Это был нежнейший щелчок металла о металл. Скрепка, которую он использовал, была достаточно прочной, чтобы открыть механизм висячего замка. Его руки были неподвижны, запястья сильны, а руки тверды, и он не хотел сдвигать цепь до тех пор, пока не убедится, что его не услышали. Итальянец захныкал во сне и, возможно, снова звал свою мать; австриец захрапел, не сбиваясь с ритма, в то время как канадец перевел дыхание, на мгновение задержал его, а затем издал слабый свист, когда его легкие опустели.
Он сидел, прислонившись правым плечом к кирпичной стене гаража. Его запястья были скованы наручниками, а цепь тянулась от них к матрасу – соломе, спрессованной в три вонючих мешка с зерном, – и была прикреплена к кольцу, вделанному в стену висячим замком. Цепь отстегнулась, и он выругался, потому что раздался еще один легкий звук, когда звенья сдвинулись со своего места. В гараже, их камере, была почти полная темнота, но полоска света пробивалась из-под боковой двери, которая вела на виллу. Он попытался по очереди сфокусировать взгляд на итальянце и австрийце; он не мог разглядеть ни одного из их лиц, но хныканье и храп продолжались. Он понял, что канадец наблюдает за ним: в широко открытых глазах мужчины отразился свет. Канадец был порядочным парнем, работал бизнесменом в Виннипеге, пока его не укусил фактор совести, который Сирия была способна пробудить. Они все вместе попали в плен.
Каждый из них был прикован к отдельным кольцам.
Он осторожно пропустил свою цепочку сквозь пальцы и сунул большую ее часть в карман джинсов – его похитители не ожидали, что ему еще долго понадобятся эти брюки. Четверо из команды гуманитарных работников были товаром, за который щедро заплатили. Их изъяли, а затем продали, и на следующий день или два дня их снова купят. Разумно предположить, что их следующие покупатели снимут с себя одежду и заменят ее оранжевыми костюмами, которые должны были имитировать одежду заключенных в лагере Гитмо – Гуантанамо.
Где-то в здании играло радио. Он думал о своей девушке. Ее лицо, черты лица и широкая улыбка были на месте; ему нужно было за что-то уцепиться, черпать силы.
Никаких шансов оттолкнуться от стены, подкрасться на цыпочках к боковой двери и, пригнувшись, побежать по коридору. Никаких шансов, потому что у Корнелиуса Рэнкина – Корри - была сломана кость. Он не знал названия кости, знал только, что она находится в левой ноге, ближе к лодыжке, чем к колену. Он повредил его, когда на краткий миг забыл о дисциплине своего обучения, потерял счет урокам, преподанным инструкторами в Форте на южном побережье, оглянулся на лицо охранника и получил удар рукояткой штурмовой винтовки. Это было месяц назад. Раз в неделю они давали ему – в их представлении о щедрости – пару таблеток ибупрофена, срок годности которых давно истек. Он пошел бы сам, не стал бы освобождать канадца и не стал бы будить ни австрийца, ни итальянца. Инструкторы одобрили бы это.
Обветренное лицо, смотрящее в его лицо: "Что я хочу сказать, мой старый кокер, так это то, что тебе лучше заняться бегом, чем слоняться без дела и ждать, когда тебе прикажут опуститься на колени, а какой-нибудь большой ублюдок нависнет над тобой с кухонным ножом и начнет перепиливать твое трахею. Если вы совершаете побег и проигрываете, убедитесь, что им придется застрелить вас на месте. Дерзайте, воспользуйтесь первым шансом и не берите с собой пассажиров. Я первый, я второй, я последний, так и должно быть. Может быть, и есть шанс вырваться, когда тебя держат гангстеры, но этот шанс упускается, когда ты оказываешься в руках настоящих плохих парней, когда ты в оранжевом костюме. Хватайся за этот первый шанс и, черт возьми, не оглядывайся назад. И этот шанс не упадет вам в руки, вы сами его создадите ’. Идея внедрить офицера в благотворительную организацию, доставляющую помощь в зону боевых действий, казалась блестящей – очень блестящая идея. Он неделю готовился в Форте, слушая лекции опытных профессионалов о "выживании’. Канадец, итальянец и австриец никогда не посещали недельных курсов в Форте. Они были пушечным мясом, а не проблемой Корри, вот как он это считал.
Он даже не захотел встретиться с Белчером. Белчер был бы завернут в одеяло и, возможно, спал бы, держась за свои интимные места, и был бы достаточно настойчив, чтобы показать, что ему снится Аллах, или семьдесят девственниц, или радости садов, где мученики находили тень под фруктовыми деревьями. Белчеру понадобилось бы обеспечить железное алиби, потому что откат был бы колоссальным.
Корри начал скользить вперед. Мог ли он доверять Белчеру? Пришло время выяснить. У него не было другого оружия, кроме цепи. Он не смотрел на канадца. Он знал, что у этого человека была жена и трое детей, двое учились в колледже, а старший работал в бухгалтерской фирме; он знал о доме этого человека и о том, где он проводил отпуск, а также кличку собаки, которая следовала за ним по пятам, когда семья отправлялась в поход. Он знал, что в случае успеха подобный шанс больше не представится, и канадец умрет. Хороший парень, благородный, но недостаточно высокий в списке приоритетов.
Корри пересек бетонный пол, волоча поврежденную ногу и опираясь на локти. Два образа соревновались за место: образы его девушки, Мэгги, и существа по имени Белчер, перебежчика и ‘чистой кожи’. Он не сомневался, что его доверие к Мэгги было оправдано, был уверен в этом, но пока не мог знать, был ли Белчер честен с ним или предал его. Канадец мог бы потребовать, чтобы ему помогли, или мог бы обругать его и разбудить охрану, но он промолчал, хотя и знал бы о последствиях для тех, кто остался после побега, неудачного или успешного. Мэгги, казалось, улыбнулась. Он услышал звон ее смеха и почувствовал ее рядом с собой; она была его талисманом.
Он подошел к двери и напряженно прислушался.
Дверь была не заперта. Негромкие голоса почти тонули в музыке радиостанции на арабском. Он открыл ее и пролез внутрь. Цепь врезалась ему в живот, и боль в подвязанной ноге усилилась. Он почувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Оказавшись внутри, ему пришлось повернуться, чтобы закрыть дверь, дотянуться до ручки и осторожно захлопнуть ее, оставив позади троих мужчин, которые, возможно, считали его своим другом. Их привели с завязанными глазами в гараж, который был встроен в здание.
Ему пришлось довериться Белчеру. Ему было трудно. Корри Рэнкин ненавидела саму концепцию доверия. Он не жил этим в своем профессиональном мире, полном теней, непрозрачных зеркал и обмана. Единственное доверие, которое он признавал, было к девушке из отдела Восточной Европы, Мэгги, и он лелеял ее образ шесть месяцев, две недели и один день.
Пол в коридоре был из тонкого и грязного винила. Он думал, что шум, который он производил, разбудил бы мертвого, но голоса не смолкали, гремела музыка, пахло табаком, потом и грязью немытых тел, не в последнюю очередь его собственных. Белчер сказал, что дверь была на левой стороне коридора. Он презирал Белчера, но нуждался в этом человеке, поэтому готовил его. Этот процесс был таким же чреватым, как любой другой, применяемый педофилом к несовершеннолетней девочке. Он начал с глаз, обменивался взглядами, когда приносили еду, выглядел доминирующим, и негодяй много раз возвращался ночью, когда на вилле было тихо, кроме радио. Канадец должен был бы знать, потому что он редко крепко спал, но ничего не было сказано. Однажды он заломил Белчеру запястье за спину и заставил его закричать и привлечь внимание к тому факту, что он был с "врагом", и Корри почувствовала влагу от слез этого человека, почувствовала, что ему удалось одержать над ним верх. Теперь он выяснит, можно ли доверять Белчеру.
Первая дверь открылась. Дверной проем справа закрывала драпировка из бисера. Со своего места Корри могла видеть приклад, механизм и сдвоенные магазины к автомату Калашникова, а также покрытые коркой грязи ботинки. Мерцание на стенах подсказало ему, что музыка шла с телестанции. Пачка сигарет была брошена в сторону ботинок и не попала; коробка отскочила в сторону коридора. Мужчина выругался, нащупывая кулаком коробку. Коробка стояла в дверном проеме, еще не совсем дошла до коридора, но была близка к этому.
Когда молодой человек превратился в замазку в его руках, Корри дала ему кодовое имя: Белчер. Вместе с именем шел телефонный номер, который мог на каком-то этапе в будущем использоваться, а мог и нет. Что-то вроде бонуса, если бы он был использован, но это было на будущее, а не на данный момент. Ночная прохлада проникала из-под плохо пригнанной двери слева; из коридора доносились запахи готовящейся еды и голос молодого мужчины, напевавший вразнобой с музыкой. В ноге пульсировала боль. Ему сказали, что сейчас они находятся в двадцати восьми милях от границы.
Он втягивал Белчера в разговоры, в которых воскрешался его прежний образ жизни, и он снова становился англичанином и вспоминал о своем образовании, и дерьмо, которое в него закачивали, выветривалось. Теперь Белчер принадлежал Корри, а не Халифату. Когда их схватили, его и настоящих работников гуманитарной помощи, граница находилась всего в трех милях отсюда, но это было шесть месяцев и две недели назад. Запахи готовящейся еды представляли новую угрозу. Повар мог позвать из кухни мужчин, которые слушали музыку и курили, или повар мог принести им еду. Ему нужно было выйти. Белчер сказал ему, в каком направлении ему следует двигаться. И все же он колебался. Если Корри выберется через дверь слева от него и сможет протащиться по неровной земле лагеря, то все они будут обречены. Его рука потянулась вверх и ослабила дверную ручку. Повеяло холодом. За его спиной зазвенели бусы.
Инструктор по выживанию, занимающийся Побегами и уклонениями, сказал в Форте: "Моли Бога, чтобы это никогда не случилось с тобой и то, что я говорю, не подверглось проверке – я надеюсь на это. Но все уроки истории говорят нам, что после поимки требуется большое мужество, чтобы попытаться бежать. Самое простое - оставаться на месте, отложить инструменты и надеяться. Так что вам нужно разобраться в своем характере и действовать в тот единственный раз, когда подвернется возможность. Действуйте изо всех сил – тогда вы, возможно, доживете до того, чтобы поесть еще раз. Но для этого нужны большие силы, и ты ни перед чем не останавливаешься и не оставляешь стоять никого, кто стоит у тебя на пути. Либо так, либо ты сидишь без дела и ждешь, пока они найдут видеокамеру, сделают правильный фокус и пойдут за ножом. ’ Он прошел через дверь на животе, двигаясь с достоинством раздутой змеи.
Белчер не солгал ему. У него были указания; он знал, под каким углом смотреть на дверь. Он попытался захлопнуть ее, но защелка была неподатливой. Во двор хлынул свет, дверь качнулась на ветру, и он услышал шелест бусин. Корри отползла в сторону, подальше от бесформенного прямоугольника, который был ярко освещен. Он услышал проклятие, скрип отодвигаемого стула, пару ругательств, и дверь за ним захлопнулась. Его окутала темнота. Он пересек двор без света, который помогал бы ему ориентироваться, и в конце концов ударился головой об окружающую стену. Белчер сказал ему, где он найдет дверь. Он ощупал пальцами бетон и сорняки и добрался до ниши. Это была маленькая дверь. Ему пришлось выпрямиться, а затем навалиться на нее всем весом. Когда рана открылась, он упал, и боль была сильнее, чем когда-либо: острее, чем когда его ударили в первый раз, и хуже, чем когда предполагаемый медик произвел манипуляции с ногой, туго перевязал ее использованным бинтом, пожал плечами и оставил его. Он мог видеть дорогу и далекие огоньки, маленькие размытые точки, питаемые генераторами. В компании с ним была слабая луна, и он сориентировался и направился на запад.
К тому времени, когда первые лучи озарили небо, его колени были ободраны, а локти кровоточили, но он нашел заброшенный столб изгороди, прогнивший и выброшенный пастухом. Это стало для него своего рода испытанием. Ранее он упал головой в канаву и опасался, что – наряду со сломанной костью в ноге – вывихнул плечо. Он выбрался наружу и пошел дальше. По его оценкам, ему потребуется, с учетом его травм и голой местности, которую он, вероятно, найдет впереди – идиотизм пытаться пересечь ее средь бела дня, – около десяти дней, чтобы добраться до турецкой границы. Каждый шаг был агонией, но каждый неуклюжий рывок уводил его все дальше от здания и ближе к границе.
Белчер не предавал его. Подготовка прошла успешно. Достаточно скоро он услышит ответ за своей спиной. На рассвете они всегда приносили своим пленникам блюдо с маисом, размешанным в теплой воде. Он услышит крики и увидит большие фары пикапов, а позже услышит первые выстрелы: из-за того, что он сделал, он рассчитывал, что несколько человек будут осуждены – повар, тот, у кого были грязные ботинки и кто не поймал коробку из-под сигарет, и тот, кто ее бросил, и это также плохо кончится для заключенных. Он продолжал. Он видел себя на пустоши или на тропинке в Пеннинских горах, и она держала его за руку, и они были вместе. Он не отпускал ее руку. Она помогла ему; он впал бы в отчаяние, если бы она этого не сделала.
Все произошло так, как он и предсказывал – крики, свет фар, а затем выстрелы. С наступлением сумерек он обнаружил, что находится в пересохшем русле. Когда он низко пригибался, впитывая боль, пронзавшую его тело, ему казалось, что его скрывают прямые бока. Он дрейфовал к внешней границе сознания, но его девушка постоянно оставалась с ним, вдохновляя его продолжать спотыкаться в канаве. Он знал, что если остановится, свернувшись калачиком в позе эмбриона, то останется в канаве и никогда не сдвинется с места, пока чьи-то руки не схватят его за волосы и не потащат наверх: инструктор в Форте говорил о состоянии, с которым он сейчас столкнулся, и классифицировал доступные ему варианты как "борьба, бегство, замирание или подлизывание’. Его здоровая нога налилась свинцом, и палка врезалась в подмышку над ней; он жаждал отдыха, но знал, что это искушает его и обречет на гибель. Белчер был забыт, его использовали, и теперь он больше не доступен для эксплуатации. Ему нужна была его девушка, Мэгги; он должен был иметь ее рядом с собой. Если бы он отдохнул, его бы схватили, продали, раздели, одели в комбинезон, поставили на колени в песок и услышали, как мужчина зачитывает смертный приговор. И тут он увидел мальчика.
Мальчику могло быть лет четырнадцать. На нем были дырявые джинсы и точная копия футболки испанской футбольной команды, у него были темные нечесаные волосы и гладкая кожа лица, за исключением тени от усов над верхней губой. Мальчик заботился о козах, их было больше дюжины. Когда он увидел Корри, дыхание мальчика участилось, грудь выпятилась. Корри оценил ситуацию: он был опытным офицером на Службе, проходил курсы. Он подсчитал, что ближайший пикап находился достаточно близко, чтобы услышать мальчика, если тот закричит. Он посмотрел на лицо и не увидел в нем ни сочувствия, ни даже любопытства. Почему оно могло быть? Это была зона военных действий, уголок мира, где разгорался жестокий конфликт, а не место нейтралов. Изо рта мальчика вырвалось рычание. Просто маленький мальчик-подросток, и складка вокруг рта начиналась сбоку и распространялась дальше, а потом мальчик повернулся и посмотрел вокруг и увидел бы пикап, и солнце палило ярче и било в глаза Корри, и он моргал, и боль нахлынула, и усталость охватила его, и девушка казалась далекой.
Он наклонился. Он прочитал выражение лица, не отрывая от него взгляда. Его пальцы погрузились в грязь, и он поскребся, затем нащупал камень. Это был неумолимый кремень с острыми краями, тяжелый, и он занял всю ладонь, когда он поднял его. Из предложенных инструктором вариантов он выбрал ‘сражаться’. Мальчик набрал в грудь воздуха, чтобы закричать. Он был приятен на вид и чуть старше ребенка. Корри крепко держал камень и продвигался вперед.
Глава 1
‘Я обогнул его и продолжил движение’. Он произнес эти слова, но никто в аудитории ему бы не поверил. Они бы знали и понимали и, вероятно, не ожидали признания.
Два или три неуклюжих и быстрых шага вперед, затем он перенес вес тела на здоровую ногу, затем ударил мальчика столбом забора по коленям, и мальчик упал, крик застрял у него в горле, и на мгновение его охватил шок, затем страх. Корри Рэнкин била по маленькой голове кремневым камнем, колотила по густым волосам, покрывавшим кожу головы, до тех пор, пока на ней не запеклись кровавые рубцы и стенка черепа не треснула. Он убил его, но без шума. Все присутствующие в зале поняли бы это, и они были там не для того, чтобы критиковать, а для того, чтобы учиться. Некоторые хихикали, как будто смерть пастуха за два года до этого была немного забавной, но не многие. Большинство из них уже думали бы: "Что бы я сделал?"
Это был первый раз, когда он пытался убить, и первый раз, когда он обнаружил, что забрызган чужой кровью, и ни тогда, ни сейчас это не казалось ему настолько важным. Он пошел вперед. Ему несказанно повезло, и пастуха не хватились до тех пор, пока сумерки не начали опускаться на пейзаж, на затонувший ручей и на виллу, где им не хватало пленника. Он был бы на целую милю дальше того места, где убил мальчика, чтобы заставить его замолчать. Дневная жара обожгла его. Иногда он ползал на животе, а иногда использовал элементарную полевую технику и находил мертвую почву, и тогда столб снова становился его костылем, и ему удавалось ускорить шаг. Председательствующий – майор, не в форме, а в толстовке и выцветших вельветовых брюках – задал следующий вопрос.
‘ Вы были с тремя другими, двое из которых впоследствии были убиты на видео. Итальянец был освобожден после выплаты выкупа, но он никогда не рассказывал о своем испытании. Когда вы освободились, думали ли вы о том, чтобы отпустить их, дать им шанс бежать вместе с вами?
Разговор зашел потому, что на третьем этаже здания его работодателя, в офисе с видом на Темзу, жил человек по имени Джордж. В приемной за дверью его кабинета находились Лиззи и Фарук. Фарук родился в Александрии, но теперь стал натурализованным британцем. Лиззи смягчила Корри. Фарук назвал преимущества одноразового и последнего вызова на занавес своего побега "закрытием", и, наконец, Джордж выступил с репликой о том, как ценно было бы рассказать о своем опыте избранному собранию мужчин и женщин, которые могли - молить Бога, чтобы они этого не сделали – оказаться в ситуации, мало чем отличающейся.
И, по-видимому, из якобы охраняемого офисного блока дошли слухи о необычном рейсе: ни подробностей, ни имен. Пул и Херефорд запросили доступ, и станция королевских ВВС скинулась с запросом, потому что их экипаж самолета доставил спецназ "от греха подальше". И вот сейчас перед ним, в лекционном зале гарнизонного лагеря в Тидворте на равнине Солсбери, стояли мужчины и женщины из спецподразделений Special Boat и Special Air, а также несколько парашютистов и экипажи кокпитов, и двери были заперты, окна затемнены, а внутри все было подметено. Последним дополнением к сохранению анонимности Корри Рэнкин был светильник с электрической лампочкой, расположенный позади него, чтобы затенять черты его лица. Это больше не повторится. Он говорил более девяноста минут без пометок, и в горле у него пересохло, но не так, как было, когда он шел вперед, день за днем, в темноте. Яблоня с несколькими старыми плодами могла бы спасти ему жизнь, а для осла было приготовлено ведро с водой и немного заплесневелого хлеба, который, возможно, уронил пастух. Он подумал, что вопрос майора был глупым и не имел отношения к цели мероприятия - выживанию, и спокойно ответил на него.
-Нет.
Спрашивающий настаивал: "Разве вы не чувствовали себя обязанным помочь им?"
-Нет.
Стул оказался твердым. - Я возьму еще один.
Его слушали почти в полной тишине, и по маленькому театру разлилось уважение. Он подробно рассказал им о ценности учебного курса в Форте и о важности всего, чему они его там научили. Он оказал ‘сопротивление допросу", а после ‘побега" совершил "уклонение". На животе или на одной ноге, переход по труднопроходимой местности, и так еще девять дней, редко ел и еще реже пил, и дневная жара обжигала и покрывала волдырями кожу лица, и ночной холод - и всегда боль, жажда и голод. Свет позади него освещал их лица, и он мог прочесть выражения. Ни один из них не поднял брови, как будто предполагая, что он чрезмерно превозносит испытание, через которое ему пришлось пройти. Это было давным-давно, и он считал, что двигается дальше.
Вопрос молодой женщины: возможно, она была летчиком и имела опыт контурных полетов для высадки сил специального назначения из долины или горы в Ираке, Афганистане или Сирии. На ней был бесформенный кардиган и юбка в цветочек, она была без макияжа, а ее светлые волосы были строго зачесаны назад. Ей понадобится нечто большее, чем его помощь, если ее когда-нибудь поймают там, где был он. Они бы насиловали ее до тех пор, пока она не получила бы внутренние повреждения на пути к смерти – своего рода освобождение.
"Смогли ли вы в какой-либо степени сблизиться с мужчинами, обнимавшими вас; могли ли вы использовать что-либо из отношений?"
-Нет. Мне сослужила хорошую службу оброненная в углу скрепка и тот факт, что тем, кто меня охранял, наскучила работа, они были счастливы, что продадут нас в ближайшие несколько часов, и стали беспечны и оставили выходы незапертыми. Обстоятельства сговорились подарить мне удачу.
Он ничего не сказал о девушке, которая запечатлелась в его сознании, о том, что ее лицо было там, и о ее голосе, когда усталость, казалось, вот-вот свалит его с ног, и он не упомянул о роли чистой кожи, которой он дал кодовое имя Белчер. Без Белчера было бы невозможно выбраться из здания. Без девушки он не смог бы пересекать бесплодную территорию день за днем и ночь за ночью, пока не добрался бы до границы. Последним проявлением выносливости было заползание за ограду из свернутой в спираль колючей проволоки; она порезала ему лицо, руки и грудь, а одежда на спине была разорвана. Турецкий военный патруль освободил его. Джерико прилетел на следующий день из Анкары, любезно предоставленный зафрахтованным самолетом, и его встретили в отгороженной шторами зоне отделения неотложной помощи. ‘ Что ж, мой мальчик, не многие из нас ожидали, что снова увидят тебя. Сюрприз, но приятный. ’Боюсь, большинство из нас махнуло на тебя рукой, ты был мертв, похоронен и все такое прочее’. Он отвез его, все еще в больничном халате, к самолету, ожидавшему на взлетно-посадочной полосе в Газиантепе. По дороге Корри рассказывала о Белчере. Джерико вел машину отвратительно и делал записи в блокноте, когда ему следовало быть за рулем. Корри назвал имя, биографию и то, что ему было известно об истории его жизни, и почему он остановился на фамилии Белчер, и номер телефона, который он предложил своему помощнику. Он думал, что, скорее всего, Белчер уже мертв, убит в ходе проверки безопасности, которая последовала бы за его побегом, с уверенностью, что ночь сменит день. А потом он потерял сознание. Возможно, это была усталость, а возможно, ему вкололи морфий, и самолет королевских ВВС отправил его обратно в Нортолт. Его девушка и Белчер не имели никакого отношения к этому театру. Он закончил.
Чей-то голос прошептал на ухо молодой женщине: ‘Упрямый маленький засранец. Вот кем нужно быть, чтобы жить. Жесткий, безжалостный и такой же говнюк?"
Ему следовало закончить, но Председатель сказал свое слово. ‘ Вы говорили об удаче. Мой опыт показывает, что мужчины и женщины сами зарабатывают свою удачу. Ты прошел, по любому определению, через "Пятьдесят оттенков ада". Были ли у тебя шрамы? Изменившийся человек? Если да, то каким образом?
‘ Я не умею доверять. . доверие стало бы жертвой.
Добавить нечего. Он посмотрел на Председателя, кивнул ему. Он отыграл свое выступление, в первый и неповторимый раз, и хотел уйти. Его поблагодарили. Раздались приглушенные аплодисменты, и он почувствовал на себе множество взглядов, как будто кто-то искал ответ, истину, которая была скрыта. Он не собирался помогать им. Некоторые пытались перехватить его в проходе, и в Столовой зашел разговор о выпивке. Они надеялись услышать кусочки, от которых он воздержался. Но он очень вежливо и очень решительно отказался.
Молодая женщина снова услышала: ‘Упорный маленький засранец. ... что касается меня, то я не смог бы этого сделать и не знаю многих, кто мог бы.
Вышел под вечерний дождь, а Корри Рэнкин ждала машина. Нелегко было заново переживать это и снова думать о девушке, Мэгги, и о человеке, которого он завербовал, Белчере. Лиззи приехала из VBX и суетилась вокруг него. Он возвращался домой поздно – не то чтобы это было важно, потому что его никто не ждал.
Он был известен как эмир.
Этот титул использовали те, с кем он консультировался по тактике, и те, кто выполнял его приказы с преданностью, как будто это были слова, ниспосланные Богом, и те, в чьих домах он привык спать– меняясь два или три раза в неделю. Он был человеком власти и влияния в Йемене, который иностранцы и неверующие называли ‘несостоявшимся государством’, но когда-то был бесспорным центром цивилизации. Сохранилось мало его фотографий; на тех, что сохранились, он был изображен таким, каким он был в Афганистане пятнадцатью годами ранее и до своего полета через горы Тора-Бора, когда американские бомбардировщики и специальные войска преследовали его и его лидера. Его задачей в тот вечер было купить осла.
Тот же заголовок также фигурировал в электронных файлах, хранящихся в охраняемых офисах Центрального разведывательного управления в американском посольстве в столице Йемена, частично средневековой, частично современной Сане, и в небольшом разделе, предоставленном сотруднику Секретной разведывательной службы в британском посольстве, и в комнатах, где немецкий представитель BND проходил через суровые испытания своего назначения. Эмир для всех них и в лабиринте, где базировалось Управление общественной безопасности, был важным человеком и заслуживал бы отнесения к категории Особо ценных объектов. Он был военным командиром, но не носил общепризнанной формы, у него не было банка штабных офицеров, работающих со сложными компьютерами. Оружие, имевшееся в его распоряжении, было в основном тем, которое можно было приобрести на любом базаре Йемена или северного Пакистана, или же его можно было купить в Интернете и переправить ему через пустыню из одной из стран Персидского залива. У него был плохой слух и поврежденное зрение, но на большой территории Йемена – плато с зыбучими дюнами и плоскими гравийными полями, крутыми горами и красивым, но беззаконным побережьем – его авторитет был неоспорим. О внимании эмира к деталям ходили легенды. Он хотел увидеть осла своими глазами и договориться о цене за животное, которая была бы справедливой для семьи, владеющей им.
Его голос был тихим, его трудно было слушать, и тем, кто чаще всего находился в его компании, приходилось наклоняться вперед, чтобы их уши были близко к его губам. Перемещаясь между конспиративными квартирами, он должен был сохранять компактность своего окружения. Однажды, три года назад, он видел колонну автомобилей, везущих американского поверенного в делах из их посольства по дороге в город Мариб; впереди и сзади стояли пикапы с пулеметами 50-го калибра и открытые джипы с охранниками в жилетах, увешанных гранатами, запасными магазинами и оборудованием для спутниковых телефонов, а сам человек находился за затемненными пуленепробиваемыми окнами и бронированными дверями в коконе с кондиционером. Он стоял в ущелье примерно в сотне метров от дороги, наблюдал за проезжающим караваном и увидел мигающие огни. Самодельное взрывное устройство могло бы убить этого человека или шахида – мученика, – если бы он толкал по дороге тележку, надлежащим образом загруженную, и взорвал ее в нужный момент. Он видел проезжавшие мимо машины.
Люди самого эмира путешествовали в одном автомобиле. С ним ехали два телохранителя, водитель и всегда его жена. Защита эмира находилась в руках людей, которые были близки ему на протяжении двух десятилетий в Афганистане, Иране и Йемене, а его жена никогда не отходила от него далеко. Только она могла унять боль от старых осколочных ранений в его правом плече, и она могла успокоить его, когда напряжение росло и, казалось, вот-вот задохнется.
Он боялся дронов. Он не хотел их слышать. Дроны были из флотилии беспилотных самолетов Predator; они несли ракеты "Хеллфайр" под легкими и узкими крыльями, и он знал, что они будут искать его. Если бы беспилотник обнаружил его, он был бы убит, а также его жена и его команда. Если бы беспилотник обнаружил его, это было бы потому, что те, кто был рядом с ним, допустили ошибку, потому что предатель находился достаточно близко к нему, чтобы опознать его машину. Он увидит осла и заплатит за него наличными.
У водителя и двух телохранителей были осколочные гранаты. Он полностью им доверял. Эмир полагал, что, если они вот-вот будут захвачены американским спецназом или йеменскими военными, они не допустят его захвата: он будет убит либо гранатой, либо пулей, а не промарширует перед камерами и не попадет в зал суда. Водитель прошептал, что не слышит никаких гудений. Над деревней опустилась темнота. Свет в домах горел от керосиновых ламп. Электричество туда не доходило, и генераторы не принадлежали этим людям, которые жили в крайней нищете. Он думал, что они любят и уважают его. Группа домов, построенных из сырцового кирпича и крытых гофрированной жестью, составляла одну из серии деревень, окружавших город Мариб и его самые знаменитые древние руины. Он мог бы перемещаться между этими деревнями, когда приехал бы в эту провинцию.
Когда эмир выходил из дома, его многое занимало. Его жена оставалась в пустой и ничем не украшенной комнате, которую им выделили, или она могла пойти на кухню, чтобы помочь приготовить еду, или она могла постирать одежду. Они мало что носили с собой, почти ничем не владели; самые ценные или наиболее полезные вещи можно было унести в одном мешке. У них было четверо детей, которые сейчас жили у тети в Таизе, и он не мог получить от них вестей, потому что это нарушило бы его безопасность, и его жене тоже было отказано в контакте с ними, что было болезненно. Он смирился с трудностями, которые причинил ей, но она пошла с ним, всегда была рядом. Теперь план захватил его. Не его собственный план, а план человека, которого он знал как шабах, Призрак, но он одобрил его, предоставил необходимые ресурсы, и это нанесет удар, который сокрушит его врагов, кафиров, неверующих.
Его подвели к ослу. Он был привязан под крышей навеса. Осел был старым, и отметины на его боку показывали, где стояла повозка и где на протяжении многих лет сидели мужчины, женщины и дети. Он был послушным и не отступал. Он пощупал плоть за передними ногами животного. Самому эмиру не было необходимости осматривать осла или договариваться о его цене, но он это сделал. Было согласовано двадцать тысяч йеменских риалов, и владелец осла, который отдал бы его ему даром, был вполне удовлетворен. Эмир подумал, что это красивое животное; оно рыскало по земле на всю длину своей привязи в поисках зерна или любого другого корма. Он был доволен тем, что увидел.
Молодой человек перевалил через холм, получил вызов и назвал свое имя. - Товфик аль-Дакир, и я приветствую тебя, брат.
В руке у него был фонарик. Батарейка села, и он давал мало света, но его было достаточно, чтобы осветить его лицо. Он направил его на землю перед своими ногами, чтобы видеть, куда ступает, приближаясь к часовому; он медленно поднял его и позволил лучу скользнуть по его одежде, чтобы показать, что при нем нет оружия. У него было несколько имен, и иногда было трудно вспомнить, где он был и к кому обращался. Но на этот раз у него было правильное имя, и оно слетело у него с языка. Это имя означало "Тот, кто помнит Бога", и было хорошим именем.
Было важно, чтобы его голос не звучал угрожающе и чтобы он не выказывал высокомерия, но также он не должен казаться испуганным, когда часовой прикрывал его винтовкой. В проломе у него будет пуля, и он будет готов выстрелить. Почти никто из посетителей не придет в это место под покровом темноты. Он слышал скрежет взводимого курка. Солдат на посту был бы нервным, едва обученным, городским парнем, которого отправили в провинцию.
Его бизнес? Сложный. Ему пришлось бы солгать. Но большая часть его жизни прошла в сферах обмана. Если бы он проявил слишком большое почтение к идиоту с винтовкой, то его отправили бы восвояси, надавав пинков по щекам, чтобы поторопить. Слишком много уверенности, и часовой позвал бы своего сержанта, который был бы раздражен и агрессивен из-за того, что его потревожили так поздно. Он подошел ближе. Свет факела падал на его лицо. Это было ‘отличное" лицо от любого другого, которое часовой привык бы видеть на этом месте. Борода была бы светлее, чем у других, нос меньше и не крючковатый, а глаза – если бы они показались – более мягкого голубого цвета. Он сказал часовому, что у него болит зуб и что он слышал, что женщина в лагере может ему помочь, у нее есть лекарства, которые смягчат боль. Он надеялся, что часовой был выставлен на этой отдаленной позиции, вдали от основных сил в гарнизонном лагере Мариба, всего несколько дней назад, поэтому имел лишь незначительное представление о женщине, которую охранял отряд. Ему срочно нужно было пройти обследование у мисс Генриетты. Он никогда не встречался с ней и не знал, как она выглядит, но это было имя, которое ему дали в качестве контактного лица – только для использования в ситуации, когда у него была серьезная и поддающаяся проверке информация для передачи.
Ему сказали подождать. Он держал фонарь у лица и улыбался, надеясь, что часовой будет убаюкан его спокойными манерами. Он услышал обмен словами часового с коллегой, а затем шарканье удаляющихся ног. Придя в это вечернее время, он надеялся, что новобранец больше испугается разбудить своего сержанта, чем столкнуться с неожиданным прибытием. Он завел разговор, поначалу неестественный, но молодой человек в темноте и с винтовкой становился все увереннее. Каждый раз, когда он завоевывал доверие какого-либо человека, прикасался к нему своей улыбкой и получал помощь, он рисковал его жизнью. Он проехал шесть миль от деревни, где остановился, и с включенными боковыми огнями подъехал к месту на трассе, где был обрыв, скрывавший его приближение. Последнюю милю он прошел пешком, медленно и с включенным фонариком – он пытался отвести от себя подозрения, и ему это удалось. Часовой рассказывал о своем доме на восточной окраине Саны, о своем отце и братьях, играя на тщеславии молодого человека. Он услышал металлический щелчок и понял, что оружие снова снято с предохранителя и теперь оно снова висело на плече. У часового была невеста, и он надеялся вскоре жениться на ней, и был дядя, который владел фруктовым садом к северу от Адена и к югу от Лахиджа, и был шанс, что он сможет поехать туда работать после женитьбы и окончания службы в армии. Мисс Генриетте сказали, что если он и приедет, то ночью и что предлогом будет острая зубная боль.
Вернулся другой солдат. Его позвали вперед. Он склонил голову в знак благодарности. Он предположил, что сержант проспал и, вероятно, жевал кат большую часть дня и раннего вечера, и с ним не посоветовались. Он увидел лицо часового и почувствовал нервозность молодого человека, ободряюще улыбнулся и коснулся руки рядом с тем местом, где держал винтовку, затем поморщился, как будто зуб болел и обострялся.
Он последовал за ней; это была долгая дорога. В те дни, когда он был окружен вооруженными людьми и когда он видел небрежность смерти и смирение с причинением боли, ему было трудно вспомнить, с чего началось путешествие и какой длинной была дорога. Где? Прибрежный городок на северо-востоке Англии, выходящий окнами на холодное Северное море, место, продуваемое ветрами. Когда? В октябре 1991 года он родился в родильном отделении главной городской больницы: теперь ему оставалась неделя до своего двадцать пятого дня рождения. Его мать, Джули, привела его одного домой на террасу на Коленсо-стрит. Кто? Тобиас Дарк, единственный ребенок от распавшегося брака. Его мать работала на городской пивоварне и осталась присматривать за своей матерью, полуинвалидом, а его отец отправился искать работу на стройках немецкого экономического чуда. Тобиас родился в результате незащищенного секса; он никогда не видел своего отца. Через несколько лет фотография, стоявшая на буфете, была убрана в ящик стола; примерно в то же время деньги, возможно, перестали поступать. Его матери приходилось оплачивать счета, одевать и кормить их, и он был отдан на попечение своей бабушки. Она умерла. Способный ребенок, говорили учителя в начальной школе в начале Элвик-роуд, но балансирующий на грани самоконтроля. Позже его классифицировали как деструктивного, оказывающего плохое влияние в классе и на игровой площадке, но к тому времени, когда он номинально поступил в колледж шестого класса Хартлпула, у него была репутация, которую нужно было поддерживать: драки, хлопанье дверьми, крики и слезы матери. Что ж, тогда мы в пути, путешествие в самом разгаре.
Она была связным, сказал ему Джерико.
Он шел между замаскированными брезентовыми палатками, без сомнения, предоставленными американскими казначеями вооруженных сил режима. Горели маленькие лампы, и он услышал звук двигателя, который кашлял и остро нуждался в техническом обслуживании, питая генератор от палатки, над которой возвышалась радиоантенна. Он подумал, что в маленьком лагере, вероятно, находится дюжина человек, и их терпели. Если бы боевики, с которыми он жил и которые доверяли ему как преданному бойцу, решили, что присутствие женщины каким-либо образом их раздражает, каким бы незначительным оно ни было, сообщение было бы передано, палатки убраны, колонна транспортных средств уехала, и ее работа была бы прекращена.
Он шел между траншеями - если бы он не воспользовался фонариком, то мог бы упасть в одну из них. Они были вырыты на глубину трех или четырех футов, и поскольку дожди в том году были слабыми, а самые сильные из них все еще ожидались, земля была твердой, как камень, и рытье было трудным для женщины и двух добровольцев, которые оставались с ней. Он задавался вопросом, кто она такая, почему осталась и какая одержимость историей двигала ею. Он думал, что его собственный народ, которого он сейчас обманул, не возражал против ее присутствия, потому что у нее были некоторые медицинские познания и доступ к обезболивающим, перевязочным средствам и мазям, которые облегчали укусы инфицированных насекомых: она стала маленькой частью этого пейзажа и была – за исключением ее местных помощников из Национального музея и ее военного эскорта – одна. Она оставалась на своих раскопках еще долго после того, как все остальные иностранные археологи ушли. Джерико рассказал ему о ней и сказал, как это будет, и был ли он Тобиасом Дарком или Товфиком аль-Дакиром, он принадлежал Джерико, у которого было для него другое имя.
Сопровождавший его солдат окликнул ее уважительным тоном. Наступила пауза, затем в глубине палатки вспыхнул свет. Он увидел теневые очертания фигуры за холстом, сначала присевшей, затем потянувшейся и, наконец, выпрямившейся во весь рост. Он задавался вопросом, принадлежала ли Джерико и эта женщина, и было ли когда-нибудь освобождение от этой собственности?
Полог палатки был откинут в сторону. Он вернулся к тому, что делал при столкновении с часовым, повернув фонарик, чтобы осветить его лицо. У нее был фонарик, мощный, конуса света, отбрасываемого им, было достаточно, чтобы увидеть ее. Необыкновенно. Чего он ожидал? Не смог бы сказать. Он не знал, какой образ сложился у него в голове о женщине-археологе, которая отказалась уехать, когда остальные бежали обратно в Сану в сопровождении пулеметов и бронированных машин. Она была моложе, чем он ожидал, стройная, с заметными бедрами, потому что халат, которым она была обернута вокруг себя, был туго натянут. На часть волос был наброшен шарф, чтобы не обидеть солдат, но большая их часть выглядывала наружу и отливала мягким золотом: в школе на верхнем конце Элвик-роуд была учительница, у которой волосы были такого цвета. Ее кожа раскраснелась от солнца, но была усыпана россыпью веснушек. Он моргнул, потому что свет ее лампы обжег ему глаза.
Она говорила по-арабски с небольшим акцентом, но ее попытки завоевали бы ее лояльность.
- У тебя больной зуб?
Он кивнул.
‘ Тогда я взгляну на это. ... ’ Она наклонилась и подняла сложенный стул. Он осознал, с каким мастерством была установлена палатка. Ее палатка находилась внутри периметра войск, но оттуда, где они спали, они не могли шпионить за ней. Он сел, поднял голову, открыл рот и изобразил небольшую игру, указывая на верхние коренные зубы с правой стороны. Она отмахнулась от солдата пренебрежительным жестом, затем посветила фонариком ему в рот. Если бы солдат повернулся и посмотрел на нее, можно было подумать, что она проводит первый осмотр. По-английски, с гнусавым акцентом, который, как он думал, был западноевропейским, пределом его познаний, она мягко спросила, кто он такой.
Глубокий вдох. Ему поверят. - Я Белчер.
Мысль об этом взволновала ее, и все же она боялась этого момента.
Ее рука задрожала, и луч фонарика закачался. Она наклонилась к нему и громким голосом спросила по-арабски, как давно у него болит зуб. Прошло четыре месяца с тех пор, как ее завербовал Джерико, тучный слизняк, который разыгрывал из себя шута и без особых усилий обманул ее. На той встрече у нее, казалось, никогда не было возможности отступить. С тех пор она много раз прокручивала в уме этот разговор: как она улыбалась ему, качала головой, начинала оправдываться, от чего Джерико быстро отказывался. В последний раз, когда она видела его на взлетно-посадочной полосе в Сэйуне, его прощальным выстрелом было: ‘Если он не приедет, то ему нечего сказать. Он не будет стучать в дверь вашей палатки с больным зубом, желая рассказать о ценах на хлеб. Когда он придет, это будет иметь значение, поверьте".
Он повторил это. Из его горла вырвалось рычание, и слова с трудом вырывались из открытого рта. - Я Белчер.
Она понимала, что имеет дело с важным лицом и близка к вещам гораздо более важным, чем все, что она знала. Она держала его лицо и смотрела на зубы; она понятия не имела, хорошие это зубы, плохие или безразличные. Она хорошо понимала, что вовлечена в сложный и опасный заговор. Она жила простой жизнью, сосредоточенная на своей работе; она заслужила похвалу за свою ученость, а также восхищение и зависть к ее преданности делу. Она рассказала ему, кто она такая. Он кивнул; он уже знал ее имя. По-английски.
‘ Мне сказали, что ты “Генри", на самом деле Генриетта – Генриетта Уилсон, но тебя звали Генри. Мне это понравилось.
Трепет и ужас развязали ей язык. Ему незачем было знать, что она работала в одном из величайших неосвоенных, нераскрытых, не нанесенных на карту уголков древнего мира, где потомок Ноя после того, как Ковчег приземлился, был первым правителем. На этом клочке кустарника и песка зародилась цивилизация Сабы, и она была Шебой, чье богатство было получено от пошлин, взимаемых с купцов на караванных путях, когда они везли благовония на север, к Средиземному морю. За тысячу лет до рождества Христова это был центр образования и искушенности, и сама царица Савская, возможно, прошла этим путем со своим караваном верблюдов, прежде чем пересечь великую саудовскую пустыню в начале своего путешествия, чтобы увидеть Соломона в современном Израиле. Теперь это была заброшенная земля, и старые выработки, оставленные прошлыми экспертами, были покрыты слоями песка. Большую часть времени она копала там, где раньше не бывал никто с ее научным образованием. В задней части ее палатки стоял деревянный ящик, а внутри него, завернутые в пузырчатую пленку, лежали почти безупречные изделия из камня, яшмы и золота, которые она достала оттуда, где они были спрятаны три-четыре тысячелетия назад. Возбуждение и страх смешались в ней воедино.
У нее были гранты из Германии и итальянская поддержка, и ей помогал филиал Королевского археологического института в Лондоне, и она пользовалась благосклонностью Национального музея в Сане, и министр предоставил ей небольшое военное подразделение – и также были бы другие переговоры, в которые она не была посвящена, с мужчинами и племенными лидерами, которые были на периферии групп боевиков. Генри Уилсон, лучшая подготовка, которую она когда-либо получала, прошла четыре интенсивных курса оказания первой помощи и, когда впервые приехала в Йемен, считала себя человеком, который ‘может изменить ситуацию’: она копала землю и лечила больных, если их к ней приносили. У нее был полный пакет обезболивающих по рецепту врача, она могла зашить рану, которую сама промыла, могла бы успешно выносить ребенка и с трудом перевязала бы сломанную конечность. Она была открыта для всех посетителей, и дважды к ней приводили мужчин с обширными пулевыми ранениями, и она делала все, что могла, и видела, как их уносили в темноту. Возможно, у нее была плохая компания, но это позволяло ей копать. Последней находкой, которая имела для нее значение, было вырезанное из серебра изображение кошки высотой около семи дюймов. Она отправится в музей в Сане. Джерико ясно дала понять, что все, чего она достигла на данный момент, и все, к чему она стремилась в будущем, находится под угрозой. Пути к отступлению предложено не было.
На лице Белчера была легкая жизнерадостная улыбка, пока он не вспомнил, что должен был страдать, по меньшей мере, от отравленного абсцесса, после чего убедительно скривился. ‘Один парень записал меня. Полагаю, я был готов к этому, к сомнениям и прочей ерунде. Он меня зацепил. Я сказал ему, что я Тобиас Дарк. Честно говоря, это мое имя. Ужасное место, мисс, к северу от Алеппо, плохая часть Сирии – вы бы не хотели там быть, мисс – спросила меня, знаю ли я пьесу с участием человека по имени сэр Тоби Белч. Я - нет. Я едва ли прочел книгу. Тоби и Тобиас. Нам не понравился "Белч", и мы изменили его, так что я Белчер. Приятно было поговорить с вами, мисс. Просто пойди и принеси мне какие-нибудь таблетки, за нами наверняка будут наблюдать. Сделай это, мисс. Я и так думаю, что задержался слишком надолго. Я удивлен, мисс, что вы позволили им вовлечь вас в это дело – возможно, никто из нас не так умен, как нам кажется.
Это было сделано так быстро, что она сначала не поняла, что он вложил ей в ладонь крошечный смятый листок бумаги; он был размером в половину ногтя на мизинце. Она верила, что занимает привилегированное место в мире конкурентных академических исследований; она думала, что многие – если бы у них хватило смелости – отдали бы правую руку, чтобы быть там, где она, рядом с одной из величайших цивилизаций мира, и испытывала похожие приступы сомнений и неуверенности, когда Джерико уходил из бара после того, как сделал ей предложение. Ее, черт возьми, принимали как должное. Никакой болтовни и никаких предварительных ласк, ни от Джерико, ни от этого парня.
Она могла бы сказать: ‘Извините, но я участвую в исследовании, которое прольет свет на людей, живших в этих краях тысячи лет назад, которые обладали интеллектуальными качествами, выходящими далеко за рамки мира дронов", - но она этого не сделала. Прошло не так много дней, когда она не слышала над головой гудящих дронов, непрерывно выискивающих цели. Трижды в радиусе десяти миль раздавались взрывы, и после двух из них она видела поднимающуюся спираль дыма, грязно-черного от сгоревшего моторного масла и шин. Она положила листок в карман халата, в который переоделась. Он был тесен у горла и достаточно длинен, чтобы скрыть лодыжки. Она выключила фонарик и сказала, что пойдет за таблетками, и ушла бы меньше чем через полминуты. Она вышла из палатки и протянула ему упаковку ибупрофена. Возможно, в этот момент он поймет, что упаковка пуста; она не станет тратить свои лекарства впустую, когда на его зубе нет никаких признаков воспаления и ему нужны только хороший скраб, вода и паста. Он поблагодарил ее, и она предположила, что на этом все и закончится - четвертый удар беспилотника.
Она пыталась не делать эту войну своей. Пыталась достаточно усердно, достаточно успешно, пока Джерико не вцепился в нее когтями. Он был симпатичным мальчиком, Белчер, и, возможно, был на несколько лет моложе ее. Вполне возможно, что он хотел отвлечься от обмана, к которому прибегал, и поговорить с ней. Он сказал, что увидит ее снова.
‘ Ты - тайник, Генри. Так это называется. Я приношу тебе материал, ты передаешь его дальше.
‘ Спасибо. ’ Она произнесла это одними губами, но он бы не услышал. - Чертов миллион раз спасибо.
Еще раз спасибо, громче, и в руке у него был маленький сверток. Факел отодвинулся от нее, воцарилась тишина, и она вернулась в свою палатку. Она сомневалась, что сможет заснуть – возможно, убила бы тогда, чтобы взять в руку большую порцию виски, – и холод, казалось, преследовал ее, и она дрожала, как всегда, когда боялась.
Они обошли ее стороной, и у нее не было выхода, но она содрогнулась от жалости к себе. Она подумала о Белчере, который притворялся, что лечит абсцесс, и снова проходил через контрольно-пропускной пункт, возвращался в свою постель и жил во лжи, молясь, чтобы он не допустил ошибки. Вероятно, он был довольно приятным мальчиком.
На базе были люди, которые летали на "Оспрей" и быстрых реактивных самолетах для специальных операций, которые не считали его настоящим пилотом, что вызывало у Каспера неприязнь. Он считал то, что делал, ничуть не менее утомительной работой, чем работа других людей, которые проводили время на высоте 25 000 футов и более над уровнем моря, путешествуя со скоростью более тысячи миль в час и разгоняясь до 2 махов. Он знал, что в Столовой и на светских вечерах персонал делился на тех, кто делал это по-настоящему, носил защитные костюмы и сидел на катапультных сиденьях, и на тех, кто одевался в удобную рабочую форму и устраивал свои задницы на дорогих, специально изготовленных рабочих стульях.
Это был трудный полет, и он думал, что хорошо управлялся с птицей.
Касперу было тридцать девять лет, и в этом возрасте он в любом случае мог бы уйти на пенсию, не сидя в стесненных условиях за штурвалом F-16 "Файтинг Фалкон", но ему пришлось это сделать. Находясь на базе ВВС Хилл в штате Юта, он баловался во дворе с ребенком и наступил в яму, которую вырыла собака. Его колено подвернулось, и связки так до конца и не срослись. Это было причудой расписания, предоставленного ему военно-воздушными силами, но он всегда находился на тренировочных курсах или брал отпуск, когда другие члены его звена отправлялись в зону боевых действий. Он не успел этого сделать, как у него подкосились колени. Он был залатан, насколько смогли врачи и специалисты, и мог ходить и снова бросать мягкий мяч, но не мог забраться в ограниченное пространство кабины боевого самолета. Он прошел ознакомление и согласился на перевод на базу Кэннон под Кловисом, в зарослях кустарника и пустыне Нью-Мексико, где осваивал новые навыки, но его все еще раздражало, что он летал в затемненной кабине с кондиционером.
Это был трудный полет, потому что ветер над его целью и районом наблюдения посвежел.
Он сидел рядом со своим системщиком справа от него. Каспер имел офицерское звание капитана, но Ксавьер был сержантом; его разговор в основном касался его семьи-эмигранта с Кубы, которая поселилась во Флориде. Касперу иногда было трудно справиться со своим акцентом, но детали оставлял ему. Позади него всегда стоял аналитик из разведки, но они часто менялись местами, и он редко знал их имена. Большинство из них были бледнолицыми существами, некоторые с прыщами, а некоторые в очках с толстыми стеклами, которые жили за счет того, что выдавали им компьютеры. Оба были близко к нему, достаточно близко, чтобы он почувствовал запах начинки для их сэндвичей, но летел Каспер.
Он управлял беспилотным летательным аппаратом MQ-1 Predator с размахом крыльев почти пятьдесят футов и длиной около тридцати футов, но он весил меньше тонны, был хрупким, и управлять им требовалось деликатно и осторожно. Его полезной нагрузкой было топливо, которое давало ему возможность оставаться в воздухе в течение полных двадцати четырех часов, ракеты "Хеллфайр" класса "воздух-земля" и камеры, которые были замечательными и могли считывать номерной знак с крейсерской высоты и определять особенности отдельной цели. Он считал, что летал на нем хорошо, и считал, что большинство парней и девушек из Falcons не смогли бы удерживать его Маленькую Леди – позывной NJB-3 – достаточно устойчиво, чтобы передавались сделанные им снимки земли. Его жена Луэлла часто говорила, что у нее не укладывается в голове, как он сидит в своей кабинке в центре Нью-Мексико и пилотирует свой Predator над частью Йемена, к востоку от столицы: его дети в качестве упражнения в дождливый день, чтобы сдержать рвоту, произвели расчеты и пришли к выводу, что Predator их отца находился более чем в 8500 милях от того места, где он сидел, когда уходил на работу.
Он мог ощущать эти ветры вокруг него, и команды, которые он посылал ему по спутнику, должны были учитывать усиливающиеся удары, которые он принимал. Ксавьер сообщал ему подробности о запасе топлива и времени полета, оставшемся им в запасе, а также последние данные метеоролога, и ведьмак делился требованиями о том, нужно ли снова облететь определенные здания или нужно ли увеличить изображение на одиноком транспортном средстве. "Каспер" снизил скорость, достигнув самой низкой точки своих "крейсерских характеристик", всего на десять миль в час превышая "скорость сваливания" в 54 узла. Едва следя за экранами перед собой, на которые выводились изображения с камер, он сосредоточился на информации о рейсе. Дверь позади него открылась, впуская новую команду.
Каспер соскользнул со своего места и пошел налево. Ксавье пошел направо. Свежая команда была на месте. Каспер предпочел вернуть ее на ее полосу и не поручать эту работу другим, но его начальник уговорил его предоставить этой команде один список – только один. Этого больше не повторится.
Он встал, потянулся и подавил приступ кашля, потому что в горле у него пересохло. Его сменщик уже держал в руках джойстик, который управлял кораблем; Каспер подхватил рюкзак, который раньше висел за его стулом, и вышел в коридор. На подведение итогов было выделено мало времени. Ведьмак отработал более длинную смену и мог обсудить замены. Смена была внезапной. Они не болтались без дела. Местность, над которой они пролетали с NJB-3, представляла собой плоскую и безликую пустыню на севере назначенного им сектора и редкие деревни с прижатыми друг к другу домами на юге. Там они наблюдали за транспортными средствами и могли наблюдать за женщинами, выходящими на улицу, чтобы собрать как можно меньше дров, и видели детей, играющих в футбол. Однажды, не представляя особого интереса, они побывали на месте археологических раскопок и несколько раз пересекали трубопровод, по которому нефть поступала на нефтеперерабатывающий завод.
Каспер не знал врага. Это была область ведьмака. Он не был уверен, кого они ищут. Имена им давали на еженедельных семинарах, но они не имели для него большого значения. Летать было его умением и страстью; это становилось все более сложным из-за ветра, дувшего с песков пустынь, простирающихся до территории Саудовской Аравии. Другие так и сделали, но у Каспера не было разрешения разместить "Хищника" над домом, компаундом или транспортным средством, чтобы можно было выпустить "Адский огонь". Он практиковал это на тренировках и видел настоящее действие на видео, но не делал этого сам.
Было вероятно, что птица продержится в воздухе, если погода не ухудшится еще больше, еще час, а затем ее отправят обратно на базу короля Халида на севере и через границу с Саудовской Аравией. Они с Ксавьером без энтузиазма ударили кулаками - жест, вошедший в привычку, - и пошли каждый своим путем. В кармане его комбинезона лежал список покупок, которые Луэлла попросила его купить по дороге домой. Он предположил, что выполнял своего рода боевое задание, и был добровольным участником войны с террором, но вряд ли ему было что рассказать своей семье, когда они вместе ужинали, о том, как было в Йемене, где сейчас стояла ночь. Луэлла сказала, что боковая дверь гаража заклинило, и он мог бы взглянуть на это. Он вышел из здания и сел в автобус до автостоянки.
Он вернется на дежурство через девять часов. Это был жесткий график, безжалостный, и было бы трудно сказать, что война шла хорошо – но это не было проблемой Каспера. Оружие "Хеллфайр" стоило 110 000 долларов за выстрел и содержало восемнадцать фунтов взрывчатки в режиме осколочного действия, но сейчас он был далеко от своей ручки, панели с циферблатами и своего кабинета и мог сосредоточиться на списке покупок, в основном на салатах.
В тот вечер на нем был нелепый блейзер. Джерико надеялся, что это прозвучит убедительно. Цвета блейзера были красными, черными и золотыми в вертикальную полоску, и он рассказывал любому, кто проявлял интерес, что он представляет любительский крикетный клуб "И Зингари", также известный как "Цыгане", в переводе с итальянского. Клуб был основан примерно 160 лет назад олд бойзом из школы Харроу. Блейзер привлек внимание и привел к суждениям о характере его владельца. Он знал, что люди будут говорить, что этот человек, хорошо известный в эмигрантском сообществе Маската, который напыщенно называл себя одним-единственным именем Джерико, был тщеславным идиотом, что ему очень подходило. Зазвонил его мобильный.
Он находился в затемненном баре одного из лучших отелей города, где вел серьезную беседу с бортпроводниками рейса Эмирейтс, и предметом обсуждения было качество различных закусочных с карри и предлагаемых меню. Джерико было полезно общаться со служащими определенных авиакомпаний. Другие в баре назвали бы его бесполезным дураком, который, казалось, не понимал, что его голос гремит над столиками, а смех пронзителен. Его живот удерживался на месте из-за натянутых пуговиц рубашки, которые конфликтовали с блейзером. Его галстук, на который также указали девушкам и их казначею, был от спортивной благотворительной организации "Лорды тавернеры"; он был неуклюже завязан и открывал верхнюю пуговицу рубашки. Его брюки были мятыми, удерживаемые на пятидесятидюймовой талии подтяжками, также красными, синими и зелеными, а желтые носки были заправлены в пару старых кожаных сандалий. Время от времени Джерико доставал из кармана большой носовой платок в горошек, вытирал лоб и жаловался, что система кондиционирования работает слишком низко.
В минуту тишины одна из стюардесс опустила крошечный пластиковый контейнер в безвкусный боковой карман блейзера Джерико. Он принял подарок. Обычно наступал момент, когда самолет приближался к концу полета и совершал крен, а пассажиры были на своих местах и пристегнуты ремнями, когда член бортпроводника, прошедший тщательный инструктаж, мог находиться у задней двери самолета и иметь – через иллюминатор – прекрасный вид на гавань в Бандар-Аббасе и, в частности, на северную часть доков, где Корпус стражей Исламской революции пришвартовал свой быстроходный патрульный корабль. В пластиковой коробке лежала карта памяти фотоаппарата. В его работе было важно знать, какие силы КСИР были развернуты в водах, близких к Ормузскому проливу, через который большие танкеры из Персидского залива, Кувейта и Ирака доставляли сырую нефть на международные рынки. Спутниковые снимки были хорошими, но клиенты всегда ценили изображение, сделанное с высоты тысячи футов, когда колеса опускались, а не с расстояния в сотню миль. Джерико был известен в узком и самом избранном кругу тем, что умел заставить клиентов стремиться к большему. Он знал экипажи, которые выполняли рейсы из Дубая в Бандар–Аббас, и когда они совершали очередную смену в Маскате, он доставлял их фотографии - и он знал многих людей, которые водили грузовые дау в Оманский залив и торговали с Ираном, и он знал бизнесменов, которые предоставляли наличные кредиты на покупки иранской правящей элиты на черном рынке – и все это под прикрытием "импорта и экспорта, знаете ли, немного того и немного сего".
Он снял трубку, услышал далекий голос, слабый и искаженный, и сообщение было передано, затем повторено. Джерико выключил телефон. То, что ему сказали, легко запомнить. Белчер был здесь. Завтра в десять утра на "Гольф Рентген Фокстрот". Х. И это было по существу. Забудьте о Гвардейском корпусе, их ракетных пусках и коррумпированности элиты в Тегеране, настоящий бизнес был тогда, когда он разворачивался на каблуках и смотрел на запад, а не на восток, и смотрел на Йемен. H был Генри, и она была жемчужиной в его коллекции. Golf X-Ray Foxtrot был GXF и позывным аэродрома в Саюне. Он знал проституток, обслуживавших известных саудовских бизнесменов, и барменов, которые наливали им напитки или разносили шампанское в номера, что было полезно, но Генри был призом, у которого был только один начальник. Белчер был лучше Генри.
Джерико носил подкладку под рубашкой и на животе: на самом деле проблем с кондиционером не было, но материал, который он носил, чтобы увеличить свою очевидную тучность, заставлял его сильно потеть. Имидж - это все, и Джерико нужно было казаться толстым и глупым; ему это удалось, и он услышал презрительный смех за другими столами. Его настоящее имя? Мало кто был посвящен в него. Пятидесятитрехлетний Джерико считался ветеранами своей профессии живой легендой в офицерских рядах VBX. Он был принят в Секретную разведывательную службу в 1986 году, и все его современники ушли: были уволены, искали более высокооплачиваемую работу в другом месте или сломались под тяжестью работы. До Ближнего Востока он занимался холодной войной, но считал, что Йемен представляет собой более серьезные проблемы, чем все остальное, над чем он работал.
Генри предстояло проехать под покровом ночи как по асфальтированным дорогам, так и по неубранным рельсам около двухсот миль, и она придумала бы предлог для поездки и взяла бы с собой водителя и минимальный эскорт, и это была бы страна, где не существовало законов, если только они не были установлены командирами "Аль-Каиды" на Аравийском полуострове, и она должна была это сделать, потому что у нее было послание от алмаза, самого драгоценного из всех людей, с которыми он имел дело.
Он поднялся, сделал вид, что прилагает огромные усилия, чтобы убрать выпирающий живот, и вразвалку направился к туалетам. Он казался бы частично нетрезвым, если бы не то, что персонал бара в этом заведении никогда не добавлял джин к его тонику, а держал холодный чай, чтобы он играл роль алкоголя в напитке с добавлением бренди. Он позвонил в офис аэродрома. Джерико был лучшим клиентом пилота – всегда доступный. Предстоял трехчасовой перелет до йеменской взлетно-посадочной полосы на Cessna 421, модели под названием Golden Eagle, и стоимость поездки была несущественной, потому что ценность Belcher в полевых условиях была слишком велика, чтобы любой экономный бухгалтер мог позволить себе выйти за рамки бюджета. Он написал сообщение – они выезжали в 06.30, – а потом вернулся в бар, и разговор снова стал ребяческим, хриплым, а позже он позвонит своему водителю, а затем своей женщине Фрайди, Пенелопе. Любое сообщение от Белчера было слишком важным, чтобы его можно было доверить курьеру или передать с помощью того оборудования, которое можно было доверить Генри. Белчер попала к нему благодаря Корри Рэнкин: это была информация, которой нельзя было свободно делиться в коридорах и столовых Воксхолл-Бридж-Кросс, но почти такая же потрясающая, как все, о чем он знал в свое время, общаясь с Толпой Грязных Плащей. Заключенный, столкнувшийся с определенным неприятным будущим, но нашедший время не только для того, чтобы разжалобить джихадиста из пустошей северо-восточной Англии, но и для того, чтобы завербовать маленького попрошайку и превратить его из потенциального головореза в этот бриллиант – и были вложены большие деньги – и все благодаря Корри Рэнкин. Боже, они должны выкрикивать имя этого человека с кафедры англиканской церкви Святого Петра на Кеннингтон-лейн и заставить хор петь "Аллилуйя". Прошло бы два года и несколько месяцев с тех пор, как он забрал полумертвую, наполовину бредящую Корри Рэнкин из турецкой больницы и услышал основные положения этой истории. Первым в списке был принят на работу Белчер. Экстраординарно.
Лиззи проводила его до двери на Воксхолл-стрит.
Корри могла бы пригласить ее на чашечку кофе после ‘трудного вечера, но все прошло хорошо’. Лондонским кирпичным домам с террасами было около ста лет, но они еще не облагорожены. Вокруг них располагались большие кварталы Жилищных ассоциаций. Говорили, что это один из беднейших районов столицы с доходом на душу населения - на официальном языке это означало матерей-одиночек, этнические меньшинства, долги и безработицу. Ему это нравилось. Лиззи была родом из Пимлико, что выше по реке, и ее губы, казалось, скривились при виде тускло освещенной улицы, на которую свернул водитель. Возможно, она хотела получить приглашение – могла рассчитывать на легкую пощечину или позднюю выпивку; возможно, просто была еще одним сотрудником Службы, который жил одинокой жизнью без сопровождения; или, возможно, хотела получить шанс испытать его на себе, посмотреть вблизи, как он справляется. Он поблагодарил ее и отвернулся. Когда ключ был в замке и он открыл дверь, машина отъехала. Он снова был один, как обычно.
У него была часть дома, верхний этаж. Владелец, который отставал с текущим ремонтом и предотвращением попадания влаги, работал в Хошимине и сказал, что ему приятно, что в этом месте живет человек: жена этого офицера преподавала в англоязычной зубрежке для амбициозных вьетнамцев, а их дети учились в школе в Сингапуре. Без них Корри металась по дому. Он поднялся по лестнице. Нижняя часть была полна их жизни. Хоккейные клюшки, велосипеды и зимние пальто в холле, гравюры Хогарта на стенах; в гостиной выцветшие диваны, старый телевизор и длинный обеденный стол, за которым можно было планировать революцию. В спальнях наверху, где в разгар зимы он держал отопление включенным на минимум, книжные шкафы выпирали, а полки были завалены семейными фотографиями. На стенах было еще больше гравюр; это был один из тех хаотичных семейных домов, которые распределяют людей по категориям. Последний пролет - и мы на территории Корри Рэнкин. Не совсем дом для героя – некоторые говорили, что он именно таким и был.
Джордж так и сделал, и заместитель генерального директора тоже, когда его вкатили выпить шерри в конце первого дня возвращения Корри. Джордж высказал это вслух, но DDG, казалось, смутился, оказывая такую честь, как будто Служба не желала ассоциироваться с чем-либо иным, кроме тщательного анализа. Он отсутствовал на несколько дней больше шести месяцев, не выходил на связь, и ходили слухи, что за эти полгода у них не было никаких доказательств – ни конкретных, ни по слухам, – что он все еще жив. Он вышел на свободу, был героем и нанял агента на месте, был настоящим героем, но он не жил в доме, подходящем для этого.
Он был наверху лестницы, и ковер был потертым, и его ноги стучали в темноте позади него, и нога болела; в машине было неудобно. Это часто причиняло боль – после того, как он вернулся, ему сделали две операции. Первая закончилась неудачей, а вторая была лишь ненамного более успешной. Его отвезли в первую попавшуюся больницу и осмотрели молодого специалиста, который ничего не знал о нем, в чем заключалась его работа, кто его нанял, где он был. Изучение рентгеновских снимков и беглый язвительный комментарий: ‘Немного затянули с этим, не так ли? Вы из тех людей, которые получают взбучку и думают, что могут обойтись без нее?" Надо было приехать, подавить свое эго и позаботиться о нем – о, и немного загореть. Я полагаю, что получение медицинской помощи помешало бы солнечному отдыху. В любом случае, давайте посмотрим". Ответ: "Просто продолжайте свою гребаную работу". Теперь ему не нужна была палка, но место перелома все еще болело, когда он сидел или был ограничен, а кожа, содранная, когда он ползал на животе, так и не зажила должным образом.
Он прожил в комнатах на верхнем этаже месяц, прежде чем уехать, выдав себя за работника гуманитарной помощи. Когда он вернулся, то все прибрал. Ни картин, ни цветов, ни фотографий, и – конечно же – ее одежда уже исчезла из комодов, с крючков для одежды и выдвижных ящиков. А то, что он съел у нее дома, было оставлено в пластиковом пакете; он давным-давно выбросил его. В маленьком сейфе, привинченном к доскам пола рядом с кроватью, хранились единственные личные вещи, которые могли опознать Корри; никто не входил в гостиную или спальню в той части дома, которую он занимал. Это было то, что он сказал, когда в тот вечер заново переживал свой экономический опыт перед аудиторией: Я плохо доверяю . ... доверие стало бы жертвой. В тот момент, когда он это сказал, это показалось банальным, и он пожалел об этом, но никто не проходил мимо его двери, и ничем о нем не делились.
Он налил себе стакан воды и, возможно, позже сделает бутерброд, а потом отправится спать. Нелегко объяснить, но он все еще чувствовал, как ему казалось, цепь на своих запястьях, и все еще страстно и про себя верил, что скрепка для бумаг - это самое лучшее, о чем может мечтать любой мужчина. Впереди его ждал скучный день, а вечером - поездка в дом матери.
Из окна своей гостиной он мог видеть заднюю часть здания VBX, верхние стены которого были освещены прожекторами. На крыше поблескивали антенны и спутниковые тарелки. В тот вечер, когда он сбежал, оставив остальных позади, он мог бы сказать, что может оправдать это: ‘Я решил, что лучше быть застреленным в песке, чем стоять на коленях, запрокинув голову назад, видеть лезвие и обнаженное горло. Кто-нибудь говорил мне, что я был неправ?’ Но он этого не сказал. Он также не оправдывал избиение козопаса, мальчика-подростка. Он был один, чувствовал себя хорошо. Ему не нужно было доверять, когда он был один.
Глава 2
Ему предстояла пяти-или шестиминутная прогулка – в зависимости от состояния ноги - от его дома на Воксхолл-стрит до входа на рабочее место. Часто он приходил к семи, но не в то утро; он плохо спал после своей речи, ворочаясь с боку на бок над тем, что дал им. Его завтрак состоял из запихнутого в горло тоста и крепкого кофе, чтобы запить его. Он встретил целую лавину ребят, направлявшихся в технический колледж; он увидел на тротуаре пышущую здоровьем Кларису, уборщицу в VBX, которая жила в здании Жилищной ассоциации. Она, должно быть, заканчивала свою работу и весело помахала ему рукой, хотя персоналу, будь то старший или нижестоящий, было строго запрещено здороваться друг с другом за пределами периметра. Он махнул в ответ – пошли они к черту. У Клариссы был допуск только в "коридоры", и она никогда не заходила в "рабочие зоны".
Он поднялся по Тайерс-Террас, миновал еще несколько многоквартирных домов, наслаждаясь яркими красками герани в горшках во внутреннем дворике на первом этаже. Часто он заводил разговор со стариком, который их выращивал. Корри ничего не знал о том, как ухаживать за цветами, но это был его талант - уметь завязать разговор с кем угодно и о чем угодно и завоевать их дружбу. Он видел старика в прошлый День перемирия, не в развевающемся шерстяном пуловере, как обычно, а в сером костюме, с бряцающими медалями на груди, направлявшегося в Уайтхолл. Никаких тяжелых разговоров о том, за что он сражался или за что погибли друзья, просто поболтали о выращивании герани из семян.
Он пошел дальше, в Сент-Джеймс-гарденс. У Службы безопасности на другом берегу реки был небольшой ухоженный парк, где они могли выпить кофе или сэндвичи и покурить. Открытая территория SIS, напротив, была дикой местностью, не охраняемой коллегами. Он приблизился к перекрестку дорог, мостов и железнодорожных путей. Сотрудники VBX работали на постоянно ускоряющейся беговой дорожке, а места за верхним столом никогда не были закреплены, и это не считалось чем-то само собой разумеющимся.
На нем был костюм, плащ перекинут через руку, рюкзак висел на одном плече. В нем лежала пара журналов, отражавших крайние взгляды левых и правых в политике Великобритании, ломоть французского хлеба и завернутый кусочек сыра. Он забыл яблоко, и там была пластиковая бутылка, которую он наполнил водой из-под крана. Некоторые были в лайкре и мчались вперед на велосипедах, другие бежали трусцой на работу, но большинство пришли со станции магистральной линии или метро. Было много желающих собраться на месте до девяти, и вооруженные охранники в форме присматривали за Корри Рэнкин и сотнями других, пока на сенсорах сверкали удостоверения личности, сумки проносились через рентгеновские аппараты, и они спешили продолжить дневную работу под корпоративным девизом: Semper Occultus – Всегда секретно. Хороший лозунг; он подразумевал, что ‘доверие’ сопряжено с опасностями, и это ему нравилось. Это был его дом. Практически единственный, который у него был.
Внутрь через большие вращающиеся двери, теперь в безопасности за высокими внешними стенами и шипастыми перилами, увенчанными колючей проволокой. Там был оборонительный ров, укрепленные стены и взрывозащищенные окна. Крепость - единственное место во всей стране, где он чувствовал себя в безопасности, было комфортабельным. Через центральный атриум, и рабочие муравьи колоннами устремились к рядам лифтов. Одни уходили вбок, другие поднимались к облакам и верхним этажам, многие ныряли вниз, в подземный мир, где в течение рабочего дня они находились значительно ниже уровня русла Темзы: именно там он обычно видел Мэгги, до того, как они стали жить вместе. Она отправится в Восточную Европу, а он будет на пути на Ближний Восток – они могли бы задержаться вместе за чашечкой кофе. Затем, когда она оставалась у него на ночь или садилась на автобус от того места, где у нее была ночлег, они входили вместе, и охранники на воротах хмурили брови, всегда веселее, когда перед ними возникало что-то вроде "отношений", и перед тем, как разойтись, они слегка касались друг друга за руки. До этого было не так уж много девушек, обряд посвящения и ‘потеря невинности’ в подростковом возрасте, некоторые в университете, интрижки в VBX, но ничего серьезного. Образ Мэгги был с ним, когда он летел в Турцию, и в лагере, где собрались работники гуманитарной помощи и нервно обменивались страшными историями, и когда грузовик – с низкой осью из–за количества перевозимой еды - пересек границу и въехал в Сирию, и в течение всех месяцев, которые он провел в заключении – полгода, вечность; и когда ему сломали ногу, и когда он работал над "чистой кожей", извращая преданность ублюдка, и изобрел Белчера. Это был свет в его сознании, когда он выходил в темноту и все время, каждое кровавое мгновение ожидал услышать крик, а затем взведение курка оружия. Он видел ее, когда опустил камень на голову пастуха, и она была его оправданием. Он мечтал о ней, когда самолет быстро улетал на север. Спросил, где она была, когда ее доставили в клинику и когда везли в операционную, прежде чем погрузиться в сон под наркозом.
Корри лежал в своей постели сонный, послеоперационное оцепенение проходило незаметно. Молодой человек, которого он смутно знал, высокий и жизнерадостный, долговязый и суетливый – связной SIS в Службе безопасности, – шаркая, вошел. Ни конфет, ни цветов, ни предисловий. Он бушевал: ‘Ты должна понять, Корри, что о тебе ничего не было слышно, и предполагалось, что ты мертва. Описан как “пропавший без вести”, но никаких контактов не было, и выкуп не требовался. Это нелегко ни для меня, ни для Мэгги. Это просто случилось, мы сблизились. Вроде как двинулись дальше. Две недели назад мы были помолвлены, а в следующем месяце состоится свадьба на Мальдивах. Она не хочет тебя видеть, потому что это были бы только слезы, взаимные обвинения, которые не помогли бы ни вам, ни ей. . . и она думает, что беременна. Боюсь, так оно и есть. Я не в курсе того, что с тобой случилось, и Мэгги тоже не обязательно знать, где ты был и историю болезни. Я хотел бы сказать Мэгги, что у нас есть твое благословение, воды утекли, никаких обид, и... — Он швырнул в него пластиковым стаканом, который попал парню по щеке и отскочил, не повредив кожу.
Корри никогда не проливала слез по потерянной любви; после второй операции и возвращения в клинику он иногда мельком видел ее с растущей шишкой, но они никогда не разговаривали. Однажды, несколько месяцев спустя, он увидел ее с ребенком на перевязи, направлявшейся в ясли. С тех пор в его жизни не было ни одной женщины. Это было то, что он сказал аудитории: доверие станет жертвой. Куда оно могло подеваться? В проходе? Она и он, предмет, объявленный вслух? Обязательства? Дети? Правда заключалась в том, что он не знал и не анализировал их отношения: все, что он делал, - это цеплялся за этот образ, за ее лицо, и цеплялся за него в течение кошмарных часов. У него было сильное эго, и он нуждался в нем, чтобы сбежать от них, но "другой парень" разбил его вдребезги, и потребовалось некоторое время, чтобы вызвать его снова.
В то утро, когда он вернулся в первый раз, он опирался на больничный костыль, а его лицо было покрыто волдырями и покраснело; любой, находившийся в атриуме в то утро, понял бы, что человек их профессии был в поле зрения адского пламени, в пределах досягаемости крайней опасности, смерти. Раздались – настоящие, о которых раньше никто не слышал – одобрительные возгласы и разрозненные, но спонтанные аплодисменты. Все это было давным-давно.
Он вошел в лифт и поднялся на третий этаж в восточном секторе, где у него было выгодное положение. В этой рабочей зоне в центре стоял круглый стол, за которым могли разместиться десять человек, все смотрели в свои экраны, а также ряд кабинок с тонкими боковыми стенами, которые обеспечивали большую степень уединения. Некоторые из тех, кто занял лучшие места рядом с ним, использовали клей, чтобы прикрепить фотографии своих близких, лучших домашних животных или своих детей, а у некоторых также были открытки с видами летних пляжей. Фотографии Корри Рэнкина были пустыми: никаких украшений, ничего особенного, что говорило бы о том, что было важно для него. Однако его вид на реку и величественные здания штата был особенным. Иногда он бросал взгляд на Вестминстер, а иногда и не утруждал себя этим. Значение этого рабочего места заключалось в том, что его обитатели не несли особой ответственности. Они затыкали дыры и ждали вакансии, на которую их можно было бы засунуть. Его не призвали, он чувствовал себя избыточным по сравнению с требованиями. Он подозревал, что имя Корри Рэнкин может звучать как эхо из прошлого, плохо подходящее к нынешним временам.
Он не знал ничего, что могло бы обеспокоить его в этот день.
Генри Уилсон отправил ей сообщение, но не ожидал ответа. Солнце уже взошло, и позади них клубилась пыль, и еще больше ее летело с шин впереди идущей машины, покрывая ветровое стекло ее машины. Генри Уилсон, ее водитель и сопровождающий ехали в грязном тумане, скрывавшем пейзаж. Стояла невыносимая жара, а кондиционера не было; без открытых боковых окон она бы чуть не задохнулась. Этот человек, Джерико, сделал из нее лгунью.
Дороги Йемена, как с металлическим покрытием, так и без него, были одними из самых опасных в мире. Они поехали по пересеченной местности, чтобы выехать на магистраль N5, но все дороги были забиты опасными водителями, игравшими в "куриные игры", совершавшими обгоны внутри или снаружи, сталкивая пастухов и их домашний скот с дороги. Они путешествовали ночью, когда был хороший шанс быстро въехать на неосвещенный армейский блокпост, прорваться через него и таким образом попасть под обстрел, или через заграждение АКАП, предназначенное для перехвата заблудившегося военного патруля. Если бы она не получила сообщение Белчера, рисковать не пришлось бы. Ее лучшего водителя разбудили. Рядом с ним будет сидеть капрал. Еще трое мужчин, вероятно, обкуренные из-за того, что жевали кат, находились в резервном автомобиле с пулеметом американского производства 50-го калибра. Недавние дожди вызвали оползни и выбоины; они опаздывали на место встречи, и Генри казалось важным, что она может заставить Джерико ждать, нетерпеливо расхаживая взад и вперед. В контексте того, что она сделала, ее ложь была незначительной.
Ее родители были из Бристоля, на западе Англии. Ее отец продавал дома, а мать работала в местных органах власти. Они не были богаты и поскупились, чтобы отправить ее в монастырскую школу. Одна из ее тамошних учительниц прочитала классу четырнадцатилетних девочек лекцию о важности правды после того, как одна из них слегка солгала. Об этом говорили в классе. Теперь Генри вытащила пятерых человек из подразделения, и им предстояло ехать всю ночь и преодолеть двести трудных миль, и она сказала сержанту, что необходимое ей оборудование доставляется самолетом в аэропорт Сайун из Маската. Ее сержант почтительно поинтересовался, нужно ли ей ехать самой - требуют ли товары таможенного оформления, действительно ли необходимо ночное путешествие – со всеми его опасностями и дискомфортом? Должен ли сержант сначала проконсультироваться со своим офицером в гарнизоне Мариб о ситуации с безопасностью в районе Саюн? Она была резка с ним. Ей нужно было поехать самой. Никакого разрешения не требовалось, у нее был график, который нужно было соблюдать.
Скомканный листок бумаги (он должен был быть из оторванной части листа туалетной бумаги размером с сигарету) находился в ее бюстгальтере, в чашечке с правой стороны. Это было важное решение. Она не читала его, но не думала, что в этом есть необходимость: она была курьером, не более того. У нее было не больше статуса, чем у детей, которые разъезжали по Лондону на велосипедах, подрезая ругающихся таксистов и доставляя небольшие посылки. Ей пришлось бы снова солгать, если бы офицер в гарнизоне узнал, что она потребовала, чтобы ее доставили до Саюна, причем ночью. Они замедлили ход. Она посмотрела вперед, за плечи водителя и капрала, и облако пыли поредело.
Три бочки из-под масла образовали шикану. Перед ними была поднята винтовка. Другие мужчины, одетые в племенную одежду, не военную, стояли на обочине дороги, поднимаясь из-за скал. Пулеметчик был бы убит еще до того, как успел бы взвести курок своего оружия.
Вот как это было – и уже давно было – в Йемене. Глухомань, без свидетелей, без апачей, скакавших высоко над ними. Из машины, на глаза надевают повязку, руки связывают, бросают в кузов пикапа. Начались переговоры, затянувшиеся. Худшее, что могло случиться, – это попытка спасения, местный спецназ или американские морские котики - еще хуже, если они объединятся. У нее перехватило дыхание. Водитель был без сознания. Она не могла видеть ни лица водителя, ни лица человека, приближавшегося к нему, когда солнце упало на капот и отразилось в задней части кабины пикапа. Клочок бумаги, казалось, вызывал зуд на ее коже. Всю свою сознательную жизнь она мечтала копаться в руинах цивилизации Савы, среди храмов, посвященных богу луны Альмаке, и Трона Билквиса . ... Джерико заманил ее в ловушку, проложил себе путь в ее жизнь.
Ее водитель и туземец со штурмовой винтовкой обнялись. Капрал наклонился к ее окну, отчего она вздрогнула, и сказал, что они двоюродные братья. Соплеменники защищали дорогу от наступления террористов, и это могло быть правдой, а могло и нет.
Еще один день в Йемене, еще один доллар. Страх пронзил ее, когда она почувствовала бумажку на коже. Они поехали дальше.
Джерико наблюдал, как две машины медленно приближались к армейскому блокпосту по периметру аэропорта. Он с легким раздражением посмотрел на свои наручные часы и услышал, как кто-то гортанно откашлялся рядом с ним. Джерико прилетел со своим водителем. Ветеран гуркхов носил "Глок" в наплечной кобуре. Он нес холщовую сумку, набитую гранатами, винтовку H & K. вместе с магазинами. Проверки паспортов были незначительными. С таможней проблем не возникло, и были розданы небольшие пачки риалов. Он приземлился вовремя. Она опаздывала.
Подкладка на животе вернулась на место, отчего он вспотел. Он был на балконе, пытаясь остыть на ветру, но солнце палило вовсю, а температура была высокой. Зданию терминала "Саюн" был нанесен слишком большой ущерб, чтобы электричество и водопровод были чем-то иным, кроме элементарного. Оппозиция пробилась внутрь за несколько месяцев до этого, разбросала бомбы и открыла автоматический огонь, уничтожив диспетчерскую вышку. Ее отремонтировали, а остальное было запланировано ‘в ближайшее время". Боковой ветер усилился, и пилот "Золотого орла" Жан-Люк привел ее в значительной степени визуально, ‘разумный способ делать вещи’.
Когда подписывались любители, всегда было рискованно. Генри Уилсон был любителем, которому не хватало искушенности. Она выбралась из задней части головного автомобиля, потянулась и поправила платок на голове так, чтобы большая часть волос была скрыта. Она увидела его. Он помахал ей рукой, ничего особенного, и она направилась к зданию. Он не пошел ей навстречу.
Несколько рейсов выполнялось через Саюн. Рейсы в Аден или Сану выполнялись не более чем ежедневно, при условии, что самолеты были исправны. Утренние уже ушли и прибыли, а дневные не были расписаны по часам; терминал был пуст, а единственная кофейня закрыта. Полоса проходила вдоль горного откоса, который направлял ветер и создавал турбулентность, и при выруливании они миновали обломки двух небольших самолетов. Это было то, чем Джерико зарабатывал на жизнь – он был полуавтономным, ‘на свободном выгуле’. Результаты имели значение. Он мог мобилизовать ресурсы и наличные, и они сваливались на него, но расплатой были результаты. Он зависел от них. Рядом с ногами водителя стояла запечатанная картонная коробка, набитая всяким хламом, старыми газетами, несколькими потрепанными журналами, но с верхним слоем из совков, лопат и легких щеток. Для достижения результатов ему нужны были такие девушки, как Генриетта Уилсон. Ее было достаточно легко затащить. Бар и ресторан, в которых он был накануне вечером, вполне подходили для того, чтобы их подцепить.
Он направился к своему обычному столику, но его внимание привлекла женщина и поманила его присоединиться к ней. Она была медсестрой, замужем за бывшим британским солдатом, который теперь руководил оманскими вооруженными силами. Она искала таланты и пила напиток – кока–колу со льдом и лимоном - с женщиной помоложе: хорошенькая штучка, чудесные волосы, способная вскружить голову мужчине. Это было несколько месяцев назад, и оркестр играл тихо, а свет был приглушен, и он с самого начала совершил глупость, осторожно накачав ее и выяснив, где находится место ее раскопок. Возможно, Генри, как она себя называла, слишком долго была одна; возможно, ей нужно было выговориться и быть выслушанной: кто она такая, откуда приехала, ее увлечение археологией и связанные с этим путешествия. Массовый отток иностранцев после серии предупреждений министерств иностранных дел Европы оставил ее здесь в затруднительном положении: всегда находился тот, кто мог взломать систему, в данном случае майор министерства обороны в Сане, чей дядя занимал видное положение в министерстве сельского хозяйства, а сын занимал руководящую должность в Национальном музее. Так уж обстояли дела в этой глуши. Генри Уилсон был на месте и также руководил клиникой для лечения основных заболеваний. Окружавшее ее сообщество испытывало симпатию к этому кочевнику среди своих; это было бы полезно для тайных поисков и наблюдения. На самом деле, лучше, чем хорошо – превосходно.
Она не занималась модой. Ее ноги застучали по ступенькам, ведущим на второй этаж. Износостойкие ботинки, под ними толстые носки, мешковатые брюки, блузка с длинными рукавами, накинутая на плечи шаль, закрывающая шею, и платок на голове. Никакой косметики и никаких украшений. Его память подсказала ему, что это был тот же самый наряд, который был на ней, когда он сделал ей предложение после того, как медсестра ускользнула, оставив его разбираться с этим. Генри подошел к нему, пожал плечами, словно признавая, что она опаздывает и что ситуация находится вне ее контроля, а затем, так естественно, нащупал руку под шалью, между пуговицами ее блузки. Листок был крошечный. Он едва различал его на ее ладони. Она протянула его ему.
Он развернул смятую бумагу. Затем разгладил ее. Он прищурился, когда солнечный свет отразился от клочка бумаги, и прочитал послание. Пора заказать бутылку хорошего вина. Он насладился моментом, затем перечитал. Его люди – по его настоянию – вложили значительные средства в агента под кодовым именем Белчер. В конце концов, и это радовало Джерико, все свелось к старым методам – человеческому интеллекту, внедренному агенту, тайнику и курьеру, – а электроника осталась плестись по пятам. Сегодня он сменил блейзер для игры в крикет на льняной пиджак. Он достал носовой платок, завернул в него бумагу, аккуратно сложил ее и вернул в нагрудный карман.
-Благодарю вас.
- И это все? - спросил я
‘ Вы доставили его. Я выразил благодарность. У нас есть коробка, в которой есть кое-что полезное, а остальное вы можете спрятать, а затем сжечь, и мы поможем вам погрузить это на колеса. Приятного обратного пути. Еще раз спасибо.
- Разве я не понимаю значения сообщения, что оно означает?
- Нет, не понимаешь.
Его женщина Пятница, Пенелопа, сказала ему, что его способность изображать идиота позволила бы ему сыграть главную роль в комедии Шекспира. Не сейчас; он был серьезен и бесцеремонен. Его опыт подсказывал, что общение с агентами и осыпание их похвалами редко бывает полезным времяпрепровождением. Он жестом велел водителю поднять картонную коробку и прижать ее к бедру. В другой руке он держал сумку с оружием.
- Ладно, тогда я закончил.
Он услышал искру в ее голосе. Знакомая тема. Агенты обычно преувеличивали собственную значимость, хотели потешить свое эго, даже эту молодую женщину. Ее лицо было почти прекрасным, когда в уголках рта и на лбу обозначились морщинки разочарования.
- Тебе лучше сделать то, о чем тебя просят, Генри.
‘Я рискую своей жизнью и делом всей моей жизни. Люди верят в меня, и теперь – от вас – я научился обману. Что бы ни происходило в Йемене, вряд ли это моя проблема, не так ли? Ты можешь хотеть – как бы тебя ни звали – играть в игры с моей безопасностью, моей стипендией, но тебе придется лучше убеждать, если...
Он улыбнулся ей, но без веселья и сочувствия, и сказал: ‘Будь хорошей девочкой и возвращайся к своему скребку совком. Если тебя призовут снова, прыгай. То, что ты делаешь для меня, - привилегия, а не нудная работа, так что хватит ныть. Привилегия, услышь меня.
‘ Я могу просто уйти. Я не обязана быть твоей половицей.
Улыбка стала еще холоднее. Он предположил, что она, возможно, захочет узнать о переломе Фарадея, сказал, что это может быть хорошим местом для хранения доказательств массового убийства.
‘ Я не знаю ни о каком кровавом переломе . . .’
Он уходил. Его водитель понес посылку вниз по лестнице. У нее были веские причины беспокоиться за свою жизнь и здоровье, потому что это были жестокие времена и это было жестокое место.
Пилот развалился на скамейке на первом этаже, а Джерико сделал жест, которым землевладельцы обращались к кучеру кареты, чтобы тот запряг лошадей. Парень ухмыльнулся ему в ответ, как будто оценив, что шут снова готов сыграть свою роль. Ему нужно было уйти, вернуться в свое логово, где находились защищенные средства связи. Там предстоял долгий вечер, посвященный оценке послания Белчера, его последствий и того, что можно было сделать.
Генри последовала за ним, топая сапогами по ступенькам и торопливо пробегая мимо выбоин от пуль. Здесь велась ожесточенная война, но ее ударные волны ощущались далеко за пределами воздушного пространства Йемена. Она собиралась догнать его, чтобы дать еще один залп. Если бы стало известно, что она работала для него курьером, если бы об этом узнали сотрудники AQ, то ее жизни было бы чертовски быстро конец, как если бы она была тараканом на полу в ванной, на которого можно было только наступить. Он крикнул через плечо, когда водитель передавал ей коробку. Она покачнулась под ее весом, и другие подбежали к ней, чтобы снять с нее груз. Джерико она скорее понравилась. В ней была дерзость, которая привлекала, и он подумал, что у нее хороший характер и она будет придерживаться выбранного курса. Возможно, ей это понадобится. Он снял свою соломенную шляпу и выдавил смешок из себя.
‘ Посмотри, моя дорогая, на перелом, а потом подумай о своих обязанностях. Они могут быть больше, чем простое копание в грязи.
Призрак – Шабах – понял значение Фарадеевского перелома. И был знаком также с расположением Исландского бассейна и впадины Роколл.
В своем кабинете в посольстве Германии в Сане кадровый офицер разведки БНД Оскар знал его как Призрака; неподалеку находилось британское посольство, и там Дорис, ведьма Секретной разведывательной службы, укрывшаяся в своих мрачных забаррикадированных покоях, также знала его под этим именем. В более роскошном жилье, с потрясающе сложной электроникой, помогающей ему в работе, Гектор также обращался к этому молодому человеку либо по-английски, либо по-арабски. Им больше нечего было назвать. Призрак слышал это; это было передано ему через источник, работавший в Управлении общественной безопасности. Ему понравилось это имя, и он подумал, что оно ему хорошо подходит.
Призрак взял за правило знать названия всех разломов, котловин и впадин в морях срединной Атлантики. Он знал расстояние до каждого из них от лондонского аэропорта Хитроу или Шарля де Голля под Парижем, или от крупных транспортных узлов в Амстердаме или Франкфурте. Их объединяли большая глубина и темнота. Любой мусор, попавший в них, было бы практически невозможно извлечь. Он знал время полета от каждого из этих аэропортов до великих трещин и то, как сильно турбулентность может повлиять на скорость самолета.
Теперь Призрак отправился осматривать осла.
Его уши, казалось, уловили слабый гул в воздухе, но поблизости не было ни ос, ни пчел, только песок и камни. В нескольких милях от них был небольшой откос. У подножия утеса приютилась еще одна деревня, и именно оттуда этим утром привели осла. Он знал, что эмир сам купил осла, заплатил за него деньги. Нелепо и не нужно великому и значимому человеку заниматься такими тривиальными деталями, и он сомневался, что лидер понял бы физику и химию того, что требовалось при выборе осла. Животное, покрытое жиром.
Он добрался до навеса, где животное было привязано к столбу, и принялся расхаживать взад-вперед в тени. Животное воняло и жалобно ревело. Вода в нем была опрокинута, и ее не заменили. Призрак ничего не знал ни об ослах, ни о козах, ни о верблюдах: он вырос в городах. Его отец, живший на севере, за границей с Саудовской Аравией, в Эр-Рияде, был клерком в министерстве. Вся его семья объединилась, чтобы собрать деньги на университетское образование для способного ребенка, первого среди них, у кого хватило ума и способностей для получения высшего образования. Многое в его психологическом облике было упущено взрослыми, которые души в нем не чаяли - ему было тринадцать лет, когда самолеты врезались в башни-близнецы, и он восхищался храбростью мучеников. В восемнадцать лет он учился в университете, пробившись в радикальную группу, которая шепотом рассказывала о предательстве Королевства королевской семьей и которые испытывали отвращение к американскому присутствию на территории Саудовской Аравии и внутри страны их братьев, Ирака, – и им было двадцать лет, когда группа была выявлена и все они были арестованы, и каждого из них пытали в полицейских камерах предварительного заключения, а старшего из них казнили мечом. В двадцать три года его освободили, и он направился на юг, туда, где, как он узнал, находилось убежище, пересек горы и пустыню, приехал в Йемен и привез с собой навыки.
Отличные навыки в химии, физике и электронике, но он нуждался в помощи в областях, в то время жизненно важных для него, - медицине и инженерном деле. Ночью приехал хирург из Саны, из больницы Аль-Тавра на Мусайк-роуд; у нее были связи с министерством обороны, и у хирурга было хорошее прикрытие. У ног Призрака стоял холодильник; устройство было окружено тем количеством льда, которое они могли приготовить в холодильнике, работающем от генератора. У него было это, и был зверь, и был хирург, но у него не было груза на грузовике, который, как говорили, продвигался, но медленно, по шоссе, сначала из Адена в Сану, а затем из столицы в мухафазу Мариб. Он должен подождать.
Его бдение не прерывалось. Призрак вызывал благоговейный трепет у тех, кто немного знал о нем. Он был тихим, не приглашал гостей, редко, если вообще когда-либо, смеялся, даже улыбался. Они искали осла с лишним весом, которого трудно было найти в этом уголке Йемена, и он сам был таким же худым, как купленный для него осел. Его волосы были редкими, а борода всклокоченной; его постоянно теребили, пока он думал, перебирая стоявшие перед ним проблемы и ища ответы. У него не было ничего на свете, кроме одной смены одежды и сандалий. Поскольку грузовик опоздал, трое мужчин за полчаса до этого выехали на дорогу, чтобы проверить, нет ли блокпостов на пути в Сану. Всегда лучше пойти и посмотреть самим, чем звонить по телефону мужчинам, которые следили за дорогой.
Ему показалось, что он слышал гул, но, возможно, это был просто шум ветра в ушах. Его избивали в камере предварительного заключения, и у него был поврежден слух. За всю свою жизнь он не выпил ни капли алкоголя, не выкурил ни одной сигареты и не жевал кат по вечерам, как это делало большинство деревенских мужчин. Он никогда не был ни с женщиной, ни с девушкой. Вполне возможно, что его жизнь скоро закончится, и он станет главной мишенью для пилотов беспилотников, прежде чем он поддастся подобным слабостям. Призрак посвятил свою жизнь работе.
Он становился все более раздраженным. Это повлияло на его график; предполагалось, что этим вечером он снова переедет на новую конспиративную квартиру, и там должна была состояться встреча всех людей, жизненно важных для его проекта, к которому он хотел подготовиться. Он жил по жесткому графику, которому теперь угрожали из-за опоздания грузовика. Он также жил под звуки беспилотных летательных аппаратов, воображаемых или реальных, и если бы его опознали или если бы предатель назвал его имя и его транспортное средство, он был бы убит.
Он не мог думать. Рев осла долбил его. Хирург был в тени, но нервничал и хотел уйти. Он вытер лоб и демонстративно взглянул на часы, держа кожаную сумку наготове между ног. Самым драгоценным для Призрака было время, когда он мог подумать, без шума обязанностей, дисциплины.
Ему сказали, что кувейтская газета опубликовала фотографию очертаний головы мужчины. Подпись под ним относилась к Призраку, находящемуся на свободе, но преследуемому в Йемене, а заголовок над пустым изображением говорил о ‘Самом опасном человеке в мире’. Это было хорошее название, но он не улыбнулся; он просто вернулся к своей работе. Грузовик все еще не приехал, солнце стояло в зените, осел становился все более неистовым, и он не был уверен, слышит ли он над собой гул двигателя. Если они знали, где он, он был мертв. Он не ел и не пил, но ждал.
Один из них сидел в кабине. Двое его спутников были далеко от машины. Они съехали с дороги; они проехали по камням и слежавшемуся песку, съехали в овраг, и их не было видно из-за движения на дороге Сана-Мариб. Мужчина в кабине спал, но двое других нашли углубление, откуда они могли наблюдать за дорогой и видеть, патрулируют ли ее военные, оставаясь при этом скрытыми, разве что сверху. Они находились чуть более чем в двух милях от деревни, откуда отправились в путь, и более чем в десяти милях от города Мариб. Они ждали и не слышали и не видели ничего, что могло бы их потревожить, за исключением того, что маленькую змеюку в дюжине футов от них подкрадывала маленькая змея, что было кратким развлечением. Двое мужчин разделили хлеб и посмотрели в поисках грузовика или знака, указывающего на то, что на дороге объявлена военная тревога. Солнце уже перевалило за свой пик, и в их ушах раздавался мягкий, успокаивающий звук.
Они медлили. ‘Характерный след’ оправдал бы запуск ракеты. Треугольник линий связи теперь решал, попытается ли Ксавье, сержант военно-воздушных сил Соединенных Штатов, открыть огонь и забыть лишить жизни трех человек. Потенциальная цель находилась рядом с асфальтированной дорогой в центральной части Йемена. Латиноамериканец кубинского происхождения был системщиком, и если бы поступила команда на запуск "Хеллфайра", именно он нажал бы на кнопку "Титька" и выстрелил. В то утро ему было о чем беспокоиться, потому что они с Марией пытались завести ребенка, пытались вечно, а у нее была назначена еще одна встреча со специалистом, который раз в неделю приезжал на базу Кэннон. Ксавье плохо спал. Позади них находился аналитик разведки, который обсуждал с Каспером, какой угол они хотели бы использовать для проверки, и кто мог изменять фокус и увеличение, а аналитик – это был первый день, когда он, Барт, оказался у них в кабинете – был связан для оценки цели с Hurlburt Fields, который находился в трех тысячах миль от них, на восточном побережье.
Он услышал тихое ворчание Каспера и понял, что ему трудно удерживать устойчивую платформу на ветру, который подхватывал легкого Хищника – словно это была охотничья птица - и подбрасывал его. Экран показал им, что чудак в кабине высунул ноги из открытой дверцы, а один из двух других присел на корточки, чтобы помочиться, а его друг усердно чесал подмышку. У них обоих были штурмовые винтовки, но тот, кто поцарапался, нес в качестве дополнительного украшения гранатомет РПГ-7. В обязанности Ксавьера не входило различать, были ли это вооруженные бойцы или просто парни из племени с обычным оборудованием, характерным для данной местности. И не ему было решать, оправдан ли фирменный удар. Ксавье также не должен был решать, соответствует ли беспилотник и его заряд Hellfire ‘приемлемому уровню насилия’. Заказчик всегда был прав.
Такого раньше никогда не случалось с Ксавьером, ни с Каспером, ни с кем-либо еще из пилотов. Аналитик внимательно прислушивался к тому, что могло бы показаться невнятным бормотанием информации и инструкций, исходящих с базы Херлберт во Флориде. Именно там было принято решение. Он знал, что ему скажут дальше. "Выстрелить и забыть" означало, что он запирал замок, нажимал кнопку и – если реальное дело было похоже на пробные стрельбы на полигонах в южной Аризоне – он видел, как падает столб яркого света. Он любил малышку, своего Хищника, у него был с ней роман, как у мужчин со старыми автомобилями, за исключением того, что он никогда не приближался к аппарату ближе чем на восемь тысяч миль. Его позывной был "Ноябрь Джульетта Браво-3", и техники – в качестве одолжения ему – прислали фотографию с базы "Король Халид". NJB-3 располагался на узком, сдавленном фюзеляже, а Hellfire - на подкрылье на переднем плане. Фотография была смонтирована и в рамке стояла на столе в холле его супружеских апартаментов. Волнение, которое он испытывал, росло: оно нарастало с тех пор, как они пришли на дежурство и увидели, как отъезжает пикап. Если Каспер чувствовал то же самое, то ему лучше удавалось это скрыть, но его дыхание участилось.
Аналитик Барт сказал: ‘У нас есть “вперед”, ребята. В свободное время прицеливайтесь и стреляйте".
Они все знали статистику.
В сети деревень, окружающих город Мариб, были мужчины, женщины и дети, которые услышали рев пикирующей ракеты, когда она летела со скоростью тысячи миль в час и возвращалась домой. Боеголовка поражала назначенную цель с использованием ‘полуактивного лазерного самонаводящегося радара миллиметровой волны’, и в ней находилось восемнадцать фунтов кумулятивного осколочного заряда. Это будет один из 24 000 экземпляров, заказанных Министерством обороны США, с оплатой в размере 110 000 долларов за каждый выпущенный вид оружия. Жители деревни знали об этих ракетах все, что можно было знать, как и боевики "Аль-Каиды" на Аравийском полуострове. Шум скоро стихнет. Затем, когда тишина заглушит грохот взрыва, все будут искать характерный признак того, где произошло попадание. Сначала он поднимался медленно, в виде длинной спиральной струйки дыма, которая затем потемнела и уплотнилась, стала едкой и темной и, наконец, взметнулась вверх.
Призрак прижался к тени под односкатной крышей, в то время как ослик бил задними копытами и натягивал привязь. Он размышлял о том, что именно так закончилась бы его собственная жизнь.
Эмир, пивший воду на своей конспиративной квартире, услышал взрыв, но не встал и не выглянул за дверь. Если бы пострадал именно он, то эта новость очень скоро просочилась бы в международные СМИ.
Солдаты в палаточном лагере рядом с местом археологических раскопок слушали и смотрели на дымовую завесу над горизонтом. Многие благодарили своего Бога за то, что это было далеко от того места, куда направлялась мисс Генри.
Все жили под властью дронов. Мужчины проклинали их, дети шарахались от звуков взрывов, женщины плакали, и через некоторое время дым рассеялся.
Он спал. Когда он спал, он был Белчером или Тобиасом Дарком. Он вздрогнул и проснулся. Он понимал, что моменты максимальной опасности для него – для любого человека, сидящего на обманной диете, – наступали, когда он спал. Он мог бы позвонить по-английски и назвать кодовые имена, контактные данные или места встречи. Проснувшись, он несколько секунд не мог понять, где или кто он, почему он здесь, чего он добивается и когда его вытащат и вернут свободу.
Во сне он был у себя дома, мертвый для окружающего мира, лежал на набитом соломой матрасе, а по его лицу ползали мухи. Целую минуту после того, как он проснулся, царила неразбериха, бегали люди и бормотали голоса. Все успокаивалось, но медленно. И в Сирии, и в Йемене он понял, что задавать вопросы - не его дело. Он ждал ответа. Он не знал, в кого попали, знал только, что если люди были убиты, то их судьба не зависела от него. Его сон был чутким, но достаточно глубоким, чтобы видеть сны. Его отец уехал, и деньги ушли вместе с ним. Его мать подрабатывала на пивоварне. Он был замкнутым ребенком, как и другие на Коленсо-роуд. Он видел себя – наполовину бодрствующим, наполовину спящим - плывущим по улице в пустой дом. Что делать? Иди с другими детьми и делай то, что они делали. Все началось с опрокидывания мусорных баков, обмазывания стен аэрозольной краской и битья стекла в теплицах на приусадебных участках, а затем переросло в кражу из торгового центра, где на первом этаже было достаточно выходов, чтобы банда могла обойти охрану. Море было для него особенным. Когда он не был с ватагой ребятишек, выделывающих дурацкие штуки, он сидел один, глядя на Северное море и наблюдая за проносящимися низкими облаками, и взрывающимися белыми шапками, и качающимися навигационными буями, и бьющимися о стены брызгами. Единственные моменты, когда он был почти счастлив, как Тобиас Дарк, были, когда он был у моря. Давным-давно . ... Но ему было вредно видеть сны, потому что именно так было подорвано прикрытие, был путь к ошибке и были последствия ошибки . ... Он вздрогнул.
Выйдя на улицу, он встал с краю небольшой группы и выглянул наружу. Дым, казалось, рассеялся, уносимый ветром. Это мог быть сбитый конвой или свадебная вечеринка, которая просто выглядела как конвой. Это мог быть один из крупных деятелей движения, который приветствовал его как верующего, друга и человека с индивидуальными талантами, которые можно использовать, или это мог быть пехотинец. После каждого удара беспилотника, если жертвами были они, существовала рутина: приезжала служба безопасности и искала улики и мужчину или женщину, которых можно было бы обвинить. Его опыт работы с деталями, как это было в Сирии, заключался в том, что они были тщательными и методичными и приносили результаты, оправдывающие их существование.
Не как Белчер, не как Тобиас Дарк, а как Товфик аль-Дакир, он был одним из них. Предполагались его лояльность и преданность делу. Парни махнули ему рукой, чтобы он шел вперед, к нему потянулись руки, и его подняли на заднее сиденье пикапа, и он растянулся между ногами на ребристом полу, когда машина набрала скорость. С ним были два саудовца, иракский и суданский мальчик, но он был главной фигурой среди них – не то чтобы он когда-либо злоупотреблял таким положением и вызывал негодование. У него была белая кожа и светлые волосы, и с соответствующим паспортом он мог путешествовать везде, куда движение хотело, чтобы он добрался. Их личное оружие было спрятано за ногами, небрежно завернуто в мешковину. Ему сказали, из какой деревни прибыли мученики. Они и их командиры были разбросаны по общинам, и они могли обеспечить защиту, когда руководители приезжали, навещали и перемещались между конспиративными квартирами. Они жили с деревенскими жителями и ели вместе с ними козлятину, рис и лепешки, просо, сорго и пшеницу и платили за это сполна, а когда они уезжали дальше, мужчины дома благословляли их за смирение и благочестие, и они забирали некоторых молодых людей для военной подготовки и дальнейшего изучения писаний Корана.
Они покинули ту деревню. Это было неподходящее время для путешествия, потому что небо, на котором свет начал меркнуть, было чистым. Густая облачность была лучшей, сильные ветры - хорошими, а сочетание проливного дождя, который был редко, и штормового ветра - лучшим. Они прошли быстро. Водитель должен был предполагать, что за ним наблюдает объектив Хищника, и поэтому не должен был делать ничего, что могло бы вызвать подозрения, не мог петлять по дороге и не мог разгоняться, а затем замедляться в любой попытке обмануть электронику системы стрельбы. Они миновали еще две деревни и увидели толпы мужчин, а их женщины отделились от них. Все смотрели на дорогу и на дым, теперь уже слабый. Сидя на полу пикапа, он мог размышлять о том, что драма удара "Адского пламени", будь то с жертвами или без, длилась не более нескольких минут.
Палатки археологических раскопок находились слева от них. Он увидел солдат: один умывался в ведре, а другой стоял с винтовкой рядом с двумя бочками из-под масла по обе стороны каменной дорожки, поперек которой был натянут шест. Он не видел никакой активности в траншеях – если бы она была там, то копала бы. Он предположил, что она все еще доставляет его сообщение в Иерихон. Он покачал головой и подумал о своей ошибке, и о том, что ошибка может с ним сделать, если ее заметит служба безопасности. Он поморщился и скривил лицо, указывая на свой рот, пока остальные смотрели на него. Он достал из кармана упаковку таблеток, проглотил две, потянулся к пластиковой бутылке с водой, стоявшей на полу, и отхлебнул из нее. Он забыл, что накануне вечером у него разболелся зуб – забывать об этом всегда опасно. Если бы они захотели, руководители могли бы отдать распоряжение, и один пикап направился бы туда, где стоял часовой, сержант подозвал бы его и сказал, что ему больше не рады. Не прозвучало бы ни единого выстрела, палатки были бы разбиты, а раскопки прекращены. Этого не произошло . ... Он зажмурился, как будто боль вернулась второй волной, и суданский мальчик в знак сочувствия положил тонкие пальцы ему на руку.
Последние клубы дыма рассеялись. Там уже была машина скорой помощи, пастух и несколько женщин, которые искали засохшие ветки среди камней. Хилукс привел с собой других бойцов. Не было ни слез, ни громких призывов продолжать войну, ни битья в грудь; но ненависть была у всех на виду и желание отомстить. Вот почему он был важен, его ценили. Он увидел два расчлененных трупа среди камней и обугленные ноги, торчащие из кабины автомобиля. Высоко в небе кружил орел, под ним кружила пара воздушных змеев. Возможно, Хищник все еще был там, выжидая, наблюдая и коротая время в полете. Птицы опустятся, когда машина скорой помощи увезет тела, и будут искать то, чего не хватало, – лучше всего плоть, а затем кости, если взрывом были оторваны хрящи. Сведения, которыми он поделился с молодой женщиной, не побудили к этому. Что делать? Ничего. В его прежней жизни люди собирались на тротуарах, чтобы посмотреть на последствия аварии на Бель-Вю-Уэй или Марина-Уэй, и не играли никакой роли, кроме как стоять и глазеть.
Он не играл никакой роли в этих трех смертях. Он сыграет свою роль в будущих смертях, был уверен в этом – и был уверен, что служба безопасности сейчас будет рыскать среди них в поисках человека, которого можно было бы обвинить в предательстве. Он сказал суданскому мальчику, что его зуб в целом стал лучше, и поблагодарил его за заботу – и проклял ошибку. На какое-то время он забыл о предполагаемой "агонии’ своего гниющего зуба - единственной причине, по которой он навестил молодую женщину и получил таблетки. Сообщение, которое он отправил через Генри, было первым случаем, когда он нарушил молчание. Его не поблагодарили за то, что он сделал, и никогда не благодарили. Он склонил голову в знак благодарности за проявленный мальчиком интерес, снова слегка поморщившись при этом, и задался вопросом, как будет воспринято его сообщение, какую реакцию оно вызовет.
Офис Джерико находился над офисом турагента. Наверху лестницы была тяжелая дверь с медной табличкой "Минерва Трейдинг". За дверью был голый деревянный стол, территория его водителя и двух гуркхов, а в ящике рядом с его коленом, смазанном маслом для плавного и бесшумного открывания, лежал журнал "H & K" с прикрепленным журналом. За этим вестибюлем был еще один стол, занятый его женщиной Фрайди, Пенелопой, которая занималась фиктивной работой по импорту и экспорту. Внутренняя дверь вела к ее главному узлу и защищенным компьютерам. Дверь слева вела в покои Джерико и гардероб, где он хранил одежду, которую иногда считали эксцентричной, а иногда жалкой. У Пенелопы была своя квартира неподалеку. Последняя бронированная дверь вела в его зону связи. Он завидовал своей автономии; кроме как на вечеринке по случаю Дня рождения королевы в посольстве, он никогда не встречался с начальником резидентуры в Омане и не пользовался тамошними безопасными помещениями. Его сообщение было отправлено. Его охватил восторг. Они пришлют команду, должны будут, такой уровень реакции был необходим. Он задавался вопросом, вернулась ли еще девушка в свои канавы в поисках глиняных осколков прежних цивилизаций, и удалось ли ей подключиться к Интернету, и знает ли она, что такое разлом Фарадея и все другие кровавые траншеи на дне Атлантики.
Подробности пока туманны. Большая встреча запланирована на следующей неделе. ‘Эмир’ и ‘Призрак" расскажут основным игрокам о методе атаки для крупной операции. Я ожидаю, что меня попросят быть там. Местоположение не определено. Использую HW в качестве контакта. Белчер
В Йемене и оманском городе Маскат, из которого поступил сигнал, уже стемнело, и на VBX приближались сумерки. Огни отражались от воды Темзы и рябили, когда под ними проплывали грузовые баржи, а Лиззи и Фарук сидели в комнате Джорджа на третьем этаже.
Джордж сказал, что они должны быть там, и в сапогах.
Лиззи сказала, что Дорис едва в состоянии выгуливать пуделя, и перечислила тех, кто был недоступен из-за позора, пьянства или бездействия. Но она согласилась, что требуется чье-то присутствие.
Фарук сказал, что это было только одно имя, один человек, который подходил под это определение.
Лиззи, сорока одного года от роду, нацеленная на карьеру и обладающая энциклопедическими знаниями в йеменских вопросах, сказала то, что Джордж хотел и нуждался услышать. Они сорвали банк, добывая ресурсы, чтобы отправить туда Белчера. Было бы преступлением упустить момент или – что еще хуже – передать его "уважаемым союзникам". ‘Мы достаточно часто выслушиваем от них дерьмо. Это дает нам возможность не ходить к ним с миской для подаяния, хныча".
Фаруку было пятьдесят три. Служба была всей его жизнью. Он редко появлялся на работе позже семи утра и редко уходил раньше восьми вечера и безумно гордился предоставленной ему должностью. Преданность своему начальнику не имела себе равных. ‘ Есть только один человек, Джордж, и мы поступаем по-своему. Так и должно быть.
Джорджу шел шестьдесят четвертый год, и он приближался к концу, что означало бы Бог знает что, кроме прогулки с собакой по холмам Суррея, ухода за садом и того, что его амбиции атрофировались с каждым днем. ‘Сказать вам по правде, когда я приближаюсь к своей лебединой песне, я был бы скорее неравнодушен к выходу “шока и трепета”. Это отвратительное место, и по стандартам жестокости оно все еще находится в средневековье. Поэтому нам понадобятся, наряду с ним, люди с решимостью, мужеством: да, люди, которые пройдут всю милю. Имена от Белчера представляют собой важные цели, которые мы больше всего хотим уничтожить, и мы не будем опираться на костыль нашего союзника. Пожалуйста, приступайте к работе".
Это был момент, которым стоило насладиться.
Стрелок снял винтовку с плеча, осторожно положил ее на простыню, на которой лежал, и изумился.
Он был на Колючем пуху, на 900-ярдовом полигоне Бисли в Суррее. Он стрелял с середины дня. Свет уже гас, а он пробудет без сознания всего четверть часа; ему бы очень хотелось сделать еще дюжину выстрелов. Вдоль линии фронта были растянуты еще три группы, и далеко от них находились цели, по которым они вели огонь. Орудия замолчали, как будто шел одиннадцатый час одиннадцатого дня. Он наблюдал и слышал одобрительные возгласы команды производителя, которой нравилось, что он пользуется их продуктом, и если ему нравились новые вариации их оружия, он говорил им, что они хороши, а если нет, то пожимал плечами и говорил прямо. Он им не принадлежал: по правде говоря, отставной снайпер никому не принадлежал. За последние четверть века он достаточно часто стрелял на Стиклдауне, самом знаменитом полигоне Национальной стрелковой ассоциации, но этот опыт был для него в новинку.
Олень появился из-за сосен справа от него. Его путь лежал прямо перед орудиями. Он превосходно оценивал дистанцию, и если бы он захотел бросить оленя, то установил бы оптический прицел Steiner 5-25 × 56 на расстояние 430 ярдов. Он не пользовался оптическим прицелом, чтобы наблюдать за ним. Он никогда раньше не видел, чтобы олень такого размера вторгался на территорию пастбища. Казалось, он не замечал, что слева от него стояли сторонники стрелков, в том числе одни из лучших стрелков страны. У него были хорошие рога, он был хорошо откормлен с лета и двигался ровной рысью. Несколько человек бросились фотографировать. Он просто наслаждался моментом.
Он был Крысой. Его имя при рождении было Ричард Эндрю Таггарт, когда-то его легкомысленно называли Роджер Альфа Танго, но большую часть своих лет в пехотном батальоне он был ‘Крысой’. Он не возражал, его не смутило это название. Олень ушел от них, возможно, его никогда там и не было, и винтовки снова затрещали, и мишени были опущены, а затем снова подняты. На данный момент это было лучшее, на что он был способен, на Колючем Пуху в сырой полдень, когда лето шло на убыль и приближалась зима. Он стрелял еще пятнадцать минут, затем бросил. Он не распространялся об оружии, и у него не было достойной критики, поэтому ему налили кофе из фляжки, а пистолет Rangemaster 308-го калибра убрали и убрали запасные патроны в коробку. Другие тоже заканчивали сеанс. Он посмотрел поверх них налево, как делал всегда, когда бывал на Колючем Пуху ближе к вечеру. Мужчина был там. Старый, немощный – он плохо одевался, – но прославленный в клубе.
Он сидел в парусиновом кресле, а на фото внизу - винтовка ветерана Второй мировой войны .303 "Ли Энфилд". Еще два года назад он всегда брал с собой маленького спаниеля, хотя, по слухам, тот умер. Этот человек был продавцом в транспортной компании, а теперь стал консультантом, и все, что его сейчас волновало в жизни, - это ‘треск и грохот’ ассортимента. Говорили, что он был стрелком в Ираке, в дни между войнами в Персидском заливе, был своего рода наемником и – почти – принес свободу расовому меньшинству. Закончит ли Крыса так, что о ней будут говорить с почтением? Но мало кто хотел иметь безработного снайпера, отправленного на пенсию.
Запищал его мобильный.
Высокие и широкие кованые ворота были заперты на висячий замок со старой ржавой цепью. Навстречу им выехала машина, затем свернула направо, но прежде чем ее водитель повернул руль, свет фар выхватил фасад здания, и тени от металлических конструкций запрыгали по кирпичу и плющу. Корри Рэнкин стояла, смотрела, а потом свет погас. Маленький фонарик, которого было достаточно, чтобы ориентироваться на тротуаре, не достигал крыльца большого дома или его заколоченных окон. Ухудшение было быстрым. Его телефон разрядился. Он посмотрел на экран и снова убрал его в карман.
Он шел от коттеджа своей матери с двумя спальнями и коробкой шоколада мимо дома, где она работала экономкой, к пабу. Его мать работала у Бобби и Дафны Картер, чьим домом это было. Картеры давно уехали, сосланные налоговиками в Монако, а их сын, заносчивый и маленький засранец, остался в Городе. То, что казалось Корри надежным убежищем, рушилось, крыша проваливалась. Там побывали скваттеры, и место было забаррикадировано на случай их возвращения. Он почти руководил этим заведением, и Картеры проявили к нему огромную доброту: эта доброта распространилась на то, что он нанял ему репетитора во время экзаменов в подростковом возрасте, так что он получил достаточно хорошие оценки, чтобы встать на путь поступления в университет. Без них этого бы не произошло. Немногие из его школы поступили в университет, и он чувствовал, что в какой-то степени отплатил за веру, которую они проявили в нем. Что-то еще осталось в нем от суток в большом доме, когда он жил с матерью в штабе пристрой: слова класс и станции и места. Сын Картеров понимал, какая пропасть разделяла их, и редко упускал возможность напомнить об этом юной Корри.
Для Бобби и Дафны Картер он был ‘незавершенной работой’, небольшим упражнением в "социальной инженерии’, которое они могли бы счесть забавным. Наследием было то, что Корри ощетинивалась на любого, кто ожидал почтения, излучая привилегированность. Дом скоро превратился бы в руины; Картеры наняли бы опытных бухгалтеров, которые смогли бы превратить старую кучу денег в стоящий налоговый убыток. Он услышал уханье совы. За неделю до того, как он отправился в Сирию для внедрения в группу оказания помощи, он привез сюда Мэгги. Они прошли тем же маршрутом от коттеджа престарелых его матери, мимо дома, где скваттеры устроили шумную вечеринку, и до паба на перекрестке в деревне. Единственный раз, когда он привел девушку домой. Он вернулся с приказом отдыхать после выписки из больницы. Его мать не была проинформирована ни Министерством иностранных дел и по делам Содружества, ни SIS о том, что он был похищен и находился в заложниках. Он вернулся сюда, тяжело раненный, и она упрекнула его за то, что он не написал, не отправил ни одной гребаной открытки с освобожденной исламистами территории. Его мать, Рози Рэнкин, была тяжким крестом.
Он добрался до паба. Поступил второй звонок, который был проигнорирован.
Ему нравилось это место. Он приезжал сюда, проводил часок с матерью, прогулялся в паб, присоединился к играм в дартс или бильярд, если мог. В задней части дома рядом с туалетами был сарай с открытой стеной, выходящий в сад, и там он с удовольствием выкуривал сигарету и разговаривал о футболе с парнями, с которыми ходил в школу. Он пил пиво, что-нибудь местное, коротал время и немного смеялся. Он вернулся сюда после полугодового отсутствия, его внешний вид был ужасен, а лицо изуродовано, и они спросили его, не была ли это неудачная косметическая операция. Он рассказал им, что попал под автобус в Иорданской пустыне, когда путешествовал автостопом, и автобус не остановился, и за ним снова ухаживали семьдесят девственниц, которые думали, что он мертв, а они были в Раю и . ... Взрывы смеха, бедлам и слишком много грога. Больше об этом никто не упоминал, и никто в пабе никогда не обвинял его во лжи.
Пришло сообщение. Он заплатил за выпивку, затем проверил: Белчер всплыл. здесь в 7 утра. Джордж.
Он прочитал его, стер.
Его мать уже спала, когда он возвращался из паба, и все еще спала, когда он уходил утром, чтобы вернуться в VBX. Тем временем он общался с гражданами, за защиту которых, как он предполагал, ему платили, и они были в безопасности в своих постелях; они не знали и половины всего этого. Музыкальный автомат играл музыку семидесятых, и это казалось подходящим местом, чтобы убить вечер. Никого в Лондоне не волновало, что его там нет, считали часы до его возвращения. Он представил себе Белчера, его белое лицо и дрожащие руки, потому что он был напуган до смерти. Обратить его было нелегко; но будущее Белчера не было проблемой Корри Рэнкин – и никогда не было. Ему нравились разговоры в баре и теплота.
Если бы его снова вызвали, то это было бы связано с чем-то существенным. Были бы оценены его сильные стороны. Он прошел путь, близкий к смерти, и выжил, что дало ему родословную, но погибло много жизней. У кошки, уютно устроившейся перед камином в пабе, вероятно, было больше жизней в банке, чем у него.
Глава 3
Он приезжал на поезде. ‘ А, Корри, рад тебя видеть. Садись, пожалуйста. ’ Рано утром отправляйся на конечную станцию, потом на автобус. ‘ Лиззи, я уверен, что Корри не откажется от кофе, крепкого, с молоком и без сахара, насколько я помню. Корри вряд ли нуждалась в машине в центре Лондона. ‘ Надеюсь, удачного путешествия . ... и извините за потраченный час, но мы не хотели его терять.
Слабый солнечный свет проникал сквозь тонированные окна, выходящие на мост. Вниз по реке буксировали первые баржи, и земснаряд медленно продвигался вперед. Пешеходы топали по мосту. ‘Чертовски мало времени, чтобы добраться до работы, и для меня ... это будут захватывающие возможности’. Лиззи принесла ему кофе: она была угловатой женщиной с высокими скулами, широкими плечами и острыми бедрами. Она протянула ему картонную мензурку, что означало, что она была из автомата, а не из личных запасов Джорджа. Беря его, он понял, что его рука дрожит, и они все бы это заметили.
Джордж сидел за своим столом, откинув спинку стула, как ветеран, у которого заканчивались возможности руководить крупным шоу. У вешалки с одеждой, под акварелью, изображающей старую набережную Бейрута до того, как гражданская война взяла свое, стоял Фарук в рубашке без пиджака, его мешковатые глаза намекали на то, что он провел там несколько часов. Фарук набросал широкими мазками план, а Лиззи уточнила логистические детали. Джордж был твердолобым воином, который мог присвоить себе все заслуги, если это срабатывало, но был экспертом по уклонению от вины, если что-то не получалось: все они были там, чтобы пристроить Корри в группу помощи при переезде через турецкую границу в Сирию. Корри очень четко помнил, что ему сказали: еще один чертовски ранний старт в день его путешествия. Мы пожнем отличный урожай с этого, Корри. Это очень стоящая миссия. Не высовывайся, будь в безопасности, в чем ты хорош. Его пальцы дрожали, когда он подносил мензурку ко рту: отвратительная жидкость и слишком горячая.
Голос Джорджа сочился энтузиазмом. ‘Это должна быть ты, Корри, потому что у тебя есть проверенные способности к этому и опыт работы с первоклассным игроком – и я не могу представить ни одного другого человека в этом заведении, который лучше подготовлен для выполнения такой задачи. Сейчас мы думаем о копыте, потому что это интеллект, которому всего несколько часов от роду, но мы должны реагировать. У нас нет времени – слава Богу – ходить по комитетам и сталкиваться с брезгливыми. Твоя работа манит, Корри. Итак, что у нас на столе?"
С тех пор как Корри выписался из больницы и вернулся к работе, держать голову опущенной стало настоящим искусством. Было широко известно, что он сделал что-то "особенное", хотя и не знал, что именно, и слухи, возможно, распространились из-за этого небольшого знания. По коридорам поползли перешептывания; кто-то восхищался, а кто-то затаил зависть. Он держался в стороне от догадок. Джордж сделал эффектную паузу и не заметил бы, как тыльной стороной ладони Фарук прикрыл рот, подавляя зевок.
‘ Ваше приобретение Белчера было самой замечательной вербовкой из всех, о которых я знаю. И вы оставили ему номер, который связывал с Джерико, которого я уважаю, несмотря на то, что он неуправляемый человек. Итак, звонок поступил, и контакт был установлен. Была проведена очень эффективная небольшая операция, выделены большие ресурсы, но рассчитанная на долгосрочную перспективу, и мы считаем, что наше предвидение оправдалось. Джерико находится в Маскате и будет оперативным сотрудником, но цель - Йемен. Вы много знаете о Йемене?"
Корри покачал головой, затем снова отхлебнул кофе. Он чувствовал, что Фарук и Лиззи, сидевшие по обе стороны от него, не сводят глаз с его лица.
Джордж сказал: ‘Очень немногие люди действительно много знают о Йемене. Короче говоря, древняя цивилизация исчезла вместе с песком пустыни; за этим последовало своего рода средневековое существование, в котором мы находимся и по сей день. Правительство фактически рухнуло, закон и порядок находятся в руках военных властителей, племенных баронов и АКАП - Аль-Каиды Аравийского полуострова. Если мы всегда будем концентрироваться на ситуации в Ираке и Сирии, продвижении ИГИЛ, обезглавливании невинных людей, есть шанс, что мы позволим некоторым серьезным и преданным оппонентам ускользнуть с наших экранов, людям, которые стремятся причинить нам вред. Если я не буду спать по ночам, а я не отрицаю, что это так, то причиной будет AQAP. Надеюсь, я привлек твое внимание, Корри.
Всегда можно было гарантировать, что он представит спектакль, отмеченный наградами. Если бы Корри отвел взгляд от лица Джорджа, он увидел бы ястребиный нос и блестящие глаза Фарука у вешалки для одежды, а если бы он посмотрел в другую сторону, то увидел бы Лиззи, прислонившуюся к подоконнику, подбоченившуюся, с невыразительным лицом, а за ней – реку, ее медленное движение и пешеходов на мосту. Все так чертовски нормально. Корри знала о демонах, смотрела им в лицо, съеживалась, когда на нее обрушивались удары. Он знал о сокрушительном ударе, который может сломать кость в ноге, и убил пастуха в качестве цены за свою свободу. И те, для кого он носил щит, сидя в автобусах, машинах или такси, мало что знали о внешнем мире и, вероятно, предпочитали не знать большего. Он кивнул.
Мы продвигаемся вперед. К востоку от Саны есть провинция. Там для AQAP практически полная свобода действий. Разведданных мало, это еще мягко сказано. Чтобы внедрить туда агента, требуется огромная удача и огромное мужество от всех, кто задействован на местах, а также твердый кулак. У нас там есть агент - Белчер. Его мужество не ослабевает до сих пор – пусть так будет долго. Я хочу, чтобы ты, Корри, была "твердым кулаком’. Очень скоро, в ближайшие несколько дней, должна состояться встреча, на которой будет присутствовать главный человек в этой области, которого мы знаем как эмира. Есть еще один ключевой игрок – у нас нет его фотографии с тех пор, как он был саудовским заключенным. В тех краях его называют Призраком; его работа - думать вне зависимости от всего, что мы делаем, от каждой меры предосторожности, которую мы принимаем. Что еще более важно, он - создатель бомб с огромным воображением и изощренностью. Также будут чистые люди, собранные со всех континентов, которые поддержат атаку на нашу авиационную систему, хотя как, я не знаю. Где, когда? У нас также нет этой информации. Но мы думаем, Корри, что маленькое окошко немного приоткрывается, и нам нужно воспользоваться моментом, когда мы сможем протиснуться в образовавшуюся щель. Такая возможность может не повториться. Мы доим Белчера. У нас есть тайник, куда он будет передавать информацию. Ты будешь собирать ее и действовать в соответствии с ней. Корри, ты будешь рядом, наготове. Вы будете наблюдать за “устранением” этих ключевых людей. Это санкционировано сверху. Это пользуется тотальной поддержкой. Я уверен, что вы именно тот человек, который нужен для этой операции.
Джордж улыбнулся. Корри непроизвольно облизнул губы.
‘ И, конечно, Корри, ты абсолютно вольна отказаться, если считаешь, что это выше твоих сил. Здесь для тебя всегда будет заготовка, чтобы распространять бумагу. Я бы никогда не хотел иметь на борту человека, на которого давят. Для вас с Белчером это было бы настоящим воссоединением, не так ли? Но, конечно, это ваше решение. Давай сделаем перерыв.
Пастух укрыл Белчера и суданского мальчика.
В возрасте четырнадцати или пятнадцати лет, с гибким телом, малыш наблюдал за козами, пока они искали что-нибудь съедобное среди камней и грязи. Белчер не мог слышать гула, но он мог быть высоко в небе, или ветер мог заглушать легкое гудение двигателя, приводящего его в действие. Они были приведены в состояние максимальной боевой готовности после удара "Адского огня" предыдущего дня.