Они были правы, и он знал это ... Но не мог им в этом признаться.
Сын Петра начал было придираться, потом за дело взялся сын Томислава, и теперь очевидное озвучил двоюродный брат Андрии. ‘Мы здесь слишком долго, сэр ... Нам следовало бы убраться восвояси" … Сэр, мы должны принять это. Это написано на наших лицах, и идиот мог бы это увидеть".
Уважение, которое они проявляли к нему, ослабевало с каждой минутой, когда они стояли, съежившись и низко пригнувшись, пытаясь найти какое-нибудь минимальное укрытие от дождя. Кукуруза, которая созрела два месяца назад и, конечно же, не была собрана, не давала укрытия от охватившего их холода и сырости. Они уважали его, потому что он преподавал им основные уроки в деревенской школе по сложению и вычитанию, письму и чтению, соблюдая определенную дисциплину. Он чувствовал, что их уважение почти иссякло, но он не хотел признавать им, что они были правы, а он ошибался.
‘ Мы остаемся, ’ сказал он. ‘ Они придут. Они обещали, что придут. У меня есть их слово.
Как школьный учитель в деревне, Зоран был человеком со статусом. Если бы там был местный священник, учитель занял бы второе место, но у них был общий священник с другими небольшими общинами. Если бы земля вокруг их деревни управлялась коллективом, Зоран отстал бы от ее управляющего, но раздельные поля избежали централизации старого режима и обрабатывались частными лицами. Они ждали на тропинке между посевами Петара, недалеко от реки Вука.
Зоран ошибался, потому что теперь он мог видеть людей, бросивших вызов его власти, – не ясно, в деталях, но он узнал их формы и движения теней. Он знал, кто из них сын Петра и Томислава, а кто двоюродный брат Андрии. Он мог видеть их, потому что приближался рассвет – медленно из-за проливного дождя. Они не должны быть на тропинке с первыми лучами солнца. Они называли это Кукурузным путем, и знали, что передвигаться по Кукурузному полю без покровов темноты - акт самоубийства.
Но он потребовал, чтобы они подождали.
Если бы кто-нибудь встал в полный рост и посмотрел на запад, сквозь поникшие верхушки кукурузы, он увидел бы постоянный свет над городом, который находился, возможно, в пяти километрах вниз по дороге на Кукурузное поле. Яркость была вызвана множеством пожаров, вызванных зажигательными снарядами. Даже если они сидели на корточках, держа лица в нескольких сантиметрах от грязи, и сжимали в ладонях самокрутки, они все равно не могли укрыться от грохота больших гаубичных орудий. Взрывы – усиливающиеся, потому что новый день всегда начинается со шквала разрушений – были приглушенными, если стрельба велась из-за Дуная и была нацелена в центр города, громкими, если целями были деревни Маринчи и Богдановци, и сокрушительно четкими, если снаряды падали на их собственные дома. Когда разорвались ближайшие снаряды, каждый человек вздрогнул или поморщился. Зоран подумал о своей жене и молодых людях, об их отцах, Петаре и Томиславе; двоюродный брат Андрии подумал о Марии и Андрии в их подвале.
В течение почти трех месяцев дорога на Кукурузное поле была спасательным кругом для города и трех деревень, расположенных вдоль нее. Мужчины и женщины, которые защищали их, смирились с тем, что, когда этот последний путь будет перерезан, осада закончится и сопротивление рухнет. Зоран мог бы отругать их за курение, за то, что они позволяют ветру разносить запах горелого табака, но не стал.
Ему было трудно поверить, что они не придут. Он напряг глаза в поисках крошечного луча фонарика, который показал бы, что его доверие оправдалось. Он старался не обращать внимания на перешептывания находившихся рядом мужчин и прислушиваться к хлюпанью сапог по развороченной кукурузе. Он не видел ничего, кроме яркого света пожаров в городе, и слышал только жалобы тех, кого привел с собой.
‘ Послушай, старина, ты хочешь, чтобы мы все умерли? Они не придут. Иначе они были бы уже здесь.
Двадцать четыре дня назад он быстро шел по этому пути. Тогда четники – югославские военные и подонки Аркана - были еще дальше. Теперь они были ближе, и у них были снайперы с приборами ночного видения, которые наблюдали за промежутками там, где погиб урожай. Артиллерия и минометы использовались наугад, и пересечь поля было возможно только ночью.
‘ Подожди еще немного. Они обещали, что придут. Он дал мне слово.
Двадцать четыре дня назад, сжимая тяжелый портфель, Зоран преодолел путь через кукурузу и путешествовал с надеждой и самопожертвованием жителей деревни, упакованными в потертый кожаный футляр, в котором когда-то хранились классные конспекты и учебники. Телефонные линии были давно перерезаны, и враг постоянно прослушивал радиостанции Motorola. Он покинул деревню, прошел через кордоны и оказался в относительной безопасности Винковци, а затем взял такси до зарождающейся столицы своей страны. В Загребе, городе ярких уличных фонарей, ресторанов, где подают горячую еду, и баров, где пьют пиво, он встретил племянника, который работал в молодом Министерстве обороны. Ему сказали, что немыслимо, чтобы партия оружия была отправлена только в его деревню, а не в город на излучине великой реки.
Затем его племянник подался вперед, бегая глазами по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их, и пробормотал, что подкрепления и ресурсы будут направлены к линии фронта ближе к городу; ценой прекращения огня во всех секторах было падение города и их части восточной Славонии. Его племянник вложил ему в руку сложенный листок бумаги, сказав, что Зоран в его молитвах.
Когда его племянник уехал, Зоран увидел вокруг себя что-то вроде нормальности, но люди в кафе понятия не имели о жизни своих соотечественников за пределами Винковци, в городе и деревнях. Он развернул газету, чтобы найти имя и номер телефона с международным кодом. Он подошел к телефонной будке у двери в туалет и набрал номер. На его звонок ответили.
Он задержался в городе на два дня, так и не сумев ничего узнать об осаде на Дунае. Он ненавидел это место, чувствовал себя чужаком среди своих. Бомбардировка Дубровника привлекла внимание международных газет, но не освещала борьбу за его деревню, других жителей и сам город. Он поверил своему племяннику из Министерства обороны: их бросили.
Он встретил мужчину. Он сделал заказ, произнес его по буквам и почти ожидал насмешливого карканья. Ответ: ‘Нет проблем".
Набравшись смелости, он сказал, когда заказ должен быть доставлен и куда. Ответ: ‘Без проблем".
Наконец, он расстегнул портфель, показал мужчине его содержимое и объяснил, что это представляет собой все богатство деревни. Ответ: ‘Тебе не о чем беспокоиться, и это я обещаю".
Он смотрел, как мужчина уходит вниз по улице, мимо большой статуи на площади, к стоянке такси. Он наклонился, чтобы забраться на заднее сиденье, затем оглянулся. Когда он увидел, что Зоран все еще наблюдает за ним, он помахал рукой и растворился в потоке машин.
Зоран поехал домой, на автобусе в Винковцы, пешком по дороге через Кукурузное поле в деревню. Это был последний раз, когда тропинкой пользовались при дневном свете. Через час после того, как он скончался, снайпер убил двух мужчин из города с ходячими ранениями и ранил санитара, который добровольно вызвался работать в городской больнице. В командном бункере, бетонной яме с керосиновой лампой, он рассказал им, что будет, в каком количестве и когда. Он видел скептицизм, сомнение, неверие и пытался задушить их. ‘Он обещал. Он пожал мне руку".
Он вернулся три недели назад. Резервные запасы боеприпасов - в командном бункере - составляли тысячу патронов, примерно по десять патронов на каждого бойца, и коробку с сотней осколочных гранат. Они привезли с собой две тачки, большое вертикальное шасси детской коляски и ручную тележку с фермы Петара. Он задавался вопросом, сколько коробок они смогут перевезти за одну поездку, нужно ли им будет возвращаться следующим вечером. Даже яростный дождь не мог скрыть света на востоке, откуда вели огонь вражеские гаубицы.
‘ Вбей это себе в голову! Они не придут. Мы и так здесь слишком долго, должны были уйти четверть часа назад. Матерь Божья, ты хочешь остаться, Зоран, ты оставайся, но я ухожу.
До этого он был бесспорным лидером деревни и ее защитником. Теперь у него отняли власть. Он попытался урезонить их в последний раз: ‘Еще несколько минут. Он пожал мне руку. Он взял в качестве оплаты то, что я ему принес. Без них мы потерпим поражение и умрем...
Чистый свист пронзил его череп – звук приближающегося танкового 125-мм снаряда, артиллерийского 152-мм снаряда и 82-мм миномета. Все они застыли как вкопанные. Их осветила сигнальная ракета. Свист превратился в симфонию, потому что три или четыре снаряда были в воздухе, когда разорвалась осветительная ракета. Рассвет застал их врасплох. Пулеметчик выстрелил. За мгновение до того, как упал первый снаряд, пулеметчик прошил кукурузу пулями. Сигнальная ракета повисла, заливая их белым светом. Зоран увидел, что сын Томислава и двоюродный брат Андрии обмякли. На их лицах отразились шок, удивление, а затем безмятежность смерти.
Взорвался первый миномет. Зоран упал и почувствовал, как грязь облепила его лицо. С тех пор как почти три месяца назад начались бои за город и его деревни-спутники, он видел, как погибло несколько человек: на передовой, в траншеях, укрепленных срубленными стволами деревьев, двое были проткнуты щепками; в командном бункере, где было место для раненых, люди ускользнули без шума и злобы. Четник с нечесаной бородой бросил заклинившую винтовку, когда бежал к опорному пункту, и рухнул от единственного выстрела в грудь.
Зоран лежал на земле и тяжело дышал. Сын Петара, который медленно учился арифметике, быстро читал и был звездой футбола, возвышался над ним. ‘ Ты чертовски упрямый старый дурак. Ты убил нас.
Его бы ранило осколками четвертой минометной мины. Зоран пытался придумать достойный и логичный ответ, когда в него попали металлические осколки.
Вспышка погасла, но начинало светать. Капли дождя стекали по его лицу, по крови из груди, живота и бедра. Приближалась боль в спазмах. Тогда он пожалел, что не умер. В ту ночь у него не было ни гранаты, ни заряженного пистолета, и он не мог покончить с собой. Он видел движение в кукурузе и в перерывах между вздохами слышал, как сгибаются и ломаются стебли.
Четверо мужчин. Это были не обычные солдаты, а люди Аркана, которых сербы называли Тиграми, а хорваты - отбросами. Лезвия их ножей сверкнули. Было достаточно светло, чтобы они увидели, что он жив, так что его оставят напоследок. Он услышал смешки четверки, их ножи вонзались в плоть и разрывали одежду. Тигры всегда калечили мертвых ... и живых. Он слышал, как они вырезали глазные яблоки, затем разорвали брюки, чтобы обнажить гениталии двух сыновей и двоюродного брата. Затем последовала кастрация, принудительное открытие ртов и помещение окровавленных хрящей в глотки. Он вспомнил, что сказал молодой человек, с которым он познакомился в Загребе: ‘Тебе не о чем беспокоиться, и это обещание’. Молодое лицо и свежая улыбка завоевали его доверие.
Руки нашли его, и его уши наполнились ругательствами Тигров. Без оружия, которое, как он считал, он купил, деревня не выжила бы. Когда его оборона падет, дорога на Кукурузное поле будет перерезана, а все связи с городом на западе прерваны.
Он закричал. Нож вонзился ему в глаз. Обещание было нарушено. Он молился, несколькими тихими, сбивчивыми словами, об освобождении от смерти. В конце концов он выкрикнул имя своей жены, и ему выкололи второй глаз. Холод и дождь обжигали его низ живота и пах, и он больше не взывал к своему Богу, только по имени, затем раздался прерывистый крик и проклятие человека, который обманул доверие.
Сильный дождь обрушился на опустошенный урожай кукурузы, когда изуродованные тела оттащили к реке и смыли кровь. Тачки, шасси детской коляски и ручная тележка были убраны с дороги в качестве военных трофеев.
Наступил новый день, и мертвая хватка в городе и деревнях усилилась. Это задушило защитников и обрекло их на гибель.
OceanofPDF.com
1
‘ Хорошего дня, мистер Джилло. Девушка за стойкой регистрации протянула ему билет и посадочный талон.
- Спасибо, - ответил он и улыбнулся.
- И я надеюсь, вам понравился ваш визит.
Очередь поползла назад, и рейс уже собирались объявлять, но его улыбка заставила ее не обращать внимания на мужчин и женщин позади него, раздраженно кашляющих. Его сдержанное очарование обычно заставляло людей забывать, что они должны делать. Она была довольно симпатичной девушкой, поэтому он снова улыбнулся. Все, кто его знал, говорили, что это было выгодно. "Я прекрасно провел два дня в вашем прекрасном городе и надеюсь вернуться".
Она подтолкнула к нему его паспорт и убедилась, что кончики ее пальцев соприкоснулись с его, когда он брал его. Ему это понравилось, как и ее широко раскрытые, проницательные глаза, характерные для городских девушек. Он отошел от прилавка и тут же забыл о ней.
Харви Джиллот прошел по недавно выложенному мрамором вестибюлю, где его ждал генерал. У него будет время выпить кофе с печеньем, а потом он пожмет пожилому мужчине изуродованную раком руку, возможно, обнимет его у ворот, может быть, даже поцелует в щеку, а затем отправится восвояси. Ничто из этого не указывало бы на какую-либо симпатию к этому человеку, чьим последним приказом было следить за складскими помещениями страны и проводить инвентаризацию запасов, хранящихся у болгарских военных. Прощальные жесты наводили на мысль, что последние сорок восемь часов не были потрачены впустую, а принесли финансовую выгоду обоим мужчинам.
Он подошел к генералу и улыбнулся. Чья-то рука скользнула к его локтю, и его отвели в эксклюзивную гостиную. Там чья-то рука хлопнула его по спине. Улыбка Джилло была важна для него гораздо больше, чем само присутствие. Двадцать пять лет назад Солли Либерман определил это так: "Молодой человек, ваша улыбка заставляет меня, старого Солли Либермана, который везде побывал, все видел и со всеми встречался, захотеть доверять вам. Это бесценно. Доверие, молодой человек, - величайшее оружие в арсенале брокера, и ваша улыбка говорит мне о том, что вам можно доверять. Я подозрителен, насторожен, скептик и осмотрителен, но я склонен доверять вам ". Солли Либерман, давно ушедший в мир иной, сформировал Харви Джиллота, научил его, что доверие превыше всего и что его улыбка позволяет заключать важные сделки, которые приносят большие деньги.
Он не был брокером подержанных автомобилей. Он не покупал и не продавал праздники или недвижимость. Его не интересовали сельскохозяйственные продукты Болгарии, ее растущая винодельческая промышленность или проституция ее девушек. Вместо этого Харви Гиллот торговал стрелковым оружием и боеприпасами, пулеметами, минометами, артиллерийскими установками и многими типами переносных ракет, которые могли быть использованы против зданий, бронетехники или низколетящих самолетов или вертолетов. Он покупал и продавал защищенное и зашифрованное оборудование связи, основные боевые танки, более легкие разведывательные типы и бронетранспортеры. Он был брокером оружия и военной техники. Не так уж много людей знали о его ремесле. Его репутация была невысокой, и он практиковал анонимность как форму искусства.
Генерал немного говорил по-английски и бегло по-русски. Гилло немного владел английским и немного техническим русским, но не знал болгарского. Для более подробных переговоров предыдущего вечера в отеле "Мираж" переводил племянник генерала. И все же это была настоящая сокровищница. Перед ужином генерал отвез Жилло в кремовом салоне "Мерседес" на склад, расположенный в семидесяти пяти километрах к северо-западу от прибрежного города Бургас. За годы службы своей стране он когда-то управлял ею. Многие из мужчин и женщин, которые теперь работали на складе, казалось, не знали, что он больше не состоит на жалованье в Болгарии – вместо этого он вывозил из страны танки, гаубицы, ракеты, стрелковое оружие, снаряды и амуницию.
Они с Гилло осмотрели четыре огромных склада в сопровождении охраны в форме, и Гилло понял, что с его предыдущего визита два года назад мало что изменилось. Каждый человек, которого он видел – от генерала до мойщика бутылок второго разряда – был исключен из акции. Товар хорошего качества. В хорошем состоянии. Контроль температуры для обеспечения того, чтобы на складах системы не перегревались летом и не замерзали зимой. Хорошая еда, поданная в углу третьего склада (артиллерийского, стационарного и механизированного), и приличное вино. Джилло выпил мало, минимум из вежливости, сохранил ясную голову и считал, что заключил выгодную сделку. Это будет наличными вперед. В крытые грузовики, скрытые от посторонних глаз, погрузят тысячу винтовок, пятьсот тысяч патронов калибра 7,62 мм, двести пулеметов ПКМБ, сотню автоматических гранатометов АГС-17 и полторы тысячи 30-мм гранат, двадцать пять снайперских винтовок СВД Драгунова, десять 180-мм артиллерийских орудий С-23, odds и sod, а также пятьсот противопехотных мин ПОМЗ-2. Фигуры обрабатывались и переделывались, оспаривались и согласовывались на множестве бумажных салфеток.
Генерал перегнулся через стол, схватил руку Джилло и сжал ее в доверительных тисках. Гилло сказал: ‘Вам не о чем беспокоиться, и я это обещаю’. Перевод был излишним. Грузовики отправлялись со склада в доки Бургаса для погрузки, и еще до рассвета грузовое судно выходило из порта, направлялось на юг, к турецкому побережью, и, пыхтя, пересекало Черное море, причем наиболее чувствительный груз был погребен под мешками с овощами, цементом или упакованными деталями мебели.
В затененном уголке мира, населенном Харви Джиллотом, где свет проникал редко и всегда был нежеланным, доверие было самой ценной валютой.
Он доверял генералу примерно настолько, насколько мог бы пнуть выброшенную банку из-под кока-колы, и генерал доверял ему безоговорочно, что утешало и способствовало удовлетворительным коммерческим отношениям.
Они выпили кофе, откусили по бисквиту, и рейс был объявлен. Он вернется к цивилизации независимой французской авиакомпанией, которая доставит его в Лион.
Они обнялись у ворот и изобразили что-то вроде поцелуя в щеку.
- Приятно иметь с вами дело, генерал.
И мне нравится иметь с тобой дело. Ты заставляешь меня смеяться, у тебя есть интересные истории, ты лучшая компания. Возможно, это так же важно, как твоя честность. Если бы я не думал, что вы честны, вы были бы похоронены в речном иле. Ливанец находится там, потому что он не был честен со мной. Хорошо смеяться и быть честным".
Он прошел через ворота.
Кроме теплоты его улыбки, мало что говорило о Харви Джиллоте как о человеке богатом, с деловой хваткой, вообще о чем-либо выдающемся. Ему шел сорок седьмой год, он весил на несколько лишних фунтов больше, чем следовало, и его живот немного выпирал над брючным ремнем. Его волосы утратили свежий цвет юности, а над ушами появилась седина. Он шел целеустремленным шагом, но без той развязности успеха, которая привлекла бы внимание незнакомцев, камер или официальных лиц. Его волосы были аккуратно причесаны, рубашка чистая, костюм отглажен, галстук неброский. У него было полное лицо, но без излишеств или изможденности воздержания. Если он не улыбался, люди его не замечали.
На его плече висела кожаная сумка. В нем были его электронный блокнот, мобильный телефон и три пары носков, которые он сам постирал в ванной комнате отеля, две мятые рубашки, комплект использованного нижнего белья, айпод, загруженный легкой классической музыкой, которую легко слушать, пара хлопчатобумажных пижам и его сумка для стирки. Так он путешествовал. Ему не нужны были горы бумаг, помощники или брошюры. Путешествие со спартанским багажом соответствовало его профессии и не препятствовало его способности инициировать сделку, которая обошлась бы покупателю более чем в три миллиона американских долларов.
‘Правила доверия’ - таков был его девиз, переданный ему наставником. ‘Потеряй доверие тех, с кем ведешь дела, молодой человек, и ты можешь с таким же успехом бросить работу и вернуться к тому, чем ты занимался, потому что ты окажешься в безвыходном положении’. Солли Либерман прочитал лекцию Гилло 7 июня 1984 года. Она стала определяющим моментом в его жизни. Он знал, что мистер Либерман собирался изменить свою жизнь, сделать предложение, от которого нельзя было отказаться, и Гилло, которому исполнился двадцать один год, стоял почти по стойке смирно перед поцарапанным столом, за которым сидел сморщенный старик. Он выслушал лекцию с грубым американским акцентом восточного побережья и не рассмеялся над советом.
Доверие было источником жизненной силы Харви Джиллота.
Trust освободит несколько тонн избыточных боеприпасов и оружия с болгарского военного склада, а trust обеспечит, чтобы покупатель передал ему солидный депозит в качестве первоначального взноса при принятии условий. Он также нуждался в доверии судоходной компании и таможенных чиновников на обоих этапах сделки. Доверие было таким же хорошим оружием, как и любое другое в условиях глобального экономического климата, и – благослови Господь – в трудные времена цена конфликта не имела большого значения. Деньги можно было бы найти, если бы было доверие.
Многие доверяли Харви Гиллоту, и он упорно трудился, чтобы заслужить это доверие. Он мог бы позвонить домой, выйдя на солнечный свет, отражавшийся от бетона, но решил, что это не стоит того, и оставил свой мобильный в сумке. Если он потеряет это доверие и слухи распространятся, он вернется к продаже офисного оборудования и канцелярских принадлежностей.
У него защипало глаза от яркого света, поэтому он достал из внутреннего кармана свои полароидные снимки и надел их. Самолет был прямо перед ним. Вверху с безоблачного неба взошло солнце, чистое и голубое.
Собака держалась молодцом. Со стола ей подали сырные кубики, ломтики холодной колбасы, торт и печенье. Он сидел на корточках, высунув язык, а в глазах светилось безудержное счастье.
Собака была в центре внимания. Ее назвали Кинг. Он был обучен в Боснии и Герцеговине на полях недалеко от разрушенного города Мостар, получил сертификаты и был продан его проводником австрийского происхождения канадцам, которые отправили его сначала в Руанду, в Центральную Африку, затем на запад, в Анголу. Сейчас, на восьмом году жизни, немецкая овчарка находилась на последнем этапе карьеры, которую многие называли ‘выдающейся’. Его последний дрессировщик, неразговорчивый хорват из горной деревни недалеко от словенской границы, позволил себе поблажку, казался равнодушным к ней. Он был обязан этой собаке своей жизнью. Каждый день, когда они работали, дрессировщик мог предположить, что если у животного откажут органы чувств и нюх, оно будет мертво. Они могли быть убиты облаком острых осколков от мин, которые отсекали конечности и перерезали артерии, оставляя человека и животное без помощи. Он привык к такого рода мероприятиям, когда подавали еду и питье, а местные жители выражали свою благодарность.
Шум вокруг него усилился, и он увидел, что пустые бутылки из–под сливового, яблочного и грушевого бренди домашней перегонки вынуты, а из погреба принесены свежие.
Если бы они поработали вместе еще час накануне вечером, то, возможно, закончили бы расчистку до того, как сумерки сделали ее слишком опасной для продолжения. Но он пробыл с этими людьми семь недель и счел бы невежливым ускользнуть до начала их торжества в сопровождении себя и своей собаки в качестве почетных гостей. Вскоре он отвезет собаку обратно к себе домой на окраину Осиека, где ее поместят в загон, а он сядет за письменный стол, почитает бумаги, изучит карты и подробно изучит следующий участок, на который его направят.
Недостатка в работе не было. Правительство заявило, что за время войны было заложено четверть миллиона мин, но более реалистичные исследования показывают, что эта цифра близка к миллиону. Они пролежали в земле уже семнадцать, восемнадцать или девятнадцать лет и ничуть не утратили своего смертоносного потенциала, были такими же смертоносными, как в тот день, когда лопаты проделали ямы в полях, в них были брошены мины и засыпаны землей. Когда трудовая жизнь собаки заканчивалась, она переходила к его отцу и доживала свои последние годы в качестве избалованного домашнего любимца, а он брал другую собаку, двухлетнюю, дрессировка которой только что завершилась. Когда этот пес будет готов закончить, по всей его стране, там, где проходила линия конфликта, все еще будут засеянные поля.
В тот день, когда он начал работать на участках земли на краю кукурузных полей вокруг деревни, недалеко от того места, где протекала река Вука, он объяснил свою тактику фермеру, на земле которого ему предстояло находиться. Он сказал, что механические цепы, установленные на бронированном бульдозере, приемлемы на ровных полях, но бесполезны и опасны на крутых берегах рек. Он также сказал, что если бы расчистка производилась вручную, людьми, стоящими на коленях с тонкими зондами, это заняло бы целую вечность, а эта область не заслуживала приоритета, так что это были он и собака. Они двигались вдоль желтых ленточных линий, Кинг в нескольких метрах впереди, на длинном свободном поводке, находя их; их было по меньшей мере двадцать, все заряжены, все убойные вещества. Собака чувствовала запах взрывоопасных химикатов, а также тонких металлических нитей накала, которые могли сбить неосторожного с толку и взорвать устройство. Он говорил об акустической сигнатуре, которую испускали провода, которую собака могла слышать, когда человек - нет. Он думал, что фермера волнует только еще один гектар, выделенный для посадки кукурузы или подсолнухов.
Его вызвали вперед.
Куратор знал, что от него требуется. Он достал из-под своего пыльного комбинезона справку о допуске. Смело подписал ее. Бокалы наполнялись, поднимались и опрокидывались. Напиток струйками вытекал у них изо ртов. Он редко пил. Телефон мог зазвонить в любое время дня и ночи, чтобы сообщить ему о ребенке, смертельно раненном на поле, которое когда-то было зоной боевых действий, о фермере, подорванном и лежащем с раненой ногой, удерживаемой в колене только хрящом, и если он был пьян, то ничего не мог поделать. Люди верили в его мастерство и в мастерство собаки. Он сделал все, что мог. Он поднял двадцать противопехотных мин с дикой земли по периметру поля, затем спустился по откосу. Полоса, которую он расчистил, была по меньшей мере двести метров в длину и сорок в ширину. Очень храбрый человек или очень глупый человек заявил бы, что эта территория теперь свободна от мин. Он знал историю этой деревни, ее борьбу и мужество, а также знал о ее падении.
Собака расслабилась, насытившись, и ее язык вывалился от жара.
Он подумал, что этим людям нечасто бывает что-то праздновать.
Когда фермеру вручили бумагу, он решил, что для него настал подходящий момент уйти, уйти из жизни, которую он разделял эти несколько недель, оставить ее свободной от разрывов мин, которые он взорвал. Он предполагал, что после того, как он уйдет, музыка станет громче, начнутся танцы, будет съедено больше еды и груда бутылок у задней двери станет еще больше. Он был неправ.
Он знал фермера по имени Петар и знал жену этого человека, но не мог общаться с ней из–за ее острой глухоты - Кинг любил ее. Он знал Младена, к которому, скорее всего, прислушивались в деревне, и Томислава, и Андрию, который был женат на Марии и был ее комнатной собачкой. Он знал Иосипа, и ... он знал таких людей в каждой деревне, где работал с тех пор, как землю отобрали у четников. Он направился к двери.
Он предполагал, что, когда он объявит, что должен уехать со своей собакой, начнутся протесты. Их не было. Все уставились в окно. Поверх их плеч он мог видеть лужайку, калитку и дорогу, которая проходила через деревню к перекрестку в ее центре. Пожилая женщина, одетая в черное, словно в память о недавней тяжелой утрате, шла по ней, тяжело опираясь на палку.
Он оставил сертификат на столе среди еды, бутылок и стаканов. Он извинился, но ответа не получил. Они смотрели, как она приближается к дому Петара. Он не видел ее раньше, но признал авторитет. Проводник вышел на яркий свет раннего полудня, и его обдало жаром. Она подошла к нему, пристально посмотрела в лицо. Он заметил – у него всегда был острый взгляд на все необычное, дар, который помогал ему выжить в полевых условиях, – что на ней не было обручального кольца или каких-либо других украшений. У нее не было кольца, но его не было ни у жены Петара, ни у Андрии. Его недоумение было прервано.
У нее был резкий, пронзительный голос. - Ты закончил?
- Да, я обследовал этот участок поля до самого берега реки.
- Это понятно?
-Да.
- Вы находили тела?
- Собаку не интересовали бы тела, если бы они были похоронены. Мы не нашли ни одного на земле.
Она оставила его и поднялась по ступенькам к входной двери.
Проводник подошел к полноприводному автомобилю. Собака с трудом запрыгнула на заднее сиденье. Над ним ни облачка, ни ветерка, ослепительно голубое небо.
Через дорогу и справа от него виднелось многоэтажное поместье. Если бы какой-нибудь мужчина или женщина вышли на свой балкон, наслаждаясь сигаретой или развешивая белье на раме, и увидели его и мужчину перед ним, они могли бы подумать о дикой кошке, которая жила за пятнадцатиэтажными башнями и выслеживала крыс. Как и кот, он ценил время, потраченное на изучение движений, привычек и стиля жертвы. Если бы какой-нибудь мужчина или женщина в кафе, мимо которого он проходил, прачечной самообслуживания, небольшом игровом зале или кебаб-ресторане увидели его и обратили внимание на него, а затем перевели взгляд на спину цели впереди, в их сознании мог бы запечатлеться похожий образ: охотник и преследуемая в узких переулках между кварталами, где стояли мусорные баки и паразиты находили пищу. Кошка не спешит, когда выслеживает добычу. Она нападает на своих условиях и в то время, когда сама выбирает. Прежде чем броситься вперед, она притворялась безразличной к снующей крысе. Его могли заметить, но его не заметили, и это было умение, которым он делился с котом-убийцей.
Мужчина, стоявший перед ним, вышел из большого дома с четырьмя спальнями и вымощенной кирпичом подъездной дорожкой к гаражу на две машины, повернулся в дверях и поцеловал в лицо женщину в шелковом халате. Он воспользовался кодом на воротном столбе, чтобы пройти через ворота с электронным управлением, затем быстрым шагом поднялся по тротуару и миновал первую многоэтажку. Он зашел в газетный киоск, чтобы купить бульварную газету, немного жевательной резинки и пластиковую бутылку молока, затем зашел в кафе, чтобы задержаться на десять минут за чашкой чая. Теперь он снова был в движении, возвращаясь в дом.
Уличным котом был Робби Кэрнс. Он знал, что крысу, которую он выслеживал, звали Джонни ‘Кросс Лэмпс’ Уилсон. Имя не имело для него большого значения. Он предположил, что это прозвище связано с проблемой со зрением. До того утра он не имел ни малейшего представления о том, как будет выглядеть Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон. Ему не дали фотографии – никогда не давали с тех пор, как он начал свою работу, – или описания, кроме того, что мужчина был лысеющим и носил большие очки, но ему сообщили адрес. Больше ничего не требовалось, кроме ощущения местоположения и какой-либо личной безопасности, которую объект должен был иметь при себе. Робби Кэрнс не видел сопровождения. На знакомой земле, где он правил и его уважали, Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон не счел бы, что ему это нужно. Другое дело, если бы он был на чужой земле.
Он не знал, почему жизнь человека, стоящего впереди, была предложена за десять тысяч фунтов. Он не знал, кто после кратких переговоров с его дедом согласился заплатить за лишение человека жизни. Он не знал, когда был сделан первый шаг к его отцу или когда к этой сделке был привлечен его дед. Он знал, что у него прочная репутация и что его отец и дед не сочли бы это скупердяйством. Робби Кэрнс шел уверенно, зная, что он на высоте.
Только идиот или ковбой действовал слишком быстро. Робби Кэрнс был самоучкой. У него никогда не было наставника, он никогда не посещал однодневных курсов по огнестрельному оружию, никогда не читал книг о процедурах наблюдения за пешеходами и транспортными средствами. Таланты были у него в крови. Он многому научился, находясь на коленях у своего отца – когда Джерри Кэрнс не находился в вынужденном отсутствии в семейном доме – и когда он сидел рядом со своим дедом в квартире на втором этаже в поместье Альбион. Он приобрел больше тактических навыков, отбыв шестимесячный срок в семнадцатилетней колонии для несовершеннолетних правонарушителей в Фелтеме, и еще больше - после двенадцатимесячного приговора, вынесенного через неделю после его восемнадцатилетия.
Тюремный офицер постарше – возможно, он ему понравился – сказал: ‘Робби, парень, для тебя это не обязательно должно быть так. Тебе не обязательно тратить половину своей взрослой жизни, таскаясь по судам и мотаясь из одной тюрьмы в другую’. Он последовал этому совету. Робби Кэрнс не предстал перед мировым судьей с 2003 года, не был ни в суде, ни в тюрьме. Он сидел в полицейских камерах и комнатах для допросов, а затем его вышвырнули на улицу, когда срок содержания под стражей истек. Он также слушал своего отца: ‘Всегда работай на земле, Робби. Всегда засекай часы’. Он слушал своего деда: ‘Завтра все будет на месте? Будет ли то же самое? Вы будете знать больше о том, куда направляетесь и что собираетесь делать, когда доберетесь туда.’ Он увидел, как Джонни "Кросс Лэмпс’ Уилсон проскользнул в дверной проем агентства недвижимости и проделал старый трюк - проверил отражения в оконном стекле. Он продолжал идти.
Он не носил оружия. Робби Кэрнс никогда не брал его с собой, если не собирался им воспользоваться. Еще один из небольших способов – из длинного списка, – с помощью которого он защищал свою свободу и оставался вне досягаемости Летучего отряда, семей и партнеров тех, с кем у него был контракт. Он никогда не перекладывал обязанности по разведке на других. Он делал это сам.
Он был откровенен с этим человеком. Он наклонил голову, мягко и извиняющимся тоном, словно извиняясь за то, что потеснил мужчину, затем потянулся мимо него к открытому верхнему ящику у двери агента и достал брошюру с описанием недвижимости. Его человек ушел, довольный, что за ним нет хвоста. Робби Кэрнс был так близко к нему, что чувствовал запах лосьона после бритья на лице мужчины и зубной пасты. Он мог видеть царапину от бритья на горле, маленькое родимое пятнышко на подбородке и, сквозь очки, прищур мужчины. Он задержался на мгновение в нише, но не пошел к агенту по недвижимости, потому что его засекли бы камеры внутреннего наблюдения. Не мог пропустить их все, но мог пропустить чертовски много. Для тех, кто был на улице, он полагался на частую смену верхней одежды, бейсболку с широкими полями, которую носил, и темные очки.
Он был доволен собой. Брошюра агента по недвижимости служила хорошей обложкой. Голова Робби Кэрнса была опущена на страницы, когда он в последний раз развернулся у своих ворот, прежде чем сосредоточиться на блокноте, привинченном к столбу ворот с внешней стороны. Затем он оказался внутри, и ворота с лязгом захлопнулись. Что он мог увидеть, прежде чем ввести цифры в блокнот? Немного. Человек среднего роста, на котором не было ничего примечательного, который непринужденно выглядел на улице и не был незнакомцем. Робби Кэрнсу было двадцать пять лет.
Его рост был немногим меньше пяти футов десяти дюймов, но его не измеряли с тех пор, как он стоял в боксерах в вводном зале в Фелтеме, и на лице у него не было никаких особых примет. На его руках не было шрамов от кулачных боев или от того, что он защищал глаза от ударов ножом. Волосы под кепкой были короткими и аккуратными, как у клерка. На нем были темные джинсы, темные кроссовки, серая футболка без логотипа и легкая куртка. На теле у него не было татуировок. Он видел, как Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон пересек подъездную дорожку и вставил ключ во входную дверь.
Он отвернулся, решив, что увидел достаточно.
Он прошел добрых четверть мили, солнце палило прямо на него, тень у его ног была минимальной. Он пересек главную дорогу, затем прошел через центр поместья, где от башен было немного тени, к центральной автостоянке перед рядом магазинов. Робби Кэрнс не мог знать, где находятся все высокие камеры, но кепка была надвинута ему на лоб, и почти ничего не было видно на лице. Когда он приблизился, "Мондео" – судя по номерным знакам, ему было десять лет – выехал из отсека и остановился перед ним на холостом ходу. Дверь распахнулась. Он скользнул на переднее пассажирское сиденье, и его увез брат.
-Как все прошло? - спросил я.
-Хорошо.
Он откинулся на спинку сиденья. Когда-то машина была серой, но большая часть этого безликого цвета теперь была покрыта легким налетом пыли и грязи. Все, что было примечательного в этой машине, - это двигатель, гордость и радость старшего брата Робби Кэрнса.
- Когда ты собираешься взяться за это?
- Когда буду готов.
Его увезли из северного Лондона, где он был чужаком, к мостам через реку и земле, где у него были корни, на территорию семьи Кэрнс. Он совершит еще одну поездку в северный Лондон и снова посмотрит. Если ничто не вызовет у него беспокойства, он выполнит контракт через два-три дня.
Солнце поджарило их в машине.
-Готовы, дельта-четыре?
Это был один из моментов, ради которых Марк Роско жил, ради которых он и поступил на службу в полицию. Они случались недостаточно часто, и их нужно было смаковать. Вчера он выполнял свои обычные обязанности и тосковал по тому необузданному возбуждению, которое испытывал сейчас. Вчера он осмотрел водогрейный котел в многоквартирном доме жилищного управления и решил, что ему нужен водопроводчик. Дом был конспиративной квартирой, и его занимали злодей из низов и его любовница, которых перевезло туда подразделение Роско. Оставалось надеяться, что он был вне досягаемости наемного убийцы. Тюремная камера была бы более подходящей для злодея, но не было достаточных доказательств, чтобы посадить его за решетку, поэтому он был под защитой, потому что ему была обеспечена такая же степень безопасности, как и любому другому гражданину. Вчера Роско понял, что злодей относится к нему как к другу, вероятно, предоставил бы доступную любовницу, и был искренне благодарен за заботу о том, чтобы сохранить ему жизнь. Он поссорился с бывшим партнером, и убийство было оплачено. Вчерашний день тянулся медленно и разочаровывающе, и подробности этого события застряли у него в горле. Сегодняшний день обещал стать особенным.
- Готовы, "Браво-один".
Он всегда считал, что позывные - это "кавалерия и индейцы", то, чем он мог бы заниматься десятилетним мальчишкой в парке недалеко от того места, где жил, но на службе были муштра, форма, и игнорировать это считалось чуть ли не тяжким преступлением.
В наушнике прозвучала команда: ‘Вперед! Вперед! Вперед!"
Он первым выбрался из задней части фургона – подтянутый и вполне способный к атлетизму даже после четырех часов и девяти минут, проведенных в задней части автомобиля без окон со стальными бортами. Когда его ботинки коснулись бетона, он пожалел, что не заполз за занавеску, чтобы воспользоваться ведром. Он был вооружен, но его "Глок" оставался в кобуре–блине на поясе, и там были парни из толпы CO19 - специалисты по огнестрельному оружию, парни-примадонны и пташки, которые вышагивали с важным видом, когда у них был наготове пистолет–пулемет, - впереди на несколько шагов, двое крупных мужчин с короткоствольным тараном, который выделял около десяти тонн кинетической энергии, когда им размахивал эксперт. "Удивительная вещь", "Наука" и "Управление по тяжким преступлениям-7" были выпущены вместе с большей частью комплекта high-fly.
Забыв о том, что ему нужно ведро, почувствовав порыв нагретого воздуха, услышав, как трескается и скрипит деревянная входная дверь, Роско был почти оглушен криками таранщиков, стрелками и лаем большой собаки, готовой ворваться внутрь – проводник рядом с ведущим оружием был одет в телогрейку и маску, как будто он обезвреживал бомбы. Это было хорошее чистое развлечение, ради которого Марк Роско и присоединился.
Теперь он был детектив-сержантом. Его мало интересовала общественная полиция, еще меньше - администрация и документы о политике / анализе, и совсем не интересовали общественные ассоциации или связи со школами. Он постоянно отводил себя от широких путей к продвижению по службе. Итак, снова нуждаясь в утечке, но с приливом адреналина, Роско присоединился к атаке на пороге достаточно приятного дома в пригороде к юго-западу от Лондона.
Он мог жить с тем дерьмом, что был Дельтой Четыре: адреналин вызывал привыкание.
Проблема. Двухквартирный дом с тремя спальнями в стиле макета Тюдоров 1930-х годов был пуст, если не считать собаки. Причина проблемы: у подразделения SCD7 был отличный комплект, но оно не смогло собрать необходимые ресурсы для наблюдения для полного прикрытия, и наблюдателей не было на месте в течение предыдущих восемнадцати часов. Результат проблемы: пришлось столкнуться с одной голодной собакой, но без плохих парней. Он вошел внутрь, протиснулся в коридор, ему пришлось протискиваться мимо стрелка в доспехах. Роско мог заглянуть в кухню и увидеть собаку, которая могла быть помесью ротвейлера, лежащую на спине. Первые люди могли застрелить ее, но не сделали этого. Вместо этого они, казалось, выстроились в очередь, чтобы почесать ему живот. С Роско были два человека – Билл из Йоркшира и Сьюзи из поймы реки на юго-западе Бангладеш через восточный Лондон. Он провел их в заднюю комнату. Он мог смириться с проблемой, что ему не удастся добраться до плохих парней, если в ходе поисков обнаружится материал в платиновом масштабе.
Это был дом, где хранилось снаряжение, к которому прикасался "чис’. Чис никому не нравился. Чис был в самом низу списка, но если информация от Тайного Источника Человеческой разведки будет передана, с ним будут мириться. ЧИС был настолько конкретен, насколько это было возможно. Шкаф в задней комнате рядом с замурованным камином. Деревянная панель внутри шкафа, которую можно снять. Недостающие кирпичи в стене для вечеринки за панелью. На стенах в комнате не было никаких картин, только пара постеров с Тенерифе. Из кухни доносился запах собачьего помета и шум кипящего чайника. Он, Билл и Сьюзи были в прозрачных перчатках, а шкаф, где, по словам чиса, он находился, был открыт. Девушка, чрезмерно гордившаяся тем, что она детектив-констебль в SCD7, выглядела так, словно вес молотка мог сломать ее костлявую руку, но она проскользнула мимо него, вытеснила его из помещения и запустила коготь в трещину на верхнем краю панели. Она застонала от усилия, и когда панель отошла, она навалилась обратно на Роско, и он почувствовал ее всю – кости и шишки, – а у Билла был фонарик, направленный лучом в нишу.
Там было чертовски пусто.
Марк Роско, детектив-сержант Летучего отряда – ловцов воров с устойчивой репутацией и наследием легендарных успехов – вызвал команду из шести стрелков, которые были ценным товаром и знали это, и с ним были двое его собственных, плюс патрульные из местного участка и двое с тараном. Он, Билл и Сьюзи засунули головы в шкаф, и луч фонарика осветил дыру, в которой копошилось несколько пауков.
Это было решение его чиса, Роско. Он отчитывался перед начальством, когда ему в лицо врезали по ошибке. Он почувствовал запах неброских духов, которыми девушка воспользовалась в то утро, и услышал непристойную брань йоркширца – никаких извинений. Будет расследование. Половица заскрипела под их общим весом, когда они отошли в сторону. Будет созвано совещание, на котором надежность ЧИС будет подвергнута сомнению, отсутствие слежки проанализировано, а люди, тратящие чертово время и средства, заработают свое зерно. Он заставил себя подняться. Его собственные люди наблюдали за ним, ища руководства, и на лицах у них были торжественные выражения, означавшие, что они не хотели вмешиваться в его горе. Офицеры по огнестрельному оружию стояли у двери и в коридоре; большинство, казалось, жевали резинку и имели вид мужчин и женщин, чьим бременем было идти бок о бок с идиотами.
Он встал. Он достал из кармана мобильный и собирался нажать на клавиши. Доска была у него под ногами и под тонким ковровым покрытием. Крошечные ножки Сьюзи стояли на одной доске с массивными ботинками Билла. Она двинулась, Билл последовал за ней, словно в танце шаффл. Они перенесли вес с носков на пятки и смотрели на него. Он был идиотом? Медленно соображал? Он наклонился, взялся за угол ковра и оттащил его в сторону. Это получилось слишком легко, и его сердце выбивало громкие барабанные удары. На доске были небольшие царапины по краям. Она воспользовалась молотком-гвоздодером, склонилась над доской и потянула. Он поднялся. Ее глаза расширились от возбуждения, язык Билла облизал его губы, и Марк Роско судорожно вздохнул. Он помахал им рукой одному из собравшихся с огнестрельным оружием и отступил назад.
Не совсем потерянный день. Оружие было индивидуально проверено на предмет безопасного обращения, а пакеты для улик разложены на кухонном столе. Эксперт монотонно рассказал о том, что у них было. - Одна автоматическая "Беретта" калибра 9 мм, один пистолет-пулемет "Ингрэм" с глушителем, один пистолет "Кольт" 25-го калибра с глушителем, один "Вальтер ППК" … По приблизительным подсчетам, сто патронов для "Кольта", один полный магазин для "Беретты", около пятидесяти патронов для "Ингрэма". Две маски-подшлемники. Примерно так, босс.
Довольно застенчиво Сьюзи поздравила его. Похлопав его по спине, Билл сказал ему, что это был "чертовски первоклассный" результат, и он мог видеть, что завоевал уважение офицера по огнестрельному оружию. Смешно, но, похоже, это имело значение. Полицейским было приказано обмотать лентой место преступления вокруг палисадника и спуститься по общей подъездной дорожке к гаражу. Итак, Тайный Источник Человеческой разведки появился, за исключением ошибки определения местоположения в несколько жалких дюймов, как звезда. Марк Роско заслужил бы аплодисменты своих коллег, и вероятность того, что владелец дома останется на свободе более чем на несколько часов, была ничтожно мала. Набор наемного убийцы упаковывался в пакет и фотографировался, а нарезы на стволах каждого оружия отправлялись в Национальную систему баллистической разведки для сопоставления с пулями’ извлеченными из тел трупов. Это был, действительно, чертовски хороший результат.
Подразделение, в котором служил Марк Роско, было одним из самых засекреченных в Столичной полиции. Ему было поручено противодействовать растущей угрозе в столице, исходящей от хорошо вознаграждаемых и способных наемных убийц. Он нашел туалет наверху, воспользовался им, спустил воду.
И результат стал бы лучше. В гараже они нашли мотоцикл повышенной проходимости, защитные шлемы и комбинезоны, на которых вместе с балаклавами можно было бы обнаружить следы ДНК. Он позвонил своему оперативному командиру и рассказал о том, что они обнаружили.
Еще один день закончен. Речь шла не о том, чтобы изгнать наемных убийц с улиц – или об уничтожении культуры дешевых убийств. Речь шла о том, чтобы держать оборону.
Они остановились у забегаловки быстрого питания и забрали кусочки курицы, картошку фри и кока-колу. Эта часть Летного отряда, его команда, была на дежурстве двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, когда позволяла сверхурочная работа, и каждый из них знал McDonald's, Burger Kings и Kentuckys лучше, чем собственную кухню. Это была в некотором роде жизнь.
Сьюзи села за руль. Он сел на заднее сиденье. Жара в машине подчеркивала неисправность системы охлаждения, а пот у него на лбу смешивался с соусом на губах. Он выругался.
- Да ладно тебе, босс, - сказал Билл. Это чудесно – голубое небо без облаков, у нас есть результат, и во всем мире царит мир, вы понимаете, что я имею в виду".
Она повернулась ко всем, стоя лицом к двери. ‘ Вы сделаете это. Вы найдете их. Вы должны.
Она была Вдовой: не того имени, которое она искала, а того, которое было дано. В деревенской общине были и другие вдовы, и некоторые вдовцы, и было три группы сирот, но только она была удостоена этого титула. Она почти носила данное имя, как будто это была медаль почета ... и авторитета.
"Вместо того, чтобы пить, есть, притворяясь, что уголок расчищенного поля - повод для празднования, тебе следует отправиться на поиски".
Ее мужчина был самопровозглашенным патриархом в деревне. Он вышел в сумерки раннего вечера и не вернулся. С ним были сыновья Петра, Томислава и юный двоюродный брат Андрии. В последние дни обороны деревни она пыталась встать на место своего мужа. Он командовал нерегулярными войсками, которые сражались за то, чтобы отстоять свои дома и сохранить открытой дорогу к Кукурузному полю, но Младен оттолкнул ее локтем – не только словесно, но и физически. Они не вернулись. Ее вытолкнули из командного бункера и отправили в глубокий подвал, склеп, расположенный под церковью, где находились раненые, и она четыре дня не чувствовала на лице холодного ноябрьского воздуха. Она оставалась, похороненная, как животное, в яме для бойни, которая была бесполезной имитацией полевого госпиталя, пока Младен не пришел к ней. Ему пришлось нагнуться, чтобы пройти через подвал, и только гаснущие факелы помогли ему опознать тех, за кем она ухаживала, кто получил ужасные увечья. Теперь с обезболивающими и морфием было покончено.
Он ощупью пробрался к ней мимо радио, по которому транслировалась прямая трансляция Синисы Главасевич, которая оказалась в ловушке в городе дальше по дороге на Кукурузное поле. Младен опустился перед ней на колени и взял ее окровавленные руки в свои; он просил прощения за то, что ее изгнали из командного бункера, и сказал ей, что сопротивление прекращено. В тот вечер все, у кого были силы бежать, ходить или ползти, отправлялись в кукурузу и пытались добраться до линий обороны в Нустаре и Винковцах. Они не могли забрать раненых. Ей сказали, что дальнейшая оборона самоубийственна, ничего не даст и что деревню без противотанковых ракет удержать невозможно. Ей предстояло решить, останется ли она с ранеными или отправится на кукурузные поля. Она, конечно, осталась.
Она не стала рассказывать о том, что произошло через несколько часов после того, как мужчины и другие женщины скрылись под покровом темноты. Она не стала говорить о прибытии танков в центр деревни и о факелах, сияющих на ступенях. Она никогда не обсуждала действия четников, когда раненых – с ней самой и двумя другими оставшимися женщинами - грубо волокли по ступенькам из подвала в неф разрушенной церкви. Катетеры, бинты и трубки для капельниц были вырваны, а одежда сорвана с грудей и животов. Она хранила молчание о том, что произошло. Сорок часов спустя конвою Красного Креста было разрешено эвакуировать горстку выживших. Они жили так, как будто были мертвы. Разум работал, уши слушали, глаза видели и ноги двигались, но души были убиты. Когда семь лет спустя вдова покинула сборный деревянный дом под Загребом и вернулась в разрушенную деревню, она была возведена в ранг матриарха, матери для всех них. В деревне ничего не проходило без ее одобрения.
‘ Ты ищешь его. Ты знаешь, где его найти. Обязательно ли мне браться за лопату? Это женская работа?"
Ее муж, учитель деревенской школы, был книжным человеком. В их доме было больше книг, чем во всех остальных домах деревни. У нее была квалификация медсестры. Его лидерство не вызывало сомнений: там не жили ни менеджеры банков, ни менеджеры сельскохозяйственных кооперативов, ни священник. Его власть перешла к вдове.
Она целый час простояла на кухне, выпила только воду и отказалась от открытых сэндвичей, торта и фруктов.
Младен, до войны работавший электриком, жил на хорошую пенсию, выплачиваемую оставшемуся в живых коменданту деревни и ответственному за ее "героическую оборону"; у него был дополнительный статус вдовца. Позади него – она считала мальчика неинтересным – стоял сын Симун, который родился в церковном склепе в день ожесточенного обстрела и рождение которого убило его мать. Младен был крупным мужчиной, похожим на быка, но преклонил перед ней колени, и она признала его вину.
Фермера звали Петар. Его жена пережила захват деревни и потерю сына и жила в одиноком, беззвучном мире. И еще был Томислав, чей старший сын был мертв, пропал без вести, бесследно исчез, чья жена и младшие дети сбежали. Он был единственным, кто знал, как пользоваться оружием, которое должно было появиться на кукурузных полях той ночью. Там был Андрия, снайпер, который сбежал, его жена Мария, которая была схвачена и изнасилована, и Иосип, умный и трус, тот, в ком они нуждались и кого презирали. Она увидела их всех на просторной новой кухне Петара, за которую заплатило правительство.
Были и другие. Она знала каждого из них. Она лечила их, вводила в мир. Она доминировала над ними.
– Найди их - ты в долгу перед ними.
Что ранило ее не меньше, чем потеря мужчины – глупого, упрямого, напыщенного, – так это то, что он не поделился с ней подробностями покупки. С кем Зоран познакомился? Кому были переданы деньги и ценности, собранные в деревне? Он говорил только о встрече со своим племянником из министерства, но племянник был убит разрывом шрапнели на мосту через реку в Карловаце. Она ничего не знала, и это ударило по ее самооценке.
Она посмотрела каждому из них в лицо, и ей дали невнятные обещания, что поиски тела ее мужа и троих других начнутся на следующий день. Она фыркнула.
Вдова вошла в дверь, и мальчик, Симун, шагнул вперед, чтобы взять ее за руку и помочь спуститься по ступенькам, но она отмахнулась от него.
Солнце зашло. Ее тень отбрасывала на дорогу длинную и резко угловатую тень. Она прошла мимо церкви, большая часть которой была перестроена, и свернула на дорогу, ведущую из деревни на север. Она прошла мимо одного дома, где жили сербы и где было найдено шасси детской коляски, и другого, где была брошена ручная тележка, но там не было ни слова о том, что случилось с ее мужем и молодыми мужчинами. Для нее это была долгая прогулка, но сила солнца ослабла, и у нее была палка. Она ковыляла вперед по утоптанной тропинке из утрамбованной земли, и кукуруза высоко поднималась по обе стороны от нее, делая ее карликовой. Далеко вдалеке виднелись линия деревьев и река. Она дошла до кукурузы и остановилась там, где засеянная полоса уступила место зеленой траве. На том месте, где она стояла, до того утра должен был висеть металлический знак, немного проржавевший за тринадцать лет, который предупреждал об опасности заходить на заминированную территорию. Птицы пели и порхали между кукурузными стеблями. Кружил канюк. Она могла представить, как это было, и это разжигало ненависть.
На севере город выходил фасадом на великую историческую водную артерию - реку Дунай, извилистую змею с медленным, бесконечным течением. Остальные три границы города были образованы возделанными полями, которые простирались вдаль в то изнуряюще жаркое лето с длинными полосами кукурузы, подсолнухов и виноградных лоз. Наряду с сельскохозяйственными культурами были посажены характерные для этого региона центральной Европы мины, зарытые в плодородную почву рядом с братскими могилами мирных жителей и солдат. Тот год обещал хороший урожай – прицепы с зерном, бочки с маслом, бочки с вином, и, как случалось каждый год, на полях появлялось все больше калечащих устройств. Там, где были захоронены мертвые, обнаруживалось все больше могил, но они никогда не забывались. На сельскохозяйственных землях на плато высоко над Дунаем всегда были могилы, они всегда находились на линии разлома насилия. Это было далеко от великих городов Европы, вдали от советов спешащих лидеров. Кого это волновало? Жизнь текла своим чередом.
Городом, окруженным минными полями и братскими могилами, был Вуковар. Он едва просуществовал несколько дней в эпицентре бури в средствах массовой информации, поскольку девятнадцать лет назад во время зверства наступила зима. Вуковар представлял собой мертвые кукурузные поля, далекие столбы дыма, поднимающиеся к металлическому небу, грязь, нищету и убийства ... Но все это было далеко от Лондона, Парижа, Берлина и Рима. Это было еще дальше от Вашингтона. Кого волновало, что дикари резали друг друга в дальнем углу? Их было немного. Имело ли это значение? Не так уж много. Теперь большинство воспоминаний стерло название маленького городка на прекрасной реке. Вуковар.
Но минное поле было расчищено, и на следующий день фермер проедет на своем тракторе по земле, которую старая немецкая овчарка сочла безопасной. Он был бы уверен в собачьем нюхе, а те, кто не забыл – и никогда не забудет, – наблюдали бы, как плуг прокладывает свежие борозды. Для посева была бы подготовлена новая полоса. … пробудились старые обиды и возродилась ненависть.
В тот вечер над рекой был прекрасный закат, и журавли следили за баржами, которые плыли вверх по течению, влекомые буксирами. Собрался туман, и солнечный свет расплылся: он был золотым, а стал кроваво-красным.
OceanofPDF.com
2
Он услышал протяжный крикливый стон, голоса в унисон звали его. Когда он посмотрел на них, руки, пальцы и кулаки были направлены ему за спину.
Петар смог их услышать, потому что уже второй день он не выводил свой лучший трактор Massey Ferguson 590 с полным приводом и турбонаддувом, а использовал более старую и легкую Prvomajaska, у которой не было закрытой кабины. Их голоса доносились до него сквозь шум двигателя. В первый день он протащил по земле цепную борону, и она выкорчевала большую часть высокой травы, колючего кустарника и чертополоха, которые заросли за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как на той части его поля, которая примыкала к южному берегу реки Вука, были заложены мины. Под шасси трактора не произошло детонации, и он предположил, что работа собаки и ее проводника была тщательной, но он был достаточно осторожен в отношении опасности, исходящей от давно закопанных взрывчатых веществ, чтобы сказать мужчинам и женщинам из деревни держаться подальше от трактора: он знал, как и любой фермер в старых зонах боевых действий восточной Славонии, что мины могут всплывать, что наводнения и подвижки грунта в результате эрозии или подземных водоносных слоев могут сдвинуть мины или наклонить их. Прошлым вечером, после того как Петар покрыл землю бороной, он снял ее со своей Pvromajaska и заменил старым плугом. Для него не имело значения, была ли она повреждена взрывом.
Он находился на дальнем краю земли, превратившейся в дикую местность, а справа от него был берег реки. У его колес был, возможно, на метр больше надежного протектора. Он сосредоточился. Река, насколько он помнил, была здесь глубокой – возможно, метра три, – и если трактор заскользнет и пойдет ко дну, он может оказаться зажатым рулем. Он видел, как они указывали на него, махали руками, и слышал их, но их жесты были у него за спиной, и он подумал, что было бы неразумно поворачиваться на сиденье или поворачивать голову. Он не стал бы рисковать потерей контроля над трактором, потому что на короткое время не смог бы разглядеть землю, по которой вот-вот должны были проехать передние колеса. Вчера, недалеко отсюда, переднее левое колесо провалилось в яму, когда лисица рванулась вперед, и он на мгновение увидел яркие глаза детенышей на фоне темноты логова. Затем более тяжелое заднее колесо проехало над ямой, и трактор накренился, но не опрокинулся. Убивать детенышей было больно, и в течение оставшихся часов, пока он обрабатывал землю, он видел лисицу на опушке леса у реки, наблюдавшую за ним. Петар причинил насильственную смерть, познал ее агонию, но ему было больно хоронить детенышей.
Он добрался до конца борозды, поднял плуг и включил двигатель на полную мощность – непросто, потому что Prvomajaska не хватало изящества Massey Ferguson. Он крутанул руль и почувствовал облегчение, оказавшись подальше от обрыва. Пот заливал ему глаза. Он вытер лицо предплечьем. Он мог видеть, на что они указывали, и теперь их голоса превратились в шум.
Из земли высунулась рука.
Ну, Петар подумал, что это рука. Это не могла быть ветка с висящими на ней обрывками ткани. Младен закричал, используя свой вес и голос, чтобы сдержать остальных. Они стояли - деревенская община и весь мир Петара – примерно в том месте на дороге, которое учитель отметил красным карандашом, прежде чем вывести молодых людей в сумерки. Его сын ушел вместе с сыном Томислава, потому что у них еще были силы в руках, ногах и спинах. Осада деревни длилась уже более восьмидесяти дней, но у его сына и сына Томислава хватило сил, чтобы быть в том небольшом отряде, как и у двоюродного брата Андрии.
Он был почти уверен, что лезвия плуга подняли тело и отбросили его в сторону под таким углом, что вытянутая рука теперь торчала, как мачта корабля, затонувшего после столкновения в реке за городом.
Ключ повернулся, двигатель заглох. Сейчас Петару было шестьдесят семь. Он весил меньше семидесяти килограммов, был ниже среднего роста и провел большую часть своей взрослой жизни, работая на ферме - за исключением тех времен, когда он сражался за свою деревню, и тех нескольких лет, которые он провел в камере пыток, предназначенной для него, в городском лагере беженцев, деревянных хижинах на окраине Загреба. Он не щадил себя. Напрягшись, он развел ноги в стороны, на мгновение повисел на руле, затем спрыгнул на развороченную землю.
Он моргнул, сосредоточившись. Над полем повисла глубокая тишина. Петар кашлянул и сплюнул. Затем он направился к руке. В ту ночь они были одеты в камуфляжные туники. Туники поступили партией, пятьдесят штук, вместе с камуфляжными брюками, и были доставлены в деревню полицией в Осиеке еще до начала осады. Младен, учитель, его собственный сын, сын Томислава, и двоюродный брат Андрии – гигант из Nustar – все были одеты в черную, серую и утино-зеленую одежду. Он не знал, принадлежала ли рука, поднятая с земли, его сыну или нет. В то утро он не видел лисицу. Он думал, что она бы смирилась со смертью тигрят. Ему было интересно, как бы он, Томислав, Андрия или Вдова провели опознание.
Солнце иссушало его. На нем была шляпа из плетеной соломы с низко надвинутыми полями, чтобы свет не слепил. Ни у кого из мужчин в деревне не было колец, как и ни у одной из женщин не было ожерелий, браслетов или обручальных колец к тому времени, когда учитель повел троих других – с ручной тележкой, двумя тачками и шасси детской коляски – в темноту по дороге через Кукурузное поле. Не пропало ни одной безделушки, ничего ценного, что можно было бы положить в холщовый мешок – вместе с деньгами и документами на дом: все было собрано женой Андрии три недели назад по указанию учителя. Он отправился в Загреб, когда Зоран заключил сделку и вернулся с обещанием, что оружие будет доставлено. С такого расстояния Петар не мог сказать, была ли поднятая рука левой или правой.
Мог ли он вспомнить, какая майка была на его мальчике? Футболка бейсбольной команды Нью-Йорка или столичного клуба "Динамо"? Рука теперь казалась слегка согнутой в локте, материал был темным, цвет не имел никакого значения. На костлявой руке не было плоти, и пальцы тянулись к небу и солнцу - как будто их оторвали от земли.
Он не знал, принадлежала ли эта рука его сыну. Он упал на колени и заплакал. Впервые за девятнадцать лет Петар позволил себе подумать о своем сыне, представить его, и у него потекли слезы.
Подошли остальные. Никто не побежал; они приблизились к нему цепочкой и образовали круг. Он покачал головой, почти стыдясь своей слабости. ‘ Ублюдки, ’ выплюнул он, гнев и ненависть пузырились на его губах. - Ублюдки.
Его отец был главной причиной, по которой Робби Кэрнс избегал беспечности.
Он снова последовал за мужчиной. Это было в третий раз, и процедура была четкой. Через пять минут вышел из дома, затем через ворота. По тротуару к газетному киоску, затем в кафе, где был выпит маленький чайник чая. Прогулка домой. За ним не следил охранник. Это была улица, свободная от камер видеонаблюдения. Позади Джонни ‘Кросс Лэмпса’ Уилсона, давая ему пространство, Робби Кэрнс считал это качественным времяпрепровождением - знакомством. Он был примерно в семидесяти шагах позади цели, имел хорошее зрение и мог продумать, где он будет приближаться, по какому участку тротуара, и будет ли это по дороге в кафе и, возможно, недалеко от газетного киоска, или возвращаясь к дому и его электронным воротам. У него были варианты, что было важно: Робби знал цену гибкости. В спорте всегда говорили, что у футбольной команды должен быть план Б на случай, если план А провалится. У него были планы A, B, C и D, целая горсть планов, и все они касались убийства Джонни "Кросс Лэмпса" Уилсона.
В первые два раза, когда Робби работал над этой целью, он заметил, что мужчина использовал базовую тактику противодействия слежке. Сегодня утром этого не было. Он не видел никаких трудностей в том, чтобы подобраться поближе для выстрела в голову. Мог бы сделать это сзади. Мог бы сделать это спереди. Может выйти из дверей магазина или из-за укрытия автобусной остановки. Могла зайти в кафе – ближайшее место к тому, где Верн припарковал "Мондео", – когда он наливал чай и сосал кусочки сахара.
Его отец был ‘в отъезде" и будет отсутствовать еще четыре года, потому что у него хватило глупости плюнуть. Он опустил окно на парковке супермаркета и плюнул. Затем прибыл бронированный фургон, и камеры показали, как люди в балаклавах выбегают из машины, проделывая необходимые действия с помощью пистолета и двух рукоятей кирки, а парни из службы безопасности застыли на месте. Они побежали обратно к машине и вышли из нее. Это была работа Летучего отряда, Отдела по борьбе с грабежами, и они обыскали квартиру Джерри Кэрнса на втором этаже в Альбион Эстейт, как раз напротив того места, где жили дедушка и бабушка Кэрнс. Алиби, подтвержденное в комнате для допросов в "Ротерхите", у Ника было железное, как медь, и крепкое, как гранит: он был в Кенте с Дот, присматривал недвижимость для покупки, просто катался по переулкам, и армия респектабельных людей вышла бы вперед, чтобы поклясться, что они видели Джерри в "моторе" в Кенте. ДНК, содержащаяся в слюне, убила его на четырнадцатилетний срок. Робби Кэрнс подумал, что только идиот мог поступить так, как поступил его отец, и побежал к кассе.
Он знал о ДНК больше, чем кто-либо другой. Робби Кэрнс знал, что ДНК означает дезоксирибонуклеиновую кислоту, и он знал, что в слюне ее предостаточно. Недалеко от того места, где он жил, в Бермондси, анализ ДНК был сделан для группы убийц. Они заключили контракт на тридцать тысяч фунтов стерлингов, чтобы застрелить парня, который ‘потерял’ большие деньги в результате ограбления, за которым он следил. Выстрелы в голову, когда цель на рассвете открывала свой курьерский бизнес. ДНК была обнаружена на очках, оброненных одним из членов команды, на кончике фильтра сигареты, выкуренной, пока они ждали появления парня, и на корпусе камеры наблюдения, на которую они забрались, чтобы переставить ее, чтобы их не засняли, когда они въедут. И они пользовались мобильным телефоном на месте преступления, когда осматривали дом. Ему не нравилось, что люди ведут себя глупо, и он сказал об этом своему отцу Джерри в лицо.
Он наблюдал, как Джонни "Кросс Лэмпс" Уилсон ударил по клавиатуре, исчез внутри, и ворота закрылись. В следующий раз у Робби будет переделанный "Байкал ИЖ-79", заткнутый за пояс, чтобы его правая рука могла легко дотянуться до него. Робби знал, что его изготовили в российском городе Ижевске и приспособили для стрельбы гранулами со слезоточивым газом. Там его уличная цена составляла около тридцати евро. Его отправили бы по суше в Литву массовым заказом, а в столице его модифицировали бы для стрельбы боевыми пулями, а не дробинками, и теперь его уличная стоимость, по вильнюсским ценам, составляла около ста пятидесяти евро. К тому времени, когда оружие попало в Лондон, стоимость пистолета, изготовленного на производственной линии на таком огромном заводе, как Ижевский механический завод, где производили АК-47, Калашников, взлетела бы до небес. За то, чтобы он стрелял 9-миллиметровыми пулями и были выполнены инженерные работы, нарезной конец, позволивший оснастить его глушителем, покупатель должен заплатить полторы тысячи евро. У Робби Кэрнса были наличные, никаких имен, пробная стрельба двумя пулями на Рейнхемских болотах. Он никогда не использовал одно и то же оружие дважды. Если бы он думал, что его след замят, он бы продал его дальше. Если нет, он был выброшен. Три пистолета были проданы, а пять брошены в глубокую воду с моста королевы Елизаветы, вниз по реке и в устье реки.
Он отвернулся, пошел обратно по улице, мимо газетного киоска и кафе. Он увидел достаточно. К автостоянке супермаркета вела дорожка, и он направился в нее. Четверо или пятеро детей двинулись к нему, идя в ряд и почти заполняя пространство. Робби Кэрнс не отступал. Он мог бы прижаться задницей к разрисованной граффити стене, втянуть живот и позволить детям пройти мимо него. Он мог бы, как и многие на его месте, пригнуть голову, как собака, и, казалось бы, извиниться за то, что мешает детям, заставляя их сменить строй. Двое были чернокожими, а трое - либо североафриканцами, либо сомалийцами, и был шанс, что по крайней мере у кого-то из них были ножи с коротким лезвием. Он не отступил. Он не уступил им дорогу. Он не принес никаких извинений за причиненные им неудобства. Ему и в голову не приходило, что он должен это делать. Он подошел к ним, и они расступились, давая ему дорогу. Это было его присутствие. Это была уверенная походка и выражение рта, подбородка, глаз. Он не проявил к ним неуважения, но они бы достаточно хорошо рассмотрели его, чтобы понять, что было бы разумно дать ему побыть одному. Пока они это делали, он улыбался направо и налево.
Его брат увидел бы, как он зашел на парковку, надвинул темные очки на глаза и небрежно накинул капюшон на голову. На всех больших автостоянках были камеры. Последние шаги он прошел, прихрамывая и ссутулив плечи.
В обязанности Верна входило следить за логистикой транспортных средств: в каком гараже и под какой железнодорожной аркой хранить мотор, а где собирать новый, убирать. Именно это и сделал Верн. Братья не поддерживали светскую беседу.
‘ Ты знаешь, когда уезжаешь? - Спросил Верн.
‘ Завтра в это же время. Мы поедем завтра. Робби Кэрнс сказал, где его следует высадить, когда они будут за рекой. Он сделает это завтра, и его дедушка выставит счет людям, которые купили хит. Завтра у Робби Кэрнса будет еще один рабочий день.
Тихий день. Было бы приятно, если бы кондиционер не выбрал этот день, самый жаркий в месяце, чтобы кашлять, хрипеть и в конечном итоге выйти из строя. Починка центрального отопления в середине зимы или кондиционера в разгар лета была сложным делом.
Команды работали в трех помещениях, разделенных фанерой и матовым стеклом, и у каждой было достаточно места на стене, чтобы разместить личные снимки, фотографии с камер наблюдения, оперативные карты, спутниковые снимки объектов недвижимости. Странно, но в дни электроники они все еще жаждали старых добрых листков бумаги и изображений в винтажном стиле. Казалось, что этот уголок 7-го Управления по борьбе с тяжкими преступлениями не мог работать, если бы все это не было там и не прикреплено к стене; экраны были для детей.
Сложный вопрос? Конечно. Потому что в SCD7 не было инженеров по отоплению, сантехников, электриков. Люди, которые приходили в здание для технического обслуживания, проходили определенную проверку, но не были скованы Законом о государственной тайне. Для ремонта кондиционера, который делал рабочий день внутри здания сносным, потребовалось бы зачистить помещения всех трех бригад и провести санитарную обработку. И, усугубляя проблему, ни одно окно не открывалось. Электрические вентиляторы шевелили бумаги, но не распространяли прохладный воздух между перегородками.
Спокойный день. День расходов. День составления табелей учета рабочего времени и учета сверхурочных. День на составление отчета о результатах поиска и еще один - на обсуждение ценности Тайного Источника разведданных. Марк Роско считал, что это был хороший день, но тихие, спокойные, цивилизованные дни имели свойство давать им по зубам без предупреждения. На самом деле, он преуспел, и бумажная гора уменьшалась впереди и поднималась позади него. В спокойные дни все они были одинаковы: они тянулись к газете – время редко было на их стороне.
Это был способ Марка Роско, его Билла и его Сьюзи ценить время вдали от угольного забоя. Большинство целей, которые они пытались спасти, были ужасными людьми, которые организовывали крупные поставки кокаина, имели основное место жительства в Пуэрто Банусе – Коста дель Соль, – поссорились с дилером или поставщиком и задолжали, возможно, миллион фунтов стерлингов. Затем стало известно, что потерпевшая сторона не собирается обращаться в Верховный суд за справедливостью, а нанимает оружие. Нельзя было допустить, чтобы это произошло; обязанность проявлять осторожность и все это дерьмо из Европейского суда по правам человека. Приходилось прыгать через обручи, делать все возможное, чтобы кровь, ткани, мозги не разлетелись по лондонским тротуарам. Марк Роско думал, был почти уверен, что Билл спит за своим столом в дальнем конце кабинетной зоны, а голова Сьюзи покачивалась.
В другом полицейском участке юго-западного округа детективы допрашивали жильца обыскиваемого дома – Роско не был силен в либеральных тенденциях, но, хотя ‘допрос на гриле" был приемлем, "зашивание" - нет. Его отец был детективом во времена синяков под глазами и ссадин на лице, когда обвиняемые регулярно входили в двери и удобно падали с лестницы в тюремном блоке. Его отец не любил говорить о тех днях, как будто стыдился их. Он отказался от тридцатисемилетней службы, продал семейный дом в западном Лондоне и исчез в Озерном крае. Когда арендатора допрашивали, когда имена были записаны на пленках, начинался допрос: кто был киллером? Кто заплатил киллеру? Кто был целью киллера? Кто занимался сбором и кто доставил товар? Он не расспрашивал отца о "старых временах" полицейской службы Лондона, но если бы он сделал это, и если бы он предположил своему отцу, что было бы интересно участвовать в защите организованных игроков, серьезных игроков, не давая им попасть на плиты морга, вены вздулись бы на висках отца, его щеки покраснели бы, дыхание участилось, а глаза сузились: "Лучшее для этих животных - это плохое на плохом, чем больше, тем лучше. Лучшее место для них - в ящике и спускаться под воду. Роско достаточно редко совершал долгое путешествие на север, и не правильно, что, когда он это делал, они тратили время на препирательства. Достаточно сказать, что основной работой его отряда была защита людей, которых он презирал.
Было разумно пропустить день, когда литтл бросился ему в лицо. Долго бы это не продлилось – мог бы поспорить на свою футболку. Информация может исходить от ЧИС, или от офицера под прикрытием, даже от представителя общественности – невинного человека, который что–то видел или слышал и поднял трубку телефона, - или от Агентства по борьбе с организованной преступностью, или от шпионов, или даже от суперзвезд GCHQ, которые подслушивают. Когда что-то двигалось и звонили тревожные колокола, это обычно происходило быстро и без предупреждения, то, что он называл "гром среди ясного голубого неба", худшего вида неба.
Человека не собирались привлекать для починки кондиционера, потому что никто не взял бы на себя ответственность за демонтаж стен. Глядя сквозь щели жалюзи, Марк Роско видел над крышами огромную пустоту, которую он ненавидел: чистое голубое небо.
Полицейская патрульная машина была припаркована в стороне от поля, как бы для того, чтобы освободить место для поднятой руки. В то же время из Вуковара приехал священник, и его машина стояла дальше по дороге на Кукурузное поле. Любой из жителей деревни, или те, кто жил в Богдановцах или Маринцах, или мужчины и женщины хорватского происхождения из Вуковара, могли сказать, кто из полицейских был их собственной национальности, а кто серб. Теперь в полиции хорват и сербский офицер всегда были вместе. Петар мог сказать, кто из них серб, потому что он оставался в патрульной машине, читал газету и не смотрел в глаза жителям деревни. Возможно, у него был старший брат, отец или дядя, которые были здесь девятнадцать лет назад. … Священник ходил среди них и официозно пытался говорить о Божьей воле, Божьем труде и Божьей любви, но никто не нуждался в утешении.
Петар стоял рядом со своей женой. Это была полная женщина с тяжелыми ногами и обвисшей грудью. Она не пользовалась косметикой и никогда не пользовалась за тридцать девять лет их брака. Несколько жен уехали до того, как ловушка захлопнулась над деревней, но она не уехала. Она была рядом с ним в течение двух с половиной часов с тех пор, как он встал на колени рядом с рукой, а остальные вышли вперед. Они образовали кольцо из утрамбованной земли вокруг руки. Они с женой не разговаривали и не прикасались друг к другу. Она совершенно оглохла с тех пор, как гаубичный снаряд пробил стену комнаты их сына, разбросав расплавленную шрапнель по коридору, вниз по лестнице и через весь коридор. Она была на кухне – должна была быть в подвале, – и он откопал ее голыми руками, перетаскивая кирпичи и доски, и сделал это в одиночку, потому что все остальные мужчины были необходимы в траншеях, а женщины были с ранеными в церковном склепе. Теперь они общались с помощью грифельной доски и меловых палочек, но доска и мел были у них дома. Его руки безвольно свисали по бокам, а ее руки были сложены на груди. На одном пальце все еще виднелось то место, где она когда-то носила подаренное им обручальное кольцо.
Хорватский офицер сказал Младену, что на место выезжает судебно-медицинский эксперт, человек со знанием дела. Собравшись в круг, они ждали, держа наготове руку, скрюченные костяные пальцы и клочья камуфляжной формы. Маленькая певчая птичка пролетела над их плечами и могла бы усесться на кости, но жена Андрии бросила в нее пригоршню земли, и она исчезла. Хорватский офицер сказал, что, возможно, пройдет еще час, прежде чем судебно-медицинский эксперт доберется до них, но они не прервали дежурство.
*
- Ну, я не совсем первая в списке его рождественских открыток, - театрально фыркнула Мэгс, затем пожала плечами.
- Но вы его знаете?
‘ Именно это я и сказал. Более конкретно, я знаю о нем и о нем. Это достаточно ясно? И, в некотором роде, Харви Джиллот знает меня - но, слава Богу, не так хорошо, как я знаю его. Итак, что у тебя в списке покупок?"
Она была завсегдатаем. Для Мэгс Бихан кофейня была ее третьим заведением, и она пользовалась ею три или четыре раза в неделю. Она заняла кожаный диван и низкий столик перед ним в "Старбаксе" к северу от Города и пришла сюда ранним утром. Она не уходила до тех пор, пока заместитель менеджера не закатил на нее глаза, когда заведение стало заполняться покупателями ланча. Двумя другими потенциальными помещениями были ее квартира – одна убогая спальня и приличных размеров гостиная, которую она делила с двумя другими на том же этаже, – и ее офис. Требования безопасности требовали, чтобы в здании имелась клавиатура для входа и чтобы посетителям не разрешалось подниматься на лестничную площадку третьего этажа, с которой работала служба защиты планеты. Кофейня была уютной, в меру конфиденциальной, и гости, за которыми она ухаживала, должны были угостить ее кофе "Справедливой торговли" и органическими пирожными – она никогда не платила, всегда притворнораздраженно хмыкала и признавалась, что вышла без кошелька. Мэгс не смогла бы позволить себе покупать в Starbucks три или более раза в неделю по утрам.
- Я сказал, что был в Налоговой и таможне Ее величества.
‘ Я принял это к сведению – полагаю, команда "Альфа". Ты Пенни Лэйнг, и твой объект интереса - Харви Джиллот. Итак, давайте двигаться дальше.
- Я - команда "Альфа", а это Харви Джиллот. Пенни Лэйнг позволила себе короткое подобие улыбки.
Мэгс Бехан работала полный рабочий день научным сотрудником в неправительственной организации, известной как Planet Protection. Они следили за торговлей оружием, лоббировали национальные и международные ограничения поставок оружия западными администрациями в зоны конфликтов в странах третьего мира и могли создать сеть подобных энтузиастов и активистов кампаний по всему континенту. Она не была знакома с женщиной напротив нее, которая сидела на стуле с жесткой спинкой, наклонившись вперед над низким столиком между ними и демонстрируя декольте, которое по шкале Рихтера отличалось от декольте Мэгс Бихан. За те девять лет, что она проработала в Службе защиты планеты, она встречала других сотрудников HMRC, но Пенни Лэйнг была для нее новенькой. - Ты пойдешь за ним?
‘ Могу я называть вас Мэгс? … Спасибо. Мы хотим обновить наши файлы. Кто-то, должно быть, сказал, что вы хороший источник. Мы смотрим на то, что, я полагаю, мы назвали бы первым подразделением брокеров – может быть, это дюжина. Я пришел повидаться с вами. Коллега обращается в Amnesty и Oxfam – мы занимаемся тралом. Пожалуйста, Мэгс, не сдерживайся, мы все...
Она, должно быть, нахмурилась, вероятно, поджала губы и, возможно, позволила огню блеснуть в ее глазах. Предположение о сговоре заставило Мэгс вздернуть нос. Верно, конечно, но не приветствуется. Женщина напротив нее не проявила такта.
‘Мы все знаем, что ваша чрезвычайно эффективно управляемая неправительственная организация поддерживается благотворительными фондами – "принеси и купи", "загрузи машину", "сбор мусора", - которые покрывают около двадцати процентов или, если быть щедрым, двадцать пять процентов операционных расходов, а остальная часть бюджета финансируется налогоплательщиками. Это от нас, Foreign, Commonwealth и Overseas Development. Итак, пожалуйста, продолжим?"
Мэгс могла бы добавить, что на кожаном диване или кресле напротив сидели представители особого отделения "бэксайдс" и "спуки". Еще одна истина, которую Пенни Лэйнг вряд ли оценила бы, заключалась в том, что скромные маленькие НПО располагали лучшими исследовательскими мощностями в этой области, чем Секретная разведывательная служба, контртеррористическая полиция, государственные служащие Overseas Development, дипломаты Министерства иностранных дел и следователи команды HMRC Alpha, которые специализировались на торговле оружием и потенциальных нарушениях законодательства. Мэгз слышала, что благотворительные организации в Восточной и Центральной Африке были лучшими источниками информации о том, какой самолет приземлился на какой взлетно-посадочной полосе и какой груз попал в руки какой группы повстанцев или банды пьяных ополченцев.
- Вам дали имя Харви Джиллота?
Само собой разумеется, если мы почуем что-то незаконное, мы пойдем по этому следу. Мы ищем Харви Джиллота, но это не значит, что у нас уже есть улики против него. Полагаю, вы могли бы сказать, что он человек, которого мы считаем обладающим потенциалом.
- У вас есть опыт в торговле оружием? - Почти невинно спросила Мэгс.
- У меня есть немного, должно хватить, чтобы я перестал относиться к нему снисходительно. Я отсидел срок в Конго, в офисе в Киншасе, при посольстве. Я только что прилетел не из аэропорта Лутон и не из беспошлинной торговли.
Мэгс хлопнула себя по запястью и усмехнулась: ее маленький жест вины. ‘ Итак, Харви Джиллот. Забавно, и это просто случайность, но у нас была девушка из сестринской группы в Париже, и вчера она была в "Шарль де Голль". В общем, Харви Джиллот прошел прямо мимо нее, сошел с рейса из Бургаса и...
- Где это? - спросил я.
Она вернулась к театру. - Где это? Это портовый город на Черном море в Болгарии. Что касается подержанных товаров, то Украина почти исчерпала себя, а Болгария является лучшим источником оружия последнего поколения для независимых дилеров. Она опознала рейс – прежде чем вы спросите, – потому что он прилетел с группой пассажиров, у которых на сумках были бирки этого места, и это был единственный рейс на тот момент. Доволен? Харви Гиллот жив и здоров и не ушел на пенсию, чтобы поднять ноги. Если он только что был в Болгарии, он покупает.’
-Большая или маленькая рыбка?
‘ Размер, который мой младший брат назвал бы размером “образца”. Мэгс Бихан всегда нравилась внимательная аудитория – ей казалось довольно жалким, что налоговая и таможенная служба Ее Величества, команда "Альфа", снова запрашивает у нее информацию. Снова. Она смаковала его, затем демонстративно допила кофе. Ей принесли еще одну кружку и еще одно печенье. - Сколько у тебя времени?
"Сколько бы времени ни потребовалось для твоего озарения".
Он родился в 1963 году в Гилфорде, графство Суррей. Его отец был начальником сортировки в почтовом отделении, а мать работала уборщицей в офисе по контракту. Они назвали его Гербертом, но это ему не понравилось. Он окончил среднюю школу, но не университет, и его взяли в бизнес по продаже офисного оборудования и канцелярских принадлежностей, а затем подобрал Соломон Либерман – американец, проживающий в Великобритании, преуспевающий и аморальный. Именно там он научился ремеслу. Либерман умер в 1990 году, и бизнес взял на себя Харви Гиллот. Отчеты компании показывают, что сделка была заключена с целью нокдауна. С тех пор он ведет бизнес по всему миру, за исключением – очень за исключением – Центральной Африки. Я бы сказал, что его основные регионы - Ближний Восток, с интересом к Юго-Восточной Азии. Имеет тенденцию управлять излишками. Не совесть и не альтруизм удержали его от поездки в Центральную Африку, просто там многолюдный рынок и есть другие темные уголки, куда идти легче ..."
Она говорила полчаса. Возможно, подумала она, она недооценивает коммерческие возможности Харви Джиллота. Не могла заставить себя описать обаятельную улыбку, манеры и очарование, маленькие любезности. По ее мнению, описать его как профессионала в своей работе было бы все равно что рассказать о коммуникативных навыках педофила, ухаживающего за собой. Она сказала, что он производил впечатление обеспеченного человека: водил большую машину, его костюмы и рубашки были хорошими. Откуда она так много знала? Она собирала информацию по мелочам отовсюду. Это было то, чему могли бы научиться шпионы, Филиал, правительственные учреждения и команда HMRC Alpha, но это отняло бы много времени, и они бы сослались на "нехватку ресурсов’. Она завелась.
- У него есть жена и ребенок-подросток. Он живет на южном побережье, в Портленде, но я там не был. Видите ли, в нем нет ничего позолоченного – он торгует смертью, страданиями или разрушениями. Торговля оружием – грязный бизнес, и торговец оружием, наживающийся на нем, недостоин презрения. Я надеюсь, ты прижмешь его к ногтю.
- Если мы что-нибудь найдем.
- Но я сомневаюсь, что ты его прижмешь. - Она произнесла это вызывающе, словно провоцируя.
Неизбежный ответ: ‘Я могу заверить вас, что, если мы найдем доказательства незаконности, мы выбросим книгу. Просто мы слишком долго не присматривались к нему поближе.
Время для спора, короткой кошачьей перепалки? Может быть, даже в Starbucks было слишком жарко, может быть, она не выспалась и слишком устала, потому что Люси из соседнего дома – клерк юридической фирмы, специализирующейся на апелляциях в иммиграционный суд, - шумно трахалась полночи, может быть, она не верила, что Пенни Лэйнг, HMRC, команда Alpha, стоила таких хлопот.
Мэгс Бихан вышла в довольно приятное летнее утро и почувствовала себя так, словно у нее камень в сандалии и боль в животе. В ее сознании возник образ мужчины, проходящего мимо полицейского кордона и аварийного заграждения и, казалось, не замечающего ни очереди ее людей у входа на ярмарку в Центре ExCeL, ни ее саму. Даже в пробке, объезжая ее, она не могла стереть образ Харви Джиллота.
Пенни Лэйнг поговорила по телефону со своим руководителем Дермотом. ‘Да, она была довольно интересной. На самом деле довольно грустной. Такие, как она, находятся на обочине. Это ее навязчивая идея. Не думаю, что в ее жизни есть что-то, кроме как болтаться возле отелей, конференц-залов, выкрикивать оскорбления и быть проигнорированной. Но не совсем впустую, и я последую примеру Парижа. Увидимся в офисе.
Для гражданина Великобритании не было ничего противозаконного в торговле оружием и посреднических сделках с оружием. Это было незаконно, если они не были задекларированы и растаможены в соответствии с Приказом о торговле товарами (контроле) 2003 года (S-I-2003/2765), а сертификат конечного пользователя должен был быть проштампован резиновой печатью. Это была территория команды Alpha, и они были дорогими, их поддерживала команда Bravo в соседнем офисе. Без соответствующих нападений, арестов и огласки они были чертовски избыточны по сравнению с требованиями. Ей бы хотелось, чтобы это прозвучало многообещающе, но это было не так.
Она пошла на метро. … Харви Джиллот показался ей интересным парнем, стоящей целью, если его охрана когда-нибудь подведет.
Он не делал записей на собраниях: у Харви Джиллота была хорошая память. Он не стал, как многие, загромождать жесткий диск ноутбука или использовать карты памяти для хранения своей версии того, что было сказано.
Спустившись по трапу самолета, он сделал несколько шагов к автобусу на летном поле.
Достаточно было нескромности. В мире Харви Гиллота, в основном, царила безупречная легитимность ... Но – но – каждые несколько месяцев или, возможно, раз в пару лет ему в руки попадала сделка, которая была слишком хороша, чтобы ее потерять ради сертификата конечного пользователя. Это были достаточно редкие случаи, когда бумажный след, электронные сообщения или мобильные звонки могли привести человека в самые нежелательные места: в полицию Белмарша, В ПОЛИЦИЮ Уондсворта, в полицию Лонг Лартина. Тюрьмы Ее Величества были неприятны, и их можно было избежать.
Он сел в автобус.
Он достаточно знал, кто пренебрег правилами выживания. Он не мог понять, почему мор не последовал указаниям Солли Либермана. Когда старик ушел и он очистил кабинет, обыскал запертые ящики письменного стола Солли и открыл его личный сейф, было совершенно удивительно, насколько скудными оказались бумаги. Оставалось достаточно того, что касалось сделок по переоборудованию – тех, в рамках которых он покупал снаряжение, приборы ночного видения или радиосвязи, доставшиеся со старых складов Варшавского договора, и продавал их Министерству обороны, – а также форму, ботинки, увеличительную оптику и боеприпасы. Но от отборного напитка не осталось и следа. Блестящий человек, Солли. Джилло усвоил урок.
В этой поездке он считал, что пропал с радаров. Он прошел иммиграционный контроль в Шарль де Голль по паспорту, которым пользовался для визитов в Израиль, и вышел оттуда на следующее утро по тому, которым пользовался для поездок в арабские страны. Он перестал пользоваться мобильным телефоном и не вел никаких записей на своем телефоне или ноутбуке о цели своего визита в Париж и ночлеге. В его багаже не было никаких упоминаний о его поездке в аэропорт Тбилиси с чартерным рейсом для школьников на самолете DC-9 национальной авиакомпании Грузии.
Выйдя из автобуса, он позволил детям проскочить вперед. Его ждали двое мужчин. Это могло быть практически в любом месте, в любом аэропорту, где угодно. Плохие костюмы, рубашки, которые следовало отдать в стирку накануне вечером, обувь, за которой требовался небольшой уход с помощью полироли и щетки, жесткие прически, темные оттенки и выпуклости подмышек. Им не нужно было держать табличку: ‘Уважаемый гость, Харви Джиллот – для нас это большая честь". Он кивнул в знак признания.
Он знал достаточно тех, кто нарушал работу системы, потому что требовал, чтобы материалы хранились в файлах, сейфах или на компьютерных чипах. Они сидели в тюрьмах Великобритании, США, Франции и Германии. Общим у них было то, что все они почуяли крупную сделку, которая принесет большие деньги, и оставили следы, по которым любая мало-мальски эффективная ищейка могла бы пуститься галопом. Один парень, приятный человек, даже уничтожил свои файлы. Не прошел урок истории, который вел Солли Либерман. Старая восточногерманская тайная полиция работала так, что машины взорвались, но новые федеральные власти собрали подразделение, арендовали склад, привезли туда мешки с бумагой и принялись за работу с рулонами клейкой ленты. В ходе того же расследования был осужден парень с юго-востока, который участвовал в сомнительной сделке с пистолетами-пулеметами Heckler & Koch, произведенными по лицензии в Тегеране. Харви Джиллот ничего не хранил.
Его подвели к машине, "Мерседесу" с защитным стеклом.
Его встреча в Париже состоялась в офисе военного атташе посольства Грузии. Он перечислил, что он может отправить из Болгарии, сколько это будет стоить и дату прибытия. Впереди у него был долгий день, вечер и ночь подробных обсуждений. Почему грузинское правительство хотело получить оружие из Болгарии через черный ход? Достаточно просто. После разгрома, нанесенного Грузии российскими танками и артиллерией летом 08-го, правительство захотело бы перевооружиться на своих собственных условиях, а не на условиях Америки или Европейского Союза, и Харви Джиллот был человеком, к которому они обратились, и он щедро заплатил бы за привилегию независимых действий. Не то чтобы его волновала политика Востока и Запада. Он заключил чертовски выгодную сделку.
Машина ехала быстро. На крыше вспыхнул синий фонарь, и поток машин расступился, уступая ей место. Он был среди людей, которые ценили его, видели в нем почти спасителя, рыцаря в сияющих доспехах, достигшего вершины своей карьеры. Здесь, вдали от дома и правоохранительных органов своей страны, он мог наслаждаться своей значимостью. Он не мог этого сделать дома. В поездах или самолетах он оказывался рядом с мужчинами и женщинами, которые настаивали на том, чтобы рассказать ему истории своей жизни, но он никогда не отвечал взаимностью. Он окружал себя стеной уединения. Едва ли мог ответить ‘Торговец смертью", когда его спросили, чем он занимается. То же самое можно было сказать и о гробовщике. Он не признавал одиночества, но был одиноким человеком. Может быть, это было благословение, а может быть, несомый крест, но изоляция сопутствовала работе.
Харви Джиллот чувствовал себя здесь хорошо, почти закрыл глаза и почти задремал.
Мужчина приехал на "Ленд Крузере", за которым тянулся столб пыли. Петар видел это издалека. Священник в этот момент был для них почти незнакомцем; полиция уже была такой. Он думал о "Лэнд Крузере" и его пассажирах как о вторжении. Ранее Томислав пригрозил, что вернется в деревню, соберет полдюжины лопат для рытья канавы и начнет работу сам. Другие бурлили в поддержку и клялись, что помогут выкопать землю своими силами. Андрия поддержала Томислава. Петар не знал, что лучше и чего он хочет. Священник неуверенно сказал, что им следует подождать. Хорватский полицейский приказал не копать землю и сказал, что поле, из которого торчала рука, теперь является потенциальным местом преступления. Сербский полицейский был в патрульной машине, но Петару показалось, что он ухмылялся, пока продолжался спор. Томислав не пошел за лопатами. К могиле никто не прикасался.
"Лендкрузер" затормозил, из-под колес полетела земля. С переднего пассажирского сиденья выбралась девушка, а с заднего - мужчина. Жители деревни не рвались вперед и не просили представиться, и священник уловил их настроение.
У девушки был приятный голос. ‘Мне жаль, что вам всем пришлось так много часов ждать, пока к вам придет квалифицированная помощь. Я благодарен вам за терпение. Меня зовут Кристина, я из отделения патологии и судебной медицины университетской больницы в Загребе. В соответствии с правительственными законами требуется, чтобы все захоронения времен войны на Родине, которые могут быть связаны с геноцидом, преступлением против человечности или военным преступлением, были тщательно исследованы. Я задержался, потому что поехал в аэропорт, и мне посчастливилось встретиться сегодня с одним из ведущих экспертов в своей области. Он должен был прибыть сюда через два дня после завтрашней лекции в больнице Загреба для правительства и СМИ, но эта ситуация более важна, и лекция была отложена. Он прибыл прямо из аэропорта после перелета с западного побережья Америки. Он профессор Уильям Андерс.
Петар увидел крупного мужчину, крепкого, мускулистого, без лишнего веса. У него был волевой подбородок с двухдневной щетиной. Петар никогда не летал на самолете. Самое большое расстояние, которое он проделал от деревни, было до лагеря беженцев для перемещенных лиц недалеко от Загреба. Под глазами у мужчины были большие выпуклости, и на них покоились нижние оправы его темных очков. На нем были прогулочные ботинки на шнуровке, мятые джинсы, рубашка и хлопчатобумажная куртка. Он выглядел так, словно плохо выспался. На голове у него была широкополая кожаная шляпа, прикрывающая лицо от солнца, которое теперь было низко. Когда его им представляли, он раскуривал сигару.
Дым клубился в их сторону. Мужчина заговорил, девушка перевела, когда он замолчал: ‘Я понимаю. Я знаю, что ты чувствуешь. Есть тела, возможно, любимых людей, и они не были похоронены с должным достоинством. Теперь их обнаружили, и все говорят: “Эй, погодите, подождите. Важный человек удостаивает вас своим мастерством и своим присутствием. Будьте терпеливы.” Я собираюсь рассказать тебе кое-какие факты, а потом хочу дать тебе обещание.
Петару показалось, что его голос похож на многие, которые он слышал в программах хорватского телевидения. Он отметил контроль, властность и искренность.
Факты. Судья сказал о крупном преступлении, совершенном в Вуковаре, “Молчание оправдывает". Когда есть осознание, немыслимо хранить молчание ”. Он продолжил: “Семьи требуют правды и справедливости”. Мой коллега, работавший здесь и по ту сторону границы, в Сребренице, любил говорить: “Кости часто бывают нашими последними и лучшими свидетелями. Они никогда не лгут и никогда не забывают ”. Может быть, преступление было, а может, и нет. Если преступление было, то это я так скажу ".
Мужчина и его переводчик отбрасывали длинные тени.
‘ Я сказал, что дам тебе обещание. Сейчас я собираюсь это сделать. Я обещаю, что обследую эту могилу – мне сказали, что в ней, скорее всего, будут покоиться тела четырех местных мужчин – в меру своих возможностей. Если имело место преступление, я раскрою его и разыщу доказательства, которые осудят виновных. Моя работа - найти виновных. Мужчины хвастались, когда за их плечами была победа и в их руках было заряженное ружье. Они убивали и считали себя в безопасности от правосудия. Говорю вам, эти люди съеживаются, когда сталкиваются с весом доказательств, которые я представляю. Они описались в штаны. Я тебе обещаю.
Он стряхнул пепел с кончика сигары и позволил ему упасть на землю. Петар понимал, что все они у него как на ладони.
‘ Я не знаю эту деревню, но я знаю город. Я был там тринадцать лет назад. Я приехал в Вуковар, чтобы помочь в раскопках места военного преступления в Овчаре. Я ничего не забываю. Тогда я пообещал найти доказательства убийства. Я продолжаю выполнять обещание. Вы лучше меня знаете цифры. Существует разница между количеством тел, насильственно вывезенных из больницы после падения Вуковара и перевезенных на ферму в Овчаре, и количеством тел, извлеченных из братской могилы. Где-то на этой ферме есть другая могила, в которой покоятся тела шестидесяти человек. Из-за моего обещания я каждый год возвращаюсь и помогаю искать эту могилу. Я дал свое обещание, то же самое обещание, которое даю тебе.
Тень от шляпы мужчины закрывала ботинки Петара, поднимаясь к его коленям. Возможно, именно поэтому был выбран Петар. Взгляды устремились на него.
Переводчик спросил: "Что здесь произошло?"
‘ Я управлял трактором с плугом. Девятнадцать лет эта земля была заминирована. Нам сказали, что она расчищена. Мы искали тела.