме. Йоргенсон перезвонил из дома по незащищённой линии. Это был плохой знак.
  «Ничем не могу помочь, друг мой, — сказал Йоргенсон. — На этой неделе у нас очень напряженный график. Идет работа над большим проектом».
  «У меня такое чувство, что это может оказаться более важным», — сказал Роджерс. Последним крупным проектом Йоргенсона была конференция по арабскому народному искусству.
  «Возможно, это так, а возможно, и нет», — сказал Йоргенсон. «Но если речь идёт о чём-то деликатном, то мне понадобятся некоторые документы. Заключение. Служебная записка от главного юрисконсульта. Уведомление о том, что вы проинформировали соответствующие комитеты».
  «Но у нас нет на это времени, Берт. К тому времени кто-нибудь может уже умереть».
  «Прости, Том. Но правила есть правила. Дни слонов-изгоев закончились!»
  «Ради Бога!» — воскликнул Роджерс, почти крича.
  «Извини, приятель, — дружелюбно сказал Йоргенсон. — Не могу помочь. Может, ты сможешь найти кого-нибудь из местных талантов? Кого-нибудь из своих старых приятелей. Мы их сейчас почти не видим. Пожалуйста».
  Роджерс выругался. Йоргенсон отключился.
  Следующий звонок Роджерс сделал Фаресу. В Бейруте он дозвонился до него уже после полуночи.
  Роджерс извинился за то, что разбудил ливанского главу разведки. По его словам, тот бы вообще не позвонил, если бы не получил информацию о том, что кто-то, возможно, планирует крупную операцию в Ливане.
  «Ты разве не получил мое сообщение?» — сонно спросил Фарес.
  «Какое послание?»
  «Почти неделю назад я отправил сообщение в посольство, передав интересную информацию, которая к нам поступила. Я попросил посольство переслать её вам. Вы её не получили?»
  «Нет», — сказал Роджерс. Он был в ярости. «Успокойся», — сказал он себе.
  Роджерс на мгновение задумался. Он попал в беду. Все варианты были плохими. У него не было времени ехать в Бейрут. Тамошнее отделение ЦРУ ему бы не помогло. Время на исходе. Оставался только один выход.
  «Самир, — сказал Роджерс. — Несколько месяцев назад я пообещал, что больше не буду просить тебя о помощи. Но мне нужна услуга. Не мог бы ты мне помочь?»
  «Конечно, — сказал Фарес. — Скажи мне, что это».
  «Не могли бы вы отправить кого-нибудь, кому вы доверяете, по адресу, который я вам сообщу? Когда ваш человек прибудет, его будет ждать мой друг по имени Фуад. Не могли бы вы попросить вашего человека передать Фуаду информацию, которую вы отправили мне через посольство?»
  «Я пойду сам», — сказал Фарес.
  Роджерс дал ему адрес и номер комнаты Фуада в Западном Бейруте и, немного запинаясь, поблагодарил его.
  «Ничего страшного, — сказал Фарес. — Мы друзья».
  Наконец Роджерс позвонил Фуаду. Тот говорил осторожно.
  «Мархаба», — сонно произнес Фуад по-арабски, подняв трубку.
  «Это ваш старый друг, — сказал Роджерс. — Человек, который впервые встретил вас на пляже».
  «Да, — сказал Фуад. — Я знаю, кто вы».
  «Мне кажется, кто-то пытается создать проблемы другому нашему другу».
  "ВОЗ?"
  «Человек, которого я встретил в Аммане».
  «Человек в чёрном?»
  «Да», — ответил Роджерс.
  «Большие неприятности?»
  «Худший».
  «Когда это произойдет?»
  «Не знаю. Может быть, скоро».
  "Что я должен делать?"
  «Я посылаю к вам сегодня вечером человека. Он расскажет вам все, что знает. Можете ему доверять. Он осторожен. Но не говорите ему, кого мы пытаемся защитить. Это не его дело. Это дело только наше».
  «Хорошо», — сказал Фуад. «Может, мне обратиться за помощью к сотрудникам вашего прежнего офиса?»
  «Нет, — сказал Роджерс. — Они бесполезны».
  Фуад молчал.
  «Удачи», — сказал Роджерс и положил трубку.
  «Прощай, Эффенди», — сказал Фуад.
  
  
  
  Фарес прибыл в отель Фуада незадолго до рассвета. Когда Фуад открыл дверь своего номера, на лицах обоих мужчин читались удивление и узнавание. Каждый из них знал другого по слухам, но до этого момента никто не знал, что их обоих связывает связь с Роджерсом.
  Фарес описал разведывательные данные. Лидера христианского ополчения предупредил израильтянин держаться подальше от Западного Бейрута. Другой христианин пожаловался, что кто-то новый занялся бизнесом по организации взрывов автомобилей со взрывчаткой. Агентство по прокату автомобилей в Восточном Бейруте получило бронирования от несуществующего туристического агентства в Париже. Кто-то, сказал Фарес, был подставлен для покушения, и он хотел знать, кто именно.
  «Они пытаются убить кого-то из людей Роджерса?» — спросил Фарес.
  «Я не могу вам этого сказать, генерал», — ответил Фуад.
  «Роджерс защищает агента», — подумал Фарес. «Агента-мусульманина в Западном Бейруте».
  «Я приказываю вам сказать мне», — заявил Фарес.
  «Я по-прежнему не могу вам сказать».
  «Я могу добиться вашего ареста».
  «Надеюсь, вы этого не сделаете», — спокойно ответил Фуад.
  Фарес решил, что ему нравится Фуад. Он был достойным агентом для Роджерса.
  «Нет. Конечно, я вас не арестую», — ответил Фарес. Он снова закурил трубку. Он подумал о том, кто может стать целью, мысленно перечислил людей, которых израильтяне захотят убить, а американцы — защитить. И вдруг ему стало очевидно, кто этот агент. И столь же очевидно, почему Фуаду было приказано не называть своего имени главе ливанской разведывательной службы, которая была полностью проникнута израильтянами.
  «Чем я могу вам помочь?» — спросил Фарес.
  «У вас есть номера автомобилей, которые были арендованы туристическим агентством в Париже?»
  «Да», — сказал Фарес. Он протянул Фуаду листок бумаги с написанными на нем номерами. Там было три машины — «Форд», «Фольксваген» и «Мерседес» — у каждой был свой номерной знак.
  «Мы должны найти эти машины, — сказал Фуад. — Если мы найдем машину со бомбой, тогда нам не придется беспокоиться о цели».
  «Сегодня утром я отправлю туда группу людей», — сказал Фарес.
  Фуад заявил, что примет участие в поисках.
  «Как скоро израильтяне, скорее всего, предпримут какие-либо действия?» — спросил Фуад.
  «Я получил эту информацию неделю назад, — ответил Фарес. — Это может произойти очень скоро».
  
  
  
  Когда Фарес ушел, Фуад позвонил в квартиру Джамаля. Ответила его жена. Джамаля там не было, сказала она. Он не приходил домой прошлой ночью. Должно быть, он на работе. Затем Фуад позвонил в офис Джамаля. Ответил телохранитель. Нет, Джамаля там не было. Нет, он не знал, где тот. Фуад попытался позвонить в фитнес-клуб, куда Джамал иногда ходил по утрам. Нет, его там не было. Он позвонил двум женщинам, которые, как он думал, могли знать, где находится Джамал. Когда он спросил, есть ли Джамал там, одна из них повесила трубку. Другая рассмеялась.
  Было уже девять тридцать. Становилось поздно. Фуад вышел из отеля, словно иголку в стоге сена в Бейруте.
  
  
  
  Фуад попытался представить себя на месте израильского разведчика. «Если бы я пытался убить Джамаля Рамлави с помощью заминированного автомобиля, — спросил себя Фуад, — куда бы я его заложил?» — «Только не рядом со своим офисом. Этот район слишком сильно охранялся федаинами. Шанс быть пойманным был слишком велик».
  Нет, подумал Фуад. Если бы я пытался убить Джамаля, я бы заложил бомбу возле квартиры палестинца. Или на пути между его квартирой и офисом. Или на пути между его квартирой и фитнес-клубом. Или на пути между фитнес-клубом и его офисом.
  Фуад взял такси до района, где жил Джамал, в квартале Западного Бейрута, известном как Верден. Район был забит машинами, некоторые припарковались, другие сигналили и медленно пробирались сквозь утренние пробки. Они никуда не двигались. Нужно было осмотреть тысячи машин, и Фуад застрял в пробке. Он решил, что лучше выйти из такси и осмотреть район пешком. В давке Западного Бейрута он сможет передвигаться быстрее.
  Фуад сначала обыскал улицу Верден, между квартирой Джамаля и его офисом. Он схватил клочок бумаги с номерами автомобилей, к тому времени уже потрепанный и грязный от пота. Это не имело значения. Форд, Фольксваген и Мерседес. Номера каждого из них запечатлелись в его памяти через несколько минут. Он как можно быстрее двинулся по улице Верден, проверяя каждый Форд, Фольксваген и Мерседес, который попадался ему на глаза. Хотя был январь, он сильно потел. Проверка улицы Верден заняла у него час. Он ничего не нашел. Ни один из номеров не совпадал с теми, что были в его списке.
  Он заскочил в небольшой магазин бытовой техники на улице Верден и снова позвонил в офис Джамаля. Да, он наконец-то приехал, но тут же уехал. Нет, он не сказал, куда направляется. Возможно, в свою квартиру. Возможно, в фитнес-клуб.
  Фуад взял такси до квартиры Джамаля и еще раз осмотрел окрестности на наличие машин. Приехало множество новых автомобилей, десятки. Особенно «Мерседесы». Он с ненавистью смотрел на них, каждая машина – враг, каждая – потенциальный убийца. Машин было слишком много, чтобы все проверить. Он уже однажды осмотрел Верден. А что насчет фитнес-клуба?
  Фуад чувствовал всё большее отчаяние. Он направился по улице Абдаллы ас-Саббах к фитнес-клубу. Он обгонял машины на бегу, так что они почти сливались в одно размытое пятно. Пешеходы останавливались, чтобы посмотреть на него. В Бейруте люди не бегут по улицам, если только им ничего не угрожает. Полицейский остановил его и потребовал предъявить документы. Фуаду пришлось дать ему 20 ливанских фунтов и сослаться на главу полиции, прежде чем полицейский отпустил его. Время поджимало. Часы тикали. На улице Абдаллы тоже ничего не было.
  Куда же дальше?
  Черт, подумал Фуад. Что Джамал делает по утрам, в те дни, когда он накануне вечером был вне дома? Сначала идет в офис, чтобы узнать о делах, потом в свою квартиру, чтобы поспать, переодеться, повидаться с женой. Боже мой! Должно быть, это улица Верден!
  Фуад искал такси. Он ждал. Ни одного такси. Где же они все? Наконец появилось одно. В нем уже был пассажир, но он все равно остановил его. Водитель сказал, что едет на набережную Мазраа. «Верден!» — крикнул Фуад. Водитель сказал, что высадит его внизу улицы.
  «Аллах!» — сказал Фуад. — «Пошли».
  Когда они подъехали к Вердену, водитель хотел поторговаться за проезд. Фуад бросил ему десятифунтовую купюру и побежал вверх по улице Верден, разглядывая всё новые «Мерседесы», «Форды» и «Фольксвагены». У него кружилась голова. Он проехал мимо улиц Бешир Кассар, Анис Нсули, Хасан Камель. Чёрт! Где машина? Где машина? Дорога повернула направо, мимо улицы Хабиб Срур, мимо улицы Нобель. Он приближался к квартире Джамаля. До неё было четверть мили. Он бежал по тротуару, опустив голову, разглядывая номерные знаки, когда услышал громкий гудок. Сначала он проигнорировал его и, наконец, повернул голову как раз в тот момент, когда мимо на большой скорости проезжала машина, за которой следовал «Лэнд-Ровер», полный вооруженных людей.
  Это был «Шевроле» Джамала, который, сигналя другим машинам, мчался по улице к его квартире. Фуад услышал рев двигателя и гул клаксона. Он закричал изо всех сил, но машина исчезла.
  Фуад замер на месте и затаил дыхание. Он отсчитал десять секунд. Потом пятнадцать.
  Затем он услышал взрыв в нескольких кварталах от себя. Треск, а затем раскат грома, эхом разнесшийся по переполненным улицам. Потом крики множества людей и вой сирен.
  Фуад сел на улице и зарыдал.
  
  
  
  Это была большая и хорошо сконструированная бомба, приведенная в действие дистанционно, содержащая эквивалент 50 килограммов тротила. Взрыв был очень мощным даже по меркам Бейрута. В результате погибли двенадцать человек и семнадцать получили ранения.
  Фуад наконец встал с улицы и вернулся в свой отель. Он не мог вынести мысли о том, чтобы проходить мимо места взрыва. Район Вердена теперь был кишит людьми. Сотрудники ФАТХ, полицейские, ливанские охранники, журналисты, любопытные любители острых ощущений. Фуаду хотелось быть где угодно, только не здесь. Он остался в своем номере и задернул шторы, чтобы в полдень было темно.
  Когда несколько часов спустя по радио сообщили о смерти Джамаля Рамлави по дороге в больницу, Фуад порезал себе запястье. Он десять минут наблюдал, как оно кровоточит, а затем наложил жгут. Даже его горе было бесполезно.
  
  
  ЧАСТЬ X
  
  
  
  Эпилог. Лондон; 1984
  
  
  
  
   
  Лондон; 1984
  
  
  Фуад пережил ужас первого взрыва автомобиля. Но смерть Роджерса при взрыве в посольстве четыре года спустя сломила его дух. Тогда Фуад решил, что с него достаточно Ливана — и достаточно американцев — и переехал в Лондон. Агентство предложило ему щедрое компенсационное соглашение, попросило подписать контракт, обязывающий его хранить вечное молчание о своей разведывательной деятельности, и пожелало ему всего наилучшего. Отпустить Фуада было довольно легко. Кроме Роджерса, никто его по-настоящему не знал.
  Фуад купил себе квартиру в Лондоне, в современном здании к северу от Гайд-парка, которое называлось Пентангл. Это был странный район, когда-то здесь жили проститутки, обслуживавшие джентльменов, проживавших к югу от парка. Теперь же он был почти полностью населен иностранцами: саудовцами, нигерийцами, иранцами, ливанцами, кувейтцами, венесуэлцами. Современный класс проституток. Люди, разбогатевшие за границей и по какой-то причине сочвшие разумным обосноваться в Лондоне. Фуаду нравился этот район. Это было идеальное место, чтобы спрятаться.
  Фуад купил себе собаку, энергичного йоркширского терьера, с которым любил гулять в парке. И во время этих прогулок по открытым пространствам Лондона он мысленно перебирал события, свидетелем которых стал в Ливане, гибель Джамаля и Роджерса, а также многих тысяч других людей.
  Новости из Ливана, казалось, становились всё хуже с каждой неделей. В октябре 1983 года грузовик со взрывчаткой взорвался возле казарм морской пехоты в аэропорту Бейрута, убив 241 человека. Соединенные Штаты отреагировали, как раненый циклоп: ревели, размахивали руками, шумели, но причиняли мало вреда. Линкор времён Второй мировой войны обстреливал друзов в ливанских горах снарядами размером с «Фольксваген». Самолёты ВМС сбрасывали бронированные бомбы на сирийские артиллерийские позиции. Эта демонстрация огневой мощи не впечатлила местных полевых командиров. Министр иностранных дел Сирии выразил местное настроение, заметив, что американцы, кажется, «задыхались». В феврале 1984 года, ни для кого не стало сюрпризом, американцы свернули свои палатки и бежали из Ливана, оставив после себя гораздо более хаотичную ситуацию — и несравненно более тяжёлую с точки зрения человеческих страданий — чем та, в которой они впервые начали играть роль доброжелательного проконсула несколькими десятилетиями ранее.
  
  
  
  Однажды, когда Фуад пробыл в Лондоне почти год, он зашёл в магазин электроники на Эджвер-роуд и купил себе магнитофон. Он принёс его в свою квартиру и начал диктовать сообщение для единственного американца, которому, как ему казалось, он был обязан объяснением — Фрэнка Хоффмана, человека, который первым заметил его, завербовал и познакомил с Томом Роджерсом. Он записал множество разных вариантов сообщения и, наконец, остановился на том, который наиболее точно отражал его чувства. Он отправил его Хоффману в Саудовскую Аравию.
  Когда Хоффман получил запись, он прослушал её один раз, поручил своей секретарше сделать расшифровку, а затем уничтожил её. Это никому не принесло пользы. Он отправил расшифровку Эдварду Стоуну в Вашингтон. Расшифровка гласила следующее:
  "Эфенди:
  «Я очень долго пытался понять, что пошло не так для моих друзей-американцев в Ливане. Теперь я вижу часть истории, и думаю, что должен вам рассказать. Арабам трудно говорить прямо и честно. Обычно мы поступаем наоборот. Но я постараюсь».
  «Начну с пословицы, которую я рассказал своему другу Тому Роджерсу утром перед его смертью, когда мы вместе завтракали. Это хадис , изречение пророка Мухаммеда, и он звучит так:»
  «Простой бедуин в пустыне спрашивает пророка: „Следует ли мне отпустить верблюда и довериться Богу?“»
  «Нет, — говорит Пророк. — Привяжите своего верблюда и уповайте на Бога».
  «Этот хадис выражает то, что мы, арабы, понимаем, а вы нет. Обещания и благие намерения — ничто. Это земля лжецов. Вы, возможно, понимаете смысл этой пословицы, мистер Хоффман? Мне хочется думать, что Роджерс понимал, но я не уверен. Я всегда думал, что Роджерс всё понимает, пока позже, когда я начал вспоминать, я не был так уверен. Когда я рассказал ему хадис о том, как привязали верблюда тем утром в Бейруте, он сказал: «Доверься нам». Но я думаю, в этом и была проблема. Посмотрите, что случилось. Он мертв».
  «Мне кажется, я кое-что понял, мистер Хоффман, о Соединенных Штатах. Сначала, после убийства Роджерса, я думал, что вы все некомпетентны. Но теперь я понимаю, что все гораздо сложнее».
  «Попробую объяснить. Когда вы впервые встретились, я была влюблена в Америку. Мне было всего двадцать. В этом возрасте легко влюбиться в Америку. В двадцать лет мы думаем, что всё возможно, и не боимся неудач, потому что у нас всегда будет второй шанс. Именно это чувство свободы в Америке казалось таким освобождающим — это ощущение возможностей, — но, возможно, я просто была влюблена в молодость».
  «Было ли когда-нибудь кого-нибудь легче завербовать, чем меня, мистер Хоффман? Я сам себя завербовал. И я ни разу не пожалел, что работал на вас. Ни на один день. Я знаю, что многие арабы сейчас вас критикуют, но я не из их числа. Агентство было той частью Америки, которая мне нравилась больше всего, той частью, которая понимала, как устроен мир. Легко иметь идеалы двадцатилетнего, но для их достижения нужна хитрость пятидесятилетнего. Когда я встретил вас и мистера Роджерса, я подумал: может быть, есть шанс. Может быть, у этих американцев есть необходимая жесткость. Я подумал: эти люди достаточно циничны, чтобы делать добро. И именно тогда я начал думать, что Америка действительно может освободить арабский мир».
  «Я ошибался. Американцы — не крутые парни. Даже у ЦРУ доброе сердце. Вы так хотите творить добро и делать мир лучше, но у вас не хватает на это смелости. И вы не знаете своих ограничений. Вы — сама невинность. Вы — агенты невинности. Вот почему вы творите столько зла. Вы приходите в такое место, как Ливан, словно миссионеры. Вы убеждаете людей отбросить старые обычаи и привязанности и разорвать узы, которые скрепляют страну. Своими деньгами, своими школами, своими сигаретами и музыкой вы убеждаете нас, что мы можем быть такими, как вы. Но мы не можем. И когда начинаются настоящие проблемы, вас уже нет. И вы оставляете своих друзей, тех, кто вам больше всего доверял, умирать».
  «Я вам скажу, в чём дело. Вы призываете нас открыть окна небесные. Но вы не понимаете, что тогда хлынет ливень и потопит нас всех».
  
  
  
  «Я размышлял о причинах смерти Джамала и Роджерса. И наконец понял: они связаны. Это одна и та же история».
  «Джамал умер из-за того, что я только что говорил об Америке. Вы соблазняете нас работать с вами, но вы недостаточно сильны, чтобы защитить нас. Джамал однажды сказал мне кое-что, что я всегда буду помнить. Это преследует меня до сих пор. Мы спорили о работе на американцев. Он сказал мне, что я не должен доверять американцам, потому что они никогда по-настоящему не полюбят арабов. Я сказал ему, что он не прав. Роджерс и агентство были искренними, сказал я».
  «Джамал ответил мне: „Ты прав. Америка любит нас. Но это любовь мужчины к своей любовнице. Мы хороши на одну ночь. Может быть, на целый месяц. Но никогда не забывай, что этот мужчина, Америка, женат на другой, и в конце концов он всегда вернется к своей жене“. А кто эта жена? — спросил я. Но я знал ответ. Жена — Израиль. И именно это погубило Джамала. Жена поревновала и убила любовницу».
  «Мы, арабы, такие глупцы. Мы действительно заслужили то, что получаем от вас. Поэтому я не могу слишком много жаловаться. Это наша собственная вина».
  
  
  
  «Я думал, что мистер Роджерс будет жить вечно. Я любил его, как родного брата, и когда он умер, умерла и та часть меня, в которой таилась надежда. Я не мог работать ни на кого другого. Поэтому я попытался понять, что его убило».
  «Ответ прост. Его убило то, что он пытался остановить. Примерно в то время, когда он приехал в Ливан, в стране начала распространяться болезнь терроризма. Он видел это. Он понимал, насколько это опасно. Он говорил мне об этом много раз. Он знал, что люди учатся делать маленькие бомбы, потом большие, потом заминированные автомобили. Я бы даже не удивился, если бы он когда-то где-то знал того самого человека, который изготовил бомбу, убившую его. Ливан — маленькая страна, и мистер Роджерс знал всех. Люди, которые заплатили за бомбу, вероятно, были иранцами. Но они заразились этой болезнью в Ливане. Именно там все началось. Даже иранцы приезжают в Ливан, чтобы воевать».
  «Возможно, Роджерса убило просто невезение. Он видел, как вокруг него падают обломки, и забыл увернуться».
  «Но чем больше я размышлял о случившемся, тем больше приходил к выводу, что мистера Роджерса убило что-то другое. Это было связано с Джамалом. Возможно, это было своего рода проклятие».
  «Вы можете подумать, что ошибка Роджерса заключалась в том, что он сошелся с дьяволом. Я понимаю, о чем вы думаете. Вы говорите, что у него был договор с человеком, который был террористом, и что этот договор открыл дверь, через которую прошел ветер, разрушивший дом. Если вы заключаете сделку с человеком, чьи руки покрыты кровью, часть этой крови остается на вас. И если бы американцы не помогли Джамалю, возможно, Ливан пережил бы эту болезнь. Возможно, гражданская война не пришла бы и не разрушила бы страну, выпустив на свободу всех этих безумцев. Я знаю, что вы говорите, но вы ошибаетесь».
  «Истина очень проста, мистер Хоффман. Настолько проста, что мне потребовалось много месяцев, чтобы её понять. Она такова: единственным человеком на земле, который мог спасти Тома Роджерса в тот день в посольстве, был Джамаль Рамлави. Он был единственным человеком, которого американцы когда-либо знали в Ливане, кто мог проникнуть в террористическую ячейку, узнать о заговоре и остановить машину со бомбой до того, как она доехала до посольства. Но Джамаль Рамлави был мертв, и больше некому было спасти Тома Роджерса».
  «Теперь вы знаете то, что знаю я».
  "Эфенди:
  «Знаете, что я только что слышал по радио? Это репортаж из Ливана. По радио говорят, что ливанские христиане решили, что им нужен союзник против сирийцев. Поэтому они позволяют палестинским боевикам вернуться в Ливан, чтобы воевать против сирийцев. Можете себе это представить? Мы воевали десять лет, христиане и мусульмане — мы убили 100 000 человек — потому что христиане считали необходимым навсегда вытеснить палестинских боевиков из Ливана. А теперь они хотят, чтобы те вернулись!»
  «Теперь мы знаем, о чём была эта война, мистер Хоффман. Она была ни о чём».
  
  
  Оглавление
  Часть I: Пролог. Бейрут; апрель 1983 года.
  Часть II: Бейрут; осень 1969 года
  Глава 1
  Глава 2
  Глава 3
  Глава 4
  Глава 5
  Глава 6
  Глава 7
  Глава 8
  Глава 9
  Часть III: Январь–март 1970 года
  Глава 10
  Глава 11
  Глава 12
  Глава 13
  Глава 14
  Часть IV: март–май 1970 г.
  Глава 15
  Глава 16
  Глава 17
  Глава 18
  Глава 19
  Часть V: Июнь–сентябрь 1970 г.
  Глава 20
  Глава 21
  Глава 22
  Глава 23
  Часть VI: сентябрь 1970 г. – июнь 1971 г.
  Глава 24
  Глава 25
  Глава 26
  Глава 27
  Глава 28
  Глава 29
  Глава 30
  Часть VII: 1971 – май 1972 года
  Глава 31
  Глава 32
  Глава 33
  Глава 34
  Часть VIII: Июнь–ноябрь 1972 года
  Глава 35
  Глава 36
  Глава 37
  Глава 38
  Глава 39
  Часть IX: июнь 1978 г. – январь 1979 г.
  Глава 40
  Глава 41
  Глава 42
  Глава 43
  Глава 44
  Глава 45
  Часть X: Эпилог. Лондон; 1984
  Агенты невинности
  
  
  
  Также от Дэвида Игнатиуса
  
  
  Банк Страха
  Нарушение, связанное со стрельбой. СИРО
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"