Лайл не верил в призраков. Он был готов смириться с гипнозом. Он был готов отнестись к экстрасенсорным способностям с некоторой долей скептицизма с недоверием. Он даже утверждал, что не против шутки с гнущейся ложкой. Но призраки… вы, должно быть, шутите!
Это создало проблему.
Адам Кук был мертв. Ни «если», ни «но», ни «может быть» в этом ящике Пандоры. Адам Кук был мертв по-настоящему. Он не просто «был в пути»; к этому времени он уже прибыл бы и занял бы свой собственный уютный уголок ада. Существовали неопровержимые документальные свидетельства, подтверждающие утверждение о «прекращении жизни». Мертв… но мертв!
Теория о том, что у каждого есть дублер, тоже не выдержала критики. Мало кто превышал отметку в шесть футов (около 183 см) хотя бы на два дюйма. А протез ноги — напоминание о ранних годах Кука, когда водитель не мог управлять автомобилем настолько умело, чтобы обогнать полицейского, — выжал последнюю каплю из теории о том, что у каждого есть дублер, из тряпки отдаленной возможности. И это был именно протез; никакая практика в мире не могла скрыть этот легкий, морской перекат, когда левая нога раскачивалась наружу и вперед.
Лайл поспешил к вращающимся дверям и вышел на улицу.
Разумеется, было уже слишком поздно. Кабина растворилась в мраке сырого январского вечера, и уже лишь пара из нескольких десятков задних фонарей отражала красные блики от мокрой дороги.
Лайл стоял там и чувствовал себя глупо.
«Не может быть», — пробормотал он… но он прекрасно знал, что это так .
Проблема тогда в том…
Полное неверие в призраков привело к тому, что менее двух минут назад Адам Кук, живой и здоровый, поспешно вышел из вестибюля этого четырехзвездочного отеля, сел в такси и исчез.
Лайл стоял у входа в отель в состоянии легкого шока и вспомнил…
Три года назад Лайл присутствовал на похоронах Кука. И он был не один. Совпадение почти вышло из-под контроля, потому что Лайл (теперь инспектор-детектив) присутствовал на тех похоронах в компании некоего суперинтенданта (теперь главного суперинтенданта) Блейда, который также заселился в отель как участник конференции.
По необходимости они не участвовали в траурной процессии, а шли на приличном расстоянии позади гроба. Они наблюдали за женой Кука, Лаурой, и его братом, Дэниелом, главными скорбящими, идущими бок о бок и возглавляющими целую вереницу дам и господ в темных костюмах, которыми мог бы гордиться любой кинозвезда. Лаура, в вуали, с трудом сдерживала слезы. Дэниел, с мрачным лицом и, как всегда, выглядел преуспевающим. Затем появились головорезы и подружки — сутенеры и подхалимщики — и впервые Лайл и Блейд сделали расчетливое предположение о реальном размере «фирмы» Кука.
Они восхищались «цветочными подношениями» — казалось, таких нарядных венков и шикарных букетов, что ими можно было бы опустошить все цветочные лавки в округе на многие мили вокруг, — и (немного цинично) соглашались, что микробы, какими бы вонючими они ни были при жизни, делают все возможное, чтобы заглушить зловоние своего двойника после его смерти. Два полицейских сидели рядом друг с другом в задней части часовни. Они слушали музыку из динамиков — тихо звучавшие записанные гимны, которые служили подходящим фоном, — в то время как какой-то неизвестный священник бормотал неуместные слова приторно-сладкой скорби. Они наблюдали, как раздвигаются занавески и гроб — вместе с Адамом Куком — скользит к ожидающей печи.
И на этом, как они сказали друг другу, всё . Конец. Клубок дыма из дымохода крематория, за которым последовала аккуратная маленькая дырочка на ухоженном газоне.
Адам Кук… Покойся с миром.
Они вернулись в свои подразделения, составили отчёты, и на как минимум дюжине дел была проставлена отметка «Закрыто»; каждое дело касалось тяжкого преступления, а четыре из этих преступлений были связаны с убийством. Каждое преступление осталось нераскрытым, и со смертью Адама Кука каждое преступление останется нераскрытым до бесконечности .
Казалось, можно было ошибиться. Ошибиться до ужаса.
Лайл повернулся к швейцару в форме и сказал: «Тот, кто только что ушел — тот, кто слегка хромал, — он взял такси».
«Да, сэр?»
Швейцар задал вопрос. На его форме были награды времен Второй мировой войны. Одна из наград — Военная медаль; это означало, что он был сержантом с мозгами. Выражение его лица говорило о том, что он оставил свои мозги в нижнем ящике шкафа.
«Ты вызвал такси?» — спросил Лайл.
«Я остановил его, когда он проезжал мимо, сэр».
«Вы записали номер?»
«Нет, сэр».
«Как называется эта фирма такси?»
«Нет, сэр».
Улыбка Лайла выдала лжеца в адрес швейцара, когда он спросил: «Описание водителя?»
«Нет, сэр. Прошу прощения, сэр».
«Вы знаете, куда мы направляемся?»
«Нет, сэр».
Швейцар ответил Лайлу улыбкой. Улыбка швейцара означала, что Лайл — настоящий придурок.
Когда он повернулся, чтобы вернуться в отель, Лайл заметил: «Сколько он тебе дал, чтобы ты ничего не знал?»
Лайл проскочил сквозь вращающиеся двери, прежде чем успел услышать ответ.
Его часы показывали, что у него осталось почти полчаса до того, как все соберутся в ресторане «Елизаветинец» на первый обед конференции. На мгновение он задумался о том, чтобы позвонить в местную полицию — начальнику отдела уголовного розыска — и предупредить его, что Адам Кук в данный момент разгуливает по его территории. Это была всего лишь мимолетная мысль. Он знал Кука. Железнодорожные вокзалы и автобусные депо не станут для него способом покинуть город, и он уедет оттуда раньше, чем будут организованы блокпосты. На данный момент Кук был вне зоны досягаемости: он был вне зоны досягаемости в тот самый момент, когда такси затерялось в городском потоке.
Между тем, нашлось время выпить и немного, но серьезно поразмышлять.
Однако сначала Лайл подошел к стойке регистрации.
Все брошюры построены на одном и том же принципе. Стойки регистрации в четырехзвездочных отелях представляют собой вершину вежливого стремления угодить. Это действительно так, когда гость — высокопоставленный клиент, и есть уверенность, что чаевые на прощание аккуратно поместятся в бумажник. Но когда гость — всего лишь инспектор полиции, не при исполнении служебных обязанностей, и один из более чем пятидесяти членов конференции Федерации полиции — и, более того, человек, чей отчет о расходах будет тщательно изучен каким-нибудь бдительным полицейским управлением, и который, следовательно, не будет разбрасывать банкноты Банка Англии, как конфетти, — вежливое стремление угодить становится заметно менее очевидным.
Шикарная молодая леди за стойкой регистрации обладала врожденным чувством собственной важности; в своем воображении она видела себя прямым потомком царицы Савской. С другой стороны, она не считала Лайла каким-либо родственником царя Соломона.
Она печатала. Она продолжала печатать. Она постукивала по клавишам ухоженными пальцами, касаясь каждой клавиши отдельно и изящно, словно щедро одаривая крошечными порциями невидимую, но должным образом благоговейную толпу.
Лайл откашлялся, но, судя по тому, что услышала администратор, она никак не отреагировала; создавалось впечатление, что она не считает простуду, которой мог страдать Лайл, чем-то, что ее касается.
Лайл открыл рот, чтобы что-то сказать, но телефонный звонок опередил его.
Почти пять минут Лайл наблюдал и слушал, как девушка его мечты бормотала: «Да, сэр» и «Конечно, сэр», и делала стенографические заметки в блокноте.
Прежде чем она успела вернуть пальцы на место над клавишами пишущей машинки, Лайл нажал на кнопку звонка у стойки и удерживал ее нажатой, пока секретарь не заметила его.
Наглость Лайла расстроила ее. Нахмуренное выражение лица, выражающее недовольство, не оставило у него никаких сомнений в том, что он является неоправданным вмешательством в гораздо более важные дела.
Она приподняла тщательно нарисованные брови и спросила: «Да?», причём в вопросе даже не было обращения «сэр».
«Меня зовут Лайл. Дэвид Лайл.»
«Один из полицейских». В едва заметной улыбке мелькнула холодная снисходительность.
«Детектив-инспектор Лайл».
Если эта тупая сука хотела играть в короля замка, Лайл был готов ей уступить. Он пробовал вежливость. Теперь он попробовал что-то другое и намеренно выделил слово «инспектор».
Сотрудница регистратуры слегка расширила ноздри и спросила: «Чем могу помочь?»
«Только что ушел мужчина».
"Действительно?"
«Вероятнее всего, он оплатил свой счет».
Мерным, скучающим голосом она сказала: «Один из наших клиентов только что оплатил свой счет».
«Назовите, пожалуйста, его имя».
«Простите». Она покачала головой… но осторожно, чтобы не испортить прическу.
"Извини?"
«Правила отеля. Мне нельзя…»
— Его зовут, — резко перебил Лайл, — Адам Кук. Но я очень сомневаюсь, что он использует именно это имя.
«Извините, мне не разрешено разглашать подобную информацию». Администратор решила продемонстрировать женское упрямство. «Если его чек достаточно хорош, то это всё…»
К ним присоединился швейцар; пожилой мужчина с сутулыми плечами и обвисшими, пропитанными никотином усами. Он явно был очарован этим незначительным спором между Лайлом и лицемерной секретаршей.
Лайл повернулся к нему и резко выпалил: «Один из гостей. Высокий мужчина. Крупного телосложения. У него протез ноги. Он только что ушел. Как его зовут?»
Швейцар посмотрел мимо Лайла на администратора.
Лайл почти прорычал: «Мне плевать на правила этого отеля. Для начала проясните это. Это дело полиции… и на данный момент я выполняю свои обязанности. Теперь, хотите, чтобы я повторил вопрос?»
Швейцар моргнул, и его челюсть слегка опустилась.
«Или, — язвительно заметил Лайл, — вы бы предпочли ответить на этот вопрос, а также на несколько других, в комнате для допросов в ближайшей полицейской камере?»
Привратник на мгновение заколебался, а затем сказал: «Нет, сэр. Это мистер Конвей».
«Конвей?» — Лайл повернулся к девушке за стойкой регистрации и, всё ещё сохраняя недружелюбный тон, спросил: «А вы, мисс? Здесь? Или в полицейском участке? Конвей… в какой комнате он находился?»
Администратор старалась скрыть страх в глазах. Она подвинула ближе кожаный регистрационный журнал, перелистнула страницы, а затем провела пальцем по списку имен.
Она сказала: «Эдриан Конвей. Номер четыреста два. Он… э-э… он заселился сегодня утром. На три дня. Что-то случилось. Ему пришлось спешно уехать».
«В это, — усмехнулся Лайл, — я верю».
«Г-н… э-э… инспектор Лайл, если нам что-то и следует знать…»
«Он забронировал заранее?»
«Нет, сэр. Он только что приехал». Лайл успешно удалила всю лишнюю крахмальную массу со своего фартука. Теперь она обращалась к нему «сэр».
«Оплатил его счёт?»
«Конечно, сэр».
«А адрес?»
«Э-э…» Она снова сверилась с регистрационным журналом.
«Даже не стоит». Гнев покинул Лайла, сменившись усталостью в голосе. «Адрес будет таким же фальшивым, как и название».
«В таком случае…»
«Не волнуйтесь. Чек не будет отклонен». Лайл на мгновение посмотрел на администраторшу, а затем добавил: «Вы чуть не ошиблись, дама. Учитесь на своих ошибках… а? Правила отеля необходимы. Но они не освобождают от допроса в полиции. Верно?»
Администратор пробормотала: «Да, сэр. Спасибо, сэр», и чуть не сделала реверанс.
ДВА
Лайл чувствовал себя немного неловко. Ладно, секретарше действительно нужно было немного стереть пластиковый блеск с ее шикарной попки; ей нужен был короткий, строгий урок хороших манер. Но какого черта?… Вероятность того, что кто-то ее любит, была высока.
У Лайла ещё оставалось время до ужина. Он решил воспользоваться им по максимуму; двойной виски с небольшим количеством воды был ему крайне необходим.
Он думал, что его ждут легкие, но тяжелые два дня; тяжелые, скучные и немного отвратительные. Федерация полиции — это самое близкое к полицейскому профсоюзу, что позволял закон. А это означало столько пустых обещаний, что ими можно было бы управлять с помощью аэростата заграждения, но никаких реальных действий. Они могли принимать резолюции, но не могли бастовать, не могли «работать в замедленном темпе», не могли «работать по правилам», не могли организовывать сидячие забастовки или пикеты. И ладно, по личному мнению Лайла, так и должно быть.
Им разрешали говорить. Их даже поощряли говорить. Так что разговоры шли… и разговоры… и разговоры. После чего разговоры продолжались. Затем они расходились, возвращались в свои подразделения и жаловались.
Ну и что? Но по крайней мере, это был предохранительный клапан.
Именно так на это смотрел Лайл.
Каждый год избранные представители получали четырехзвездочный прием и каждый год выбирали новое место проведения. В этом году им пришлось в последний момент сменить место из-за проблем с персоналом в отеле, который был выбран изначально. Но где бы ни проходило мероприятие, программа всегда оставалась неизменной. Воодушевляющая речь с последующими словами благодарности от какого-нибудь представителя Министерства внутренних дел, после чего высказывались жалобы, произносились громкие заявления, а затем все чувствовали себя глупо, возвращались в свои гнезда и молились Богу, чтобы никто не ожидал яиц.
Лайл был новичком в этом деле, заменой. Он занял место в последний момент; сержант, который должен был представлять полицию, заболел опоясывающим герпесом (черт возьми!), и Лайла спешно проинструктировали и отправили туда в качестве временной замены.
Он не был особо впечатлен. Он приехал одним из первых — примерно в обеденное время — и, поев, расслабился в гостиной и наблюдал, как остальные «прибывают на совещание»… официальное, но для Лайла глупое и бессмысленное выражение, которое он обычно использовал.
И энтузиазма он тоже не испытывал.
Лайл знал полицейских… и узнавал типичных полицейских по мере их прибытия.
Соберите пятьдесят человек, и вы получите квоту грубиянов и квоту идиотов, и совершенно не имело значения, что эти люди были полицейскими. На самом деле, тот факт, что они были полицейскими, делал грубиянов еще более грубыми, а идиотов — еще более идиотскими. И звание, или его отсутствие, тоже не имело большого значения.
Он бегло просмотрел список представителей; добрая половина были сержантами, несколько — инспекторами и главными инспекторами, было немного суперинтендантов и главных суперинтендантов, а кое-где встречались обычные констебли. Были также и женщины-полицейские.
Лайл не сомневался, что в списке было несколько человек, которым они были посвящены; мужчины и женщины, для которых Федерация полиции была чем-то большим, чем просто разрозненная группа полицейских из разных уголков мира, каждый со своим представлением о полицейском рае; мужчины и женщины, готовые столкнуться как с фактами, так и с ограничениями и соответственно обрушивать на них свой гнев. Жертвенные агнцы! Эти немногие закалённые бойцы никогда ничего не добьются. Какое бы звание они ни носили, они будут носить его до конца своей службы, потому что их прямолинейность, от которой глаза загораются, была для них своего рода клеймом Каина.
Но их было немного.
Большинство из них представляли собой обычный срез умеренно слабых и умеренно сильных; умеренно честных и умеренно коррумпированных. Для некоторых эти два дня были не более чем коротким оплачиваемым отпуском; возможностью на несколько часов отдохнуть от жен и детей; коротким периодом мнимого холостяцкой жизни. Некоторые заводили пары с женщинами-полицейскими. Другие находили поклонников в различных барах. Некоторые просто пропивали это время. Конечно, не все. Только дурак стал бы проводить четкую границу между развратниками, пьяницами и борцами за справедливость. Действительно, большинство были похожи на Лайла: пришли, чтобы пройти через обязательную формулу; поднять руки «за» или «против», будучи уверенными, что голоса будут подсчитаны, зарегистрированы, помещены в архив… а затем забыты.
Цинизм?
Если так, то Лайл был не единственным циником там. Он был даже не единственным циником в Американской коллегии адвокатов. За его мыслями прослеживались обрывки разговоров; ответвления аргументов, которые еще предстояло выдвинуть и разрешить, но которые, по сути, уже были решены. Больше оплаты за «неурочное время». «Деньги за опасность» для водителей патрульных машин, борющихся с безумием на автомагистралях. Компенсация беднягам, получившим травмы на футбольных матчах или политических драках. Множество разных способов выпросить деньги, потому что деньги были ответом на все проблемы в службе. От набора персонала до расточительства. От раскрытия преступлений до улучшения условий труда. Деньги! Все это знали и все об этом говорили. Деньги за работу… а потом наблюдайте, как резко падают показатели преступности.
Таково было общепринятое мнение, и оно было абсолютно верным.
Лайл держался подальше от небольших групп спорящих людей. Он пил виски и пытался смириться с неприятным фактом: Адам Кук снова стал известной фигурой в его жизни… и в жизни каждого полицейского к северу от залива Уош.
ТРИ
Лайл сосредоточил свои мысли на братьях; не просто на братьях вообще, а конкретно на братьях Кук. Он знал их почти всю жизнь; он знал их еще с тех пор, как младший Дэниел носил школьную сумку. Они были братьями. Хорошо. Но они также были продуктом своего отца… а их отец был очень странным человеком.
Старик Кук. Вот уж действительно извращенец! Такой же крутой, как любой мужчина на земле, но при этом истинный методист, обожающий адский огонь и проклятия. Он был букмекером, когда ставки на скачки наличными были строго запрещены. В те времена, если хотелось, можно было позвонить по телефону, поставить пять фунтов на любую лошадь, которая тебе нравилась, и, если у тебя была хорошая кредитная история (и если букмекер был готов тебе доверять), это было в рамках закона. Если ты выигрывал, ты шел к букмекеру за своими деньгами. Но если проигрывал?… не было ни одного закона под солнцем, который давал бы букмекеру право выбивать деньги из кармана игрока.
Таким образом, у любой букмекерской конторы, независимо от ее размера, было несколько «коллекционеров».
Это был безумный закон. Каждый букмекер знал его. Каждый игрок знал его. Каждый полицейский знал его. Безумный, нелепый, и он не сработает, потому что он просто не может сработать.
Это привело к появлению нелегальных букмекерских контор. Это позволило каждому букмекеру в мире беспрепятственно обдирать налоговую службу. Конечно, это так. Если что-то незаконно, то, следовательно, нет юридической обязанности вести учет выручки.
Букмекеры разбогатели, и мало кто был богаче старика Кука.
У него был курьер на каждом углу улицы, и (за исключением избранных) ставка принималась либо наличными, либо никак. Он владел пятью процветающими букмекерскими конторами, и, учитывая особенности его мышления, незаконно собранные им деньги сделали его уважаемым человеком в местном обществе.
Он нарушал закон сотни раз на каждых скачках, на каждых скачках, но по меркам округа он был богатым человеком: следовательно, он был «респектабельным».
У него были свои «мальчики». Сборщики, перекупщики, курьеры, продавцы за прилавком. Он пользовался услугами отбросов со всей округи и платил им — следовательно, он «нанимал» их, следовательно, он был «работодателем»: таким образом, он был респектабельным человеком.
Как знал Лайл, это был самообман в грандиозном масштабе, но относительно безобидный; червяк в сознании старика, от которого он никак не мог избавиться.
У него была обычная «договоренность» с местной полицией. (Еще одно доказательство его «респектабельности».) Они «обыскивали» каждую из его букмекерских контор раз в год. Они заранее предупреждали его о дате и времени «рейда». У старика Кука были доказательства, ожидающие изъятия: купоны на ставки, наличные деньги, экземпляры журнала Sporting Life . Он даже предоставил обязательных «постоянных клиентов»: горстку пенсионеров, нанятых на несколько часов. Полиция забирала с собой бланки для внесения залога во время «рейда», и старика и «постоянных клиентов» арестовывали, а затем отпускали под залог, в одном плавном представлении… цель состояла в том, чтобы не мешать более серьезному делу — незаконным ставкам.
Лайл улыбнулся про себя, вспоминая об этом.
Как в суде старик Кук и его «завсегдатаи» вежливо признали себя виновными, после чего Кук тут же оплатил штраф всем. И еще один ежегодный сбор был урегулирован.
Коррупция?
Нет, Лайл так не думал.
Полицейские просто имитировали невыполнимый закон, создавая видимость его соблюдения. Все принимали эту видимость. Даже судьи. Буква закона соблюдалась, дух закона игнорировался, и старик Кук, как и все остальные букмекеры, платил свои неофициальные «лицензионные деньги» улыбающемуся клерку в суде.
И всё это — все эти извращения закона — а старый дьявол всё ещё считал себя «респектабельным».
И многое другое…
В своем воображении старик видел фамилию на высоте мили, высеченную из чистого золота. Сесилы никуда не делись. Мальборо… никогда о них не слышал! Он потратил целое состояние, пытаясь доказать, что настоящий Кук (если вообще что-то) оказался чуть впереди незаконнорожденного Вильгельма.
Старик Кук. Мелкий нарушитель закона. Эксцентричный до последнего. Безобидный, хотя и немного сумасшедший.
Затем он умер и передал свое состояние, а вместе с ним и часть своего безумия, сыновьям, а они оказались отнюдь не безобидными. Умер старик Кук, легализовали букмекерские конторы, а Лайл получил звание инспектора полиции — и все это в один и тот же год.
Адам и Даниэль взяли мини-империю старика, расширили её и нисколько не заботились о том, кто пострадал в процессе. Каждый из них получил свою долю — и даже больше — безжалостности старика, но без спасительной благодати притворной «респектабельности». Их мать умерла через несколько месяцев после смерти мужа; словно тень, которая не могла бы существовать без своей сущности. А затем братья Кук пустились во все тяжкие.
Они хотели власти. Столько власти, сколько можно было купить с помощью страха и запугивания.
И, ей-богу, они это получили… потому что это было доступно для того, чтобы его забрали.
ЧЕТЫРЕ
Лайл потягивал виски, отключился от пустой болтовни и задумался о преступности. О структуре преступности в северных графствах в отличие от структуры преступности в большом городе.
Лондон оказался слишком большим тортом для одной фирмы. Организация Messina подавилась им в 1959 году. Менее чем через десять лет она одержала победу над бандой Ричардсона. Даже братья Крей не смогли его переварить.
Лондон. Большое Яблоко. Третий по величине город в мире. Плотно застроенный район с населением в шесть миллионов человек, большинство из которых законопослушны, и под контролем единой, высокоэффективной, современной машины по борьбе с преступностью. «Скотланд-Ярд». Если отбросить преувеличения (а преувеличений в прошлом не было), то факт оставался фактом: ни одна преступная организация не могла сравниться с «Скотланд-Ярдом» ни по численности, ни по профессионализму. Преступникам — «главаркам» — приходилось обуздать свою жадность, чтобы иметь хоть какую-то надежду на успех. Вместе они должны были разделить пирог, и каждый должен был довольствоваться своим кусочком. Завладеть всем означало потерпеть неудачу.
В провинциях ситуация иная… особенно после завершения строительства сети автомагистралей в Великобритании.
Было время, когда в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе, Шеффилде, Ноттингеме и Ньюкасле существовали свои банды. И хорошие банды: сплоченные, каждая из которых господствовала в своем районе. А сегодня? С севера на юг, с востока на запад простиралась безупречная «Н» автомагистралей.
Все, что было нужно, — это кто-то достаточно влиятельный, достаточно жесткий, достаточно амбициозный, и этому району не хватало сплоченности, которую обеспечивала бы единая полицейская структура.
И порты тоже были. В Лондоне были километры доков, но вместе взятые Ливерпуль, Манчестер, Престон, Ньюкасл и Халл могли бы заставить лондонские доки выглядеть как ничтожная площадь.
Криминальная деятельность в северных графствах была просто ошеломляющей. Все, что требовалось, — это осознание, и братья Кук это осознали. Азартные игры — крупномасштабные азартные игры в подстроенных казино-ночных клубах — проституция, наркотики — лондонские наркотики никогда не распространялись дальше Мидлендса — рэкет, порнография, нелегальная иммиграция — все это.
Начав с пяти процветающих букмекерских контор, Адам и Дэниел Кук построили разветвленное, многогранное криминальное королевство. И поскольку это был не Лондон, им это удалось.
Три года назад были допущены ошибки; испуганные люди стали слишком напуганы и были готовы говорить. Убийства не заставили всех замолчать. Адам Кук находился под круглосуточным наблюдением, потому что Адама Кука вот-вот должны были сбросить с пьедестала и отправить за стены одной из тюрем Её Величества. Ничто не могло быть надежнее. Доказательства накапливались с каждым днем, и как только плотина треснет — как только достаточное количество людей откроет рты — начнётся потоп.
Затем этот мерзавец их обманул. Он умер от сердечного приступа. Вот так просто: медицинская справка, похороны, скорбящие, весь арсенал уловок.
Какой ад ему пришлось пережить!
Лайл допил виски и направился к ресторану «Елизаветинец».
ПЯТЬ
Кремовый потолок, обеденные стулья с плетеными сиденьями, горшечные растения с крупными листьями и все остальное в насыщенных красных и махагоновых тонах. Это был ресторан «Елизаветинская эпоха». Выбирайте любую из двух Елизавет. Комната не была типичной ни для одной из них. Уберите стулья и столы, и то, что останется, напомнит Лайлу длинный бар в задней части какого-нибудь старомодного водевильного театра, где жаждущие посетители толкались, чтобы купить выпивку во время антракта, а барная стойка, тянувшаяся вдоль одной стороны зала, дополняла эту иллюзию. Три ряда круглых столов, каждый на четыре персоны, почти полностью заполняли пространство, и, когда Лайл вошел, гул разговоров доказывал, что он был одним из последних прибывших.
На протяжении всего обеда он сидел, погруженный в свои мысли — мрачные, задумчивые мысли. Он обменивался незначительными любезностями с тремя мужчинами, сидевшими за его столом, но это были пустые и бессмысленные разговоры.
Всё это было совершенно бессмысленно. Конференция, шикарный отель и, что немаловажно, человек, которого он считал (и которого он знал ) Адамом Куком.
На языке научной фантастики это можно описать как смещение во времени; казалось, он прошел сквозь какое-то несуществующее зазеркалье, и мир внезапно перевернулся с ног на голову.
ШЕСТЬ
Адам Кук наклонился вперед, похлопал водителя такси по плечу и сказал: «Хорошо. Теперь езжайте на трассу А1».
Не отрывая глаз от дороги, водитель сказал: «Я думал, вы хотели…»
«А1», — повторил Кук.
«Это долгая поездка».
Кук вытащил бумажник из внутреннего кармана, достал две десятифунтовые купюры и бросил их на пассажирское сиденье рядом с водительским.
Он сказал: «А1, друг. Потом на север, пока я тебе не скажу. Когда они закончатся, я подкормлю ещё. Хорошо?»
Водитель пожал плечами и потянулся к микрофону, прикрепленному к приборной панели.
«Нет», — Кук крепче сжал плечо водителя. — «Вы выбываете из эфира, пока не вернетесь в городскую черту».
«Послушайте, если это что-то вроде…»
«Ничего противозаконного, — мягко сказал Кук. — Личная прихоть… и ничего больше. Я хорошо плачу, чтобы добиваться своего. Трасса А1. Там есть придорожное кафе. Я вам скажу. Потом обратно на базу… и забудьте, что вы меня когда-либо видели».
СЕМЬ
В этом человеке, Блейде, было что-то необычное. По-своему, в тихой манере, он был довольно пугающим. Он откинулся на изголовье кровати, скрестив ноги в чулках на бледно-зеленом покрывале… и слушал.
Он слушал, но не просто слушал; гораздо больше, чем слушал. Ни разу он не прервал почти извиняющийся рассказ Лайла. Ни одного вопроса. Даже вопросительного взгляда.
Он почти не двигался. Создавалось впечатление, что невидимые антенны были тонко настроены на каждое слово, на каждую паузу, на каждое стремление подобрать нужную фразу, на каждое ударение и на каждое повышение и понижение голоса Лайла.
Когда этот человек прислушался, он прислушался … и услышал гораздо больше, чем просто слова.
«Вот и всё», — закончил Лайл. «Простите, если это звучит глупо, но…»
«Не глупо», — Блейд скрестил пальцы за головой. — «Загадочно. Увлекательно. Но не глупо».
«Если бы это был Кук…» — начал Лайл.
«У вас есть какие-либо сомнения?»
«Нет… на самом деле нет».
«Ваши слова звучат неуверенно».
Лайл сказал: «Я видел только его спину. И то лишь на мгновение, когда он уходил, садясь в кабину».
«Поэтому вы не уверены».
«Да, я уверен», — настаивал Лайл.
«Два часа назад?»
«Примерно», — согласился Лайл.
«И ты все это время — что? — „думал об этом“?»
«Ради Бога. Этот человек мертв, или должен быть мертв».
«Так и должно быть», — мягко согласился Блейд.
«Но он, черт возьми, не такой».
«Мы могли бы проверить», — задумчиво произнес Блейд. «Комната четыреста два. Нужно снять отпечатки пальцев. Должны же быть какие-то».
"Нет!"
«Нет?» — выражение лица Блейда сочетало в себе недоумение и легкий юмор.
«Я… э-э… я об этом подумал», — медленно произнес Лайл.
«Конечно», — улыбнулся Блейд и пробормотал: «Два часа».
«Я думаю, что как можно меньше», — сказал Лайл.
"Действительно?"
«У него были — есть и до сих пор есть информаторы, я имею в виду, в полиции».
«Правда?» — Блейд поднял бровь.
«О, ради Бога…»
«Ладно, ладно», — тон Блейда успокоил вспышку гнева Лайла. «У него где-то были доносчики… Если он еще жив, то, вероятно, они у него до сих пор есть».
«Вот что я имею в виду».
«Нет, извините, я не понимаю, что вы имеете в виду. „Как можно меньше“. Что это вообще значит, например?»
«Послушайте». Лайл наклонился вперед в кресле, чтобы изложить дело, которое, как он знал на первый взгляд, было безнадежным. Даже нелепым. Тем не менее, он сказал: «Я не думаю, что он меня видел. Нет… я уверен, что нет. Одна из тех вещей. Одно из тех нелепых совпадений. Я имею в виду… если бы они не сменили отель из-за этой конференции. Судьба? Не знаю… судьба… может быть, мне было суждено его увидеть. Он заселился сегодня утром. Он выселился сегодня вечером. Он не осмелился остаться здесь на ночь. Эта Федерация. Все эти копы. Должно быть, это его до смерти напугало. Он был забронирован на три дня. Я узнал об этом на ресепшене. Но он ушел, под каким-то надуманным предлогом».
«И имя. Адриан Конвей. Те же инициалы. Это закономерность… Думаю, вам не нужно объяснять . Отели. Вы подписываете чековые книжки. Все это добавляется к счету. «AC». Так безопаснее. Черт, это был он. Адам Кук. Этот ублюдок все еще жив!»
«Хорошо. Я убежден», — улыбнулся Блейд. «Адам Кук все еще жив. Давайте пока не будем обращать внимания на то, кого, черт возьми, кремировали…»
«Какой-нибудь бедолага. С такой организацией найти его было бы несложно…»
« Хорошо . Но почему бы не объявить тревогу для всех районов?»
«Мы уже решили. Продажные полицейские у него на зарплате…»
«Я ещё не решил». Улыбка Блейда оставалась неизменной.
«Я думал… я думал…» — тон Лайла стал звучать все более отчаянно. «Разве ты не понимаешь?»
«Его разыскивают все полицейские Великобритании…»
"Нет!"
"Почему нет?"
«У нас есть преимущество», — настойчиво возразил Лайл. «Он не знает, что мы знаем правду».
«Тем более веская причина…»
«Он узнает . Задолго до того, как его заберут».
«Это не следует из текста».
Лайл почти умолял, произнося: «Предупреждение для всех районов. Забудьте о взяточниках. Забудьте о них. Просто… знаете ли… каждый полицейский начнет лихорадочно расследовать. Это то, что вы предлагаете».
Блейд кивнул.
«Это всё испортит», — сказал Лайл. «Речь идёт об Адаме Куке. Дэниеле Куке. Братьях Кук. У них на каждом углу установлены посты прослушивания…»
«Не преувеличивайте, мистер Лайл».
«Вы хотите сказать, что они не узнают?»
«Нет». Это было произнесено медленно. Мягко. Насмешливо.
«В таком случае, какого черта…»
«Я выступаю в роли адвоката дьявола». Блейд сделал паузу, а затем добавил: «Возможно, я также спасаю вас — нас обоих — от больших неприятностей».
«Просто держа это в секрете?»
«Мы не можем держать это в себе, вот в чем загвоздка». И теперь Блейд говорил совершенно серьезно. «Не только мы вдвоем. Это же смешно».
«Да, это нелепо», — вздохнул Лайл, признавая правду.
«Но…» Блейд разжал пальцы, выпрямился и свесил ноги с кровати. «Как можно меньше. Одна из тех работ в рамках программы «Дежурство в другом месте», если мы сможем убедить в этом наших начальников полиции».
Блейд потянулся за открытой пачкой сигарет на прикроватной тумбочке. Он бросил одну из сигарет Лайлу.
Лайл поймал мяч и сказал: «Спасибо».
Блейд щёлкнул зажигалкой, и, когда их сигареты уже тлели, он, казалось, сменил тему, заметив: «Похоже, вы не очень-то восприняли всерьез эту показную пьяную оргию».
«Что это?»
«Эта конференция».
"Ой!"
«Ты первый?»
"Да."
«Разочарованные политики». На губах Блейда сардонически дернулась фраза. «Большинство из них именно такие, гораздо больше, чем просто полицейские».
«А ты тоже?» — возразил Лайл.
«О нет», — Блейд затянулся сигаретой и сказал: «Я, образно говоря, не тот человек. Поэтому меня постоянно отправляют на всевозможные курсы, конференции и тому подобное, на сколько только могут. Это избавляет их от меня и не дает мне натворить ничего плохого».
«Я… э-э… я слышал слухи», — признал Лайл с полуулыбкой.
«Возможно, в этом есть доля правды».
«Чтобы вы не воспринимали вещи слишком серьезно».
«Важные вещи». Блейд сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой. «Главное — распознать важность. Подлинную важность. Вся эта чепуха…» Он осторожно помахал сигаретой. «Вы их видели. Можете догадаться. Они здесь — большинство из них — потому что их никто не заметит. Их сила может функционировать и без них. Возможно, даже немного лучше без них».
Во время разговора Лайл внимательнее присмотрелся к Блейду. Мужчина средних лет. Седовласый. Глаза цвета оружейной стали; необычайно пронзительный взгляд. В целом от него исходила невероятная уверенность, граничащая с высокомерием.
Лайл понимал, почему некоторые из его коллег могли считать Блейда чудаком. Очень опасным чудаком. Почему некоторые могли даже ненавидеть его до глубины души. Его невозможно было однозначно классифицировать. Такие люди — это единичные случаи… уникальные.
У него была особая аура; отчетливое «присутствие», которое мало или совсем не было связано с его внешностью.
Лайл знал, что в полиции это «присутствие» часто носило характер слона. Оно проявлялось в упрямстве, кровожадности, постоянно выпяченном подбородке и взгляде, который редко отличался от пристального испепеляющего взгляда. Такие люди были в каждом подразделении. И их было немало. Они были той самой основой, на которой строилась полиция. Разгневанные люди, вечно воюющие с преступниками, с властью, со своими подчиненными, со всеми .
Такие люди обеспечивали соблюдение закона подобно тому, как каток наносит асфальт на ровную дорожную поверхность. Справедливости ради следует отметить, что эти разгневанные левиафаны правоохранительных органов часто занимали (и столь же часто заслуживали) высокие должности. На них лежала ответственность за то, чтобы закон работал — за воплощение теории в практику, что не всегда было легко, — но при этом они, как правило, попирали нежные мозоли.
Иногда они заходили слишком далеко, а иногда это приводило к искрам.
Практически в каждом расследовании Министерства внутренних дел в сфере правоохранительных органов фигурировал один или несколько таких людей. Они уходили в отставку или были уволены, но это не имело никакого значения. Ничего не терялось… всегда находился похожий гигант, способный заполнить образовавшуюся пустоту.
Но этот человек — этот главный суперинтендант Блейд — не был похож на слона. Продолжая аналогию, он был гораздо больше похож на тигра; спящего тигра, которого лучше оставить в покое. И даже не на тигра… скорее, на отдыхающего тигра, полусонного, но с одним приоткрытым глазом, готового броситься в атаку при первом же признаке враждебного движения.
Его «присутствие» ощущалось в полной мере, и Лайл инстинктивно понимал, что никогда прежде не встречал более целеустремленного человека.
Они несколько мгновений молча курили, и между ними — между этим немного пугающим человеком и Лайлом — вспыхнуло странное единство. Доверие. Мгновенное, но необъяснимое чувство товарищества, и Лайл еще до продолжения разговора понял, что этот человек, Блейд, станет его другом.
Блейд скатал пепел из сигареты в тяжелую стеклянную пепельницу и пробормотал: «Не расстраивайтесь слишком сильно, мистер Лайл».
«Дэвид», — тихо предложил Лайл.
«Роберт». Блэйд кивнул в знак согласия, позволив им обменяться именами. «Боб. Боб Блэйд. Как я уже говорил… не расстраивайся слишком сильно».
"О чем?"
«Вот эта история с Куком».
«Ты имеешь в виду, что ты этого не делаешь…»
«Начальники полиции», — вздохнул Блейд. — «Большинство начальников полиции, как правило, бегают по трамвайным путям».
"Ой!"
«Это удерживает их от темных переулков. Они чувствуют себя в большей безопасности».
«Простите. Я не знаю, что…»
«Они продолжают работать. Чистый нос гарантирует чертовски хорошую пенсию, так что кто может их за это винить?»
«Я не понимаю. Я не с вами…»
«Мой…» — Блейд пожал плечами. — «Думаю, он может. Он рискнет, если ставки будут достаточно высоки».
«Что… э-э… что поставлено на карту?»
«Братья Кук. Адам. Ты же об этом говоришь, верно?»
"Конечно."
«Вот что я имею в виду», — загадочно произнес Блейд.
«Адам Кук?» — Лайл уставился на него. «Боже мой, ставки с ним настолько высоки, что…»
«Нетрадиционные методы. Именно это вы и предлагаете».
«Это… это так?»
«А что ещё, чёрт возьми, делать?»
«Ты имеешь в виду… незаконные методы?» — Лайл вложил смысл в свой вопрос.
«Его не встретишь у парадной двери. Встретишься с задней стороны».
«Ради Бога!»
«Именно поэтому ты и приехал», — мягко сказал Блейд. «Именно поэтому ты здесь».
Наступила тишина, затем Лайл сказал: «Мой начальник полиции это носить не будет ».
«Поэтому ему нельзя об этом говорить».
«Как, чёрт возьми…?»
«Уходите», — улыбнулся Блейд. «Возьмите отпуск. При необходимости — больничный».
«У меня… э-э… есть долг».
"Отлично."
Лайл сглотнул, пытаясь смочить пересохший рот, а затем сказал: «Слушай, Боб, если ты говоришь… Если я правильно тебя понял, ты имеешь в виду что-то вроде шоу в стиле Дикого Запада».
«Это один из способов выразить это».
«Вы… то есть… вы раньше занимались подобным?»
«Однажды», — бесстрастно ответил Блейд.
"Ой!"
Блейд был совершенно спокоен, но это было глубокое, внутреннее спокойствие. Оно напомнило Лайлу идеально настроенный и прекрасно сбалансированный динамо-генератор… внешне неподвижный, но на самом деле работающий на полную мощность.
Блейд вдохнул сигаретный дым, а затем сказал: «Это же твоя идея, правда? Как можно меньше людей в курсе. Я бы сказал, не больше полудюжины… включая Джиллианта».
«Великолепно?»
«Мой главный констебль».
"Ой!"
«Конечно, всё будет неофициально», — объяснил Блейд. Его спокойствие граничило со скукой. «Но нам нужен кто-то на заднем плане — Джиллиант — чтобы дёргать за нитки. Чтобы расставлять полицейских там, где нам нужно… если нам это нужно. Что-то в этом роде. Но Джиллиант не должен знать, зачем. Он не должен знать, что именно. Его имидж. Он ни в коем случае не должен быть запятнан».
«Боже мой!» — выдохнул Лайл.
«Твой голубь, Дэвид». Блейд затянулся сигаретой и улыбнулся. Это была сардоническая, вызывающая улыбка. «Твой голубь, — повторил он. — Ты видел этого человека. Мы можем сделать это по правилам. Никто не рискует. Никто…»
«А Адам Кук выходит на свободу», — резко перебил Лайл.
«Скорее всего, — согласился Блейд. — Или… мы можем поступить иначе. По-другому, в духе «Долг в другом месте». Так, как я думал, ты имел в виду».
"И?"
«Нас всего несколько человек. Рабочие места под угрозой. Пенсии под угрозой. Но никакой бюрократии».
«Свобода под угрозой», — тихо добавил Лайл.
«Естественно». Внезапно Блейд рассмеялся. Это был короткий смех, не более чем громкий смешок. От него на уголках глаз появились морщинки, и он слегка потряс плечами. Он сказал: «Дэвид, ты невиновен. Это уже случалось , ради Бога. Не один раз, а несколько десятков раз».
«Что?» — Лайл уставился на него.
«Эта работа. Работа полицейского. Ей больше века. Закон. Судьи. Суды. Присяжные. Черт возьми, если бы все было оставлено им, мы бы не выжили. Эти ублюдки — настоящие ублюдки — беспрепятственно разъезжали бы по улицам. Мы говорим не о мотоциклах без фар. Мы говорим о тех мерзавцах, которые сами себе законы, или стали бы ими, если бы мы им позволили».
«Посмотри правде в глаза, Дэвид», — Блейд позволил себе выразить негодование. «Специальный отдел. Все остальное — тишина. Изначально это был Специальный ирландский отдел. Террор против террора. Это работало. В столице он закрепился. Они просто убрали слово «ирландский», вот и все. Что ты знаешь о Специальном отделе? Я имею в виду, знаешь ли ты его на самом деле? Не всю ту чушь, которую пишут в книгах и показывают по телевизору. Их истинное место в полицейской системе? Укрощать подонков, которые пытаются контролировать Лондон. Вот и все, Дэвид. Вот и все». Он сделал паузу, затянулся сигаретой, позволил дыму выйти из ноздрей, а затем, более тихим тоном, сказал: «В Лондоне это работа на полный рабочий день. Здесь — в провинции — такое случается. Иногда. Какой-нибудь ублюдок замышляет что-то грандиозное. У него есть власть. У него есть деньги. Он растет, он становится слишком большим, чтобы с ним справлялась обычная, повседневная полиция. Это возможно. Нелегко, но возможно. Затем кто-то должен принять решение. Какой-нибудь начальник полиции. Временный «специальный отдел», но мы называем это «Дежурство в другом месте». Фраза, означающая «ничего не значащее». Фраза, означающая «все». Фраза, имеющая любое значение, какое вы захотите ей придать, потому что никто не имеет права спрашивать, что именно она означает».
«Я… э-э… я слышал слухи», — пробормотал Лайл.
«Конечно. Все так делали. Каждый полицейский со стажем. Но те слухи, которые просачиваются, касаются лишь самых потаённых сторон дела. Мужчины и раньше рисковали своей работой — своей жизнью . Наступает момент, когда это становится необходимым. Иногда это срабатывает…»
«А если нет?» — робко спросил Лайл.
Блейд усмехнулся и сказал: «Ну и что с того?»
ВОСЕМЬ
Дремлющий тигр.
Лайл усмехнулся про себя, вспомнив это очень удачное сравнение. Дремлющий тигр… и он схватил зверя за хвост; более того, он, возможно, уже оседлал его и вот-вот, со всей своей яростью, понесется навстречу гибели.
Эта мысль немного беспокоила его, но не слишком сильно. Было странно, что он так доверял Блейду. Как правило, он никому не доверял больше, чем был готов доверять самому себе — мужчины, как он заметил, склонны быть очень озабоченными собой, когда дела идут плохо, но в случае с Блейдом эта мысль, если она вообще приходила ему в голову, была лишь мерилом, по которому можно было оценить разницу между Блейдом и другими мужчинами.
Блейд сказал ему, что им придется выйти за рамки закона; он настаивал на том, что для того, чтобы загнать Кука в угол, а затем уничтожить его как преступника, это было практически неизбежным.
А если бы их поймали?
«…очень жаль».
Замечание неженатого мужчины. Это точно. Мужчина, имеющий семейные обязанности, жена и дети, никогда бы не отмахнулся от разрушения своей жизни так легкомысленно.
Лайл сидел в кресле, в пижаме и халате, и курил сигарету, размышляя о последних нескольких часах. Он не занимался самокритикой. Он был уверен, что поступил правильно. Чтобы загнать Адама Кука в угол — чтобы разгромить империю Кука — требовалось нечто менее неуклюжее, чем объединенная полицейская служба Соединенного Королевства. Нужен был крошечный отряд, похожий на спецназ. Горстка людей — полдюжины, как предложил Блейд, — освобожденных от оков «власти», и каждый из них был готов и способен…
Для чего?
Некоторые из возможных ответов на этот вопрос вызывали у Лайла затруднения.
Вместо этого он думал о прошлом.
Блейд был холост… в этом он был уверен.
Лайл?
Лайл был одним из тех, кто когда-то был женат; полицейский, который слишком часто ставил работу на первое место. Или нет? Может быть, это было одно из тех дешевых, готовых решений, позаимствованных из заурядных романов о полицейских и преступниках? Типичная ситуация, когда многострадальная жена ставит ультиматум: «Выбирай. Я или полиция. И то, и другое не получишь»?
Нет. Лайл так не думал. Это было слишком легкомысленно; слишком просто.
Если бы он был мясником, пекарем или даже свечником (если бы производители свечей еще существовали), результат был бы тот же. Абсолютно тот же. Единственное, что их объединяло — единственное, что у них когда-либо было — это физическая близость. Ничего больше. А секс — даже хороший секс — со временем приедается. Она ушла от него. Она не жаловалась на работу. Она вообще не жаловалась. Ей надоело, и она ушла, а он и пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее.
Странно, что именно сейчас он вспомнил, и впервые вспомнил с такой правдивостью, что вспомнил брак, который никогда не был идеальным и который растаял, как снег под проливным дождем.
Лайл обычно не зацикливался на прошлом.
Сегодня… это был единственный кусочек реальности. Вчера было его воспоминанием. Завтра было его сном. Сегодня было «тем самым»; сегодня — этот самый час — эта самая минута — эта самая секунда… все остальное было невидимым или неизбежным мусором. Такова была его философия всегда. Философия прирожденного «одиночки».
Но теперь…
Возможно, он немного боялся завтрашнего дня. Или, если не завтрашнего, то послезавтрашнего. Возможно, Блейд вызвал у него это чувство тревоги, это тревожное ощущение, которое мешало ему лечь в постель.
Блейд…
Блейд уже использовал свои связи.
Обращение к председателю конференции. Что он сказал, Лайл не знал. Какое оправдание он привёл, Лайл даже не мог предположить. Но в этом году конференция пройдёт без присутствия начальника полиции Блейда и детектива-инспектора Лайла. Завтра утром они должны были вместе отправиться в подразделение Блейда, чтобы представить предложение начальнику полиции по имени Джиллиант.
Этот человек, Блейд, умел многое.
Лайл засунул сигарету в пепельницу на прикроватной тумбочке, сбросил тапочки, снял халат, перекинул его через спинку кресла и забрался в постель.
Выключив прикроватную лампу, Лайл почувствовал это, эту глубокую уверенность. Что он вот-вот станет свидетелем события, которое изменит всю его жизнь.
ДЕВЯТЬ
Первый шаг был до смешного прост.
Блейд надел свой мак, вышел из отеля через боковой вход, подошел к стойке регистрации, прошел через вращающиеся двери, подошел к ресепшену и сказал: «Номер четыреста два, пожалуйста».
Не бросив ни единого вопросительного взгляда, ночной портье отстегнул ключ с многочисленными надписями и передал его.
И вот вам, подумал Блейд, вся та безопасность, которую обеспечивают четырехзвездочные отели.
Уборщицы еще не приступили к работе в номере четыреста два. Он был таким, каким его оставил Кук (если это был Кук) .
Блейд знал, где искать; в ванной никто не пользуется перчатками. Он нажал на педаль пластикового мусорного ведра, поднял крышку, и вот оно. Трехдюймовая полоска глянцевой бумаги, натянутая на сиденье унитаза; слегка нелепая уловка, которая якобы «доказывала», что унитаз, будучи гигиенически очищенным, с тех пор не был тронут человеческой задницей.
Это для начала.
В течение следующих пяти минут Блейд обнаружил не совсем высохший стакан на полке над умывальником, полоску для чистки обуви из вощеной бумаги в мусорной корзине в спальне и в той же корзине выброшенную пачку, в которой когда-то лежали двадцать сигарет.
Блейд вынул пластиковый пакет из мусорного ведра в ванной, аккуратно положил туда свои находки и вышел из комнаты.
Если бы в номере четыреста два проживал Адам Кук, Блейд знал, что уносит с собой часть отпечатков пальцев Кука.
ДЕСЯТЬ
«Медь», — сердито пожаловался Кук. «Это чертово место кишит грязью. Из всех проклятых отелей…» «Забудьте об этом».
Дэниел Кук положил руки на руль седана Peugeot 504 TI и ухмыльнулся, глядя на ослепленную светом фар Великую Северную дорогу, которая мчалась к ним навстречу. В ответ на срочный телефонный звонок он забрал Адама из ресторанчика при придорожном кафе на трассе А1, и, похоже, смущение его старшего брата забавляло его.
«Боже мой! Если бы кто-нибудь из них меня заметил, узнал…»
«Ты мертв», — проворчал Дэниел. «Забыт».
«Да ну только мечтай об этом!» — усмехнулся Адам.
Между ними не было никакой напрасной братской любви. Как и у многих мужчин, разделяющих первостепенную роль в каком-либо деле — законном или незаконном — взаимное недоверие разрослось до такой степени, что затмило любую надежду даже на настоящую дружбу. Их характеры мало способствовали этому. Для обоих фундаментальная честность была мерилом наивности и первостепенным принципом глупости. Они нуждались друг в друге. А кроме этого… ничего.
Дэниел плавно перестроил машину в полосу для быстрой езды, и стрелка указателя скорости медленно поднялась до отметки в девяносто градусов, когда они пронеслись мимо раскачивающегося тяжелого груза. Первые капли снега полетели в их сторону в лучах фар, и Дэниел включил дворники, чтобы очистить лобовое стекло.
Дэниел сказал: «Идея с Ральфом-мальчиком. Она по-прежнему ужасна».
«Вам», — бесстрастно ответил Адам.
«А что происходит, когда тебя нет рядом?»
«Я свяжусь с вами».
«Ради Христа, он нам не нужен».
« Он мне нужен».
"Ты?"
«Я тебе не доверяю, младший брат». Адам Кук наклонился вперед, схватился за левое бедро и поправил протез, установив его в более удобное положение. «Это причина. Чертовски веская причина».
«Боже мой!» — гнев Даниэля вспыхнул. Машина ответила сочувственной яростью, когда он резко выехал на встречную полосу, чтобы обогнать другой грузовик. «Если бы я хотел, чтобы тебя забрали — если бы я хотел провернуть какую-нибудь аферу — был бы я здесь сейчас? Был бы? Ты бы был здесь, в этой чертовой машине? Я мог бы просто поднять трубку. Вот и все. Этого было бы достаточно. Сказать им, где тебя найти. А потом что? Ты бы сидел где-нибудь в какой-нибудь проклятой комнате для допросов. Залечивал сломанную руку. Ради Бога! Ты что, такой тупой?»
«Нет», — Адам улыбнулся, вспоминая собственные мысли. «Не из-за сломанной руки, парень. А из-за того, что я понял. Понял. А потом подсунул этой мерзости свои яйца на блюдечке. И ты это знаешь … вот почему ты пришел».
ОДИННАДЦАТЬ
Проблема Лайла заключалась в том, что он не питал особой симпатии к начальникам полиции. Их должности не столько пугали его, сколько вызывали отвращение, с таким количеством помпезности и блеска мебели, которое только подпитывало чье-то самолюбие. Как люди, они были не более чем обычными представителями человечества; кто-то хорошие, кто-то плохие, большинство же составляли аутсайдеры. Хорошо, но как институты они были ненастоящей роскошью. Во-первых, они не были «констеблями»; они не были работающими полицейскими; те, кто работал на улице, так долго не работали на улице, что их мыслительные процессы были почти допотопными. Они выполняли чисто административную функцию; они давали печать авторитета документам, циркулярам, файлам и прочему, над чем работали люди более низкого ранга.
Их главный грех? То, что они ни черта не знали о том, что происходило в их собственных войсках.
Личный опыт Лайла…
Рабочий-полицейский — настоящий болван — роняет чушь. Он пытается это скрыть… что же ещё? Если ему это не удаётся, об этом узнаёт его сержант, и (поскольку сержант несёт ответственность за эффективность или неэффективность подчиненных) сержант пытается это скрыть. По той же причине, если сержант не может это скрыть, об этом пытается скрыть инспектор. Затем главный инспектор, затем суперинтендант, затем главный суперинтендант. Все они изо всех сил стараются не допустить, чтобы слухи об этом проказнике дошли до кабинета начальника полиции.
Так что же начальник полиции знает о своем подразделении?
Если он не уникален, он знает только то, что объединенные усилия сил не могут ему помешать узнать. Только «хорошие» вещи беспрепятственно проходят через этот фильтр сокрытия. Оплошности (если это вообще возможно) выявляются и устраняются задолго до того, как они дойдут до высшего руководства.
Многих начальников полиции обвиняют в том, что они «живут в башнях из слоновой кости». Да, именно в тюрьмах из слоновой кости. Тюрьмах без окон. Тюрьмах, тщательно построенных их собственными подчиненными. И в этих тюрьмах тупые ублюдки с удовольствием получают постоянный рацион из сахара, специй и всего самого лучшего… потому что кому, черт возьми, нужен начальник полиции, чтобы знать, что его ведомство разваливается на части?
Личный опыт Лайла…
Вот почему Лайл не питал особой симпатии к начальникам полиции.
Но здесь было одно из исключений. Этот человек, Джиллиант, главный констебль Блейда.
Через пять минут Лайл всё понял. Никто — абсолютно никто! — не смог бы обмануть этого персонажа, и с каждым таким начальником полиции полицейская служба превратилась бы в ад, а коррумпированное братство всерьез задумалось бы о массовом харакири.
Джиллиант не носил униформу; вместо этого на нем был сдержанный костюм дымчато-серого цвета, белая рубашка и темно-серый галстук. Этого было достаточно. Лед в глазах свидетельствовал о его положении. Манера, с которой он задавал вопросы, подтверждала его звание.
Он сидел за своим столом, разделив внимание между Блейдом и Лайлом, и слушал, как они рассказывали свою историю.
«Адам Кук», — мягко произнес он.
Лайл сказал: «Он всё ещё жив, сэр».
«Скоро узнаем». Джиллиант повернулся к Блейду. «Думаешь, у тебя есть отпечатки пальцев?»
«Если это Кук, то у нас есть его концентраты». Блейд взглянул на пластиковый контейнер на ковре рядом со своим креслом. «Они всё ещё будут в архиве… их уничтожат только через семь лет».
«В таком случае, в отдел отпечатков пальцев следует поместить…»
«Нет, сэр». Блейд предвидел предложение Джиллианта, вмешался и пресек его, не дав ему завершиться. Он сказал: «Как можно меньше людей».
«Если мы согласимся с планом инспектора Лайла».
«Пока мы не примем решение, — настаивал Блейд, — сделайте это обычным способом, и весь отдел снятия отпечатков пальцев узнает об этом в течение часа».
«Есть предложения?» — Джиллиант сложил указательные пальцы и поднял брови.
Блейд сказал: «Я спущусь в отдел отпечатков пальцев. Осмотрюсь. Там наверняка найдется запасной увеличительный прибор. Проверю ».
Казалось, Джиллиант обдумывал эти слова с сосредоточенностью, сравнимой с работой измельчителя бумаги. Затем он согласно кивнул.
Он начал осторожно постукивать по губам сложенными указательными пальцами, а затем пробормотал: «А каков был план? Если предположить, что это был Адам Кук?»
«„Долг в другом месте“», — тихо сказал Блейд.
«Всеобъемлющее выражение». Джиллиант позволил улыбке коснуться своих губ, продолжая постукивать по ним указательными пальцами. «Оно может означать так много всего».
«Несколько человек», — сказал Блейд.
«Полностью свободен выбор ?»
«Разрешено делать то, что необходимо».
«Что они считают необходимым?»
«Да», — Блейд кивнул один раз. «Неофициально… и готов взять на себя ответственность, если что-то пойдет не так».
Разговор этих двух мужчин в непринужденной манере заворожил Лайла. Вопросы и ответы идеально сочетались. Гармония была безупречной и мгновенной. Это не было обсуждением между начальником полиции и старшим суперинтендантом. Никаких повышенных голосов. Никаких театральных сцен. Никаких приказов. Никаких покорностей. На данный момент Джиллиант и Блейд говорили как равные; как люди, для которых эта таинственная «должность в другом месте» не представляла никакой угрозы и не нуждалась в объяснениях… просто обсуждение.
«Кто?» — мягко спросил Джиллиант.
«Лайл и я».
"И?"
«Мужчинам, которым мы можем доверять, нужно доверять как можно меньше».
«Джойс?» — предположил Джиллиант.
«Да? Я его не очень хорошо знаю».
«Думаю, да». Джиллиант снова позволил улыбке коснуться своих губ. «Рэндал Александр Осберт Джойс. Один из наших самых «современных» офицеров».
«Если он будет в хорошей форме», — сказал Блейд.
«Мы можем с ним связаться».
Блейд согласно кивнул.
«Ленни?» — предположил Джиллиант.
«Заместитель начальника полиции?» — Блейд слегка удивился.
«А звание здесь имеет значение?» — спросил Гиллиант.
«Нет… конечно, нет».
«Он совсем не похож на полицейского».
«Верно», — усмехнулся Блейд.
«Если он будет с вами согласен?»
«Хорошо». Блейд позволил улыбке остаться на лице. «Несомненное преимущество».
«Этого достаточно?» — спросил Джиллиант.
Блейд помедлил, а затем спросил: «Коллинз?»
Теперь настала очередь Джиллианта выглядеть удивленным.
«Я знаю, — сказал Блейд, — он на пенсии. Это может быть преимуществом».
"Действительно?"
«Мнение человека, не связанного с полицией».
"Возможно."
«И, как и двое других, он совсем не похож на подходящего кандидата».
«Я ему позвоню», — сказал Джиллиант.
"Спасибо."
"Больше?"
«Нет», — уверенно произнес Блейд. — «Если все согласятся. Нас пятеро… хорошее круглое число».
«Приятная округлая фигура», — согласился Джиллиант. Он перестал постукивать губами. Внезапно — словно по щелчку внутреннего выключателя — он стал решительным. Почти беспокойным. Он растопырил пальцы, положил руки на стол и повернулся к Лайлу. Он сказал: «Это задание „В другом месте“, мистер Лайл. Полагаю, вы согласны?»
«Да, сэр». Лайл кивнул головой.
«Предыдущий опыт?»
«Нет, сэр. Никаких».
«В таком случае, — Джиллиант взглянул на Блейда, — пока главный суперинтендант проверяет отпечатки пальцев, я думаю, нам с тобой стоит поговорить».
ДВЕНАДЦАТЬ
Автомагистраль A1 — гораздо более старая и «уютная» дорога, чем M1; это Великая Северная дорога, и на протяжении веков она соединяла две столицы, Лондон и Эдинбург. Когда-то она была кошмаром для автомобилистов, печально известная своими пробками, извивающимися по узким улочкам рыночных городов. Эти времена прошли; теперь A1 огибает старые города и представляет собой скоростную двухполосную автомагистраль. Она отличается от M1 тем, что не является обозначенной «автомагистралью», а это, в свою очередь, означает, что на всем своем протяжении она пересекается примерно каждые несколько десятков миль кольцевыми развязками, где основные дороги пересекают ее с востока на запад.
Одна из таких кольцевых развязок находится на пересечении трассы A61 и A1 у Балдерсби-Гейт. Это одна из самых «коварных» кольцевых развязок; место, где, несмотря на улучшения, изменения и искренние попытки дорожной службы выяснить возможные причины, постоянно происходят аварии.
Сотрудники полиции Северного Йоркшира скажут вам, что кольцевая развязка Балдерсби-Гейт — это «настоящая сволочь», особенно когда на дороге лежит снег и до того, как муниципальная служба посыплет дорогу песком, чтобы протектор шин мог зацепиться за что-нибудь.
Дэниел Кук погиб на кольцевой развязке Балдерсби Гейт.
ТРИНАДЦАТЬ
«Силлтоу опередил своё время на много лет. Думаю, вам это и так понятно». Джиллиант, положив ладони на стол, выпрямил руки и откинулся на спинку стула. Он продолжил: «Он разгромил шеффилдские банды. Своим путём… единственным путём. Он боролся с ними на их собственной территории. На улицах. Он боролся с ними лицом к лицу. Полицейский против бандита. Бандиты носили оружие. Силлитоу лично отбирал своих офицеров, и они не были вооружены. Даже дубинок. В штатском, мастера грубой борьбы… вот и всё. «Казаки Силлитоу». Так их называло криминальное сообщество, а позже и широкая публика. «Казаки Силлитоу». Такой команды никогда не было… Сомневаюсь, что когда-нибудь будет».
«Глазго… вы, конечно, знаете о Глазго. Банды, использующие бритвы. Вопрос о введении военного положения оставался открытым. Они попросили Силлитоу взяться за это дело. Он согласился — при условии, что сможет взять с собой своих «казаков». Он навел порядок в Глазго. Тем же самым способом. Безоружный полицейский против вооруженного бандита. Это был Силлитоу. Ходят слухи, что он придумал термин «Долг в другом месте». Для своих «казаков». Это было все, что нужно было знать их старшим офицерам. Не где. Не о каком долге. И никому не разрешалось задавать вопросы».
Джиллиант сделал паузу, на мгновение уставился на лицо Лайла, а затем продолжил: «Некоторые подразделения больше не используют это выражение. Некоторые подразделения обесценили его… они используют его для обычных задач наблюдения. Но для некоторых подразделений — включая наше — «Долг в другом месте» означает то, что имел в виду Силлитоу… вероятно, даже больше, чем он сам это подразумевал. Это означает отбросить все щадящие меры. Сражаться на равных, без каких-либо ограничений. Сражаться за победу… даже если это требует выхода за рамки закона. Вы меня понимаете, инспектор Лайл?»
«Да, сэр», — голос Лайла звучал немного прерывисто, словно неиссякаемый энтузиазм собеседника задел его за живое.
Джиллиант сказал: «Я немного знаком с вашим начальником полиции».
«Да, сэр». На этот раз это больше походило на вздох.
«Э-э-э, джентльмен».
Лайл кивнул.
Джиллиант изменил свою выпрямленную позу. Он наклонился вперед, сцепил пальцы и положил предплечья на стол.
Он сказал: «Это будет означать ваш временный перевод. Из его подразделения в мое».
«Он может возразить», — тяжело произнес Лайл.
« Вы возражаете?»
«О нет, сэр. Я бы…»
«Если выразиться дипломатично, он воспримет это как комплимент?»
«Я… э-э… полагаю, что да». Лайл подавил улыбку. Этот человек, Джиллиант, знал своих товарищей, а точнее, своих коллег, главных констеблей. Он знал их слабости… и как ими пользоваться.
Джиллиант сказал: «Тебе нужно будет заполнить заявление на отпуск, Лайл. Бессрочный отпуск. Сегодняшняя дата. Подпись, но не запись. Это официальное освобождение. Боюсь, таковы правила этой игры. Если кто-то из вас — или несколько человек — переступит черту и будет пойман, остальные отрекутся от вас. Они не были с вами, они не часть команды. Конечно, полиция отрекается от вас. Вы «в отпуске». Понимаете?»
«Да, сэр», — тихо ответил Лайл.
"И?"
Лайл сказал: «Я хочу, чтобы Адам Кук был там, где ему и место».
«Хорошо». Гиллиант улыбнулся и удовлетворённо кивнул.
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ
Адам Кук всплыл на поверхность, а затем снова погрузился в темноту бессознательного. Вверх, потом вниз. Приближаясь, потом отступая. Огромные расстояния… длинные туннели… глубокие водовороты.
И, конечно же, боль.
Боль, когда он вынырнул, была почти невыносимой. Боль и резкие вспышки воспоминаний. Дэниел, крутящий руль и выкрикивающий ругательства, пока машина отказывалась реагировать. Долгий, дикий занос машины; нарастающая сила центробежного давления; удар о бордюр, покачивание машины, визг металла, когда левая сторона Peugeot пронеслась вдоль ряда бензоколонок… а затем дверь отсутствовала.
Затем наступает темнота…
И всегда боль…
Мир кружился, когда он, словно катапультируясь, перелетал через живую изгородь; что-то — машина — пылающий шар, катящийся с северной полосы на южную; сирены; полицейские; пожарные; машины скорой помощи; мигающие синие огни; мигающие янтарные огни… и животный инстинкт оставаться неподвижным и прижаться к тому небольшому укрытию, которое давала изгородь.
Затем наступает темнота…
И, конечно же, боль…
ПЯТНАДЦАТЬ
Решение было принято. Работа в рамках программы «В другом месте» началась, и, используя любимый астронавтами жаргон, «все системы готовы». Блейд протер содержимое пластикового контейнера и, сравнив результаты с отпечатками, каталогизированными в «Деле мертвецов», неопровержимо установил, что Адам Кук был обитателем комнаты номер четыреста два; сравнение было проведено тихо — тайно — и, получив таким образом немедленное доказательство, Блейд поместил сравнительные отпечатки обратно и вернулся в кабинет Гиллианта.
Пять человек знали, что Кук всё ещё жив. С Коллинзом (с которым Лайл ещё не встречался) их было бы шесть. Шесть полицейских с очень большой тайной. Очень опасной тайной. Тайной, которую они должны были хранить со всей возможной ревностью.
И всё же Лайл задавался вопросом…
Блейд, он знал; Блейду он уже доверял. И Джиллианту тоже; Джиллиант смягчил прежние взгляды Лайла на главных констеблей.
Но двое других — Леннокс и Джойс. Боже мой, что он должен был думать? Насколько уверенным в себе он должен был быть?
Леннокс. Отвратительный мужчина. Тучный мужчина, мужчина с животом, как у газомера. За пределами преувеличенной непристойности приморских открыток Лайл никогда не видел человека с такой фигурой. Он был Фальстафом, растолстевшим даже больше, чем предполагал Шекспир. Он был помощником начальника полиции (по уголовным делам), но одевался как комик из мюзик-холла: клетчатый костюм, галстук-бабочка и растрепанные во все стороны редкие волосы. Черт возьми, он не соответствовал образу, не соответствовал одежде, не соответствовал речи. Он был либо дурным юмором, либо…
Или что?
Лайл в отчаянии закрыл глаза и отказался даже думать об ответе.
Он открыл глаза и увидел детектива-констебля Рэндала Александра Осберта Джойса, и его охватило такое же беспокойство.
Джойс был одним из современных, «современных» детективов-констеблей. У него были волосы до воротника, бакенбарды и свисающие усы. Его одежда (по-своему) была такой же экстравагантной, как и у Леннокса. Она включала в себя нейлоновую рубашку винного цвета, ярко-желтый галстук вместо обычного галстука, коричневый вельветовый пиджак с поясом и карманами на молнии, армейские твиловые брюки и туфли цвета хаки.
У Лайла не было веских причин сомневаться в том, что и Леннокс, и Джойс — хорошие ловцы воров, и, несомненно, ни один из них не был похож на полицейского. В самом деле (учитывая, что и Джиллиант, и Блейд считали их обоих первоклассными копами), у Лайла не было причин сомневаться ни в чём. Но факт оставался фактом: он сомневался . С двумя другими, подобными Блейду, он чувствовал бы себя счастливым и уверенным. А так… его сомнения почти переросли в панику.
Блейд, похоже, почувствовал дискомфорт Лайла.
Он ухмыльнулся и сказал: «Твой первый… разумеется».
"Что?"
«Эти трюки, которые можно провернуть, не выходя из-под прилавка».
«Да», — признал Лайл.
Подбородок Леннокса задрожал, он усмехнулся и сказал: «Не волнуйся, сынок. Все дело в том, чтобы не позволить плохим парням монополизировать рынок».
«А?»
«Приподнимите ветер, друзья. В эту игру могут играть двое».
Лайл пробормотал: «Да, сэр. Я… э-э… полагаю, в этом и заключается суть».
«Задержать Адама Кука. Представить его перед судом. Вот к чему все сводится». Джиллиант кивнул, положив конец встрече. «Заполните свои заявления на отпуск, прежде чем уйти. Бессрочный отпуск… отправьте их прямо в этот офис. И удачи».
Они вышли из офиса, и у Лайла возникло волнение. Он подумал, что у Дэниела могло быть такое же чувство, когда они открыли дверь львиного логова.
ШЕСТНАДЦАТЬ
К полудню Кук немного пришел в себя. Головокружение все еще не покидало его; потеря сознания никогда не была ему недоступна, но он учился справляться с миром, который вот-вот должен был погрузиться во тьму. Он был огромным мужчиной — мускулистым и физически крепким — и это, плюс врожденный животный инстинкт самосохранения, толкало его на такие крайности, на которые мало кто из других мужчин решился бы.
Его первоочередной задачей было укрытие. Оставаться незамеченным и ничего не подозревающим. Он дождался, пока сгоревшую машину увезут на эвакуаторе, пока полиция не уедет, сделав все необходимые замеры и фотографии, а затем пополз. Он медленно, черепашьим шагом, продвигался вдоль изгороди, каждый дюйм причинял ему новые страдания, и, наконец, добрался до укрытия в роще. Деревья были без листьев, но заросли ежевики росли достаточно густо, чтобы обеспечить укрытие.
Он отдохнул, дрожа от холода в заснеженном укрытии, а затем осмотрел свое измученное болью тело.
Искусственная нога была согнута и бесполезна; протез вдавлен в ампутированный культевой конец, и по пятнам на одежде он понял, что культя сильно кровоточила. Одно, возможно, два ребра были повреждены с левой стороны тела, а третий и четвертый пальцы левой руки были вывихнуты так, что стояли неподвижно и окоченели под прямым углом к тыльной стороне ладони. Его лицо тоже сильно пострадало, правый глаз был закрыт и опух. Правая лодыжка была сильно вывихнута… вероятно, сломана. Это были основные травмы; достаточно серьезные, но с ними можно было справиться, если (когда) он сможет позвать на помощь. Остальное — это синяки, порезы, ссадины — несколько швов, возможно, бинты и какое-нибудь обезболивающее — в ожидании, пока организм совершит свое собственное чудо самовосстановления.
Тем временем…
Он с болезненным свистом затаил дыхание, пытаясь освободиться от куртки и дотянуться до ремней, удерживающих протез.
Это будет долгая работа. Медленная и мучительная работа. Но ладно, у него есть весь день. У него есть время до наступления темноты.
С наступлением темноты он находил телефон.
СЕМНАДЦАТЬ
Как это передать? Как вызвать мгновенное доверие, просто благодаря комнате, ее содержимому и ее владельцу?
Лайлу рассказывали (люди, которым он не имел оснований не верить), что шале Гиммлера, спрятанное в идиллической немецкой сельской местности, каким-то странным образом обладало собственной индивидуальностью; что, несмотря на дорогостоящий декор и бесценную мебель, оно источало зловещую атмосферу; что — или так казалось — ничто не могло противостоять леденящему ужасу, который вдыхал в каждый его камень его бывший владелец.
Теперь Лайл понял, что они имели в виду.
Квартира — расположенная на первом этаже переоборудованного викторианского здания, тихо спрятанного в тупике на окраине Лессфорда, — отрицала свой внешний облик. Единственным подходящим выражением было «тихая элегантность». Главная комната была большой и с высокими потолками. Мебель была выбрана с особой тщательностью человеком, который понимал и ценил высокое мастерство.
Два одинаковых кресла с высокими спинками и подлокотниками… и обиты натуральной кожей.
Военный сундук с латунной отделкой. (Любой другой человек мог бы увидеть этот сундук в каком-нибудь антикварном магазине, восхититься им, но в то же время посчитать его совершенно неподходящим предметом мебели для любой комнаты, в которой он или она собирались жить. Однако у владельца этой комнаты было больше воображения. Сундук — вощеный и отполированный — стоял на расстоянии ширины коврика от камина и прекрасно выполнял функцию прочного и весьма уникального журнального столика.)
У одной из стен стояла скамья… произведение искусства, отличавшееся исключительной изящностью и безупречной работой; сиденье было обито зеленым сукном, а подлокотники, ножки и спинка были украшены резьбой и инкрустацией из мельчайших узоров слоновой кости и черного дерева.
Остальная мебель была столь же прекрасна, столь же необычна и столь же функциональна. Даже стереосистема/hi-fi оборудование; она занимала пространство между камином и одной из стен, но была установлена специалистом и мастером; ее полки, шкафчики и даже обрамления колонок были сделаны из древесины с великолепной текстурой, отшлифованной и отполированной до совершенства.
На одной стене висели картины. Не оригиналы… оригиналы находились в художественных галереях. Но это были первоклассные гравюры. Все работы Дюрера. Заяц. Этюд головы старика. Этюд растений. Этюд рук в поклонении . Дюрер в лучшем виде; художник, к которому Творец мог бы обратиться за советом относительно изгиба листа или завитка волоса.
А кто же тот человек, вокруг которого собрался весь этот изысканный вкус?
Лайл почти забыл, что такие люди всё ещё живут на земле.
Работа в полиции может огрубить человека. У шахтера и полицейского есть одна общая черта: зачастую на них лежит отпечаток их профессии; угольная пыль шахтера может огрубить его поры, а грязь, в которой обычно работает полицейский, может, в свою очередь, отразиться на его речи и манерах.
Но, как и во всем, бывают и прекрасные исключения.
Генри Коллинз был одним из таких исключений. Лайлу уже говорили, что Коллинз был старшим суперинтендантом в униформе; человеком, возглавлявшим отделение Холлсуорт-Хилл старой полиции Лессфорда до её объединения. Он был странным человеком для должности старшего суперинтенданта; человеком мягким (действительно «джентльменом», без язвительных и глупых оттенков, часто подразумеваемых этим словом), а людям такого типа нужна стальная выдержка, чтобы выдержать, а затем и преодолеть презрение криминальных кругов.
И все же он правил. Уже тогда (судя по словам Леннокса и Блейда) Лайл был убежден, что деспотизм Коллинза, хотя и просвещенный, был абсолютным.
Его манеры были почти старомодными. Его обаяние было совершенно естественным и ни в коем случае не притворным. Казалось, он был тихо рад — или почти рад — снова вернуться к работе. И, когда он сидел на скамье и протяжно задавал вопросы, Лайл понял, что за этими мягкими, улыбающимися глазами скрывается ум, острый, как рапира.
ВОСЕМНАДЦАТЬ
Адам Кук устроился поудобнее, насколько это было возможно, чтобы дождаться наступления темноты и укрыться перед следующим шагом. Протез ноги был отстегнут и отброшен в заросли. Боль все еще не проходила, но боль была для него обычным делом, и в его работе было одинаково важно уметь принимать, как и давать.
Он смирился с болью и боролся с нарастающим холодом, подпитываемым внутренним жаром самовозвеличивания и тлеющей ненавистью.
Он был крупным мужчиной. Три года назад он увернулся от того, чтобы его срубили, чтобы он поместился в тюремную камеру. Но он увернулся, поэтому он всё ещё был крупным мужчиной, и любому, кто достаточно безумен, чтобы иметь другие планы, лучше бы поскорее бежать.
Он всё ещё был влиятельной фигурой. Нет… он всё ещё был влиятельной фигурой. Три года обстоятельства требовали, чтобы он больше не сидел на троне — чтобы почётное место занял его младший брат, — но его младший брат был всего лишь символом. Марионеткой, пока он, Адам Кук, дёргал за ниточки.
Было…
Дэнни Боя поджарили на гриле. Но вкусно! Только жареное мясо могло оказаться внутри этого огненного шара. Это немного облегчило ситуацию, но и немного усложнило.
Однажды — знаете ли — он умрёт… по-настоящему умрёт. Ещё нет, ещё не скоро, но однажды. И когда этот день настанет, произойдёт небольшая кровавая бойня. Слишком много людей имели амбиции. Слишком много людей стремились занять высший пост с очень личным желанием.
Дэнни Бой был одним, но теперь Дэнни Боя стало на одного меньше.
Братья?
Братья по духу. То, что они из одного помета, не обязательно означало дружбу. Ему нужен был Дэнни Бой в качестве подставного лица. Вот и все. Подставное лицо, пока все не утихнет. Он был в нем нуждался, поэтому и использовал его.
В течение первого года — примерно так — всё работало как часы. Легко. Младший брат вёл себя безупречно. Всё функционировало как часы. Шарнирные соединения. Кошачьи домики. Армия торговцев. Полк пугальщиков, вокруг чьих мускулов должна была строиться вся операция. Всё аккуратно. Всё идеально. Никто не рисковал. Горстка отборных топ-менеджеров знала правду. Все остальные считали, что компания Кука, хоть и хромала на одном цилиндре, всё равно функционировала как никогда хорошо.
Затем Дэнни Бой совершил нечто особенно глупое.
Чертов дурак! Он все подстроил, чтобы купить какую-то гонконгскую дрянь: кучу дерьма, которое торгуют эти придурки из триады.
Неправильно! Неправильно! Организация Кука занималась продажей марихуаны. Конечно, но только лучшей. Лучшей по лучшим ценам. Наркоманы — обкуренные — на улице были готовы платить. У торговцев не было проблем. Так что же, черт возьми, происходило, когда торговцы просили цены как в Fortnum & Mason за хлам пятого и десятого качества? Что происходило?
Проблемы… вот что произошло.
В каком-то переулке в Лидсе пара наркоманов бродила мертвыми трупами. Полиция прибавила газу, и троих хороших наркоторговцев вывели из строя. Боже мой! Просто потому, что Дэнни Бой был слишком жадным.
Слава богу, что есть Нолан. Чак Нолан остановил бунт. Не меньше. Некоторым разбили головы… сильно. Некоторым сломали кости… медленно. Но стена была возведена, и о том, что копы не могли доказать, копы могли беспокоиться только.
Но, знаете, это было на грани. Вся эта история со смертью Адама Кука могла обернуться для всех катастрофой.
«Дэнни, — пробормотал Кук про себя, — ты поступил мудро, умерев первым. Это было самое мудрое, что ты когда-либо сделал, парень. Чак — мой друг. Он и ещё кучка. Мне не хватало только Ральфа. После этого мы бы тебя пополам разделали, младший брат, и скормили собакам».
Кук сидел, невидящими глазами глядя на окружающий подлесок. Он испытывал боль и ненависть, согреваясь извращенным пламенем власти, основанной на терроре.
ДЕВЯТНАДЦАТЬ
Коллинз радушно принял четверых мужчин. Он проводил их в главную комнату квартиры, рассадил по стульям (убедившись, что тучный Леннокс удобно устроился в одном из прочных кресел с подлокотниками), а затем угостил всех хересом, после чего сам плюхнулся на скамью и стал ждать следующего шага.
Правда заключалась в том (и это несмотря на внешние признаки), что Коллинз испытывал беспокойство. Однажды, сразу после выхода на пенсию, он вышел за рамки закона, чтобы обеспечить справедливость. В тот раз злодеем был недочеловек по имени Пол Гантер, и Пол Гантер умер, что было не больше и не меньше, чем он заслуживал. Но то же самое можно сказать и о давнем друге Коллинза, Чарльзе Рипли: Чарльзе Рипли, бывшем начальнике полиции графства и (по мнению Генри Коллинза) одном из лучших полицейских, когда-либо носивших форму.
А теперь планировалось повторение сценария, где мишенями должны были стать братья Кук, а — по стечению обстоятельств — одним из заговорщиков должен был стать Блейд, заменивший Рипли.
Правосудие, в противовес закону, служило отправной точкой для этих редких, но необходимых вылазок в мутную пучину умелого беззакония, совершаемых людьми, поклявшимися служить закону. Правосудие… «Долг в другом месте». Моя леди Правосудие, прекрасная дева, с весами в левой руке, но в правой — меч. И когда этот меч взмахивал, он мог причинить боль и горе.
Коллинз сказал: «Возможно, это план? Или я тороплюсь? Мы все еще на стадии предварительного планирования?»
«Заранее спланируйте», — коротко проворчал Блейд.
«Понятно». Коллинз нахмурился, глядя на свой херес. «Простите. Возникает вопрос. Какова конкретная цель этой операции?»
«Разгромить организацию Кука».
«Не просто разыскать Адама Кука? Доказать, что он всё ещё жив?»
Блейд сказал: «Сначала это. А потом уже нечто большее».
"Действительно?"
«Дело не только в этом», — повторил Блейд.
Коллинз улыбнулся и сказал: «Нужно ли это? Я спрашиваю, я не спорю. Но почему бы не вернуться к событиям трехлетней давности? Четыре убийства, не так ли? Законом не установлен предел для преследования за убийство. Насколько я понимаю, доказательства были полными».
Лайл сказал: «За три года многое меняется, мистер Коллинз».
Коллинз потягивал херес.
«В основе дела лежали показания трех главных свидетелей», — продолжил Леннокс. «Двое мужчин. Одна женщина. Кук — Адам Кук — зашел слишком далеко. Старая история. Они были готовы говорить, чтобы спасти свою шкуру. Они дали показания. Они были готовы дать показания… при строгом условии, что Адама не будет рядом, чтобы заставить их пожалеть о даче показаний ».
«Вы дали им эту гарантию?» — удивленно произнес Коллинз.
«Да, это так». Леннокс кивнул своей огромной головой.
«Выдаете ли вы за действительное, не так ли? Предвзято оценивать дело?»
«Мы его поймали с поличным».
Лайл сказал: «Это было объединенное дело. Мои силы. Силы мистера Блейда. Силы Западного Йоркшира. Силы Ланкашира. У нас были доказательства».
«Главное, чтобы эти трое придерживались своих версий», — добавил Леннокс.
«И, — сказал Блейд, — они будут держаться. Нет ничего надежнее. Если они сломаются, Адам снова окажется на улице. И да поможет им Бог».
«Вот… э-э… вот почему он „умер“», — сказал Лайл.
«Но он не умер». Коллинз остался недоволен.
«Свидетелей больше нет. Вот в чём загвоздка». Леннокс порылся в кармане куртки, достал пачку сигар, выбрал одну, снял целлофан и зажег её настольной зажигалкой, висевшей на армейском сундуке. Кресло тихо застонало, принимая на себя нагрузку от его движения. Дым от сигары неприятно пах. Он прорычал: «Адам в дымоходе… видите? Мы не могли винить его в том, что случилось со свидетелями. Дэнни не был замешан. Не в четырёх первоначальных убийствах. Мы всё проверили и перепроверили. Невиновен, как щенок. То же самое со свидетелями. Он не мог расплачиваться за братские долги. Так что…» Он тяжело пошевелил плечами. «Чёрт возьми, как странно. Но это должны были быть несчастные случаи».
«Несчастные случаи?»
«Официально», — Леннокс достал сигару. — «ДТП со скрытием с места происшествия в Брэдфорде… мы так и не нашли водителя. Манчестерский судоходный канал… женщина не умела плавать, и ничто не указывало на насилие. А другой парень? Бог знает. Он просто исчез. Мы его еще не нашли».
«В дымоход крематория», — впервые заговорила Джойс. — «В гробу, который, как все думали, занимал Адам. Это было бы, пожалуй, поэтической справедливостью в стиле Кука». «Это была бы очень смешная шутка, придуманная Адамом», — согласился Блейд.
ДВАДЦАТЬ
Адам Кук задавался вопросом, был ли когда-либо день таким долгим. Таким бесконечным. Таким траурным в своей стремительности каждой минуты… каждой секунды.
Позади него, вне поля зрения, за зарослями ежевики и подлеском рощи, монотонный гул и рев машин на трассе А1 усиливались по мере того, как день тянулся своим утомительным путем — до самого вечера.
Но день закончится… ах, да, он закончится . Потом наступит темнота. И телефонный звонок. А потом…
Адам Кук. Когда-то это имя имело большой вес. Оно до сих пор имеет большой вес. Память об этом имени. То, что это имя означало. То, что оно до сих пор означает.
Дэнни Кук? Ничего! Они опозорили это имя. Он был младшим братом Адама Кука, и больше никогда им не был. Он был там, потому что они помнили настоящего Кука; Кука, который попирал людей; Кука, который шел сквозь людей. Настоящего Кука.
Три года они гадали: действительно ли этот мальчик такого же роста, как его брат?
Да… ну, теперь они это выяснят. В этом подразделении происходило что-то неладное. Где-то бунтовал какой-то здоровенный мятеж. Что-то незначительное, но способное разрастись. Оно было там. Он нащупал щупальца… и оно было там!
Так…
Он мог бы уйти на пенсию. Ладно, он мог бы уйти на пенсию; он мог бы выбрать какую-нибудь далёкую развалину, где вечно светит солнце и песчаные пляжи. Он мог бы сидеть и каждый день до конца жизни спать с разными котятами в постели. Он мог бы напиться до беспамятства.
Хорошо… он мог бы это сделать. Он мог бы жить долго и счастливо.
Но кому, черт возьми, это было нужно?
Одни парни подсели на наркотики. Другие — на лошадей. Карты. Кости. Женщины. Целая куча комплексов. А он? Он подсел на Адама Кука и на всё, что когда-либо олицетворяло это имя.
Эта шутка с фальшивой смертью. Это была хорошая идея; необходимая, потому что три никчемных придурка чувствовали себя так, словно играли в «ножные игры» с законом. Так что, ладно, он «умер», и никто не может предъявить обвинение трупу. Хорошая идея. Но и плохая тоже .
Насколько всё плохо?
Чёрт возьми, как же всё плохо… вот насколько плохо. Иногда он жалел, что не рискнул нанять хорошего адвоката. Хорошего адвоката, подкрепленного хорошей физической силой. Он бы заставил этих придурков закричать совсем другую мелодию, когда они окажутся на скамье свидетелей. Он бы…
В общем, организация начала разваливаться. До него доходили слухи о какой-то влиятельной банде из Ливерпуля, которая, видимо, зазналась. А некоторые придурки в доках Ньюкасла становились всё жаднее. И ещё… младший брат был достаточно безумен, чтобы заплатить немалую сумму за китайское барахло третьего сорта.
Иисус!
Ему нужна была хорошая правая рука. Кто-то, кто мог бы работать бок о бок с Чаком Ноланом. Кто-то, кто мог бы с силой вернуть трамвай на рельсы.
Он тоже выбрал себе парня. «Мальчик» Ральф. Немного сумасшедший, может быть. Ладно, немного сумасшедший. Даже бирмингемская тусовка его бы не использовала. А почему? Кокаин. Снег. Ладно… ему могли бы заплатить снегом. Достаточно снега, чтобы сделать лыжную трассу.
Они разминулись в этом проклятом отеле, потому что он был по колено в грязи. Но встреча состоится… и скоро.
Тогда настанет время причинить боль нескольким людям. Время замести крошки под ковер. Время напомнить им, что «кто-то» все еще рядом.
ДВАДЦАТЬ ОДИН
Полиция Северного Йоркшира. Не лучшая в мире… и не худшая. Возможно, она стала лучше благодаря тем сотрудникам полиции Западного Райдинга, которые решили остаться на своих местах, когда какой-то безумец из Уайтхолла нарисовал линии на карте, упразднил Восточный Райдинг, создал никому не нужное детище под названием Хамберсайд, обременял старый Западный Райдинг Лидсом, Брэдфордом и десятком других городов, каждый из которых имел свою собственную независимую полицию, а затем передал старой полиции Северного Райдинга огромный кусок старого Западного Райдинга, плюс большую часть старого Восточного Райдинга, и переименовал ее в Полицию Северного Йоркшира.
Фред Карно был бы горд!
Большой. Не обязательно красивый, но чертовски большой.
Парни из Нью-Йорка показали свои фокусы. Обгоревший труп оказался мужским — эту новость сообщил патологоанатом, осмотрев и измерив тазовые кости, или то, что от них осталось. А дальше — подбросьте монетку. Разыграйте элементарный трюк в стиле «Мой дорогой Уотсон». Один обгоревший труп. Мужской. Других тел нет. Пара сильно обгоревших чемоданов. Немного сгоревшей одежды. Старые обгоревшие остатки на столе лежали одни. Должно быть, он был за рулем этой чертовой машины. Изучите номерные знаки на куче искореженного металлолома. Найдите номер. Свяжитесь с регистрационным бюро. Узнайте имя. Предположим, ради простоты и аргументации, что водитель был владельцем.
Отлично, давайте устроим день флага, теперь оба брата Кук кремированы.
ДВАДЦАТЬ ДВА
«Ситуация…» Коллинз поставил бокал с хересом на ковер у ног, вставил сигарету в мундштук, встал, подошел к военному сундуку, воспользовался настольной зажигалкой и вернулся на скамью. «Ситуация, как я ее понимаю — поправьте меня, если я ошибаюсь. Об Адаме Куке сообщили три года назад — более того, его официально зарегистрировали как умершего и кремированного. Вчера наш друг, детектив-инспектор Лайл, видел его живым и здоровым. Мистер Лайл рассказал об этом главному суперинтенданту Блейду. Мистер Блейд проявил предусмотрительность и взял вещи из гостиничного номера, который только что занимал Адам Кук. При исследовании отпечатков пальцев эти вещи подтвердили, неопровержимо доказали, что мистер Лайл не ошибался. Адам Кук все еще с нами». Коллинз вдохнул сигаретный дым, затем медленно — обдуманно и задумчиво — выдохнул его через ноздри. «Мы впятером — вместе с главным констеблем Джиллиантом — разделяем эту информацию. Конечно, мы не одни».
«Об этом наверняка знают и другие люди», — согласился Блейд.
«Совершенно верно». Коллинз снова поднес сигарету к губам и сказал: «Эта… э-э… „смерть“? Эта кремация? Вы же там были, не так ли, мистер Блейд?»
"Я был."
«И вы тоже, мистер Лайл?»
«Я там был», — согласился Лайл.
«По-моему, сердечный приступ?»
Лайл сказал: «Так было написано в свидетельстве о смерти. Медицинский жаргон, но так написано».
«Врач подписывает справку?»
«Баркер. Нет, Барбер , Дж. Барбер… из Бордфилда».
Блейд прорычал: «Ему нужно показаться. Ему необходимо ответить на несколько очень важных вопросов».
«Мы можем оставить это вам, мистер Блейд?»
«Можете оставить это мне, мистер Коллинз. Я возьму с собой Джойс в качестве свидетельницы».
«Три свидетеля». Коллинз поднял и опустил сигарету в мундштуке. «Человек, который просто „исчез“. Его ближайшие родственники?»
«Уилкинсон». Леннокс предоставил информацию. «Фрэнк Уилкинсон. У него есть жена — была жена — и четверо детей».
«Был. Возможно, еще есть». Коллинз улыбнулся.
«Коллинз, сынок…»
«Ленни», — Коллинз продолжал улыбаться, перебивая его. — «Я предпочитаю быть оптимистом. Испуганный мистер Уилкинсон может скрываться. Если это так, миссис Уилкинсон, возможно, знает, где».
«Она живёт в Лидсе, — добавил Блейд. — Где-то в Холбеке».
«Ее нужно показать публике».
«Так и будет», — пообещал Блейд.
«И, конечно же, миссис Кук», — протянул Коллинз.
«Милая Лора», — саркастически пробормотал Блейд. — «Вдова… лёгким путём».
«Если никто не возражает, я, пожалуй, отдам ей должное», — сказал Коллинз. «Вместе с мистером Лайлом… если он не будет против».
«Хорошо». Лайл кивнул в знак согласия, почти с готовностью подтверждая свои слова.
«Таким образом, остается только Даниэль».
Кресло с подлокотниками тихонько заскрипело, когда Леннокс устроился поудобнее, чтобы повернуться лицом к Коллинзу.
Он сказал: «Генри, старый придурок. Я тут главный… видишь? Адам всё ещё с нами. По моим подсчётам, он не из тех, кто залезет в угол и впадёт в спячку. Он не изменился. А это значит, что он всё ещё руководит созданной им бандой. С глаз долой, но не из сердца вон… это приобретает новый смысл, не так ли?» Толстяк усмехнулся. «Дэнни не смог бы устроить чаепитие в доме священника, не выронив изюм из пирожных Экклса. Он — тень своего старшего брата. Без Адама его бы раздавили в первый же год».
« И без этого ублюдка Нолана», — добавил Лайл.
«Да», — Леннокс согласно кивнул. — «Вот тут мы все перепутали посылку… видите? Нолан за троном. Но это был не Нолан. По крайней мере, не только Нолан. Это был Адам-мальчишка. Так что Нолан знает, где он. Дэниел тоже. И жена Адама тоже».
«Знаешь…» — Блейд выглядел неуверенно. — «Я бы не был так уверен в этом».
"Что?"
«Лора Кук. Полагаю, она была лишь прикрытием, как и та фиктивная инвестиционная фирма, которую Кук использовал для сокрытия правды».
«Она была его женой». Леннокс нахмурился, глядя на тлеющий конец своей сигары. «Мужчина гаснет. Сердечный приступ, что бы это ни было, его жена должна знать, лежит ли в гробу ее муж или нет».
«Возможно», — неохотно признал Блейд.
«Она втянута в аферу. Боже мой! Так и должно быть».
«Вероятно». Блейд еще немного помедлил.
«Мы с мистером Лайлом сможем это выяснить». Коллинз вмешался, прежде чем страсти начали накаляться. «Следующий очевидный вопрос: что Кук делал в отеле?»
«Он был записан не как Адам Кук», — напомнил им Лайл.
«Тем не менее, — сказал Блейд, — это за пределами его территории. Чертовски далеко за её пределами».
«Возможно, расширение?» — предположила Джойс.
«Он мертв», — прямо заявил Леннокс. «Официально у него в руке лопата, и его тыкает трезубец Старого Ника. Мертвец не может „расширяться“, сынок… не выдав всего».
«Но, сэр, со всем уважением, он не умер, сэр».
«Два обращения „сэр“ и одно „с уважением“». Леннокс печально покачал головой, глядя на детектива-констебля. «Слушай, сынок, мы все не при исполнении. Совершенно не при исполнении. У нас нет времени на любезности… понимаешь? В этой авантюре никто не использует свои звания. И никто не занимает высоких должностей. Нас всего пятеро, вот и все. И это все , кто мы есть. Пять бывших полицейских, если хочешь, потому что именно ими мы и станем , если эта компания даст сбой. Вот насколько мы зависим друг от друга, сынок. Все мы. Мы высказываем свое мнение… мы его озвучиваем. Мы спорим… мы его высказываем, и высказываем громко. Пять пар мозгов. Объединяясь — сговариваясь — чтобы напасть на одного хитрого ублюдка, прежде чем он узнает о нашем присутствии. У нас нет времени на разговоры типа «да, сэр, нет, сэр, три мешка полны, сэр». Когда все это закончится — если мы выйдем целыми и невредимыми — ты упадешь, и я тебя стукну. Таковы правила…» игра. Но не по правилам этой игры. Вы говорите, что Адам был в Мидлендсе, чтобы расширяться. Я не согласен. Вы можете быть правы. Я могу быть прав. Мы оба можем быть неправы. Так это работает. Все думают, пока мозг не закипит, так мы избавляемся от лишнего напряжения.
ДВАДЦАТЬ ТРИ
Два сломанных ребра, два вывихнутых пальца, рваная лодыжка, глаз, который ничего не видит… и еще кое-что. Плюс болезненная культя на месте ноги.
Чтобы вынести на себе этот небольшой груз боли и неудобств и при этом твердо стоять на своем, нужно быть настоящим мужчиной.
Адам Кук мог бы это сделать.
По мере того как ночь медленно поглощала свет дня, он плелся вдоль живой изгороди. Он продвигался по метру за раз, и одному Богу было известно, как выглядит его одежда, но он держался в пределах видимости и слышимости дороги класса А, ведущей в Рипон. Где-то перед самим городом должна была быть телефонная будка. Торговый городок. Захолустное местечко, где каждый вечер какой-нибудь придурок трубил в горн. Захудалое заведение — спа-салон — соперничающее с соседним Харрогейтом за высокомерное снобизм. Где-то в пределах досягаемости должна была быть телефонная будка.
И чего бы это ни стоило, Кук собирался найти эту чертову штуку.
ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
Одно решение было принято.
По тактическим соображениям пятерка разделилась на две группы. По тем же причинам каждая должна была разместиться за пределами своего полицейского участка. Леннокс, Блейд и Джойс должны были находиться в доме Лайла: переоборудованном сарае в сельской местности, как минимум в тридцати милях от ближайшего полицейского участка. Лайл же, напротив, остановился у Коллинза в пределах столичного полицейского округа. Полицейские знают своих местных преступников, а преступники знают своих местных полицейских. Такая договоренность, как предполагалось, должна была предотвратить обнаружение преступников, распространение слухов и сохранить элемент неожиданности.
Лайл передал ключ от своего уединенного дома Блейду, и Блейд с Джойс отправились в путь, составлявший около пятидесяти миль. Леннокс (единственный мужчина из пятерки, у которого была жена) ненадолго заскочил домой, чтобы рассказать своей возлюбленной какую-нибудь небылицу, и должен был последовать за Блейдом и Джойс позже.
Тем временем Лайл и Коллинз отдыхали в квартире Коллинза и знакомились друг с другом.
Несмотря на разницу в возрасте, между ними возникло естественное взаимопонимание. Даже в непринужденной беседе каждый находил в другом родственную душу; понимание менее шумных аспектов современной жизни; упорядоченность ума; внешнее спокойствие, под которым скрывалась целеустремленность.
Было решено, что они пойдут в местный ресторан на поздний ужин. Тем временем они, каждый в одном из кресел с подлокотниками, пили кофе, курили сигареты и разговаривали. И, по необходимости, их разговор перешёл к делу.
«Насколько я понимаю, это не первый раз», — пробормотал Лайл.
«Эта операция Адама Кука под названием „Долг в другом месте“?»
«Вы его знали?» — спросил Лайл.
«Я был в Лессфорде, — сказал Коллинз. — До объединения. Одно из убийств произошло в Бордфилде. Другое — в тогдашней полиции графства… в подразделении, которое сейчас контролирует Блейд».
«Бичвуд-Брук».
«Старое подразделение Чарльза».
«Чарльз?»
«Рипли», — тихо вздохнул Коллинз. — «Главный суперинтендант. Он бы вам понравился. Прекрасный человек. Прекрасный полицейский».
«И ещё два убийства в моём полицейском участке», — Лайл затянулся сигаретой. — «Четыре, о которых нам известно».
«Неопровержимые доказательства?» — спросил Коллинз.
"Очень."
«А теперь?»
«Больше нет ключевых свидетелей», — тяжело вздохнул Лайл.
«Это создает проблему», — улыбнулся Коллинз. Мягкой, загадочной улыбкой. «Закон, как правило, благоволит беззаконникам».
«Мы… э-э…?» Лайл немного помедлил, а затем спросил: «Мы представляем закон?»
«Вы же полицейский, — возразил Коллинз. — Я бывший полицейский. Если бы я спросил, думаю, мистер Джиллиант привел бы меня к присяге в качестве специального констебля».
«Ты понимаешь, о чём я говорю», — тихо сказал Лайл.
«Конечно». Коллинз медленно кивнул. Немного недовольно. Он сказал: «Мы подходим к таким деталям поэтапно, Дэвид. На ум приходит выражение „действовать по обстоятельствам“. Мы действуем по обстоятельствам. Наша первая задача — найти его».
«А если мы его найдем? Когда мы его найдем?»
«Мы действуем по обстоятельствам», — улыбнулся Коллинз.
«Простите. Этого недостаточно». Лайл выглядел обеспокоенным. «Это мой первый… ну, вы понимаете…»
«Внеучебная физическая активность?» — мягко предложил Коллинз.
«Мне это ни капельки не кажется смешным».
«Нет… это не смешно. Совсем не смешно».
"Мне жаль."
«Потому что вы чувствуете себя не в своей тарелке? Не извиняйтесь, Дэвид. Очень многие полицейские — большинство полицейских, по сути, — даже не знают о существовании этой конкретной обязанности. По очевидным причинам. Некоторые из этих полицейских — начальники полиции».
«Но что же всё-таки произойдёт?» — настаивал Лайл.
«У нас есть определенные варианты. Выбор». Коллинз вдохнул сигаретный дым. «Мы остаемся в рамках закона и надеемся, что не потратили время зря. Мы выходим за рамки закона. Если нас не поймают, мы обычно добиваемся определенного успеха. Если же нас поймают , мы понесем наказание. Иногда это наказание смягчается осознанием того, что справедливость восторжествовала».
«Судья и присяжные», — пробормотал Лайл.
"Конечно."
«Это не справедливость. Не то, что я называю справедливостью».
«Скажите мне, — спросил Коллинз, — у вас есть какие-либо сомнения относительно вины Кука как убийцы?»
«Нет. В этом нет никаких сомнений.»
«В таком случае, вы уже таковыми являетесь».
"Что?"
«Судья… и присяжные».
«А палач?» — выдохнул Лайл.
«Об этом и так было известно», — тихо сказал Коллинз.
"Боже мой!"
Тишина была наполнена глубоким смыслом, невысказанными словами и пугающими мыслями.
Коллинз понимал. Коллинз уже однажды сталкивался с важнейшим аспектом этого личного противостояния между законом (и недостатками закона) и справедливостью. Справедливость была целью. Справедливость, по возможности в рамках закона… но, прежде всего, справедливость.
Коллинз сочувствовал Лайлу.
Мысли Лайла кружились, как у неуправляемой машины на скользкой дороге. Должен же быть способ это сделать. Должен быть способ! Но чем больше он пытался держаться прямого курса, тем больше препятствий, казалось, встречал на своем пути. Очевидные препятствия, но неизбежные. Препятствия, которые, скорее всего, — и рано или поздно — приведут его к нарушению закона.
И снова он выдохнул: «Боже мой!»
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ
Толстяки. Да кто вообще задумывается о толстяках? Я имею в виду именно толстяков ; не просто пухлых и милых типов; не просто полных мужчин средних лет. Гигантов человечества. Мужчин, которые являются одной из самых неприятных шуток природы; тучных мужчин, которые, не по своей вине, раздулись до размеров карикатур на человечество.
Кто вообще тратит на них время?
Это непросто, но со временем они учатся с этим жить. Это недуг, от которого они не могут избавиться. У них нет никакого выбора… им приходится с этим жить.
Это была железистая опухоль. Так сказали Ленноксу; так ему сказали врачи много лет назад. Когда он беспокоился об этом. Нет… когда появились признаки заболевания, он беспокоился об этом. Он все еще беспокоился об этом. Втайне. В потаенных уголках своего сознания. Он беспокоился. Сердце не создано для того, чтобы таскать такой груз лишнего жира, и однажды…
Не то чтобы его это хоть сколько-нибудь волновало… на самом деле. У него была хорошая жизнь… довольно хорошая жизнь. Он научился мириться со своим жиром. Он специально одевался соответственно, специально играл соответствующую роль и — одному Богу известно, как и почему — дослужился до помощника начальника полиции (по уголовным делам).
По пути наверх он не нажил себе много врагов, что было своего рода чудом. Очень даже чудом. Потому что обычно происходило вот что. Человек ставит ногу на ступеньку лестницы, и еще дюжина мужчин делает все возможное, чтобы сбросить его. Обычная крысиная гонка.
Но с Ленноксом все было иначе. Почему? Потому что он был всего лишь «старым Ленни». Толстяком. Клоуном в этой компании… и это все оправдывало.
Правда?
«Старый Ленни» — толстяк, собака-клоун — никто на земле не ненавидел этих мерзавцев больше, чем он.
На то была причина. Его причина.
Леннокс не мог не быть своего рода мутацией; он ненавидел это, но не мог контролировать, и иногда использовал свою форму, чтобы бросать пыль в глаза людям. А вот эти мерзавцы? Их мутация была их выбором. Психологическим явлением. Тем, над чем они имели контроль. Они сделали выбор. Они выбрали быть извращенными, им нравилось быть плохими ублюдками. Затем они откидывались назад, улыбались и позволяли этим благодетелям оправдывать всё, начиная с кражи бутылок с молоком.
Леннокс мог прийти в восторг от темы благодетелей. К черту благодетелей! Эти благодетели были такими чертовски близорукими, что не видели дальше кончиков своих глупых носов при свете дня. Эта страна… Боже, здесь не должно быть никакой преступности. Нищета — настоящая нищета в лохмотьях и лохмотьях — вот единственное оправдание преступности. И даже тогда — чертовски жалкое оправдание. Это чудесное государство всеобщего благосостояния. Кто, черт возьми, беден? По-настоящему беден? Достаточно беден, чтобы заслужить право на пьянство?
Так кем же стали эти преступники? Жадными ублюдками. Мутировавшими ублюдками. Ублюдками, которые наслаждались властью; которые получали какое-то удовольствие от причинения боли.
И это был толстый, весёлый, всеобщий "Ленни", который так и кричал.
Леннокс только что ушел от единственной женщины в мире, которая, глядя на него, не видела толстого неряхи. От своей старой голландки. От нее и ее кошек.
У них не было детей, по собственному выбору. Леннокс не хотел ребенка, который всю жизнь будет слышать, как другие дети издеваются над его отцом. Леннокс мог это вытерпеть — он научился этому — но он не пожелал бы этого ни одному ребенку. Поэтому вместо детей — кошки.
Старая голландка разводила их. Она тоже их любила. Для нее деньги не были залогом успеха. Она проверяла каждый дом, прежде чем расстаться с хоть одним котенком. Русские голубые. Она разводила лучших русских голубых в Северном Союзе, и за деньги нельзя было купить ни одного котенка из помета, если она даже подозревала, что с ним плохо обращались.
Мистер и миссис Леннокс. У них были такие отношения. Он притворялся, что не очень любит кошек. Он даже называл её драгоценных русских голубых кошек «кошками». Это давало ей возможность немного его отругать. Потом он немного отругал её в ответ. Так продолжалось постоянно. Оскорбления и ответные оскорбления… и ни слова не было сказано всерьез. Какой-нибудь заядлый зануда, без сомнения, мог бы обернуть эти отношения в дюжину оттенков фрейдистских лент. Заменить любовные утехи… Леннокс не знал. Единственное, в чём он был уверен, это то, что эта его старая голландка занимала свой личный трон… она и её проклятые кошки.
Поздним вечером тьма полностью сгустилась, когда Леннокс вышел из дома и направился к Лайлу.
Но сначала ему нужно было сделать звонок.
ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ
«Вот эти, видите ли». Сержант полиции Северного Йоркшира, смешав смущение с сочувствием, протянул два крошечных кусочка искорёженного металла. «Кольца, мэм. Они были… э-э… с пальцев. Больше ничего… неузнаваемого, я имею в виду».
«Вы же не хотите, чтобы я его видела, правда?» Жена Дэниела Кука была либо великолепной актрисой, либо ей было совершенно наплевать на смерть мужа. Она расслабленно сидела в кресле, держа на коленях открытый глянцевый журнал, и создавалось впечатление, что она с нетерпением ждёт возможности вернуться к чтению, когда прибудут сержант и полицейская. Она сказала: «Одоверение... мне же не нужно проходить через всю эту ерунду, правда?»
«Э-э-э-э, кольца». Сержант сглотнул. «Если бы вы могли опознать , например, это ». Он коснулся одного из этих жалких кусков металла с прикрепленным ониксовым камнем. «Это… это, кажется, лучшее, что мы можем сделать…»
«Конечно. Это было его».
«Вы… э-э… вы уверены?»
«Конечно, я уверен».
«Второй». Сержант коснулся второго куска искорёженного металла. «Мы думаем, это перстень-печатка. На безымянном пальце левой руки. Поэтому мы и думаем…»
«Откуда мне это знать?»
«Он носил перстень-печатку, мэм?»
«Да», — кивнула она.
«Значит, они вдвоём?»
«Вы говорите, это была машина Дэнни?»
"Да."
«Пежо?»
«Да, мэм».
«Значит, это Дэнни. Он никому другому за руль не позволит сесть».
«Понятно. А кольца?»
«Оникс — да».
«Спасибо, мэм». Сержант положил скрученные кольца в маленький пластиковый конверт. «Вы знаете, где он был, мэм?»
«Нет. Он занимался своим. Я занимался своим».
«Куда он направлялся?» — предположил сержант. «То есть… судя по месту аварии, он явно не собирался возвращаться домой».
"Я не знаю."
«Может быть, предположение?» — взмолился сержант. «Что угодно?»
«Я уже говорила. Он занимался своим делом. Я занималась своим».
«Я… э-э… я понял». Сержант нахмурился. «Конечно, будет расследование».
«Да?» — удивленно произнесла она.
«Вам необходимо будет присутствовать».
«О, Иисус!»
Полицейская пробормотала: «Краткое заявление, миссис Кук».
«А?»
«Краткое заявление», — повторил сержант. «Полицейская его запишет».
Женщина-полицейская добавила: «Это нужно коронеру».
«К чёрту судмедэксперта!»
Глаза полицейской опасно сузились. Она сказала: «Мы говорим о вашем муже, миссис Кук. Он умер особенно ужасной — особенно мучительной — смертью».
«Ты женат, малыш?»
«Нет. Но я…»
«Подожди, пока это случится, милая. А потом покрути трусики вокруг своей совести. А до тех пор заткнись… ты же чертовски ничего не смыслишь в этом деле».
«Заявление, — резко сказал сержант. — Краткое заявление, в котором вы подтвердите, что опознали кольца. И что ваш муж никому другому не разрешает водить «Пежо». — Он саркастически добавил: — А потом оставим вас наедине со слезами».
ДВАДЦАТЬ СЕМЬ
Они много болтали у Коллинза, и из их разговоров прозвучали кое-какие здравые мысли. Найти Кука… это было первоочередной задачей. Найти, где этот ублюдок прячется. Нолан должен знать. Нолан точно знает.
Поэтому свяжитесь с Ноланом.
Нолан много переезжал. Нолан был настоящим «однодневкой». И почему бы нет? Когда ты снимаешь пену с особенно большого кувшина сливок, когда у налогового инспектора даже нет адреса, по которому он мог бы позвонить, вот тогда ты можешь жить припеваючи и дудеть в лицо Даунинг-стрит, 11. Именно так мужчины попадают в клуб миллионеров.
Но повсюду встречались рыла. Всегда находился какой-нибудь рыл; какая-нибудь скользкая жаба, которая жила опасно; которая бегала с зайцем и охотилась с собаками.
У Леннокса был такой нос. Этот нос знал кое-что… очень многое. То, чего ему знать было не положено, и если бы некоторые непослушные люди узнали об этих знаниях, ему бы отрезали яички… на уровне талии!
Морду звали Уайт, что (конечно же) и дало ему прозвище «Снежок». Он был настоящим паразитом, но полезным, и Леннокс, затормозивший «Вольво» перед газетным киоском, который Снежок использовал как прикрытие для своей настоящей торговли порнографической литературой и прокатом фильмов для взрослых, проверил, заперты ли все двери машины от вороватых псов, бродивших по этому району, и, ковыляя, вошёл в лавку Снежка.
Снежок поприветствовал Леннокса словами: «Ах! Мистер Леннокс. Рад снова вас видеть». Что, во-первых, было ложью.
Леннокс прорычал: «В заднюю комнату, Снежок».
«Прошу прощения, мистер Леннокс. Я не могу…»
«Я не спрашиваю, сынок. Я говорю».
«Мистер Леннокс, поверьте мне. У меня нет помощника. Я не могу оставить…»
Леннокс защелкнул защелку на двери, перевернул табличку с надписью «Закрыто», а затем опустил рулонную штору над стеклянной панелью.
«Теперь это возможно», — сказал он.
«Послушайте, мистер Леннокс, если заходит покупатель и хочет, чтобы его обслужили…»
«Ему ужасно не повезёт, правда?»
Вот и все, что было нужно: немного логических доводов; легкий толчок в бока. Снежке это не понравилось, но кого это волновало? Леннокс, в конце концов, не был без ума от Снежки, так что все уравновесилось.
Задняя комната представляла собой совмещенный офис и кладовую. Там стояли стол и два стула; телефон и настенные стеллажи, заставленные журналами, коробками и, в одном углу, кинопленками. Половину журналов пришлось бы выгнать с улицы. Другая половина — более грязная — не предназначалась для улицы.
Леннокс лениво потянулся к одному из самых пикантных изданий, перевернул страницы и пробормотал: «Боже мой! Если бы только эти парни из отдела по борьбе с пороками это увидели!»
«Мистер Леннокс, вы бы так не поступили…»
«Вот это да, прямо цепочка обмана!» — Леннокс продолжал листать страницы и добавил: «Почему бы и нет?»
«А?»
«Рассказать этой грязной бригаде, рассылающей открытки?»
«Мистер Леннокс, мы друзья…»
«Да», — Леннокс широко раскрыл глаза. — «И эти двое тоже. Настоящие друзья».
«У нас есть такая договоренность. Мы…»
«Сноуи», — Леннокс бросил журнал на один из стульев. Очень серьезно он сказал: «Мы не „друзья“, старина. Не обманывай себя. Прежде чем назвать тебя „другом“, я бы проделал дыру в реке».
«Я подумал… ну, вы понимаете… одну мысль…»,
«Но, как вы выразились, у нас есть такая договоренность».
«Вы бы меня не стали продавать, мистер Леннокс. То есть, вы бы не стали…»
«Как я это вижу. Эти тупые ублюдки, которые покупают эту гадость, всё равно купят её где-нибудь ещё . Мы вас закроем. Они найдут другую канализацию. Так что мы позволим им покупать её здесь».
«Вот… вот что я…»
«Мы с тобой, Снежок. Мы позволяем им покупать мусор здесь. Но за это приходится платить».
«О, конечно». Снежок согласно кивнул в тревоге.
«Я здесь, чтобы получить деньги», — небрежно заметил Леннокс.
«Конечно, мистер Леннокс. Конечно. Всё, что вы скажете».
Сноуи весь вспотел; влага выступила на его верхней губе. Он был напуган. В ужасе. Но страх был частью его жалкого существования.
Леннокс сказал: «Нолан».
«Эр-Нолан?»
«Кук тяжёлый».
«О!… ты имеешь в виду Нолана ?»
«Сам парень, — согласился Леннокс. — Я хочу его увидеть. Не для протокола».
«Слушай, я не знаю, где…»
«Скажи ему, чтобы не пукал. Я пока не буду трогать его ошейник… Просто спокойная беседа».
«Мистер Леннокс, вы тоже спрашиваете…»
«Что-то, представляющее взаимный интерес. Передай ему это. Я буду в… дай-ка подумать… в «Гей Блейдс ». Вот где».
«Мистер Леннокс. Пожалуйста! Я не знаю, стоит ли…»
«Завтра в девять часов вечера. Скажите ему, чтобы он встретился со мной».
«Честно, мистер Леннокс. Я никак не могу это гарантировать…»
«Делай, что можешь». Леннокс улыбнулся. Большой, мягкий, толстый ублюдок. Это был Леннокс. Он улыбнулся и сказал: «Я буду там, Сноуи. Передай весть Нолану. Передай ему сообщение. Скажи ему, что это важно… достаточно важно, чтобы удержать этих парней от порока подальше от этой выгребной ямы».
Появилось некоторое волнение. Небольшие споры. Леннокс даже не слушал. Уайт был на периферии цирка Кука. Он найдет Нолана и передаст сообщение. Нет ничего надежнее. Помощник начальника полиции хочет неофициально поговорить с одним из самых влиятельных людей в этом районе. Что еще, если не какая-нибудь извращенная сделка? Что еще, если не выкачивание денег из подполья? Именно об этом они всегда думали. Морковка была слишком велика, чтобы ее игнорировать. Нолан будет там.
Леннокс вышел из магазина и сел за руль «Вольво». Он задумался, как, черт возьми, он найдет коттедж Лайла в темноте.
ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ
Кук осторожно направился к киоску. Он нашел сломанную палку — то, что когда-то было частью забора, — и использовал ее в качестве импровизированной трости. Поднявшись на ноги, он прижался к немногочисленным теням и, шаг за шагом, продвигался к киоску.
Какой у него рост! Какая у него смелость! Какая у него невероятная сила воли!
Прохождение сквозь стены по сравнению с этим было бы детской забавой.
Он медленно приоткрыл дверь киоска, убедился, что дорога свободна, прислонился к внутренней стороне киоска, затем взмахнул палкой и разбил электрическую лампочку. Темнота. Ему нужна была темнота. Периодические вспышки проезжающих мимо фар были достаточно неприятны, но это был просчитанный риск. Внутреннее освещение киоска он не смел допустить.
Прислонившись к боковой стенке киоска, он, шаря в кармане, достал монеты. Положил их, чтобы опустить в щель. Поднял трубку и той же рукой набрал номер. После первого же гудка он опустил монету в щель.
Женский голос произнес: «Да?»
«Дорогая, это…»
"Адам!"
«Да. Послушай…»
«Мне только что позвонила жена Дэнни. Она говорит…»
«Я знаю. Я видел, как жарили поросенка».
«Адам, ты…?»
«Со мной все в порядке. Киоск. Трасса A61. К западу от Рипона… перед выездом на трассу A1».
«A61. Между Рипоном и A1». Она повторила информацию, и Кук поняла, что записывает её.
«Иди сюда, дорогая». Голос Кука звучал очень устало.
«Я уже в пути».
«Стрелковый тормоз. Мне нужно прилечь».
«Адам! Ты…?»
«Я доберусь. За киоском. Вы проедете мимо обочины… потом мимо киоска. Я буду там. Между киоском и живой изгородью».
«Я возьму подушки и одеяла».
«Молодец, парень. И позови доктора Стэнли. Скажи ему, чтобы ждал».
«Я так и сделаю. Подожди, дорогая. Я уже в пути».
Связь оборвалась. Кук положил трубку обратно и улыбнулся. Это было приятно — знаете ли… приятно . Иметь на свете одного человека, которому можно по-настоящему доверять.
ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
Коллинз забрался в свою теплую, нагретую электрическим одеялом постель, потянулся к ленивому выключателю и выключил свет. Обычно он читал час-другой перед сном, но сегодня смутные и тревожные мысли крутились у него в голове, и он знал, что печатная страница не сможет их отбросить. Лучше всего было обдумать их… если это возможно.
А если он отказывался обдумывать эти предложения, то знал, что его ждет плохой ночной сон.
В прошлый раз…
Ах да. В последний раз, когда он предавался подобным безумствам, он работал с Салливаном, Рипли и Раффом. Друзья. Коллеги-полицейские, которых он знал много лет. Каждый по-своему был надежен, как краски на палитре; с ними было легко работать, и их было легко использовать для достижения желаемого конечного эффекта.
Рафф был в ужасном психическом состоянии; таким он был и тогда, а сейчас ему стало еще хуже.
Недавно у Салливана случился сердечный приступ; в этот момент он наслаждался спокойной жизнью — очень спокойной — в доме, который построил для выхода на пенсию; его жена Мэри и сын Стив ухаживали за ним, помогая ему восстановиться.
А что насчет Рипли?
Бедный, честный Чарльз… он был ключевой фигурой, и из-за этого ему дорого обошлось. Ну… возможно… возможно, Чарльз, если бы мог говорить, не согласился бы и настаивал бы на том, что он (Коллинз) заплатил более высокую цену. Несомненно, Коллинз провел много одиноких часов с тех пор, как Чарльз послал Гюнтера к своему Создателю.
И вот колесо совершило полный оборот.
На этот раз он работал с Ленноксом, Блейдом, Лайлом и Джойсом… людьми, которых он на самом деле не знал.
Блейд? Блейд сидел в кабинете, который когда-то принадлежал Чарльзу; он был главным суперинтендантом подразделения Бичвуд-Брук. Конечно, этот факт ничего не значил. Но, черт возьми, он значил . И по глупой, нелогичной причине. Он был слишком похож на Чарльза; не внешностью, а темпераментом. У него была та же прямолинейная честность. У него было то же презрение, подобное презрению грубого алмаза, к ненужной бюрократии. У него была та же ненависть к лицемерию и обману. Словно Чарльз Рипли переоделся и воскрес из мертвых.
Со временем, несмотря на сходство — а может, даже и благодаря ему — Коллинз может проникнуться симпатией к Блейду. Возможно, он даже полюбит его, почти как брата. Так же, как любил Чарльза.
Но что насчет настоящего момента? Не недоверие. Это было бы слишком резко. Не недоверие, но и не полное доверие… и, по меньшей мере, с оттенком горечи.
Лайл?
Было странно, как некоторые мужчины сразу же находили общий язык. Обычно это были полные противоположности. (Опять же, как он сам и Чарльз.) Но иногда — реже, но все же иногда — мужчины с удивительно похожими вкусами.
Лайл был тихим человеком. Невыразительным. Возможно, немного неуверенным в себе, особенно учитывая его возраст и стаж службы. Человек, не до конца осознающий свой потенциал, но всегда помнящий о своих ограничениях.
По предположению Коллинз, Лайл получил базовое образование: чтение, письмо, арифметика, но почти ничего больше. После этого (по предположению) он усердно занимался самообразованием. Это было заметно в его разговорах. Знания о многом, но редко глубокие, и кое-где встречаются огромные пробелы наивного невежества.
Музыка, например.
Как и Коллинз, Лайл любил более спокойную музыку. Струнные квартеты и камерные ансамбли. Последний час перед сном Коллинз проигрывал записи произведений, которые, хотя и не были малоизвестными, не вписывались в более избитый поток подобной музыки. Для Лайла они были новыми, и он слушал, завороженный. И, подобно ребенку, хвастающемуся новой игрушкой перед восхищенными друзьями, Коллинз был в восторге.
Это подняло важный вопрос…
Вопрос был не в том, можно ли доверять Лайлу, а скорее в том, не слишком ли он в корне неискушен для подобных операций? Он был прекрасным полицейским; Коллинз ни на секунду в этом не сомневался. Но был ли он слишком прекрасным человеком ? Слишком гуманным человеком? Это было возможно. Долг в другом месте — или «полиция за закрытыми дверями», если использовать этот глупый эвфемизм, — требовал определенной отстраненной безжалостности. Действительно, иногда требовалось качество, которое, при правильном применении, ослепляло человека, скрывая от него совершаемые им противозаконные действия, и позволяло ему спокойно спать. У Салливана было это качество. У Раффа тоже. И у Чарльза тоже. И у него (Коллинза) тоже… Боже, помоги ему!
Но что, если бы у такого человека, как Лайл, этого качества не было ?
Джойсу, конечно, этого было предостаточно. Джойс был молод и дерзок; так же самоуверен, как Лайл неуверен в себе. Правда заключалась в том, что Джойсу еще предстояло пережить… по-настоящему пережить. Он был воплощением любого молодого бунтаря, жаждущего крови.
Сегодня днем Джойс был немного не в себе; его поражало высокое положение людей, с которыми ему предстояло работать. Но как только Леннокс объяснил ему, что такое «ступенька звания» — по сути, отсутствие звания — характерное для подобных операций, Джойс заметно расслабился. Вся неуверенность исчезла, и он без стеснения вступил в дискуссию.
Джойса, если уж на то пошло, нужно немного сдержать. Ему нельзя позволять вести себя слишком свободно… портить все своим чрезмерным энтузиазмом.
Леннокс?
В Ленноксе было что-то, что оскорбляло естественную чувствительность Коллинза. Его грубость. Одежда, которую он носил. Манера речи. Он был почти всем тем, чем Коллинз не был. Более того… он был почти всем тем, что Коллинзу не нравилось.
И все же Коллинз не мог заставить себя невзлюбить Леннокса. Именно это и делало Леннокса такой загадочной личностью.
Он был великолепным ловцом воров… Леннокс уже заработал себе это имя еще до того, как Коллинз ушел из полиции. Правда, иногда он имел обыкновение использовать отбойный молоток, чтобы расколоть арахис. Но это был стиль Леннокса… и арахис был расколот по-настоящему.
Коллинз не был дураком, и давным-давно он разгадал одну из частей головоломки, которой был Леннокс: толстый детектив намеренно притворялся клоуном, чтобы скрыть свой ум, словно вращающийся на смазанных подшипниках. Это был способ Леннокса «обмануть противника»; заставить умников споткнуться о собственные мозги.
Леннокс. На первый взгляд, безупречный квадратный колышек в круглой дыре. Или, если быть точнее, круглый колышек в квадратной дыре.
Или нет ?
Коллинз пытался расслабиться и уснуть, размышляя о людях, с которыми ему предстояло работать. Это было необходимо. Таков был его подход. Знать людей; их сильные и слабые стороны. Выявить проблему. Затем, имея в своем распоряжении людей, как можно быстрее найти решение.
Коллинз нахмурился в темноте.
Мужчин знают, но кто из мужчин знает самого себя?
Восьмидесяти лет (почти) было неподходящим возрастом, чтобы противостоять такому человеку, как Адам Кук, и организации, которую он вокруг себя построил. Артерии начинали затвердевать. Разум уже не был таким, как прежде. Концентрация — предельно точная, как лазер, — на определенной точке становилась сложной. Иногда почти невозможной. Возраст — последний враг, непобедимый враг — был на стороне нечестивых.
Давным-давно…
В темноте Коллинз пробормотал: «Черт возьми!», и его нетерпеливый гнев был направлен не против кого-либо из коллег или даже против Кука. Он был направлен против него самого; против того человека, которым он был, в отличие от того человека, которым он был когда-то.
ТРИДЦАТЬ
Блейду нравилось это место Лайла. Оно находилось вдали от цивилизации — одному Богу известно, как он, черт возьми, каждый день оказывался на дежурстве, — но если мужчине нужен был тихий уголок, то это было именно то место.
Блейд только что с аппетитом съел завтрак, над которым обычно посмеивался: два яйца, бекон, жареный хлеб, почки и помидоры из морозильной камеры. Плюс горячий сладкий чай, тосты и мармелад. Он съел все это с удовольствием. Все это… он, человек, который обычно понемногу перекусывал печеньем и потягивал кофе быстрого приготовления.
Это место причиняло тебе боль.
Он вышел из кухни и направился в то место, где когда-то был огород, а теперь это была вымощенная плиткой терраса, окруженная со всех сторон площадкой, засаженной кустарниками. Некоторые кустарники были вьющимися и цеплялись за каменную стену, образующую границу участка. Другие кустарники были вечнозелеными и даже в этот день выглядели живыми, здоровыми и почти весенними.
Лайл не был простаком. Он знал, что у рабочего мало времени на садоводство; он надрывался, принося домой согнутых голубей, и у него не оставалось времени на то, чтобы надрываться еще больше, пытаясь приручить шикарный сад. Это — эта идея с патио — было идеальным компромиссом. Полагаю, даже когда сорняки боролись за место под ногами, часа в неделю хватало, чтобы поддерживать его в чистоте и порядке.
Джойс уже давно не спал. Он поел и, твердо стоя на ногах и широко расставив ноги, смотрел на пейзаж с обозначенной флажками площадки.
Услышав голос Блейда, он повернул голову, улыбнулся в знак доброго утра и сказал: «Хорошо, правда?»
Блейд хмыкнул. По правде говоря, он мог справиться с этим молодым человеком, Джойсом, только в небольших дозах. Длительная диета вызывала у него тошноту. Джойс пытался испортить слишком много деревьев, что не нравилось Блейду. Он был слишком самонадеян для своего возраста. Однажды — после нескольких наказаний от этих грубиянов — он мог бы стать неплохим полицейским. Мог бы … А так он имел обыкновение слишком часто поднимать свой флаг; знать слишком много ответов… даже не выслушав и половины чертовых вопросов. В этом деле Джойс был чересчур рьяным пассажиром, и одному Богу известно, почему Гиллиант включил его в команду.
Блейд спросил: «Мистер Леннокс уже здесь?»
«Он опоздал».
«Я знаю, я слышал, как он приехал».
«Вероятно, заблудился».
«А теперь ответь на вопрос, — прорычал Блейд. — Он уже здесь?»
«Я не знаю».
«Столько всего», — пробормотал Блейд.
«Что?» — Джойс уставилась на пожилого мужчину.
«Джойс». Блейд достал из карманов принадлежности и начал набивать свою первую трубку за день. Он употреблял и трубки, и сигареты, но из двух предпочитал трубку. Он сказал: «Он по-прежнему помощник начальника полиции. Я по-прежнему главный суперинтендант. Я вас понимаю?»
Ответа не последовало, но, глядя на окрестности, Блейд чувствовал на себе пристальный взгляд Джойса. Впрочем, Блейду было все равно; на него и другие мужчины смотрели гораздо крупнее Джойса, и до сих пор это никак не отражалось на его внешности.
«Вся эта чушь про то, что все равны». Блейд наслаждался пейзажем, пока говорил. Это был прекрасный вид; покрытые папоротником вершины Хай-Раклз, Мёгер и Рейн-Станг возвышались вдали за дном долины. Нидд, пьяно извиваясь, вплетался в овраги, в рощи, словно сказочная принцесса, с собственной пиксельной манерой достигать точки «Б» из точки «А». Блейд любовался пейзажем и продолжал: «Все равны, Джойс. Просто… знаешь… некоторые равнее других». Он проверил трубку на тягу, а затем сказал: «Ты услышишь, как люди называют его «Ленни». Предупреждаю… не надо. «Мистер Леннокс». Вот кем он является для тебя. «Ленни» для друзей, равных и начальства. Но тебя это не касается, Джойс, пока нет. Пару раз вчера ты чуть не произнесла это. «Ленни». Я заметил». Блейд словно разговаривал сам с собой, сосредоточив внимание на открывающемся виде. В нем была красота; холодная, колючая, застилающая дыхание красота, превосходящая самые смелые мечты любого жителя города, скованного бетоном. Легкий ночной снегопад был недостаточно сильным, чтобы образовались сугробы. Вместо этого он рассыпал белый блеск по вершинам полей и живым изгородям. Блейд пробормотал: «Пару раз, Джойс. Ты чуть не произнесла это. Пару раз ты была в шаге от того, чтобы тебе отгрызли яйца».
«Можно я это процитирую?» — напряженно спросила Джойс.
«Можете получить это в письменном виде». Блейд чиркнул спичкой и насладился первым в этом дне вкусом хорошего табачного дыма. Помахав спичкой, он сказал: «Не испытывай судьбу, Джойс. Помощник начальника полиции. Начальник полиции. А в Лессфорде — бывший начальник полиции и инспектор-детектив. Наблюдай, слушай и учись, иначе в итоге завариваешь чай».
ТРИДЦАТЬ ОДИН
Некоторые женщины!
Они одновременно самые проклятые и самые великолепные из всех существ. Кажется, они — матрица, в которую Творец бросил все противоречия, все противоположности, все нелогичности и все перевороты человечества. Они обладают бесконечной способностью причинять боль, которой противостоит бесконечная способность любить.
Лора Кук была именно такой женщиной.
Она спросила: «Ну?»
Я стараюсь обеспечить ему наилучшие условия ». Эндрю Стэнли, MB, медленно покачал головой. «Ему необходимо лечение в больнице. Если бы только…»
"Нет!"
«Миссис Конвей». Стэнли произнес это имя совершенно естественно. Насколько ему было известно, это было ее имя. Он сказал: «Будьте благоразумны».
«Он отказывается от госпитализации».
«Знаю», — губы Стэнли изогнулись в быстрой, печальной улыбке. — «Он не оставил мне никаких сомнений. Но эти ребра... Если они касаются легкого — какого-то жизненно важного органа... Я не могу взять на себя такую ответственность. И его культя... Она разорвана. Сильно».
«Ты это сшила».
«Я зашил рану», — устало согласился Стэнли. «И над глазом тоже. Я наложил гипс на руку и лодыжку. Я дал ему что-то, чтобы облегчить боль, а боль, должно быть, была сильной. Но…» Стэнли вздохнул, сжал губы и нахмурил лоб. «Миссис Конвей, что-то может пойти не так. Внезапно. Без всякого предупреждения. Ему нужно три дня — как минимум три дня — в больничной койке. Ему нужен круглосуточный уход, пока мы не будем уверены».
«Он поправится», — сказала она, и в ее голосе звучала уверенность.
«Он, вероятно, поправится», — согласился Стэнли. «К счастью, у него крепкое здоровье, так что шансы на выздоровление высоки. Но ни один уважающий себя врач не станет рисковать даже таким образом. А если он останется здесь, это будет больно. Больнее, чем должно быть».
«Он способен выносить боль».
«Безусловно. Бог знает, он уже достаточно натерпелся».
Лора Кук улыбнулась. Грустная, но гордая улыбка; улыбка женщины, которая знает, что, несмотря на все его недостатки, у нее потрясающий муж.
Стэнли, приподняв пальто со стула в прихожей, спросил: «Протез?»
«Я не знаю». Она сказала правду.
«Оно должно где-то быть ».
«Конечно, но я не знаю, где именно».
Стэнли поставил сумку на ковер, просунул руки в рукава пальто и накинул его на плечи. Застегивая и подпоясывая пальто, он говорил мрачным, обеспокоенным тоном.
«Миссис Конвей. Я врач…»
«Надеюсь, и наш друг тоже».
«Но прежде всего, я врач. Я могу распознать серьезные травмы, когда их вижу. Травмы, характерные для дорожно-транспортных происшествий».
«С ним произошёл несчастный случай», — согласилась она.
«В своей машине?»
«Нет», — честно ответила она.
«Черт возьми!» — он, прервав свое раздражение, продолжил: «Извините… Мне не нравится, когда меня выставляют дураком. Но нога — протез — такую вещь просто так не потеряешь ».
«Я не знаю, где оно», — снова честно ответила она.
«Потому что он тебе не расскажет?»
«Потому что я его не спрашивала», — просто ответила она.
«Тебе всё равно, да?» Он уставился на неё с удивлением. «Тебе действительно всё равно? Не хочешь знать?»
«Мне настолько небезразлично, что я не хочу знать подробности. Не хочу выпытывать детали. Меня волнует только то, чтобы он выздоровел…»
«Вы его жена», — он наклонился, чтобы поднять сумку. «Я его врач… вот в чем разница». Когда она открыла дверь и отошла в сторону, чтобы пропустить его, он добавил: «Я зайду сегодня вечером. Некоторых людей — например, Адриана — нужно спасать от их собственной глупости».
Он бросил сумку на переднее пассажирское сиденье «Ровера», завел двигатель и уехал от этого миниатюрного отеля «Хилтон», застрявшего в милях от цивилизации. Там, на границе между Уэрнсайдом и Гейл-Мур. Местность с выбоинами; территория национального парка; одни из самых диких и изолированных мест на севере. Этот явно очень богатый человек, который мог позволить себе комфорт и роскошь, превосходящие самые смелые мечты большинства людей… и где комфорт и роскошь, в любом объеме, должны стоить целое состояние.
Странный человек этот Адриан Конвей. Упрямый человек. Человек, способный терпеть сильную боль и не жаловаться.
А ещё мужчина с весьма необычной женой.
ТРИДЦАТЬ ДВА
У другого врача, некоего доктора Барбера, чья клиника находилась в Бордфилде, тоже были поводы для беспокойства.
В отличие от Стэнли, Барбер был позором для своей профессии и всегда им оставался. Амбицией Барбера было (и всегда было) иметь как можно меньше пациентов Национальной службы здравоохранения в своем списке; сосредоточить свое внимание на «частных», платящих за услуги ипохондриках и сделать все возможное, чтобы их мнимые недуги никогда не исчезли. Аспирин и подслащенная вода — просто поразительно, сколько некоторые пожилые дамы (обоих полов) были готовы заплатить, лишь бы упаковка выглядела привлекательно. А что касается операций! Один хирург, владевший собственным элитным частным домом престарелых, был готов вскрыть и зашить кого угодно… за определенную плату. Просто чтобы проветрить их внутренности.
Вместе — Барбер и его друг-хирург — они провернули отличную аферу. И почему бы и нет, скажите на милость? Эти нытики не смогли бы забрать все с собой — они бы оставили это кому-нибудь в кошачьем приюте — и чем больше хирургической работы они могли продемонстрировать, тем счастливее становились.
Барбер же, напротив, был совсем недоволен. Ему задавали вопросы. Мерзкие, неловкие вопросы. Вопросы, которые могли бы его скомпрометировать, ради всего святого… и Барберу это не нравилось.
Блейду и Джойс, напротив, было совершенно все равно, нравилось ли Барберу, когда его допрашивали — или, по сути, «давили на него давление» — они задавали свои вопросы и требовали ответов.
«Кук, — сказал Блейд. — Адам Кук».
«У меня много пациентов, главный врач», — Барбер выдавил из себя улыбку. — «И Кук — очень распространенная фамилия».
«Этот умер у тебя на глазах», — сказала Джойс.
«Такое иногда случается. К сожалению…»
«К счастью для Кука», — перебил Блейд.
«Я… э-э… извините. Я не понимаю, как…»
Джойс сказала: «У него была только одна нога».
«Э-э… правда?»
«У вас много пациентов с одной ногой?» — невинно спросил Блейд.
«Ну… э-э… нет. Конечно, нет. Это не…»
«Этот экземпляр умер три года назад», — сказала Джойс.
«Н-н-н-н-н? Мы делаем то, что…»
«Сердечный приступ», — добавил Блейд.
«Понятно», — Барбер торжественно кивнул. «Знаешь, такое может случиться. Может…»
«Именно это мы и хотим узнать», — сказала Джойс.
«Э-э… что?»
Блейд спросил: «Произошло ли это на самом деле ?»
«Ну, если вы так считаете…»
«Нет, — вмешалась Джойс. — Это ты так сказала».
"Ой!"
«Свидетельство о смерти. Весь арсенал уловок», — сказал Блейд.
«В таком случае…»
«Поищи в интернете», — прямо заявил Блейд.
«Прошу прощения?» — Барбер выразил вполне уместное негодование.
«Книга дел», — сказала Джойс, словно удивленная отношением Барбера. — «„Книга дел доктора Финлея“. Только на этот раз „Книга дел доктора Барбера“. Понимаете?»
Блейд спросил: «Вы ведете журнал учета дел?»
«Конечно, я веду истории болезни. Каждый ответственный врач ведет истории болезни».
Джойс сказала: «Хорошо. Поставила галочку. Покажи, насколько ты „ответственный“».
«Смотрите! Я очень занятой человек. Я…»
«Мы тоже», — прорычал Блейд. «Достаньте, черт возьми, сборник дел и перестаньте тратить чужое время».
«По какому адскому праву…?»
«Убийство», — резко ответил Блейд.
Джойс добавила: «Вы бы удивились, какие — э-э — „права“ у нас есть в расследовании убийства».
Человек, обладающий состраданием, мог бы пожалеть Барбера. Там, в его роскошном кабинете, где так часто практиковались всевозможные «кинологические» приемы. А теперь его швыряли, как мячик для пинг-понга, в руках двух энергичных любителей настольного тенниса. Человек, обладающий состраданием, мог бы пожалеть его, но Блейд и Джойс не были людьми сострадательными.
Барбер неуклюже поерзал в своем вращающемся кресле, затем пробормотал: «Три года назад?»
«Три года назад», — подтвердил Блейд. «Адам Кук».
«Я… я принесу сборник материалов дела».
«Пожалуйста», — улыбнулась Джойс.
Получив точную дату, Барбер воспользовался стильным внутриофисным микрофоном-громкоговорителем, чтобы связаться со своей секретаршей. Секретарша, получив точную дату, прибыла, положила на стол блокнот в кожаном переплете и вернулась в свой кабинет.
Барбер пролистал страницы, а затем сказал: «Да. Вот оно, внезапная остановка сердца. Адам Кук. Ну… вы довольны?»
«Вы его осмотрели?» — спросил Блейд.
"Конечно."
«Насколько близко?» — спросила Джойс.
«Вот», — Барбер постучал по странице книги. — «Внешний осмотр тела. Никаких отклонений. Если что-то выходит за рамки нормы… я бы это записал в примечания».
«Тебя не было рядом, когда он умер?» — спросил Блейд.
«Нет. Это… это случилось ночью. Мне позвонили на следующее утро».
«И что?» — спросила Джойс.
«Мужчина был мертв. Я ничего не мог сделать».
Блейд спросил: «Просто выписать свидетельство о смерти?»
«Да», — кивнул Барбер. «Это всё, что я мог сделать».
«Симптомы?» — пробормотала Джойс.
"Извините?"
«Симптомы… сердечной недостаточности?» — уточнил Блейд.
«Ну, они…»
«Я знаю, что это такое. Но я хочу знать — и мы оба хотим знать — кто описал эти симптомы?»
«О!» — Барбер на мгновение нахмурился, глядя на страницу, а затем сказал: «Его жена. Она объяснила, что он…»
«Она могла бы поискать информацию в интернете», — перебила Джойс. «Самостоятельное лечение. Боли в груди. Затрудненное дыхание. В любой библиотеке найдется десяток книг, описывающих эти симптомы».
«Внезапная остановка сердца», — размышлял Блейд.
«Да. Такое иногда случается. Сердце просто…»
«На то есть причина», — настаивал Блейд.
«Слова „из-за“», — сказала Джойс.
«Что?» Барбер разваливался. Словно песочный замок, столкнувшийся с надвигающейся волной, он рушился, кроша за крошкой зерно.
Блейд слегка наклонился вперед в кресле и сказал: «Барбер, мы видели свидетельства о смерти. Много свидетельств. Никто не пишет „Сердце перестало биться“ — что-то в этом роде — не указывая причину. Почему оно перестало биться».
«У него… э-э… было слабое сердце. Проблемы с сердцем в анамнезе».
«Это правда?» — насмешливо спросила Джойс.
«В прошлый раз?» — предположил Блейд.
"Извините?"
«Когда у него в последний раз был сердечный приступ?» — уточнил Блейд.
«Ну… я… э-э… всю его жизнь… кажется».
«Кто ты, черт возьми, такой?» — недобро спросила Джойс. «„Человек с памятью“?»
«А?»
«Разве вам не нужно вести учет?»
«Когда у него в последний раз был сердечный приступ?» — настаивал Блейд. «Когда вы в последний раз лечили его от сердечного заболевания?»
«Я… не делал этого». Это был едва слышный шепот.
«Приходи ещё», — прорычал Блейд.
«Я этого не делал».
Джойс, несмотря на свою молодость — несмотря на манеру одеваться — знал толк в полицейской работе. Он знал, когда задавать вопросы. Он знал, когда молчать. Барбер был побежден. Теперь оставалось только задать правильные вопросы правильным тоном. Блейд мог закончить эту работу в одиночку. Он содрал с Барбера шкуру вопросами, так же безжалостно и разрушительно, как стальной кнут, разрезающий дешевый шелк на клочки.
«Кто был его медиком до того, как вы взяли на себя обязанности?» — резко спросил Блейд.
«Я… я не знаю».
«Вы не знаете? »
«Нет. Я…»
«Как, чёрт возьми, это происходит?»
«Он… он мне не сказал».
«Сколько раз вы его видели, прежде чем выдать свидетельство о смерти?»
«Я… не делал этого. Я…»
"Что?"
«Я… я его не видела. У меня не было причин…»
«Так откуда ему было это рассказывать?»
"Что?"
«Кто был его предыдущим врачом? Бедняга умер».
«Его жена…»
«Ах, да. Та самая женщина, которая описала симптомы».
Барбер кивнул.
«Давай разберемся, — холодно сказал Блейд. — Три года назад тебя вызвали на работу одним утром. Тебе показали труп. Тебе рассказали небылицу о сердечном приступе, случившемся ночью. Ты не отличал труп от человека на Луне. Но ты все равно выписал свидетельство о смерти. Вот так просто».
«Смотрите!» — Барбер предпринял последнюю отчаянную попытку собраться с силами. — «Я нахожу вот это… это интервью…»
« Вот… так… и всё! »
Митинг провалился, и Барбер печально кивнул.
«Адам Кук?» — Блейд понизил голос, завершая снос.
Барбер кивнул.
«Ваши записи… чего бы они ни стоили». Блейд указал на открытую тетрадь. «Вы осматривали тело?»
«Да. Конечно, я…»
«„Никаких отклонений“. Так ведь написано… верно?»
"Да."
«У Адама Кука, — сказал Блейд, — отсутствовала левая нога. Я бы назвал это „аномалией“… а вы как считаете?»
Барбер сник. Он оперся локтями на свой дорогой стол, опустил голову на руки и вздрогнул.
«Левая нога?» — настаивал Блейд.
Барбер застонал. «Нет. Все конечности были на месте. Все…»
«Сколько она тебе заплатила?» — спросил Блейд.
«Разве это… разве это имеет значение?»
«Это имеет значение. Какой-то бедолага отправился в крематорий на основании вашего свидетельства о смерти. Вот насколько это важно. Сколько она вам заплатила?»
«Обычная плата. Я не знал. Как я мог…?»
«Чёрт возьми!» Отвращение в голосе Блейда сменилось изумлением. «Всё так просто . Всё предельно ясно » . Его голос стал жёстче, когда он произнёс: «Вы обанкротились, парикмахер. Сегодня вам придётся закрыть свою лавку, мистер. Есть причины — неважно, какие именно, — но есть причины, по которым мы не можем сейчас же на вас наброситься. Вы свободны… до следующей нашей встречи. Но, клянусь, если вы хотя бы предложите стакан воды жаждущему, я повешу вас за пальцы ног. Я до вас достучался?»
Барбер простонал: «Да», и кивнул головой, держа руку на груди.
"Отлично."
Это было невнятное, протяжное слово, полное отвращения. Блейд поднялся со стула и, словно не желая дышать одним воздухом с Барбером, направился к двери кабинета.
«Принеси нам всё необходимое, Джойс, — сказал он. — Я буду в машине».
Джойс изложил всё кратко и деловито. Домашний адрес Барбера. Адрес Адама Кука на момент его предполагаемой «смерти»; всего лишь предположение на всякий случай, если он окажется другим, чем указано в полицейских протоколах. Изъятие книги дел, в которой был зафиксирован визит Барбера в дом Куков. Быстрое сообщение секретарю — от Джойса, но подтвержденное испуганным Барбером, — о том, что с этого момента кабинет закрыт, а доктор Барбер «недоступен и не может работать» до дальнейшего уведомления.
Джойс села в машину вместе с Блейдом.
Они несколько мгновений сидели в молчании, затем Джойс спросила: «И что теперь?»
«Закуска к пиву», — грубо ответил Блейд. «Я проголодался. И мне нужно прополоскать рот, чтобы избавиться от привкуса этой воши».
ТРИДЦАТЬ ТРИ
Адам Кук положил трубку, затем откинулся на подушки. Эти звонки — два звонка, один в Бирмингем, другой в Брэдфорд — ослабили его и разозлили на самого себя за эту слабость.
Его жена, Лаура, наблюдала за происходящим из окна спальни, и выражение ее лица отражало глубину ее беспокойства.
«Этого должно хватить». Кук выдавил из себя улыбку, несмотря на побои. «Чак Нолан, „Мальчик“ Ральф. Они справятся с ситуацией на пару дней».
«Всего пару дней?» — грустно спросила она.
«Мне починят ногу — вытащат руку из гипса — тогда все будут знать, что я рядом».
«Они?» — это был тихий вопрос, заданный тихим голосом.
«Люди», — резко сказал он.
Она подошла к кровати, села на нижний угол и уставилась на его опухшее и перебинтованное лицо. В ее глазах читалось что-то вроде обожания героя. Обожание героя, но не невежество. Она знала своего мужа; знала его слабости и прощала их; знала его сильные стороны и восхищалась ими. Знала, кто он такой; знала, откуда берутся все деньги, необходимые для этой невероятно роскошной жизни, которую они вели. У них не было секретов. Возможно, именно в этом Адам Кук имел преимущество перед другими мужчинами, мечтавшими о создании криминальной империи: у него был один человек, которому он мог полностью доверять. Она знала все… и прощала все.
И все же теперь ее взгляд встревожил его.
Он попытался нахмуриться, поморщился от того, как движение лицевых мышц натянуло швы, а затем сказал: «Всё в порядке, дорогая. Просто некоторые шутки немного выходят за рамки дозволенного… вот и всё».
«Дэнни мертв», — сказала она бесцветным тоном.
«И что?» В вопросе читалось недоумение.
«Это мог быть ты».
«Это был не я… не волнуйтесь».
«Это мог быть ты», — повторила она, словно озвучивая великую, только что усвоенную истину.
«Дорогая. Ради всего святого…»
«Мне плевать на Дэнни». Это не было настоящим прерыванием. Она просто начала говорить — как будто сама с собой — и, поскольку она начала говорить, он замолчал. Она сказала: «Я не жена Дэнни. Я твоя жена. Три года назад, вместо того чтобы видеть, как ты сидишь в тюрьме — вместо того чтобы быть без тебя — я стала свидетельницей великого издевательства. Греховного издевательства. Ты заслужил тюремное заключение. Мы оба это знаем. Закон — как и ты, я говорю: «К черту закон!» — но у закона есть какой-то смысл. У всех законов. Не только у законов, созданных человеком. У законов природы. У законов средних значений. У каждого закона… есть какой-то смысл».
«Дорогая, что за чертовщина…?» — начал он, а затем снова замолчал, когда она продолжила.
«Закон средних чисел. Актуарный закон. Адам, ты живешь взаймы. Наш брак основан на заимствованной свободе… и это меня пугает».
«Дорогая, иди сюда. Поближе». Он похлопал по нейлоновому одеялу неповрежденной рукой.
«Нет». Она покачала головой, и впервые ее взгляд, казалось, сфокусировался на его лице. «Я знаю все аргументы. Я слышала их слишком много раз. Я соглашалась с ними слишком много раз. Я ставлю их под сомнение… вот и все».
«Какие аргументы? Ради всего святого…»
«Ты не дурак, Адам». В её голосе появилась жизнь. В её глазах и в голосе тоже. «Ты понимаешь, что я имею в виду. Именно то, что я имею в виду. Ты на вершине. Осталось только одно направление».
«Дорогая… я мертва. Помнишь?»
«Мертва». Она медленно кивнула, но с печальной иронией. «Мертва… но слишком много людей знают, что ты жива. Ты мертва настолько, насколько они позволят тебе быть мертвой, и настолько долго, насколько они позволят тебе быть мертвой».
ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ
«Лора Кук, — сказал Коллинз. — Это её старый адрес. Предположительно, у вас есть её новый адрес в базе данных. Её муж умер около трёх лет назад. Она переехала… вы, вероятно, уже переслали ей последнее требование по новому адресу».
Продавец прищурился поверх очков с бифокальными линзами и сказал: «Это очень нерегулярно. Я совсем не уверен, что это не конфиденциальная информация».
«Почему?» — невинно спросил Коллинз.
«Почему что?»
«Почему это конфиденциальная информация?»
«Н-ну, мы не…» — немного растерялся клерк. — «Это не та информация, которую нас часто запрашивают. Она может быть конфиденциальной».
«Это налоговая инспекция Лессфорда?» — Коллинз повернул голову и осмотрел не слишком чистые стены. — «Это же не филиал ЦРУ… правда?»
«Послушайте, сэр, мы этого не делаем…»
«Проверьте», — предложил Коллинз с улыбкой. «Открытая демократия. Я думаю, это сейчас в тренде. Не должно быть слишком сложно проверить, насколько открыт этот крошечный уголок демократии на самом деле».
Продавец подумывал о небольшой перепалке, но тут же отбросил эту мысль. Этот стройный, очень уверенный в себе тип был нетипичным для продавца. Что-то в его медленной улыбке — что-то в мягком, слегка растянутом тоне — предупреждало, что лед опасно тонок.
Он выразил свое недовольство быстрым вдохом и выдохом, сжал губы, а затем скрылся в подсобных помещениях муниципальных зданий Лессфорда.
Лайл почувствовал некое сочувствие к клерку.
Боже! Работать в этом ужасном месте. Стоять у одной из стоек, целый день возиться с грязными банкнотами; ставить печати и инициалы на ценовых чеках; выслушивать бесконечную череду жалоб. Работа, которая разрушает душу.
И почему, ради Бога, во всех налоговых конторах царила одна и та же атмосфера гетто? Почему всегда одна и та же цветовая гамма? Краска и обои, которые сразу же создавали впечатление грязи, покрытой пылью? Тот же запах; как будто все люди прошлись по этому изношенному линолеуму, и ни одно окно никогда не было открыто.
Он подумал о своей крошечной квартирке где-то в сельской местности. Он подумал о просторной и светлой квартире Коллинза на окраине города. И его охватило чувство сочувствия к клерку.
В соседней нише полная женщина с бигуди в волосах под платком пыталась усмирить двух непослушных детей и одновременно убедить скучающего продавца за прилавком, что действительно пора заменить треснувший унитаз. Она проигрывала войну на всех фронтах.
«Местная бюрократия», — пробормотал Коллинз.
«У них чертовски сложная работа», — сказал Лайл.
«Дорогой Дэвид, они все до единого тори», — саркастически заметил Коллинз. «Их умы тщательно подготовлены. Каждый по эту сторону прилавка представляет собой „немытую публику“. Оскар Уайльд мог бы стать замечательным местным чиновником… он обладал необходимым презрением к своим согражданам».
«Но это проклятое место…» Лайл обвёл рукой грязное и невзрачное окружение.
«Бесцветный», — согласился Коллинз.
«Вот что я имею в виду».
Коллинз улыбнулся и сказал: «Укоренившаяся мрачность, мой дорогой. Как и люди, которые здесь работают. Наблюдай за ними. Наблюдай за человеком, который хранит их мелкие секреты, когда он возвращается. Это странно — что-то, что нельзя смыть мылом и водой — укоренившаяся и вечная мрачность». Один из плохо себя ведущих детей открыл рот и издал крик, способный вызвать эхо по всему Альберт-холлу. Коллинз вздохнул и добавил: «И кто может их винить?»
ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ
Лидс… «Город автомагистралей».
А теперь расскажите об этом Бирмингему.
Расскажите об этом Ленноксу; человеку, который, как и несколько сотен тысяч других автомобилистов, был убежден, что тот самый чудак, который разработал «систему организации дорожного движения» в Лидсе, начинал свою жизнь с исправления чертежей лабиринта Хэмптон-Корт; человеку, который, тщательно направив свой «Вольво» в Холбек (на юге города), в итоге оказался в Харехиллсе (на северо-востоке города), Фарсли (на западе города) и теперь нарушил заповедь, о которой Моисей забыл упомянуть, спускаясь с горы: «Не паркуйся на городской площади».
Когда он открыл дверь «Вольво» и протиснулся из-за руля, на него набросились двое полицейских в форме и трое регулировщиков дорожного движения.
Молодой и энергичный полицейский неодобрительно взглянул на окно третьего этажа отеля «Королева» и сказал: «Садись обратно за руль, папа. Не сворачивай».
«Э?» — Леннокс проследил за взглядом полицейского. — «С кем, чёрт возьми, ты разговариваешь?»
«Ты». Молодой полицейский опустил взгляд и сердито посмотрел на Леннокса.
«О?» — удивленно произнес Леннокс.
«Парковать здесь нельзя, сэр», — сообщила одна из сотрудниц дорожной полиции с выражением, похожим на болезненное сожаление.
«Давай, папа, поторопись», — сказал молодой полицейский.
«Вы создаёте узкое место», — объяснил второй, более старший по возрасту медник.
«Холбек», — сказал Леннокс.
«Это не Холбек», — сказал молодой полицейский.
«Убирайтесь отсюда!» Леннокс был в ярости. Он прибегнул к яростному сарказму, чтобы отразить эту массированную атаку солдат в форме.
Сарказм оказался бесполезен для молодого полицейского.
«Это Городская площадь».
«Вы находитесь в нескольких милях от города», — любезно пояснил старший констебль.
Один из надзирателей добавил: «А вы указываете не в ту сторону».
«Водительские права у вас есть?» — спросил молодой полицейский, протягивая руку в знак готовности.
"Нет."
«Ваш страховой полис?»
"Нет."
Молодой полицейский с привычной легкостью вытащил блокнот из нагрудного кармана мундира, подошел к передней части «Вольво», чтобы прочитать номерной знак, и монотонно пробормотал: «Предъявите их… в каком полицейском участке?»
«Мои собственные», — опасно произнес Леннокс.
«А?»
— Меня зовут Леннокс, — прорычал толстый детектив. — Помощник начальника полиции Леннокс. Я сам себе эти чертовы документы предъявлю в своем кабинете. И, как бы глупо это ни звучало, я не слепой и умею считать… а это значит, что я могу распознать двойную желтую линию, когда ее увижу. Поправь меня, если я ошибаюсь, парень, но двойная желтая линия означает, что я не могу припарковаться. Я не буду парковаться. Я только что остановил эту чертову штуку. Оглянись вокруг, сынок. Половина этих чертовых машин, пытающихся вырваться из этой колыбели, стоят на месте. Так что, если я получу штраф, они получат штраф… иначе ты почувствуешь сквозняк в своем свитере. У тебя работа на всю жизнь, парень.
Молодой полицейский воскликнул: «О!»
Он выглядел подавленным, закрыл блокнот и положил его на место.
Трое регулировщиков обменялись взглядами, а затем скрылись в толпе, спешащей по тротуару.
Старший констебль откашлялся и сказал: «Извините, сэр. Мы не должны были знать…»
«Никто так и не удосужился спросить», — проворчал Леннокс.
«То есть, если ты один из нас …» — начал молодой полицейский.
«Я не из ваших», — Леннокс сердито посмотрел на самодовольного типа. «Боже упаси, чтобы я когда-нибудь стал одним из вас. В моих правилах указано, что я помогаю обществу… а не преследую его».
«Хойбек, сэр. Вам нужен Холбек». Старший констебль достал из кармана поясной сумки аккуратно сложенную карту улиц, разложил её на капоте «Вольво» и указал пальцем. «Вот… вот где мы сейчас находимся. Это Холбек». Констебль пошевелил пальцем. «Теперь, сэр, в какой части Холбека?»
«Не знаю. Сначала про ник, вот что я подумал».
«Вот полицейский участок». Молодой констебль ткнул пальцем в карту.
И с тех пор всё было прекрасно и безмятежно.
Леннокс успокоился. Ему объяснили маршрут до полицейского участка Холбека, улица за улицей. Молодые констебли нетерпеливо махали рукой, чтобы вернуть в медленно ползущий поток машин, застрявшие за неподвижным «Вольво». И, наконец, старший констебль подарил Ленноксу потрепанную карту улиц… просто чтобы Леннокс не забыл о сложных поворотах налево и направо на окраине города.
Лидс… «Город автомагистралей».
Эти копы (как и все остальные копы на земле) были очень человечными.
ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ
Боль стерла весь цвет с той части его лица, которая не была перевязана. Кожа покрылась потом, а руки, когда он сжимал трости, чтобы уменьшить нагрузку на лодыжку и запасной протез, который он пристегнул, слегка дрожали в знак протеста против того, как он обращался со своим и без того израненным телом.
Его жена наблюдала за происходящим, и она тоже чувствовала боль. Боль другую, более глубокую. Она вспомнила тот шедевр викторианской народной живописи, « Олень в ярости» . Это был он. Старый олень-бык; сражающийся, пока есть дыхание; слишком гордый, чтобы признать поражение, и слишком глупый, чтобы покинуть свой пост.
Гордость и боль. Любопытное сочетание, и каждый из них ощутил это сочетание по-своему.
Он знал её достаточно хорошо, чтобы догадываться о её чувствах, и его голос был едва слышен, когда он пытался объяснить.
«Не в горизонтальном положении, дорогая. Даже для Чака. И не для этого ублюдка Ральфа. Первое впечатление… понимаешь?»
«Нет, не понимаю», — бесстрастно ответила она.
Он неуверенно подошёл к окну, затем осторожно опустился в плетеное кресло, из которого открывался вид на заснеженный пейзаж. Несколько мгновений он молча смотрел на эту картину. Его ближайшее царство. Тайное царство — меньшее царство, чем то, которым он управлял с помощью страха и запугивания, — но для него очень личное, очень прекрасное царство.
«Я от этого не откажусь», — пробормотал он.
«Значит, вы не доверяете Нолану?» Это был отчасти вопрос, отчасти наблюдение, отчасти согласие.
«Крепкие парни, милая». Он выдавил из себя улыбку, попытался расслабиться в кресле и из его губ вырвался резкий болезненный стон, когда ослабевшие мышцы надавили на сломанные ребра. Он закрыл глаза и пробормотал: «Крепкие парни, дорогая. Единственные. Они были мне нужны, чтобы не дать парням из международного синдиката закрепиться. Чтобы сохранить это место за собой». Он открыл глаза, опустил взгляд и на мгновение посмотрел ей в лицо. «Мое, дорогая. Как ты. Единственные две вещи, которые меня когда-либо волновали. Никто другой. Ничто другое. Чак Нолан. «Мальчик» Ральф… когда он приедет. Они сохранят мое место за мной ».
ТРИДЦАТЬ СЕМЬ
Местные рабочие, занимавшиеся сносом зданий, проделали первоклассную работу. Между прямоугольниками из смятого щебня можно было различить булыжники, асфальтированные улицы и переулки. А дальше… ничего.
Это был унылый, прямолинейный, рукотворный лунный пейзаж. С началом очередного строительного проекта могли появиться дома, квартиры, небольшие промышленные предприятия, но на данный момент это был широкий, плоский каньон, окруженный с трех сторон высотными уродливыми зданиями, а с четвертой — железнодорожными путями.
Коллинз и Лайл оглядели происходящее со смесью разочарования и невольного восхищения. Им даже не нужно было выходить из машины, чтобы понять, что их планы зашли в тупик.
«Это то, что называется строительством кирпичной стены», — пробормотал Коллинз.
Лайл вздохнул и сказал: «Но умно».
«Очень». Коллинз опустил окно машины и окликнул прохожего. «Извините».
«Да?» Пешеход остановился, явно выражая нежелание.
«Эти дома, — сказал Коллинз. — Как давно они были разрушены?»
«Сейчас хороший год», — осторожно заметил пешеход.
«Год?»
«Совсем рядом». Пешеход подозрительно посмотрел на него. Он жил неподалеку, и этот район вызывал подозрения так же легко, как и появление вредителей. «Почему?» — спросил он.
«Это была улица Уиллоу Парк Драйв?»
«Было», — согласился пешеход. Он снова спросил: «Почему?»
«Приношу свои извинения», — улыбнулся Коллинз. «Нас явно ввели в заблуждение».
«Если вы ищете улицу Уиллоу Парк Драйв…»
"Спасибо."
Коллинз поднял окно. Пешеход на мгновение нахмурился, а затем продолжил свой путь.
«Два года», — задумчиво произнес Коллинз.
Лайл криво усмехнулся и заполнил пробелы.
«Какой-то прихвостень сидит здесь. Берёт все пересланные счета. Передаёт их дальше на оплату. Прихвостень выходит. Дом рушится… и вуаля!»
«Однажды я слышал утверждение, — сказал Коллинз, — что в Соединенном Королевстве невозможно „исчезнуть“. Что слишком много списков. Слишком много постоянно обновляемых записей».
«Кук нашел выход», — заметил Лайл.
Они на мгновение погрузились в свои мысли, затем Коллинз наклонился вперед, чтобы повернуть ключ зажигания.
Он сказал: «Думаю, это второй лучший вариант. Если мы не можем поговорить с одной миссис Кук, нам придётся довольствоваться другой».
ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ
Врачи полиции (как вид) больше не существуют. Но «полицейские» врачи, то есть медики, которых полиция считает беспристрастными и компетентными людьми, готовыми выслушать и рассказать правдивую историю в суде, по-прежнему остаются важной частью криминальной среды. Как правило, это молодые люди. Обычно это мужчины (а иногда и женщины), которые без особых трудностей балансируют на тонкой грани между гражданским долгом и клятвой Гиппократа. Это мужчины и женщины, которые (косвенно и неосознанно) раскрывают гораздо больше преступлений, чем им кажется.
Эндрю Стэнли, MB, был одним из них.
Он похлопал раненого констебля по плечу, улыбнулся и сказал: «Выживете. Завтра утром у вас там будет ужасный синяк. Но это, пожалуй, всё. В море случаются вещи и похуже».
(Так разговаривают медики — даже лучшие из них — если им не ударили по глазу толстым концом кирки, когда они пытались разнять двух обезумевших рабочих-землекопов.)
Инспектор в форме сказал: «Возьми пару выходных, Эванс. Я попрошу фотоотдел заехать… завтра, когда будет подходящее время. Когда будет что-нибудь интересное. Мы выпустим их под залог до суда на следующей неделе. Красивые фотографии должны научить их не пукать в церкви».
(Очень мило… а? Очень смешно. Очень забавно. Особенно когда у тебя нет ощущения, будто тебя ударили по лицу часами из ратуши.)
Констебль Эванс пробормотал: «Да, сэр», вышел из кабинета инспектора и устало направился в раздевалку за гражданским плащом.
«Кофе?» — спросил инспектор.
«Почему бы и нет?» — спросил Стэнли. «Я осмотрел всех мертвых и умирающих. До послеобеденной операции еще пара часов, так почему бы и нет?»
«Это происходит мгновенно», — предупредил инспектор.
«А что сейчас не так?»
Они потягивали кофе, жевали печенье, курили сигареты и болтали. Разное. Погода и то, как скоро может потеплеть. Политика и потенциальная ожесточенная борьба на довыборах, запланированных на следующий месяц. Друзья. Доверенные лица.
Стэнли спросил: «Кстати, были ли какие-нибудь ДТП с участием скрывшихся с места происшествия водителей за последние двадцать четыре часа?»
«Насколько мне известно, нет. Возможно, где-то ещё в зоне действия Силы. Почему вы спрашиваете?»
«Ну, знаете ли…» — Стэнли помедлил, а затем сказал: «Один из моих пациентов. Он сильно пострадал. Либо получил травмы в результате дорожно-транспортного происшествия, либо наступил в бетономешалку».
«И что?» — украдкой спросил инспектор в форме.
«Он говорит мне не лезть не в своё дело. Я считаю, что это моё дело».
«Как его зовут?» Инспектор подвинул поближе блокнот и вытащил из кармана шариковую ручку.
«Конвей. Эдриан Конвей. Крепкий парень, знаете ли, он умеет терпеть боль. Одноногий. Ему ампутировали левую ногу».
«Я поспрашиваю», — инспектор что-то набросал в блокноте. «Конечно, не для протокола. Но, возможно, был случай с наездом и скрытием с места происшествия, о котором я не слышал. Как вы скажете, его адрес?»
ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
«Как его зовут?»
«Леннокс». «Сноуи». Уайт вытер кончик слюны с уголков рта. Боже, даже разговор с Ноланом по телефону вызывал нервозность. Он сказал: «Он тут главная фигура в этом деле, мистер Нолан. Ну, вы понимаете… помощник начальника полиции и все такое».
«Всё что?»
«Знаете… помощник начальника полиции».
«Твой друг?» — опасно спросил Нолан.
«Боже мой, нет!»
«Что-то», — настаивал Нолан.
«Мы… мы знакомы… лишь немного».
«Насколько незначительно?»
«Ради Бога, мистер Нолан. Я должен сохранить это место открытым. Я должен знать людей».
«Большой мужик», — усмехнулся Нолан.
«А?»
« Знакомые люди. Важные люди из грязи».
«Они могли бы… они могли бы закрыть меня, мистер Нолан», — умолял Уайт.
« Я мог бы закрыть вас».
«Да. Конечно. Я… Не думаю, что я этого не знаю, мистер Нолан». «Навсегда».
«Конечно», — простонал Уайт. «Вам не нужно мне ничего рассказывать, мистер Нолан».
«Ты хочешь, чтобы я это сделал, подонок?»
«Мистер Нолан, я не…»
«Нарушать закон».
«Нет! Это не так, мистер Нолан». Уайт весь вспотел. «На могиле моей матери это не…» «На заднице твоей матери».
«Если… если вы так скажете, мистер Нолан».
«Что это за подстава, Уайт?»
«Нет! Никакого решения, мистер Нолан. Клянусь».
«Играю в ножные игры с здоровяками из грязи».
«Нет, мистер Нолан. Это не так…»
«Отвратительно».
«Просто он…»
«Да, я знаю. Он хочет со мной встретиться».
«В… в… The Gay Blades ».
"Так?"
«Вот и всё, мистер Нолан. Сегодня в девять. Это то, о чём он просил».
«Спросили?»
«Он просто… ну, вы понимаете… спросил. Спросил, могу ли я с ним связаться».
«Спросили?» — повторил Нолан.
«Вот и всё. Просто спросил».
«Я всё ещё думаю, что это подстава». Тем не менее, часть гнева в голосе Нолана сменилась любопытством.
«Он… он натурал, мистер Нолан», — отчаянно воскликнул Уайт.
«Он же мерзость, правда?»
«Да. Но…»
«Как, чёрт возьми, он может быть гетеросексуалом?»
«Мистер Нолан. Это не решение проблемы. Леннокс так не поступит».
«Вы его хорошо знаете… да?»
«Я его так хорошо знаю». Уайт набрался смелости дать отпор. «Боже, я что, с ума сошёл? Я что, сумасшедший? Я что, пришёл с утренним молоком? Я что, собираюсь исправить Чака Нолана, зная, что со мной случится , если я это сделаю?»
«Может, он тебя кормит?»
«Мистер Нолан, я знаю, когда меня кормят».
«Умник?»
«Я прожил достаточно долго… вот и все, что я хочу сказать».
«Он всё ещё может вас кормить».
«Хорошо! Хорошо!» Уайт провел рукой по своему залитому слезами лицу. «Я сделал то, что обещал. Я передал сообщение. С этого момента — к черту все. К черту все. Может быть, это подстава … Я не знаю. Думаю, нет, но кого это волнует? А меня волнует? Мистер Нолан, мне плевать, встретитесь вы с ним или…»
«Спокойно, сопляк».
«Я свою часть работы выполнил», — пробормотал Уайт. «На этом я освобождаюсь».
«Может, я там и встречусь с этим ублюдком». По проводам послышался тихий смешок. «Как его зовут?»
СОРОК
Вам нужно найти мужчину. Одного мужчину. Мужчину, который якобы мертв — мужчину, «официально» мертвого — последние три года. Вы прекрасно знаете, что он не мертв, но кроме этого, вы ничего не знаете.
Вы посещаете его старый адрес и от нынешнего жильца узнаете имя и адрес агента по недвижимости, у которого они купили дом.
Вы посещаете офис агентства недвижимости.
«Извините, мистер Блейд, но мы ничем не можем вам помочь. Миссис Кук поручила нам продажу дома. Мы нашли покупателя, и все прошло без сучка и задоринки». Джойс сказала: «Ей бы хотелось другой дом».
«По всей видимости».
«Она приобрела его через эту фирму?»
«Нет… извините». Агент по недвижимости улыбнулся в знак извинения. Блейд спросил: «Вы не знаете, какая это фирма?»
«Адвокат?» — предположила Джойс.
«Мистер Макинтош. Насколько я помню, она предоставила нам выбор адвоката. Обычно в таких случаях мы пользуемся услугами мистера Макинтоша». «А каков ваш счет?»
«Обычная последовательность действий. Мы получаем чек от покупателя. Мы вычитаем свою комиссию, а затем переводим остаток г-ну Макинтошу».
«И, — сказал Блейд, — мистер Макинтош вычитает свою комиссию, а оставшуюся сумму отправляет продавцу».
«Это стандартная процедура», — согласился агент по недвижимости.
Итак, теперь у вас есть имя. Ещё одно имя. «Мистер Макинтош». Адвокат. Но… осторожно! Человек, которого вы ищете, пользуется услугами адвокатов. Он человек беззакония, но, когда это возможно, ему нужен закон. Ему нужны лазейки в законе. А это значит, что ему нужны юристы. Мошенники. Хитрые адвокаты. С другой стороны…
Этот конкретный адвокат работает в тесном сотрудничестве с агентом по недвижимости. Адвокаты специализируются на определенных областях. Некоторые специализируются на уголовном праве. Некоторые специализируются на сделках с недвижимостью. Этот «мистер Макинтош» специализируется — или, по крайней мере, так кажется — на сделках с недвижимостью. Это просчитанный риск.
Это необходимо принять.
«Очень важно — крайне важно — связаться с миссис Кук», — сказал Блейд. «У нас, конечно, есть ее старый адрес. Но нет ее нынешнего адреса. Мы подумали, что вы могли бы нам помочь».
«Прошу прощения». Макинтош покачал головой.
«По этическим соображениям?»
«Нет», — Макинтош пожал плечами. — «Потому что я не знаю её нынешнего адреса. Я знал её адрес как… дайте-ка подумать…» Макинтош сверился с документами в папке, которую он заказал. — «№ 25, Уиллоу Парк Драйв».
Джойс выдохнула: «Черт возьми!»
«Вполне», — улыбнулся адвокат. «Приведенное в негодность имущество… три года назад. Его больше нет. Помню… мне это показалось странным».
«Странно?» — Блейд поднял брови.
«Она выставила на продажу очень хорошую недвижимость. Очень хорошую недвижимость. Казалось странным — нелепым — что она переехала в район Уиллоу-Парк».
«Когда она продала недвижимость в Уиллоу-Парке…», — начала Джойс.
Макинтош перебил: «Если она нашла покупателя, ей очень повезло».
«Да», — Блейд кивнул в знак согласия. — «С тех пор она не выходила на связь?»
«Нет. Ни слова.»
«И у кого она купит дом на Уиллоу Парк Драйв?»
«Бог знает!» — на лице Макинтоша читалось легкое отвращение. — «Ни один агент по недвижимости не взялся бы за это… по очевидным причинам. Я не могу представить себе ни одного юриста, который бы занимался оформлением сделки. Дом был признан непригодным для проживания… и подлежал сносу. Полагаю, она заплатила наличными и просто въехала. Странно. Очень странно».
Странно? Нет, не странно, а чертовски умно. Теперь в вашем распоряжении вся территория Соединенного Королевства. Куда угодно! Конечно, при условии, что имена «Кук» или «Конвей» еще что-то значат. Вы гонитесь за именами, друг мой… и даже не знаете, за каким именно.
Вы уже на самом краю пропасти.
«Телефонные справочники», — нехотя предложил Джойс.
«Вы, должно быть, шутите».
«Он сейчас позвонит», — настаивала Джойс.
«И, конечно же, — саркастически заметил Блейд, — он ответит на этот чертов вопрос. Представится. Пригласит нас на ужин».
«Ладно… а что еще, черт возьми, делать?» — сердито спросила Джойс.
«Спокойнее, парень», — предупредил Блейд.
«Сэр», — прорычал Джойс.
И всё же… что ещё, чёрт возьми, делать?
Коллинз и Лайл неспешно пробирались по своей самопровозглашенной тропе. Может, им что-нибудь удастся выяснить. А может, и нет. Все результаты дневных расследований будут подведены, когда они вернутся домой вечером. Леннокс? Леннокс был сам себе законом; он тяготел к хождению по канату, и если бы он упал и сломал себе глупую шею, никто бы не был виноват, потому что никто бы никогда не узнал.
Одно можно сказать наверняка. Кому-то нужно срочно найти нефть… и как можно скорее. Двадцать четыре часа — это двадцать четыре часа, и если в любой момент пошевелить рябь на берегу этого пруда, это в мгновение ока раскачает слишком много лодок. А они этого не делали вечно, аминь. Не если хотели преподнести Адаму сюрприз. Еще двадцать четыре часа, и, как говорится, «как Бог создал желейных мишек», он узнает. А как только этот мерзавец узнает … Спокойной ночи, няня!
Блейд на мгновение замолчал, угрюмо покурив трубку. Джойс допил остатки чая и задумался о новой порции, но, увидев небольшую очередь толкающихся подростков у стойки кафе, передумал.
Проклятые начальники управления. Предполагалось, что у них почти монополия на мозги. А этот? Кормить себя в рот и курить свою отвратительную трубку… это должно было им хорошо помочь. Ну и что, черт возьми? Может, идея с телефонным справочником была не так уж хороша. Но это было лучше, чем сидеть сложа руки и заниматься всякой ерундой. Это хоть что-то давало . Это было…
«Мы воспользуемся этим ником», — голос Блейда прервал мысли Джойс.
«А?»
«Мы не собираемся бросать монеты в этот проклятый телефон-киоск».
"Ой!"
«Конечно, это будет пустая трата времени».
«О, конечно», — многозначительно произнесла Джойс.
«Он не будет использовать фамилии Кук или Конвей».
«Нет, конечно, нет».
«И велика вероятность, что его нет в телефонном справочнике… даже если предположить, что он проживает в этом районе».
Джойс сказала: «Ладно… зачем вообще этим заниматься?»
«Потому что больше ничего мы сделать не можем». Блейд встал из-за стола. «Давай не будем тратить слишком много времени и придумаем несколько замысловатых предлогов для звонков совершенно незнакомым людям».
СОРОК ОДИН
Железнодорожный вокзал Лидса.
Это огромное, гулкое место. Лабиринт поворотов, эстакад и тоннелей, ведущих от и к огромному «центральному залу», который производит впечатление обветшалого, испещренного граффити собора. Когда-то это была гордость железнодорожного региона; образец (тогдашней) современной архитектуры; основа, на которой прочно стояло высотное здание отеля «Королева». Вкусы меняются. Вандалы срывают настенную плитку и разбивают витрины. Безупречный блеск сменяется грязью и общей атмосферой обшарпанного, обветшалого, притворного великолепия.
Нолан встретил «мальчика» Ральфа на вокзале Лидса.
Они были знакомы, но лишь поверхностно. Их знакомство было гораздо обширнее. В рукопожатии чувствовалась холодная вежливость, но не более того. Каждый из них считал себя чуть-чуть более сильным — чуть-чуть сильнее — другого. Каждый знал, что рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, должна произойти решающая схватка. По сути, они были двумя животными, которые должны были делить одну территорию, а это (для обоих) было невозможно. Это должен был быть Нолан. Или это должен был быть Ральф. Но Нолан и Ральф никогда не могли быть вместе.
Нолан?
Нолан был уверен в себе. Дэниел, номинальный глава организации Кука, (как он теперь понимал) сдался весьма эффектным образом в пылающем автомобиле. Адам, настоящий глава организации, был «официально» мертв… давно мертв. Последние три года он, Нолан, был фактическим «боссом»; человеком, отдающим приказы; человеком, которого до смерти боялись мелкие мерзавцы. Ладно… на самом деле он выполнял приказы Дэнни. Но это было всего лишь притворством. В глубине души Дэнни был главным. Но на самом верху — и для очень немногих избранных — Адам все еще оставался главным. А теперь? Поле было открыто. Адам «мертв», и Дэнни действительно мертв .
Муха в котле с вареньем оказалась этим сумасшедшим, «Мальчиком» Ральфом. Адам хитрил. Возможно, Адам начал что-то подозревать… а «Мальчик» Ральф был своего рода страховкой от быстрого захвата власти.
Да? Ну, дружище, «Парень» Ральф, может, и крутой чувак в бирмингемском цирке — может, и заставляет всех пачкать штаны, — но здесь, наверху, он был просто ещё одним мерзавцем. Ещё одним парнем, которого нужно поставить на место. Ещё одним парнем, которому нужно научить — на горьком опыте, если потребуется, — что Чак Нолан жёстко пинает кнутом, и все (кроме всех! ) прыгают через обручи… иначе…
Ральф?
«Парень» Ральф был готов к следующей затяжке. Эта белая штука, чувак. Снег. Он знал себя — он знал себя лучше, чем любой другой ублюдок на земле — и через пару часов, если бы он не вдохнул успокоительную жидкость, он был бы готов изнасиловать собственную бабушку, всего лишь за щепотку этого старого доброго порошка.
Тем временем…
Этот засранец Нолан. Большой парень? Отруби ему воротник, пацан, и он уже не такой уж и большой. Прямо сейчас — за рулём этой машины — его можно было бы вырезать. Прямо сейчас! Просто ради смеха. Просто ради забавы. Старый нож в рёбрах — вверх и в насос — вот насколько большим был этот ублюдок. Мясо. Все, пацан. Мясо. Горячее или холодное… в зависимости от того, хорошо ли себя чувствовал он, «Мальчик» Ральф, или нет.
Сейчас он чувствовал себя неважно. Так что этому боссу Нолану лучше бы придумать что-нибудь… и как можно скорее. Иначе…
И это в избытке, с этим сукиным сыном Куком. Ему лучше заплатить приличной монетой. Иначе мидлендские фирмы могут сказать ему, чего ожидать. Жизнь — мешок или джаз… кому какое дело? Его жизнь. Чья-либо жизнь. Жизнь. Мы выходим из одной ямы, попадаем в другую, что, черт возьми, происходит между ними… кому какое дело? Кто-то знает, что мы были. Это самое главное, парень. Все остальное не складывается в промежность шлюхи. Просто то, что мы были . Просто то, что какие-то ублюдки знают, что «Парень» Ральф был. После этого… кому, черт возьми, какое дело?
«Девочка». Нолан прервал мысли Ральфа.
«Я ждал», — сказал Ральф.
«Начальнику это не нравится».
«А кому это интересно?» — усмехнулся Ральф.
«Тебе лучше поберечься, придурок», — сказал Нолан суровым голосом. Он выехал на встречную полосу, мчащуюся в сторону Бордфилда. «Если хочешь заполучить Биг Си, тебе лучше поберечься».
«Хорошо. Мне нужна девушка. И что дальше?»
Они говорили на сленге наркоманов; на языке, чуждом обычным людям, говорящим на нормальном английском. Слово «кокаин» ни разу не упоминалось. Было «сноу», было «гёрл», было «кокаин», было «Большая С». Было много других вещей, но никогда не было «кокаина».
Нолан наклонился через приборную панель, открыл бардачок перед Ральфом и вытащил ключ.
Он сказал: «Камера хранения багажа на вокзале. Бордфилд… вот куда мы едем».
«Чарли?» — спросил Ральф, и в его голосе слышалось ожидание.
«Достаточно. Более чем достаточно. Не используйте всё».
«Эй, парень. Я справлюсь… ладно».
«Все они так утверждают», — усмехнулся Нолан.
Ральф прорычал: «Я подсел, здоровяк. Я знаю, что подсел… в этом-то и разница».
«Есть некоторые различия», — насмешливо сказал Нолан.
«Вы хотите, чтобы я…?»
«Шуррр!» — Нолан резко рванул вперед, чтобы обогнать «Мини», а затем продолжил: «Приказ от босса. Понюхай… тогда работа будет».
«Мальчик» Ральф ждал.
«Бордфилд, — солгал Нолан. — Умник по имени Леннокс. Я проделал всю подготовительную работу. Босс хочет, чтобы он немного его напугал. Напугал… понял? Чтобы он правильно всё понял. Я дам тебе адрес. Сегодня в девять часов. Потом … точно в срок. Так что держи снег под контролем. Не позволяй этой проклятой штуке тебя контролировать».
СОРОК ДВА
«Вот». Сержант полиции Северного Йоркшира ткнул указательным пальцем в карту на стене. «Круговая развязка Балдерсби-Гейт. Место частых аварий… Бог знает почему».
Лайл изучил карту, а затем сказал: «Дэнни Кук. Ты уверен, что это был Дэнни Кук?»
«Ага», — кивнул сержант из Нью-Йорка. — «Сгорел дотла. Но с машиной и прочими обломками мы уверены, что всё обошлось».
«Подлинное опознание?» — настаивал Лайл.
«Да».
«Но, — Лайл вгляделся в карту, — он не ехал домой. Было уже утро, но он не направлялся домой».
«Именно это мы и сказали его жене».
"И?"
«Она не могла помочь… или не хотела помочь».
Коллинз подошел к карте и, задумчиво, спросил: «Из Мидлендса?»
«Сэр?» — сержант из Нью-Йорка выглядел озадаченным.
Коллинз пробормотал: «Трасса А1. Она пересекает Мидлендс».
«Ист-Мидлендс», — согласился сержант. «Почему? Что вы имели в виду?»
«Просто мысль, сержант, — улыбнулся Коллинз. — Мимолетная мысль… и не более того».
"Ой!"
«Только Дэнни?» — спросил Лайл.
"Вот и все."
«Пассажиров нет?»
«Пассажиров нет, сэр, — настаивал сержант. — Сгоревшие чемоданы. Сгоревшая одежда. Только один человек… водитель».
«Дэниел Кук?»
«Да, сэр. Точная идентификация. У нас нет никаких оснований полагать обратное».
Лайл вздохнул.
Точно так же у них не было никаких оснований «думать иначе», когда Адам Кук погиб в пожаре. Абсолютно никаких оснований, но они ужасно ошиблись.
Было ли это возможно…?
Протокол, хорошие манеры, взаимоотношения между подразделениями — называйте это как хотите — требовали, чтобы они уведомили полицию Северного Йоркшира о своем намерении навестить жену Дэниела Кука. Авария на кольцевой развязке Балдерсби-Гейт была упомянута, и любезный сержант из полиции Северного Йоркшира точно указал место происшествия на настенной карте.
«Хотите, чтобы кто-нибудь из наших парней пошёл с вами?» — спросил сержант.
«Нет, спасибо. В этом нет необходимости», — сказал Коллинз.
«Вы нам сообщите, если найдете что-нибудь, что может нас заинтересовать?»
«Конечно», — пообещал Лайл.
«То есть… мы его знаем… знали его», — сержант поправил окончание фразы с медленной улыбкой. — «Он был негодяем. Вовлечен во все дела. Мы хотели бы это узнать».
«Конечно, — сказал Коллинз. — Мы будем держать вас в курсе».
СОРОК ТРИ
«Отличный велосипед», — заметил Леннокс.
На самом деле — если бы велосипед был достаточно прочным, чтобы выдержать его вес, и если бы Леннокс был в том возрасте, когда езда на велосипеде могла бы обладать каким-то очарованием, — Леннокса бы не нашли мертвым с этой чертовой штукой. Узкое, изогнутое «банановое» сиденье выглядело таким же жестким и неудобным, как бревно. Широкий, плоский W-образный руль требовал постоянной позы «вытянутых рук» во время езды, и, в общем, сумасшедшему, который сконструировал эту чертову штуку, следовало бы обратиться к врачу.
Тем не менее, Леннокс был готов немного исказить правду ради благого дела.
Леннокс нашел Холбек. Он разыскал местную полицейскую мастерскую и, с помощью седовласого сотрудника полиции Западного Йоркшира, который патрулировал Холбек с самого детства, еще со времен, когда фонари с мишенями вышли из моды, получил указание на адрес дома Уилкинсонов.
После этого Леннокс ушел.
Холбек (он решил, пройдя первые сто ярдов) был одной из тех развалин, которые Создатель сколотил на шестой день, используя остатки с первых пяти дней, а затем окончательно развалил на седьмой. Он разваливался на части. Казалось, что он разваливается уже очень давно. Это был настоящий собачий пир из многоэтажных трущоб, лачуг, примыкающих друг к другу, и огромных завалов обломками.
Местные мальчишки считали это место раем. У всех них были стальные гортани и столько энергии, что добыча нефти в Северном море была бы для них совершенно невозможна. Они носились и выли по грязным улицам, влетая и вылетая из этих высотных чудовищ и перебираясь через обломки, словно завтрашний день наступил в следующем столетии.
Леннокс умел находить общий язык с детьми. В мгновение ока он умел рассмешить их, заставляя показывать им своего приятеля и его новый велосипед. И даже называть его Джимми Уилкинсоном… сыном Фрэнка Уилкинсона, бывшего свидетеля полиции против Адама Кука.
Поэтому Леннокс осмотрел мотоцикл и сказал: «Отличный мотоцикл».
«Да». Джимми с любовью погладил изгиб седла.
«Новое», — заметил Леннокс.
«Да. Рождественский подарок».
«Счастливчик», — прорычал Леннокс.
«Да», — усмехнулся юный Джимми.
Они прошли несколько шагов в молчании, а затем Леннокс почти между делом спросил: «Твой отец дома?»
«Нет».
«Ваша мама?»
«Да… она принята».
«А твой отец — нет?»
«Нет. Его сегодня нет дома».
«Жаль», — пробормотал Леннокс.
«Он нечасто возвращается домой», — сказал Джимми.
«Почему?»
«Не знаю. Просто не знает».
«Но он был дома на Рождество». Леннокс взглянул на велосипед. «Конечно».
«Ага, конечно», — усмехнулся Джимми. — «На пару дней».
"С?"
«Нет». Улыбка исчезла с лица Джимми, сменившись выражением тоскливой грусти.
«Неважно, сынок», — Леннокс взъерошил и без того непослушные волосы мальчика. — «Скрести пальцы. Если повезет, ты сможешь видеться с ним чаще».
«Будьте добрее», — пробормотал Джимми.
Они молча продолжали идти, пока не дошли до дома. Это был один из ряда домов, расположенных друг за другом; одно из тех «мест отдыха», куда в прошлом удалялись несчастные, для которых промышленная революция и ее последствия означали почти рабство, чтобы поспать и родить детей. Он все еще стоял — и он, и вся его улица — несмотря на десятилетия официального осуждения.
Мальчик прислонил велосипед к облупившейся кирпичной кладке у двери, повел его в дом и закричал: «Мама! Мама! Сюда пришел мужчина, чтобы тебя навестить!»
Она вышла из кухни. Худая, с редкими волосами, вытирала замоченные руки и предплечья о порванный фартук. Леннокс вспомнил один из тех изрядно поношенных ножей, которые можно увидеть в оживленной мясной лавке: из лучшей стали, но заточенный до такой степени, что лезвие становилось вогнутым; вся красота и симметрия разрушались в бесконечной рутине ежедневной работы.
«Мадам», — проворчал он.
«Ну?» — потребовала она, и в этом одном слове читались подозрение и недоверие.
«Без юного Джимми», — предположил он.
"Почему?"
«Немного разговоров. Вот и всё.»
«Вы из Кука?» — спросила она, и, беззвучно произнеся это имя, ее губы изогнулись в улыбке.
«Не от Кука… о Куке».
«А что с ним?»
«Иди поиграй, Джимми», — улыбнулся Леннокс мальчику. — «Мы с твоей мамой хотим немного поговорить».
Когда мальчик замялся, она сказала: «Убирайся отсюда. Я крикну, когда ты мне понадобишься». Затем, как бы между прочим, добавила: «Оставь дверь приоткрытой».
Когда они остались наедине, Леннокс взглянул на одно из потертых кресел и сказал: «Вы не возражаете, если я сяду, мэм?»
Она кивнула. Затем она тоже села в кресло, в котором сидел Леннокс.
Леннокс сказал: «Фрэнк».
«Фрэнк кто?» Ее глаза сузились и заблестели.
«Ваш Фрэнк».
«Он мертв. А что с ним?»
«Он не умер», — возразил Леннокс.
«Вы думаете, я не знаю, когда мой собственный муж…»
«Он вышел из укрытия на Рождество, миссис Уилкинсон».
«Я не знаю, о чём вы говорите».
«Вот». Леннокс достал из внутреннего кармана бумажник, вытащил служебное удостоверение и передал его женщине. Он сказал: «Вот кто я, госпожа. Так что у вас не будет никаких сомнений».
«Леннокс», — прочитала она.
Леннокс кивнул.
«Заместитель начальника полиции». Она подняла голову, посмотрела ему в лицо и сказала: «Думаю, это делает вас важной персоной».
«Достаточно важно, чтобы доверять, надеюсь». Леннокс взял ордер, положил его обратно в бумажник, а бумажник — во внутренний карман. «Достаточно важно, чтобы попросить вас немного приоткрыть завесу тайны… надеюсь?»
«А как насчет Фрэнка?»
«По любому поводу».
«Фрэнк мертв», — сказала она бесстрастным голосом.
«Нет», — Леннокс покачал своей огромной головой. — «Давайте хотя бы начнём с правды».
Ее тон стал жестче, когда она сказала: «Хорошо. Правда — одна правда — некоторые мужчины не умирают».
"Согласованный."
«Опасные люди».
« Очень опасные люди».
«И ты хочешь, чтобы я…»
«Один из них — Кук», — перебил Леннокс.
«Дэнни Кук — ничто. Дэнни Кук — никто…»
«Я говорю не о Дэнни Куке».
«О!» Ее бледное лицо стало еще бледнее.
«Адам Кук», — прорычал Леннокс.
«Я не знаю, что…»
«Где же он, миссис Уилкинсон?»
«Он… мертв», — выдохнула она.
«Значит, ты тоже к этому причастен?» — в голосе Леннокса прозвучало презрение.
«Часть чего?»
«Этот заговор молчания?»
«Единственное, что я знаю, это…»
«Что же превращает вашего мужа в затравленное животное?»
«Слушай, не называй меня Фрэнком…»
«Такая система не позволяет вашим детям — сколько их? Четверо? — не позволяет им видеться со своим отцом?»
«Они его видят».
«Это случается крайне редко, — усмехнулся Леннокс. — Должно быть, это вас обоих радует».
«Проклятые копы». Она была близка к слезам.
«Да». Леннокс кивнул. С каменным лицом. Непреклонный.
«Ты такой же, как и все остальные».
"Нет."
«Конечно, ты прав. Ты приходишь сюда со своими обещаниями. Твоими…»
«Я умею сдерживать обещания, — прорычал Леннокс. — В этом-то и разница. Звание… понимаете? Заместитель начальника полиции. Любые мои обещания имеют вес».
Дрожащим голосом она сказала: «Мне сказали… Фрэнку сказали…»
«Я знаю, что вам сказали. Могу догадаться».
«Значит, Фрэнк мертв, понимаете? Для вас. Для всех. Он мертв».
«Включая его детей».
«Оставьте их в покое. Они не могут…»
«Они уже в этом, девочка. На всю оставшуюся жизнь. Ты — твой муж — ты чертовски позаботилась о том, чтобы они были в этом. Навсегда».
«Нет!» В ее глазах мелькнула дикость. Дикость матери, защищающей своих детенышей. Она чуть не выплюнула: «Слушай, полицейский, не смей, черт возьми … »
Леннокс прорычал: «Не угрожайте мне , госпожа. Я больше, чем Кук. Я больше, чем вы, ваш муж, ваши дети и Кук, все вместе взятые. Если вы начнете мне угрожать… вы даже не будете знать, куда бежать».
Толстяк; добродушный, идиот Леннокс. Но Леннокс знал, когда нужно усилить накал страстей. Он распознавал настоящий ужас, когда видел его, и, распознав его, понимал, что сломить его можно только еще большим ужасом. Образ «голландского дяди» был бы для этой женщины пустой тратой времени. Три года — и даже дольше — она носила в себе огромный страх. Он был частью ее самой. Она жила с ним, пока он не стал сродни лишней конечности. Ладно, ампутация была необходима… а анестезия была невозможна.
Он прорычал: «Не смей меня доставать, госпожа. От тебя. От твоих детей. Здесь. Или в ближайшей полицейской конторе. Кто-то ответит на несколько сложных вопросов. Мне плевать, кто. Мне плевать, где. И — только в этих четырех стенах — мне плевать, как . Но на них ответят. Легким путем или трудным».
Слезы отступили. Их сменила почти фанатичная ненависть. Глаза все еще блестели; темные и полные до краев неподдельной ярости.
Взгляд Леннокса встретился с глазами женщины, и на протяжении тридцати секунд казалось, что между ними раздаются беззвучные удары и выпады — рубящие и парирующие — невидимых сабель. Это была драка; драка на выживание; столкновение воль в поединке на выживание.
Затем женщина глубоко вдохнула, расширив ноздри, медленно выпустила воздух из легких… и опустила взгляд.
Леннокс сохранял совершенно невозмутимое выражение лица.
Он спросил: «Фрэнк Уилкинсон — ваш муж — он жив?»
Она кивнула один раз.
«Он иногда к вам навещает?»
«Нечасто». Это были лишь слова, произнесенные на одном дыхании.
«Но иногда?»
"Иногда."
"Когда?"
«Иногда», — повторила она.
«Когда?» — резко спросил Леннокс.
«Когда он будет знать, что здесь безопасно», — прошептала она.
«Когда Кук за границей… вы это имеете в виду?»
И снова единственный кивок.
«Адам Кук?»
Она молчала.
«Адам Кук?» — повторил Леннокс.
«Да… Адам Кук».
«Это значит, — безжалостно продолжал Леннокс, — что он знает, где Кук. Где он живет».
«Я… я…»
«Миссис!» — воскликнул Леннокс. — «Не надо меня доставать. Он знает, что вся эта чушь в крематории была великолепной инсценировкой. Он знает, когда можно безопасно навестить вас… когда кот далеко от дома. Это значит, что он знает . Это значит, что вы знаете».
«Нет… я не знаю».
«Ради Христа…»
«Я не знаю, мистер. Заберите моих детей. Заберите меня. Оторвите мне руки, если вы этого хотите… Я всё ещё не знаю». Она подняла лицо, посмотрела ему в глаза и повторила: «Я не знаю, мистер. Он мне не говорит».
Леннокс сердито посмотрел на женщину и прохрипел: «Это его последняя страховка, женщина. Единственный оставшийся у него кайф, если Кук когда-нибудь его найдет. Он же должен был тебе сказать».
Не говоря ни слова, она поднялась с кресла. Она подошла к дешевому буфету из сетевого магазина и с некоторым трудом выдвинула один из верхних ящиков. Она перевернула ящик, не заметив, как на линолеумный пол рухнула куча несложенной одежды и всякой всячины, и из-под дна ящика сорвала скотч, удерживавший запечатанный конверт. Она протянула конверт.
Мертвым голосом она сказала: «Вот и все. Я обещала, что не открою это. Я обещала отдать это вам, ублюдки, если что-нибудь случится».
«Вашему мужу?» — Леннокс взяла протянутый конверт.
«Фрэнку». Она бросила ящик на пол и вернулась в кресло. Словно разговаривая сама с собой, она пробормотала: «Он приходит, когда безопасно. Действительно безопасно. Адам. Этот другой кровопийца, Нолан. Дэнни не проблема. Но Адам и Нолан. Иногда… они оба вне зоны досягаемости. Потом — день и ночь. Не больше двух. Вот что такое брак, мистер. Вот до чего вы, мерзавцы, нас довели. Все ваши прекрасные обещания. С ним все будет в порядке. С ним все будет…»
«Конвей». Леннокс разорвал конверт и, бормоча вслух, читал слова на дешевой бумаге внутри: «Эдриан Конвей… это следует из текста. Мы были слепы, как чертовы летучие мыши. И это адрес». Он поднял голову, усмехнулся и сказал: «Спасибо, старина».
«Из всех кровотечений…»
«Знаю». Улыбка стала шире. «Ты меня ненавидишь… и ненавидеть есть на что. Но помнишь, что я сказал? Когда я даю обещание… помощник начальника полиции… все такое. Завтра. Подожди до завтра. Потом свяжись со своим мужем. Скажи ему, чтобы он вернулся домой… и остался».
СОРОК ЧЕТЫРЕ
Есть вот что касается телесной боли. Каким-то тонким, таинственным образом она связана с разумом. Не просто через нервную систему; не просто через физиологические связи, которые соединяют различные отделы мозга с очагом боли. Ничего настолько грубого. Ничего настолько очевидного.
Скорее, это психологический мост между физическим и абстрактным; между телом и разумом. Подобно автомобилю с пробитой шиной, нормальный мыслительный процесс становится трудно контролируемым; то, что раньше было плавным и не требовало особых усилий, становится неровным и трудноуправляемым.
Происходит внутренний конфликт. Борьба. И когда боль становится невыносимой, борьба превращается в сражение… и, в конце концов, в полномасштабную войну.
Лора Кук наблюдала за войной, которая велась в теле — в разуме — любимого ею человека. Она видела, как она лишала его цвета. Она видела, как она втягивала его глаза все глубже в глазницы. Она видела, как она напрягала мышцы вдоль его челюсти. Она видела, как она заливала его лицо потом и периодически заставляла его дрожать, когда война достигала пика яростной ярости.
И будь проклят этот человек — будь проклят этот великолепный зверь, чье имя она носила в знак признательности, — он отказывался от боли даже на символический отдых. Когда он садился, то лишь на мгновение или два. Затем он делал глубокий вдох, стискивал зубы, поднимался и, держа одну трость в здоровой руке, а вторую, насколько это было возможно, в забинтованной левой руке, шаркал и шатался из комнаты в комнату. Осматривая все это, свой замок — свой алькасар — словно…
Как будто…
«Доктор Стэнли…» — начала Лора.
«Черт возьми, доктор Стэнли!»
«Он очень разозлится».
«Ему платят». Ярость Кука была безжалостной; это была ярость на самого себя и на человеческие слабости его искалеченного тела, но, поскольку ярость против себя не имела смысла, он выбирал любую доступную мишень. Он почти кричал: «Доктор Стэнли! Простая вещь вроде сломанных ребер. Сломанные пальцы. Он даже чертовски…»
«Ради Бога, Адам!»
И тут ее гнев нарастал и чуть не задушил. Внезапный переход от сострадания к отвращению — от любви к почти ненависти. Глупость этого человека. Невероятная идиотия, заставившая его так поступить.
Она сказала: «Ради Бога, почему ты не можешь вести себя как все остальные люди? Тебе больно… почему, черт возьми, ты не можешь признать , что тебе больно?»
«Несколько сломанных костей. Раздавленное лицо. Что это, черт возьми, такое?..»
«Этого достаточно, чтобы уложить обычного человека на больничную койку. Вот что…»
«К чёрту вашего „нормального мужчину“. Я не хочу иметь к этому никакого отношения…»
«Нормальность?» — закончила она за него фразу.
«Да… нормальность», — выдохнул он. «Нормальность — это безвкусная чепуха. Для птиц. Для придурков».
«Бионический человек», — насмешливо сказала она.
«Эй, дорогая…»
«Не надо меня „милая“».
«Дорогая, — взмолился он. — Я этого не просил. Я никому этого не желал».
«Всю свою глупую жизнь, — возразила она. — Тебе не хватало одной ноги, потому что какой-то чертов водитель-идиот не смог вытащить тебя из беды на гонках. Тебе пришлось „умереть“, потому что „нормальность“ тебя не устраивала. А теперь еще и это».
"Мед!"
Гнев по отношению к самому себе покинул его. Он опустился в удобное глубокое кресло, и на мгновение его физическая боль утихла — забылась — из-за полного непонимания происходящего.
Ради неё. Ради Христа, ради неё. Ладно, ради себя тоже, ради тепла и безопасности, которые являются побочным продуктом деспотичной власти, но также и ради неё . Он сталкивался с людоедами. Он приручил некоторых из самых жестоких ублюдков в Соединённом Королевстве. Он пробился на вершину, и по пути ему приходилось подавлять сопротивление, с которым обычный человек даже не стал бы спорить, но он бросил им вызов и превзошёл их в бою.
А теперь вот это.
Он долго смотрел на неё, а затем прошептал: «Ради тебя, дорогая. Ради тебя».
«Я вполне мог бы обойтись и без этого».
Она поняла, что он имел в виду, и ровным, усталым голосом бросила ему объяснение. Она подошла к камину, к бесценному обрамлению, вырезанному из цельного куска сланца. Она облокотилась на прохладную полку и посмотрела на его озадаченное лицо в богато украшенном зеркале.
Как заставить его понять? Как сказать ему это, не поставив под угрозу его драгоценное самолюбие? Как ей себя оправдать? Вот к чему все сводилось. Как ей себя оправдать… за то, что она все еще любит своего мужчину?
Пока она говорила, их отражения в зеркале смотрели друг на друга. Она пыталась выразить словами чувства, которые никогда не могли быть выражены словами.
«Адам, я люблю тебя. Нет!… не перебивай. Это нужно сказать. Это нужно выслушать. Но прежде чем я это скажу — чтобы ты понял, почему я это говорю, — это тоже нужно сказать. Что я люблю тебя. Я всегда любила тебя. Я всегда буду любить тебя. Без всяких оговорок. Я знаю, у тебя бывали свои проступки. Твои «случайные связи», как ты их называешь. Твои… э-э… «другие женщины»… я могла бы так их назвать, наверное, но не буду. Они недостаточно важны. Ты мне сказал, и я тебе верю. Своеобразная форма опосредованной мастурбации… так ты однажды это описал. Замена, потому что настоящего не было. Потому что меня там не было. Прощение здесь ни при чем. Нечего прощать . Я люблю тебя… наверное, тем больше из-за этой слабости. Наверное, потому что ты самый честный человек, которого я когда-либо встречала».
«Пожалуйста, поверьте мне на слово. Поверьте мне на слово, что я не хочу причинить вам боль. Не хочу вас унизить. Это всё, о чём я прошу, Адам. Чтобы вы поняли, что я вас люблю. Чтобы вы поняли, что я говорю правду. Чтобы вы поняли, что это не попытка какой-то ревнивой женщины унизить вас».
Она замерла, словно собирая силы; словно подбирая слова — складывая их в пучок — прежде чем бросить их в его отражение.
Затем она сказала: «С тобой покончено, Адам. Покончено! Дэнни был твоим щитом. Слабым щитом — сильным лишь благодаря твоей силе, — но единственным твоим щитом. Нолан — веришь ты в это или нет — твой враг. Пока Дэнни был жив — пока ты оставался на заднем плане — имя «Кук» всё ещё существовало. Оно всё ещё что-то значило. Эта организация, которую ты создал… пока был «Кук», её можно было контролировать».
«Ну… Дэнни мертв. И ты тоже. Ты… „мертв“. Никакого „Кука“ не осталось. Трон пуст, Адам. Три года его занимал призрак. Дэнни лишь делал вид, что все в порядке. Чтобы сохранить секрет. Чтобы держать любопытные взгляды на расстоянии. Он больше не может этого делать. Трон действительно пуст на этот раз. Пуст и готов к захвату».
«Дорогая, если ты думаешь…»
«Думаю, ты мертв!» Она повернулась к нему лицом, и отражение стало реальностью. В ее глазах виднелись слезы отчаяния. Страсть залила ее лицо и грозила сорвать голос. Агония, которую она носила в себе с тех пор, как подобрала его, сломленного и отчаявшегося, у телефонной будки. Она сказала: «Нолан. Ему достаточно просто войти в эту дверь, направить пистолет и нажать на курок. Вот и все… и он король. Черт возьми, ты уже «мертв». Он на легкой дороге. Ему есть что приобрести. Ему нечего терять. Ему нужно всего лишь убить человека, которого уже кремировали. Дэнни убран с дороги… это его …»
«И не говори мне, что он этого не сделает. Не говори мне! Он сделает это. Сегодня. Завтра. На следующей неделе. В следующем месяце. Но он сделает это… потому что он хочет того, что есть у тебя, и того, что ты не можешь сохранить. Посмотри на себя. Одна нога. Одна рука. Половина лица. Искалеченное тело. Боже мой, даже ребенок мог бы это сделать». Она сжалась. Ее лицо словно втянулось внутрь, и потекли слезы. Она упала на колени, уткнулась лицом ему в колени и зарыдала: «Адам… пожалуйста! Я не хочу быть настоящей вдовой. Ты на вершине. Пронумерованные швейцарские банковские счета. Денег больше, чем мы можем потратить за дюжину жизней. Что еще? Алжир… мы могли бы поехать и оказаться в Алжире. Знаешь — ты мне уже достаточно раз говорил — из Алжира никого никогда не экстрадируют». Она посмотрела ему в лицо и умоляюще произнесла: «Пожалуйста! Уйди отсюда. Пусть эти подонки борются за то, что могут получить. Ради меня, не крути колесо слишком много раз».
Таким образом, Лора Кук…
СОРОК ПЯТЬ
А что насчет Жермен Кук?
Совсем другая женщина. Совсем другой тип. Более дешевая модель, вышедшая замуж за бренд низкого качества. Дерзкая, шумная, хрупкая и в данный момент до смерти напуганная.
В переносном смысле, Коллинз и Лайл избивали её словами. Тихим словом. Словами, нежными на ощупь, как лезвие бритвы… словами, которые разрывали её на мелкие кусочки.
Она расхаживала по роскошно обставленной комнате, отрывисто покуривая цветную сигарету и пытаясь парировать вопросы умными, резкими ответами.
И по-своему Коллинз и Лайл получали удовольствие. Близнецы-эксперты. И у них никогда не было более легкой мишени.
«Значит, он мертв. Да кому это вообще интересно?» — резко ответила она.
«Ваш муж?» — пробормотал Лайл.
"Ну и что?"
«Любовь, честь и послушание?» — протяжно спросил Коллинз.
«Этот мерзавец?»
Лайл сказал: «Вы живёте со вкусом».
Женщина не ответила. Она затянулась сигаретой и повернулась, продолжая ходить взад-вперед. За ее спиной Коллинз и Лайл обменивались сообщениями, слегка кивая и бросая взгляды. Лайл продолжил расспрашивать.
Он повторил: «Стиль. Вы живете стильно».
«И что?» — резко спросила женщина.
«Это продлится?»
«Почему бы и нет…?»
«Без Дэнни?»
«Нам этого достаточно».
«У тебя и так достаточно», — поправил Лайл.
«Да. То же самое.»
«Если только ты не потеряешь всё», — пробормотал Лайл.
«А?» Женщина на мгновение остановилась, чтобы пристально посмотреть на инспектора полиции.
«Украденное имущество», — мягко заметил Лайл.
«Кто, чёрт возьми, это говорит?..»
«Оно возвращается к своему законному владельцу».
«Никаких…»
«Вот, например», — Лайл достал из витрины искусно выполненную фигурку. — «Одна из двадцати, а то и больше, столь же восхитительных миниатюр. Такие встречаются нечасто».
«Я их коллекционирую…»
«Дэнни тоже так думал».
«Он мне раньше давал…»
«Он собрал их, прежде чем они потерялись», — улыбнулся Лайл.
«Эй, что ты, чёрт возьми, такое?..»
«Он был вором», — мягко заметил Лайл.
«У вас нет права…»
«У нас есть не только право. У нас есть и доказательство ».
«Эта проклятая штука…»
«Где-то в списке украденного имущества. Всех их. Теперь мы знаем, где они все находятся… не так ли?»
Она поднесла сигарету ко рту, вдохнула и выдохнула одним непрерывным движением.
«Ты можешь оказаться на улице», — тихо сказал Лайл… и в его замечании был тонкий намёк.
«Послушай…» — Наглость начала немного тускнеть. «Мне не нравилось то, что сделал Дэнни. Видишь? Я ему говорил. Раз двенадцать, я ему говорил. Я говорил…»
«Что он натворил ?» — невинно спросил Лайл.
«Ты с ума сошла?» Она снова остановилась и уставилась на инспектора полиции.
Лайл сказал: «Тебе это не понравилось. Что именно тебе не понравилось?»
«То, как он жил».
«Преступность?» — спросил Лайл.
«Мне что, нужно объяснять по буквам?»
«Это может помочь».
«Он был козлом отпущения», — мрачно сказала она.
«Очень хорошо оплачиваемый подставной персонаж». Лайл поставил фигурку на место.
«Да… ну что ж». Сигарета снова металась между её губами.
«Фасад? Фасад?» — предположил Лайл.
«Да. Вот и всё, что он собой представлял».
«Он выполнял приказы?»
«Можете повторить ещё раз». Из-за искривлённых губ её рот выглядел некрасиво.
«От Адама», — мягко сказал Лайл. Он выразил это утверждением, а не вопросом.
«Он был чертовым подхалимом. Этот слабовольный ублюдок даже не мог…»
«Не очень приятно так говорить, миссис Кук».
Коллинз продолжил допрос. После очередного обмена взглядами Лайл молчал, пока Коллинз продолжал свои приставания.
Он протяжно произнес: «Не очень приятно это говорить, миссис Кук».
«Ты не знаешь, что это за…»
«Он мертв».
«Он точно не берёт уроки игры на арфе».
"Тем не менее…"
«Вы знали этого бесхребетного мерзавца?» Она резко повернулась к пожилому мужчине, словно увидев в нем более слабую мишень, на которую могла бы излить свою злость. «А вы знали, что такое…?»
«Я знаю, как он умер».
«Ну и что? Мы все отлично проводим время… правда ведь?»
«Каждый из нас, — улыбнулся Коллинз. — Но одни способы лучше других».
«И он, и его проклятая машина», — пробормотала она.
«Он гордился этим?»
«Больше, чем я, мистер. Он ценил эту чертову машину больше, чем…»
«На трассе А1… кажется?»
«А?»
«Место аварии. На кольцевой развязке Балдерсби Гейт».
«Да. Но…»
«Он не собирался домой», — мягко заметил Коллинз.
«Откуда мне это знать?..»
«Он ведь не собирался домой… не так ли?»
«Нет. Он не ехал домой. Он продолжал…»
«Вы собираетесь ехать на север?» — уточнил Коллинз.
«Да… они мне говорят».
«А зачем им было это нужно?» — спросил Коллинз с лёгкой улыбкой. «Что?»
«Им нужно было сообщать вам, что он ехал на север? В момент аварии? Им нужно было вам об этом сообщать?»
«Я всё время повторяю…»
«Разве ты не знал?»
"Смотреть…"
«Разве вы не могли догадаться?»
«Эй, мистер. Вы хотите…»
«Я хочу правду». В тоне Коллинза почти незаметно появилась стальная нотка. Он сказал: «Можете быть уверены, мадам, что ни мне, ни детективу-инспектору Лайлу здесь не доставляет удовольствия. И нам не особенно нравится ваше общество. Но вы можете быть столь же уверены, что мы не собираемся уходить, пока не узнаем правду. Всю правду».
«Слушай, я же тебе уже говорил…»
«Ваш муж ехал на север. Мы это знаем». «Так что же это такое?..»
«Почему он ехал на север?»
«Как, чёрт возьми…?»
«Очевидно, он был где-то к югу отсюда. Возможно, в Мидлендсе?»
«Возможно. Он ничего не сказал».
«Почему стоит посетить регион Мидлендс?»
«Послушайте, кто, черт возьми, это такой?..»
«Подвезти кого-нибудь?»
«Он ничего не сказал», — пробормотала она.
И вот оно. В слегка пониженном голосе. В угрюмом, опущенном вниз поцелуе. В ее тоне и выражении лица. Все признаки, которых ждет и за которыми наблюдает опытный следователь. И, когда они появляются, он понимает, что конец его пути близок; ложь и полуправда уже сказаны и им все не поверили. В конце концов остается только правда.
Коллинз взглянул на Лайла, и тот кивнул. Лайл продолжил расспросы.
Она плюхнулась в кресло, потушила сигарету в подставку для пепельницы, с притворным отвращением высморкалась и сказала: «Ребята. Ради Бога, вы не можете…?»
«Вы мне верите?» — закончил за нее Лайл вопрос, а затем добавил: «Пока нет. Возможно, скоро… но пока нет».
«Я же тебе говорил…»
"Ничего."
«Черт возьми, я…»
«Ничего нового, чего мы бы уже не знали. Ничего такого, чего мы не могли бы предположить».
«Что ещё? Что, чёрт возьми, я могу тебе сказать?»
«Насчет Адама», — мягко предложил Лайл.
«Эй! Почему он оказался в…?»
«Не удивляйтесь».
«А что ещё мне делать?..»
«Вы уже признали, что он жив».
« Я? » У неё отвисла челюсть. «Мистер, не надо вам тут…»
«Дэнни был подставным лицом… помнишь?»
«Конечно. Но это не значит…»
«Чья это козла отпущения? Чей это подхалим?»
«Не знаю. Он никогда…»
«Извините», — улыбнулся Лайл. — «У этого двигателя нет задней передачи».
«Что это, чёрт возьми, должно означать?..»
Лайл очень тихо, очень обдуманно сказал: «У вас был свой шанс, миссис Кук. Мы уже упоминали Адама. Что ваш муж получал от него приказы, а три года назад мы это не обсуждали. Что Дэнни работал по связям, которыми управлял Адам. Вплоть до автомобильной аварии. И вы это приняли ».
«Что, чёрт возьми, я принял? Принял? Что за…?»
«Вы приняли за основу предположение, что Адам Кук всё ещё жив».
«Черт возьми, я это сделал!»
«Черт возьми, нет !» — Лайл ухмыльнулся своей жертве. — «Мадам, вы так долго принимали это как данность, что даже не замечаете, когда это проскальзывает в разговоре. Вы забываете показывать удивление».
Двое мужчин наблюдали, как по лицу женщины сменяли друг друга выражения. Гнев, за которым последовала сосредоточенная хмурая гримаса, когда она пыталась вспомнить детали разговора. Мгновенное расширение глаз, как она вспомнила, сменилось отвращением к себе. Сжатие губ и легкое дрожание ноздрей.
Затем она резко выдохнула, откинулась на спинку стула и позволила рукам свободно болтаться по обе стороны кресла.
Она уставилась в потолок и сказала: «Ладно, ублюдок. Задавай вопросы».
Коллинз улыбнулся Лайлу и позволил молодому человеку продолжить.
Лайл сказал: «Дэнни вчера вечером куда-то ходил».
«В своем драгоценном «Пежоте»».
"Где?"
«Не знаю. Был телефонный звонок. Потом он ушёл».
«Телефонный звонок?»
«От Адама. Где-то на трассе А1».
«Возможно, кафе?»
«Я не знаю. Какая-нибудь свалка. Забрать Адама и отвезти домой».
«Авария», — осторожно произнес Лайл. — «Дэнни был один».
«Вот же он был мерзавец».
«Он мог бы уронить Адама».
«Адам был в машине», — просто сказала она.
«Там был только один труп».
«Эй, мистер». Она наклонила голову вперед и посмотрела на Лайла. «Адам Кук… ну, вы понимаете. Он мог бы войти в ад и выйти оттуда, даже не обгорев».
«А Дэнни — нет?»
«Нет… не Дэнни». Мечтательная, полугрустная, полумечтательная улыбка коснулась ее губ, когда она продолжила: «Дэнни. С самого детства. Вот как долго я знаю Дэнни. Я была его первой женщиной. Женщиной? Мы оба были подростками. Но я была его первой. И, черт возьми, я была его последней… сколько бы их ни было между ними».
«Его отец. Старик Кук. Вам бы следовало знать старика Кука».
«Я его знал», — мягко сказал Лайл.
«Да?» — удивленно спросила она, а затем продолжила мягким, напевным тоном: «Он держал их на равных… понимаешь, о чем я? Братья. Братья должны защищать друг друга. Кровь гуще воды… что-то в этом роде. И — ты, может быть, знаешь — старик Кук не терпел пререканий. Ни от кого. Особенно от своих детей. Адама и Дэнни. Они были равны, пока старик был жив. И — ладно — это продолжалось… еще несколько лет».
«Затем Адам немного раздулся. Дэнни был счастлив, но у Адама были амбиции. Адам хотел быть большим… я имею в виду, очень большим . Дэнни? Он был мерзавцем. Его больше нет, но это ничего не меняет. Он был мерзавцем. Он просто плыл по течению. Он был братом Адама… и это все, чем он когда-либо был. Все, чем он когда-либо хотел быть. Адам доверял ему. На сто процентов. Наверное, это было наставлением старика. Доверяй своему брату… почему бы и нет? Дэнни никогда не мог понять — знаете ли… почему ему нельзя доверять. Почему он не стоил больше пирога, чем Адам когда-либо ему отдавал.»
«Боже мой! Что нам вбивают в голову в детстве? Братья любят друг друга. Хорошо, но это было исключительно одностороннее движение. Дэнни любил Адама. Любил? Он почти боготворил его. Но ничего в обратную сторону… понимаете? Адам использовал людей. Он использовал Дэнни. После тех ужасных похорон три года назад… он все еще использовал Дэнни. Боже мой, Дэнни держал его в своих руках. Он мог выжать из него все соки. Но нет, Адам был Адамом, а Дэнни оставался дельцом. Все еще на зарплате. Все еще не пятьдесят на пятьдесят. И теперь вот это». Она вздохнула. «Все еще дельцом. Бедняга, которого сжигают в автокатастрофе, а Адам уходит. Вот уж кто…»
Она не закончила предложение, и на мгновение показалось, что она даже позволит своему покойному мужу пролить слезу.
Затем этот момент ускользнул, она пожала плечами, спряталась в свою хрупкую скорлупу, закурила сигарету и сказала: «Ладно, ребята. Что вы хотите узнать?»
«Адрес Адама», — тихо произнес Коллинз.
Она лукаво улыбнулась и сказала: «Конечно… почему бы и нет?»
СОРОК ШЕСТЬ
«Кук» и (для верности) «Кук».
Вот это да! Только в местном справочнике «Куков» насчитывалось 105 человек, а «Куков» — 274. Целое племя. В прошлом они, должно быть, размножались как кролики.
«Это, — проворчала Джойс, — чертовски нелепо. Как, черт возьми, он вообще говорит ? Я не знаю его голоса. Я никогда…»
«Уклонение от уплаты налогов, парень. Они потеют как угорелые». Блейд поднес трубку к сердцу, разговаривая. «Просто заведи их разговором. Любая из этих старушек, подмигните мне. Я знаю голос этого ублюдка». Он переключил внимание на микрофон телефона. «Ах, мистер Кук. Это налоговая служба. Инспектор налогов Ее Величества. Какая-то небольшая ошибка, которая, кажется, обнаружилась в вашей годовой декларации о доходах…»
«Просто потрясающе!» — пожаловался Джойс. «Когда налоговые инспекторы узнают, они облысеют».
Он поставил галочку напротив другого «Кукаря» в телефонном справочнике и набрал номер.
Всего лишь дюжина «Конвеев»… на всякий случай. Но им всем пришлось обзвонить, и после этого они немного растерялись. С каждым звонком их манера общения становилась все более отточенной.
Но (ради бога!) это был только местный телефонный район. У Блейда был такой взгляд. Привезите этих ребят, а потом соберите справочники, охватывающие прилегающие районы. Шесть штук! Это будет работа на Форт-Бридж.
И всегда вариации на одну и ту же вступительную тему. За ними следуют стандартные ответы (строго говоря, уклончивые ответы) на стандартные вопросы.
И почему?
Потому что все выглядели обеспокоенными, когда позвонил налоговый инспектор. Все звучали ужасно виноватыми.
Ну, не совсем все…
«Миссис Кук?… Ах, да. Мистер Кук здесь, пожалуйста?… Это местный налоговый инспектор… Извините, боюсь, мне придется. У меня вопрос по поводу его декларации о доходах… Э?… О!»
Джойс уронил трубку на подставку и обсморкался.
«Проблемы?» — спросил Блейд по второму телефону.
«Можно и так сказать», — согласился Джойс. «Бедняга умер в прошлом году. И это не кто иной, как олдермен Кук».
«Мы не можем выиграть все матчи», — проворчал Блейд.
«Пока что, — пробормотал Джойс, — мы потеряли их всех».
СОРОК СЕМЬ
Чтобы понять ситуацию, необходимо разобраться в том, как работают умы, которые придумывают столичные полицейские округа, а затем и в столь же нелепых мыслительных процессах тех, кто отвечает за штаб-квартиры столичных полицейских округов.
Лессфордский столичный полицейский округ представлял собой огромную территорию, когда-то состоявшую из двух крупных городских полицейских участков (Лессфорд и Бордфилд) и значительной части территории окружной полиции, окружающей эти города. Какой-то дурак с гениальными идеями и карандашом всё изменил . Объединение. Вот в чём заключалась суть. А призом стали полтора миллиона акров (плюс-минус квадратный дюйм) и почти три миллиона налогоплательщиков, которые (по крайней мере, так казалось) изо всех сил старались каждый день своей жизни нарушать какие-нибудь незначительные правонарушения. Полицейские всех мастей и национальностей тихонько пытались обеспечить соблюдение закона в этом невероятном конгломерате. Их «утвержденная» численность (то есть число, тщательно рассчитанное для поддержания работы полиции) составляла чуть более десяти тысяч человек. Фактическая численность колебалась (почти еженедельно) около семи тысяч.
Ужасный полицейский участок. Ужасные полицейские силы. Следовательно, ужасный штаб столичной полиции.
Назвать штаб-квартиру полиции Лессфорда «большой» было бы все равно что назвать Букингемский дворец «резиденцией для семьи». Некоторые из дам и господ, посещавших этот полицейский храм, твердо верили, что некоторые из них вошли в его врата навсегда; что Критский лабиринт был по сравнению с ним пустяком (практически двухполосной дорогой).
Вот почему Блейд и Джойс с удовольствием увеличивали телефонный счет в одной части здания, Коллинз и Лайл наслаждались удобствами столовой в другой части здания, Леннокс, задыхаясь, поднимался по одной из десятков лестниц в еще одной части здания, а в своем шикарном кабинете Гиллиант спокойно занимался своим вопиющим безумием… и все думали, что остальные находятся за сотни миль отсюда.
(На полицейском жаргоне это называется «организованное расследование»!)
Леннокс прервал завязавшуюся ссору.
Он постучал в дверь кабинета Гиллианта, вошел, отдышался и выдохнул: «Так. Я знаю, где живет этот ублюдок».
«Я тоже», — недобро ответил Джиллиант, и, когда толстый детектив опустился на удобно расположенный стул, Джиллиант продолжил: «Я также знаю, что его изрядно потрепали. Сломанные ребра. Сломанные пальцы. Обрубок левой ноги раздроблен вдребезги. Правая лодыжка в ужасном состоянии и бесполезна. Швы на лице. Очень аккуратный и полный набор порезов и синяков. В остальном — в полном порядке».
«Вот это да!» — Леннокс выглядел изумлённым. Всё ещё немного запыхавшись, он добавил: «Остальные, похоже, были заняты».
«Нет», — коротко ответил Джиллиант.
"Ой!"
«Остальные — как вы их называете — словно растворились в бескрайней синеве неба, если можно так выразиться. Я их не видел и ничего о них не слышал с тех пор, как вы вчера днем покинули этот кабинет».
«Чайные листья?» — мягко спросил Леннокс.
«Нет… врач, обладающий чувством гражданской ответственности. Конфиденциальная телефонная рассылка. Эдриан Конвей… полагаю, это наш человек?»
«Это наш человек».
Это его травмы. Врач общей практики предполагает, что это была дорожно-транспортная авария… но пациент отказывается рассказывать, как это произошло;
«Удача», — фыркнул Леннокс.
«Машина, мистер Леннокс», — Джиллиант слегка сердито посмотрел на него. — «Полицейская машина. Удача тут ни при чем».
«Система, — сказал Леннокс, — последние три года работает не очень хорошо. По данным системы, Адама посадили достаточно давно, чтобы он успел пустить корни».
«А вы знаете, где остальные?» — Джиллиант сменил тему.
«Нет», — лицо Леннокса расплылось в ухмылке. — «Но я вам скажу, что я точно знаю. Фрэнк Уилкинсон — один из свидетелей, способных поставить Адама-мальчишку в невыгодное положение… он всё ещё жив. И доступен. Это, по крайней мере, одно дело об убийстве, которое мы можем возобновить».
«Это хоть что-то», — неохотно признал Джиллиант.
«Если остальным так же повезло…»
«Если бы мы только знали, где остальные » .
Зазвонил телефон. Джиллиант поднёс трубку к уху и сказал: «Офис начальника полиции… Боже мой!… Поднимитесь сюда. Все четверо. Сейчас же!»
Он опустил приемник на штырьки.
«А остальные?» — спросил Леннокс.
Джиллиант сказал: «Проблема со всеми этими вычурными деталями "Дежурство в другом месте". Координации всегда не хватает. Блейд и Джойс… они звонили повсюду. Заскочили в столовую перекусить. Потом — совершенно случайно, ради бога, — столкнулись с Коллинзом и Лайлом… когда те выходили из столовой. Потом кто-то решил позвонить сюда. Чтобы "держать меня в курсе". Очень любезно с их стороны… не правда ли?»
«Что-нибудь?» — спросил Леннокс.
«Нам нужно что-нибудь еще?»
«Нам нужно всё, что мы можем получить», — торжественно заявил Леннокс. «Адам Кук скользкий, как смазанный жиром угорь».
СОРОК ВОСЕМЬ
Что ты сделал ? »
Это был словесный взрыв; внешнее выражение ярости, граничащей с неконтролируемым бешенством. Он залил незабинтованную часть лица Кука и придал блеск почти безумия его непокрытому глазу. Он напряг его израненное тело, заставил его здоровую руку крепче сжать трость, и на мгновение ему показалось, что он готов спрыгнуть с подушек глубокого кресла и броситься на горло Стэнли.
Лора Кук перевела дыхание и поднесла руку ко рту, впиваясь зубами в сустав указательного пальца.
Затем боль взяла верх над яростью, размыла кровь с лица Кука, и он, словно обессиленный и побежденный, рухнул еще глубже в кресло.
Он выдохнул: «Ты, мерзавец. Ты, тупой, тупой мерзавец».
Эндрю Стэнли, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», закрыл сумку — воспользовавшись несколькими секундами, чтобы сдержать гнев, — а затем тихим, сдержанным голосом произнес: «У меня есть обязанность».
"Мне."
«Тебе… но и себе тоже».
«Послушайте, я не являюсь пациентом Национальной системы здравоохранения. Я не…»
«Это не имеет никакого значения».
«Черт возьми, нет!»
«Мистер Конвей, — резко ответил Стэнли. — Вы отказываетесь объяснить, как у вас появились эти травмы».
«Это не ваше чёртово дело».
«И это действительно так » .
«Как, чёрт возьми…?»
«Допустим, — перебил Стэнли, — что меня вызвали, скажем, из-за огнестрельного ранения. Ранения, нанесенного пулей. Что-то вроде этого».
«Пули? Выстрелы? Все это произошло не из-за чего-либо…»
"Я знаю это."
«Тогда какого черта тащить…?»
«Дорожная авария», — рявкнул Стэнли. «Боже мой, я не дурак. Ты потерял протез… или так ты говоришь. Сломанные ребра. Сломанные пальцы. Ты попал в автомобильную аварию».
«Ты болтал без умолку о пулях. О огнестрельных ранениях».
«Хорошо». Взгляд Стэнли вспыхнул в ответ на взгляд пострадавшего. «Теперь я говорю о дорожно-транспортных происшествиях. О случаях наезда и бегства с места происшествия. О том, как какой-то несчастный погиб, а полиция не знает, где искать виновного. Вот что я имею в виду, когда говорю, что несу ответственность перед собой».
"Вы думаете…"
«Я думаю, ты идиот», — пробормотал Стэнли. «Раз уж ты спрашиваешь… вот что я думаю. И, более того, худший из идиотов. Высокомерный идиот. А теперь…» Он взял сумку, чтобы уйти. «…Я бы посоветовал тебе найти другого врача. Я вышлю тебе счет в установленный срок. Добрый вечер».
Кук и его жена на мгновение уставились на закрытую дверь. Они услышали, как захлопнулась входная дверь, когда Стэнли вышел из дома.
Затем Лора Кук выдохнула: «О, боже мой!»
«Всё в порядке, дорогая», — голос Кука всё ещё был жёстким, но при этом идеально контролируемым. «Этот день должен был наступить. Планы составлены… они были составлены годами».
«Полиция…» — начала Лора.
«Полиция не дураки. Дэнни мертв. Дорожная авария. Какой-то шарлатан сообщает о вероятной жертве дорожной аварии… жертве, к которой не причастен несчастный случай. Одноногом мужчине. Немного потрёпанном». Он быстро сардонически улыбнулся. «Они не дураки, дорогая. Завтра. Послезавтра. На следующей неделе. Они найдут ответ. Эдриан Конвей. Адам Кук. Просто дайте им время». Он поднял на неё взгляд, поднял свою здоровую руку и сжал её пальцы. «Не переживай, милая. Всему есть конец. Собаки будут драться за объедки… вот и всё. Мы будем на другом конце света. Мы справились. Мы вдвоем. Пенсия… вот как это называется».
СОРОК ДЕВЯТЬ
«Полночь, — сказал Джиллиант. — Нам нужна связь с жителями Северного Йоркшира. Разрешение, если это возможно. Разрешение на размещение наших собственных людей… при этом офицеры Северного Йоркшира будут выступать в качестве наблюдателей. Они пойдут навстречу. Но из вежливости мы должны попросить разрешения».
«Сколько?» — спросил Блейд.
«Вы пятеро, передовой отряд», — Джиллиант махнул руками. — «Подбросьте монетку — решите сами, кто будет производить арест. Но вы пятеро идите внутрь поодиночке. Мы обзвоним это место и будем ждать вашего сигнала».
Пятеро мужчин из отряда «Долг в другом месте» сидели на разных стульях в кабинете Гиллианта: Леннокс, Блейд, Лайл, Коллинз и Джойс. По сути, это был военный совет; заключительное обсуждение тактики перед последним сражением.
В действительности, это заняло не так уж много времени, но создавалось впечатление, что на это ушли годы. Что это длилось целую вечность. С одной стороны, это определенно заняло три года. Гора времени и гора преступлений… такая мысль крутилась в голове каждого из них. Сколько нераскрытых преступлений? Сколько преступлений, раскрытие которых было заблокировано, потому что все это время Адам Кук отсутствовал на этой земле?
Арест. Но это не конец; это будет лишь начало. Потому что после ареста наступят недели поисков и ожиданий; бог знает сколько человеко-часов тщательного изучения, чтобы выяснить, действительно ли недостающий кусочек головоломки — это Адам Кук.
«Оружие?»
Блейд задал вопрос тихим, слегка кислым голосом.
«Как думаешь, они тебе понадобятся?» — спросил Джиллиант.
«Это возможно».
Коллинз нахмурился и сказал: «Если позволите, мистер Джиллиант?»
Гиллиант кивнул.
«Оружие в составе резерва… если потребуется вооружение»,
«Вы имеете в виду, если они станут необходимыми?»
"Именно так."
«Я не стремлюсь к оружию», — сказал Леннокс.
«Я тоже нет», — сказал Блейд. «Но если они у них есть…»
«Они?» — Гиллиант слегка приподнял брови.
«Я знаю», — Блейд махнул рукой. «Надеюсь, только Кук и его жена. Но это… ну, вы понимаете… нам чертовски повезет».
«Они не управляют отелем», — пробормотал Джиллиант.
«Оружие в сочетании с резервными силами», — с некоторой долей решительности заметил Леннокс. «Это лучшее из обоих миров».
«Согласны?» — Джиллиант взглянул на остальных. Блейд и Коллинз кивнули. Джойс пробормотала: «Да, сэр».
«Тогда полночь», — сказал Джиллиант. «Оружие в наличии у подкрепления». Он сделал паузу, взглянул на остальных, а затем сказал: «Нас шестеро… никто больше не знает».
«Я не понимаю, как…» — начала Джойс.
«Этот врач, у которого вы брали интервью», — сказал Джиллиант Блейду. — «Этот Барбер. Возможно, он вас натолкнул на эту мысль?»
«Сомневаюсь, — сказал Блейд. — Он в безвыходном положении… в нашем безвыходном положении. Даже если предположить, что он знает нынешний адрес Кука — я не думаю, что знает, но даже если знает — он из тех, кто заботится о самосохранении. Он будет молчать. Нет ничего более надежного».
«Хорошо». Джиллиант удовлетворённо кивнул, повернулся к Лайлу и спросил: «А другая миссис Кук?»
«Жена Дэнни… точнее, вдова?»
«Она может оказаться слабым звеном», — сказала Джиллиант.
«Нет», — покачал головой Лайл. — «Это мое мнение. Мистер Коллинз может и не согласиться, но…»
«О, я согласна», — перебила Коллинз. «Сейчас она начинает ощущать последствия своего вдовства. В ней много жалости к себе. В основном, я думаю, потому что Адам не дал Даниэлю того, что она считала ему положенным. Правильно это или нет — с нашей точки зрения это не имеет значения — она винит Адама во всех трудностях, которые ей пришлось пережить… и во всех трудностях, которые ей еще предстоит пережить. В этом есть неприязнь. Горечь. Почти ненависть. Думаю, она будет рада видеть, как Адама арестуют. Она, конечно, не станет его предупреждать».
«Хорошо. Хорошо». Джиллиант снова одобрительно кивнул. Он повернулся к Ленноксу и спросил: «Женщина из семьи Уилкинсон?»
«Она хочет вернуть своего мужа», — проворчал Леннокс.
"Поэтому?"
«Она вернет его, когда Адам исчезнет из поля зрения. Она – беспроигрышный вариант».
«Всё зашито», — улыбнулась Джиллиант.
Остальные переглянулись.
Леннокс сказал: « The Gay Blades . Думаю, мне стоит сохранить назначенную встречу».
«Правда?» — Джиллиант выглядел озадаченным.
«Нолан хитрый, — сказал толстый детектив. — Да и Белоснежка способна практически на всё».
"И?"
«Это один из способов это выяснить», — нахмурился Леннокс. «Если этот маленький сопляк испортил игру, я отдам ему свои внутренности в качестве майки. Сомневаюсь, но такая возможность существует».
«Рыбалка от Нолана?» — пробормотал Джиллиант.
Леннокс прорычал: «Если он появится, это будет хорошим знаком».
«Верно». Гиллиант медленно кивнул.
«И, — заключил Леннокс, — для парня, который считает себя крепким орешком, как Нолан, болтливость — это вторая натура. Он обязательно намекнет пару раз».
«Не забывайте, что он крепкий орешек», — предупредил Блейд.
Леннокс усмехнулся, словно над какой-то шуткой, придуманной им самим.
«Итак, господа, всё», — завершил совещание Джиллиант. «Полночь. Это значит, что никто ничего не должен знать до прибытия ночной смены. Затем нужные нам люди будут проинформированы, после чего их не будут связывать с нами, пока мы не выдвинемся. Вы пятеро. Составляйте свои планы, но будьте там к полуночи. Мы окружим это место».
ПЯТЬДЕСЯТ
Превышение ожиданий. Бесшумный бег преследуемой подводной лодки. Подъем к целевой зоне при прыжке с парашютом. Или, если говорить проще, тот самый момент — момент, когда хочется сказать «новичкам» — перед открытием занавеса в первый вечер. Уклонение от канатов перед боем за титул чемпиона мира.
Сравнений очень много, но ни одно из них не является в точности таким же.
Лайл с некоторым потрясением осознал, что он не храбрец. Остальные четверо — Леннокс, Блейд, Коллинз и Джойс — выглядели такими спокойными. Такими небрежными. Как будто это — последняя вылазка за самой крупной кошкой в джунглях — было пустяком. Обыденным делом. И все же он, Лайл, был весь в смятении. Расслабиться было невозможно. Он наслаждался бутербродами с паштетом и кофе, которые приготовил Коллинз, но не Лайл. Он не мог ни есть, ни пить. Его горло было сдавлено, почти до такой степени, что ему было трудно дышать.
Лайл поднялся со скамьи и, пройдя два шага, оказался перед гравюрой Дюрера « Этюд растений» .
Остальные — «Руки в поклонении» , « Заяц» , « Голова старика» — были великолепны. По любым меркам, это были шедевры. Но эта — «Изучение растений » — была просто прелестью. Лайл пытался определить дюжину, а то и больше, полевых цветов и трав, расположенных там и отражающихся в неподвижной воде. Расположенных так, как могла расположить их только природа… так, как мог расположить их только Дюрер.
Трава? Ну, может быть, мать-и-мачеха. Да, точно, немного мать-и-мачехи, присыпанное райграсом. Чтобы взгляд переместился из темноты переднего плана, высоко на склоне, близком к пирамиде, к яркости в верхней части гравюры. Далеко слева — одиночный стебель дикой миньонетки? Возможно. А остальное? Лайл не был ботаником. Он любил деревню — он жил в деревне — но он не был деревенским жителем. Он смотрел на гравюру. Смутно раздраженный. Раздраженный тем, что он смог точно определить лишь немногие из множества растений. Столько растений… и он знал так мало из них. Это было неправильно. Он упускал что-то важное. Что-то очень важное.
«Спокойно, Дэвид». Блейд стоял рядом с ним. Он появился незаметно для Лайла, и Блейд тоже смотрел на гравюру Дюрера. Тихим голосом, до которого доходил лишь тот, кому он предназначался, Блейд пробормотал: «Всё будет хорошо. Расслабься».
«Эта трава». Лайл кивнул, глядя на гравюру. «Материнство копытное?»
«Да». Блейд незряче смотрел на репродукцию. «Мать-и-мачеха. Чесотка… Я не знаю».
«Мне страшно», — пробормотал Лайл.
"Так?"
«Оружие. Все эти разговоры об оружии».
«Ты не уникален». Блейд порылся в карманах в поисках трубки и мешочка. «Любой, у кого нет ни малейшей боли в животе, — дурак».
«Джойс, похоже, этого не понимает…»
«Джойс — дурак».
«Черт возьми!» Слова прозвучали так тихо, что их почти не было слышно. «Лучше бы я его не видела. Лучше бы я не говорила, что видела его».
«Нет». Блейд достал из мешочка хлопья табака и начал растирать его между ладонью левой руки и подушечкой правой. Он указал на копию. «Это спокойствие, приятель. Мир не спокоен. Вот почему это искусство. Мы имеем дело с реальностью».
«Оставайся со мной», — пробормотал Лайл.
"Конечно."
«Ты… ты понимаешь, что я имею в виду».
«Я понимаю, о чём ты говоришь», — Блейд застегнул табачный мешочек. «Я буду там, рядом».
Лайл оторвал взгляд от гравюры и посмотрел на пожилого мужчину.
Он сказал: «Ты хороший человек, Боб. Спасибо».
Блейд усмехнулся и сказал: «Я вам не понадоблюсь. Но если понадобится…»
ПЯТЬДЕСЯТ ОДИН
Оглядываясь назад…
Все люди не равны. Есть хорошие, есть плохие, есть герои, есть трусы, есть святые, есть грешники. Нет никакого равенства… есть лишь разные степени различий.
Но бывают и крайности. И одна из этих крайностей может быть чрезмерно преувеличена с химической точки зрения.
Как и в случае с «Мальчиком» Ральфом. Ральф был настолько близок к психопатии, что это не имело никакого значения, и это когда он был просто на грани срыва; когда он был настолько «нормальным», насколько это вообще возможно для его типа. Он не принадлежал ни к какой банде, по той веской причине, что никто не мог его контролировать. Стоит «Мальчику» Ральфу отдать какой-либо приказ или указание, и его тут же охватывает паника. Если ему скажут затаиться, он будет расхаживать по улицам. Если ему скажут вести себя прилично, он сойдет с ума. Если ему скажут остаться, он убежит.
Это было в то время, когда он был «нормальным».
Но к черту эту «нормальность» с нюханием кокаина… и брат!
Никто, абсолютно никто , не мог его удержать. Его безумие было настолько велико, что он считал себя способным пробить кулаками броню. Горнило нелогичной ярости в его мозгу, оно искало оправдания для своих бесчинств, на которых он мог бы основывать свои доводы, доказывая, что он — Бог.
Оглядываясь назад…
Если бы это был любой другой мужчина, кроме «Мальчика» Ральфа, можно было бы придерживаться графика, и всё могло бы сложиться иначе.
В итоге сумасшедшему показали это место и назвали время. Точное время.
Ну и что? Теперь объясните какому-нибудь запутавшемуся придурку вроде «Мальчика» Ральфа значение слова «время». Покажите ему, что означают стрелки часов — или даже цифры на календаре. Подчеркните, что девять часов — это тот момент, когда стрелки часов отмеряют верхний левый угол их окружности.
Сделайте всё это. Нарисуйте схемы. Приклейте инструкции скотчем и прослушайте их десяток раз, просто чтобы убедиться.
Но если он только что «застрял в снегу», вы зря тратите время, силы и силы. Вы, мой друг, — Канут… а «Мальчик» Ральф плывет на волне, поднимающейся на тысячу футов.
ПЯТЬДЕСЯТ ДВА
За несколько минут до восьми прозвенел телефонный звонок. Коллинз ответил на звонок, а затем передал телефон Ленноксу.
Остальные прослушали лишь половину телефонного разговора.
«Леннокс… Да. Ну, мы подумали, что нам лучше остаться здесь вместе… От жены?… Понятно… Понятно… У вас там полицейская?… Спасибо. А некоторые парни?… Спасибо. Я с ними как можно скорее. Спасибо за звонок».
Леннокс медленно опустил ствольную коробку. Он поставил её на подставку так, словно чёрный пластик был соткан из паутины. Осторожно и с предельной аккуратностью.
Остальные наблюдали. Они смотрели на его лицо, и увиденное их почти напугало.
Коллинз пробормотал: «Ленни. Я не знаю, что…»
«Просто будь там», — выдохнул Леннокс. «Просто будь там».
«Конечно, но…»
"Вот и все."
Представьте себе говорящую бомбу замедленного действия. Бомбу, которая тихонько отсчитывает последние секунды. Представьте себе разрушительную угрозу, заключенную в словах, которые может произнести такое устройство.
Это был Леннокс.
Он вышел из комнаты, выпрямившись и застыв. Осторожно. Словно каждый нерв и мышца его тела были сосредоточены на простом действии — удержаться на ногах. Словно он боялся, что его обычная раскаленная походка может извергнуть раскаленную лаву.
И это было странно. Необычно. Благодаря какой-то оптической магии он перестал выглядеть толстым и слегка комичным. Вместо этого он стал выглядеть большим . Огромным… и очень опасным.
ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ
Когда Леннокс прибыл, все это время велась фотосъемка бойни. Фотографы использовали вспышки и портативные прожекторы, чтобы рассеять темноту. И повсюду была кровь.
«Все они?»
Леннокс задал вопрос инспектору в форме, который координировал работу различных подразделений полиции, уже находившихся на месте происшествия.
«Все кошки. Все котята». В голосе инспектора слышались отвращение и сочувствие. Он пробормотал: «Простите, сэр».
«Миссис Леннокс?»
«Она в доме. С ней находится сотрудница полиции».
«Она ранена?»
«Выступ на тыльной стороне ладони, сэр. И рука. Сильно порезана. Врач уже едет. Она отказалась от скорой помощи. Я… я думаю, она пыталась защитить…»
«Да. Она бы согласилась».
Леннокс направился к дому. Зашел в дом и сразу на кухню. Он не смотрел ни налево, ни направо. Он не спешил, но у него было ощущение, что кирпичная стена не остановила бы его; не заставила бы его споткнуться… он бы прошел сквозь эту чертову стену.
Его жена сидела на стуле с высокой спинкой, рядом с плитой «Ага». Ее правая рука и предплечье были окровавлены полотенцами. Она сидела сгорбившись и безжизненная — бледная и холодная на вид, несмотря на тепло от плиты, — а женщина-полицейская обнимала ее за плечи… утешая, как мать утешает потрясенного и убитого горем ребенка.
Женщина-полицейская молча кивнула в знак приветствия полному детективу.
Леннокс остановился у двери, а затем заговорил с сотрудницей полиции.
Он сказал: «Чай. Горячий, сладкий и крепкий… с добавлением бренди. Все ингредиенты и электрический чайник вы найдете в гостиной. Бренди — в нижнем шкафу буфета».
«Да, сэр».
Леннокс отошёл в сторону, чтобы пропустить полицейскую, затем закрыл дверь кухни, отнёс стул через всю комнату и сел, почти касаясь коленями своей жены.
«Кто это сделал?» — мягко спросил он.
Женщина покачала головой. В её поведении читалось отчаяние. Неверие.
«Вы его видели?»
«Да», — выдохнула она. «Он был… зол». Она подняла голову, посмотрела на Леннокса и повторила: «Он был зол! »
«Есть места…» Он протянул руку и нежно обхватил её неповрежденную ладонь своими пухлыми лапками. Он пробормотал: «Описание, старая добрая питомица. Хорошее описание».
Она рассказала ему. Она была женой полицейского, поэтому могла достаточно долго сдерживать душевную боль. Предложения были отрывистыми и запинающимися. Шепотом, с редкими дрожаниями от шока. Но она была женой полицейского, поэтому описание было точным. Оно включало в себя телосложение и приблизительный рост, приблизительный вес и приблизительный возраст, цвет глаз и волос, оттенок кожи и манеру речи, подробное описание одежды и столь же подробное описание складного ножа, с которым этот безумец обезумел.
Затем она заплакала.
Леннокс сжала её руку и прошептала: «Всё пройдёт, дорогая. Их похоронят. Достойно. Здесь, в саду. Потом будут и другие… Обещаю».
«Почему?» — всхлипывала она. «Почему? Почему именно они? »
«Они меньше его ростом». В глазах круглого лица вспыхнула необычная ярость. «Он встретит кого-нибудь своего размера. Скоро. И когда это произойдёт…»
Он сидел, держа ее за руку, пока полицейская не вернулась с чаем, в который был добавлен бренди. Затем он встал со стула, прикоснулся губами ко лбу жены и заговорил с полицейской.
«Оставайтесь с ней, мисс».
«Да, сэр».
«Она важна».
«Я позабочусь о ней, сэр», — пообещала сотрудница полиции.
Леннокс кивнул и вышел из комнаты.
ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ
Гей-клинки .
В каждом достаточно крупном городе есть как минимум один такой. Они маскируются под самые разные названия. Клубы для одиноких. Ниши, где не предоставляются эскорт-услуги. Дискотеки для одиноких сердец. Что угодно, какой-нибудь торговец быстрой наживой уже это придумал… можете не сомневаться. В их названиях почти всегда присутствуют такие слова, как «гей», «либерал», «сладкий» или «счастливый». Приятные слова, немного приукрашенные.
И почему?
Потому что эти свалки берут «непохожих» людей и обманывают их. Гомосексуалов. Лесбиянок. Как и остальное человечество, некоторые из них слабы; некоторым не хватает элементарной честности собственных убеждений. Они открыты, поэтому их обманывают.
В Gay Blades царила атмосфера безудержного веселья. Там было всё, что только можно пожелать. И к тому же, не было ни одного светильника, который бы не просвечивал синим, фиолетовым, красным или сиреневым цветом. Не было ни одной занавески, которая бы не висела так, чтобы намекать на скрытые, запретные наслаждения. Не было ни одного столика, у которого не было бы своей собственной, очень темной ниши. Несмотря на приглушенную музыку, несмотря на приглушенный смех из темных углов, несмотря на тихое бормотание клиентов — общее впечатление было таким: сырая и удушающая тишина. От этого места воняло извращениями. Казалось, каждый вдох приносит в горло паутину. Каждый запах был тяжелым от искусственного аромата цветов.
Представьте себе ад. Представьте себе преддверие ада. «Gay Blades» был создан на основе именно такого образа.
Леннокс вошел, прошел мимо возмущенного и жеманного привратника и направился к барной стойке.
Он хлопнул ладонью по стойке и, когда бармен резко дернул головой, рявкнул: «Нолан».
Бармен подплыл ближе, улыбнулся и пробормотал: «Эй, здоровяк. Бутч ничего, но…»
«Нолан». Леннокс протянул руку, вцепился пальцами в шелковистую ткань рубашки бармена и резко дернул, пока их лица не оказались на расстоянии менее двенадцати дюймов друг от друга. «Нолан, — повторил он. — Не приставай ко мне, женоподобный мальчишка. Иначе я воткну свой ботинок на шесть дюймов в твою шикарную задницу».
Голос Нолана произнес: «Опусти его, Леннокс. Он бывал в очень грязных местах».
Леннокс повернул голову. Почти небрежно — даже не глядя — он разжал пальцы и позволил бармену, споткнувшись, отступить назад и ухватиться за стойку.
«Это Леннокс?» — тихо спросил Нолан.
«Да». Из горла толстого мужчины вырвался утвердительный, звонкий, с широкими гласными звуками.
«Эти придурки и педики». Нолан кивнул головой, охватив окружающее полумрак. «Они не любят неприятностей».
Леннокс огляделся. Впервые он заметил бледные, раскрашенные лица, смотрящие из темных уголков. Лица клоунов, но клоунов, выражающих ужас разной степени.
«Я мог бы показать им что-нибудь такое, от чего их стошнит», — прорычал Леннокс.
Глаза Нолана сузились, и он выдохнул: «Ральф».
«Ральф кто?»
«Ральф, мальчик».
«Человек с ножом? Тот, кто убивает кошек?»
Нолан кивнул.
«Я бы хотел с ним познакомиться», — безапелляционно заявил Леннокс.
«Он сумасшедший».
«Я, чёрт возьми, скоро приведу его в чувство!»
«Возможно». Нолан медленно опустил губы в улыбку. «Да… возможно, ты бы и согласился». Нолан некоторое время наблюдал за лицом Леннокса, а затем сказал: «Думаю, в подсобке. Тогда мы не будем выступать в зале».
Нолан повернулся и ушёл. Леннокс последовал за ним. Они прошли через распашные двери и по коридору. Затем вошли в кабинет. Нолан щёлкнул выключателем, и в комнату вернулось нормальное, в виде света. Это был небольшой кабинет. Достаточно — даже комфортно — обставленный. Стол, два кресла, картотечный шкаф, хороший ковёр, на одной из стен что-то похожее на оригинал импрессионистской картины.
Нолан плюхнулся в кресло за столом и жестом пригласил Леннокса направиться к одному из кресел. Он взял в правую руку револьвер с укороченным стволом, который выглядел довольно неприглядно.
Леннокс взглянул на револьвер и, опускаясь в кресло, сказал: «Используй его или убери. Не размахивай этой чертовой штукой просто так. Я не впечатлен и не напуган».
Нолан сначала колебался, а затем пошел на компромисс. Он положил револьвер на поверхность стола, так, чтобы он был под рукой.
Он сказал: «Вы сами попросили о встрече, Леннокс».
«Да», — согласился Леннокс.
"Почему?"
«Мы к этому ещё вернёмся», — голос Леннокса был тихим и жёстким. — «Прежде всего. Мою жену вырезали. Она разводит кошек. Обожает их. Каждую кошку выпотрошили заживо. Вы упомянули имя. „Мальчик“ Ральф. Это он?»
«Да», — Нолан взглянул на наручные часы. — «Один кот. Всего один. Это должно было произойти сейчас. Он поторопился. К тому же он сумасшедший».
«Почему?» — Леннокс, казалось, схватил вопрос за ухо и выплюнул его.
«Он сумасшедший», — повторил Нолан.
«Это должно было произойти сейчас?» — тихо спросил Леннокс.
"Ага."
«Пока мы вместе?»
"Ага."
«Итак, ответьте на этот чертов вопрос — почему?»
«Ты крупный коп». Пальцы Нолана слегка приблизились к револьверу. «Эта встреча могла быть… чем угодно. Она должна была… ну, ты понимаешь… напомнить тебе».
«Что это мне напоминает?»
«Знаешь… ничто не бессмертно. Что-то вроде того».
«Ты — настоящее животное, Нолан». Это было скорее констатацией факта, чем оскорблением.
«Я не убивал кошек».
«Вы это заказали».
«Одна кошка… и не больше».
«Диплом». Губы Леннокса изогнулись в презрении. «Один кот — сотня котов… всего лишь диплом. Великий Нолан. Большой, злой, с которым лучше не связываться, Нолан. Он такой чертовски трусливый, что вынужден убивать глупых животных, чтобы доказать, какой он крутой. Он вынужден резать женщин, чтобы показать свои мышцы».
Лицо Нолана побледнело. Его пальцы потянулись ближе к револьверу.
«Я возьму». Леннокс наклонился вперед в кресле. Для своего телосложения его скорость движений — шелковисто-гладкий взмах руки — была поразительной. Он схватил револьвер и бросил его в карман куртки, прежде чем пальцы Нолана успели толком двинуться вперед.
Леннокс насмешливо сказал: «Вернись на свою задницу, куда тебе и место, Нолан. Ты недостаточно мужественен, чтобы позволять себе приближаться к опасным игрушкам».
«Леннокс… не перегибай палку». Голос Нолана был хриплым, в нем нарастала ярость.
"Или?"
Нолан сделал три глубоких вдоха. Ярость всё ещё бушевала внутри него, но он сдерживал её и не позволял себе её брать в руки.
Более тихим голосом он сказал: «Вы сами созвали это собрание, Леннокс».
«Да», — кивнул Леннокс.
«Дело было не в кошках».
«Нет… дело было не в кошках».
«Хорошо. И что?»
«Я хочу познакомиться с Куком», — просто сказал Леннокс.
«Это невозможно».
"Нет?"
«Кук погиб в автокатастрофе. Вам следует об этом знать».
«Не тот Кук», — тихо сказал Леннокс.
«Другого нет…»
«Адам Кук».
«Ты с ума сошёл?» — этот вопрос был задан бесстрастным, безэмоциональным тоном.
"Нет."
«Адама кремировали три года назад. Как такое возможно?..»
« Кого-то кремировали», — мягко согласился Леннокс. «Но не Адама».
«Это правда?»
Леннокс сказал: «Он не Человек-невидимка. Его видели».
"Адам?"
«Адам». Леннокс кивнул.
Нолан на мгновение прикусил нижнюю губу, а затем сказал: «Ты выглядишь довольно уверенным».
«Я уверен. Черт возьми, уверен».
«Тебя кто-то разыгрывает, Леннокс», — заявил Нолан.
«Нет», — покачал головой Леннокс.
«В этом нет ни малейшего сомнения?»
«Он был в машине с Дэнни, — сказал Леннокс. — Дэнни сгорел заживо. Адам выбрался наружу. Он еще жив. Может, немного потрепан. Но жив. В районе Уэрнсайда. В районе Гейл-Мур. Ты его правая рука, Нолан. То, что я тебе говорю, ты и так знаешь. Отвези меня туда. Сегодня вечером. И в качестве бонуса — большого бонуса — мне нужен человек, который ненавидит кошек».
«Я же тебе постоянно говорю. Он сумасшедший. Он не ненавидит кошек… он просто их убивает».
«Адам Кук», — сказал Леннокс.
«Хорошо». Нолан пошевелил плечом. «Скажи, что ты прав».
«Я прав».
«Я вам не нужен».
«Показать мне дорогу? Нет. Так что… допустим, я хочу тебя».
"Почему?"
«Я хочу, чтобы вы были там. Ты. Адам. Этот мерзавец Ральф. Я хочу, чтобы вы все были там. Вместе».
«Сильный удар?» — губы Нолана скривились.
— Никого за моей спиной, — прорычал Леннокс. — Всех, кого я вижу. Понимаете, о чём я?
«В некотором роде», — согласился Нолан.
«Мне подходит».
«Необходимо предъявить обвинение», — заметил Нолан.
«Вот это», — Леннокс вытащил револьвер из кармана. — «Направить пистолет на помощника начальника полиции. Это, на ваш взгляд, первое».
«И остальные».
«Не беспокойся об остальных, Нолан. Мы в глубокой воде. Куча акул. Просто следи за своими яйцами».
Нолан усмехнулся. В его улыбке не было юмора. Никакой капитуляции. Просто ироничная усмешка, в которой читалось сожаление.
Он пробормотал: «Знаешь, Леннокс… ты мог бы мне понравиться. Ты не на той стороне. Мы с тобой. Мы могли бы стать командой. Мы могли бы бросить этого сумасшедшего. И Адама. Мы могли бы тащить на себе весь чертов мир».
«Отойди». Леннокс встал. Револьвер свободно висел в его правой руке. «Возможно, я воспользуюсь этой штукой».
ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ
Оно есть у всех животных, как у самцов, так и у самок. Но у самок оно развито сильнее. Это (предположительно) связано с тем, что самка всех видов по природе обязана охранять своих детенышей, пока они необучены и уязвимы. Чувство опасности. Невидимое и неслышимое предупреждение о приближающейся опасности.
У Лоры Кук это чувство оттачивалось годами благодаря постоянному использованию. Оно совершенствовалось и оттачивалось до тех пор, пока перестало быть просто «чувством». Это стало знанием. Уверенностью. Фактом жизни, таким же реальным и естественным, как биение ее сердца.
Она наблюдала, как её мужчина боролся с болью, которая пронизывала всё его тело. Наблюдала за ним и страдала вместе с ним. И, как это часто бывает в бездетном браке, она неосознанно наделила его защитным инстинктом, обычно свойственным потомству.
Она пробормотала: «Сегодня вечером, Адам. Сейчас».
«Дорогая?» Он выпрямился от стола, с которого неуклюже, но здоровой рукой, доставал бумаги и документы и упаковывал их в глубокий портфель. Он вопросительно посмотрел на нее.
Она опустила глаза, посмотрела на ковер и сказала: «Ничего. Меня мучает страх… вот и все».
"Страх?"
«Мы слишком поздно спохватились».
«Хорошо». Кук, хромая, подошёл к ближайшему стулу и, вздохнув, опустился на подушки. «Мы всё тщательно обрабатываем, дорогая. Не в первый раз».
«Ты не можешь…» Она помедлила, затем подняла голову, посмотрела на его перевязанное и избитое лицо и сказала: «Ты не можешь снова „умереть“».
«Нет», — мягко согласился он.
«Это была плохая идея… в конце концов».
«Если бы этот клоун Стэнли не…»
«Нет!» — раздражение промелькнуло, как вспышка пламени при открытии и закрытии двери. Она сказала: «Не вините доктора Стэнли. Он хороший врач… и честный».
«Это на меня совсем не похоже», — поддразнил он.
Она улыбнулась. Это была грустная, причудливая улыбка.
«Ты бы хотела, чтобы я был честен, дорогая?» — торжественно спросил он.
С не меньшей торжественностью она сказала: «Я приняла тебя за того, кем ты был на самом деле».
«Да, но…»
«Я знал , кто ты».
«Это не отвечает на вопрос».
В его тоне чувствовалась какая-то необычная нежность. Нежность, приправленная цинизмом. Беззаботная нежность, но, несмотря на это, она была искренней.
С тяжелым, почти грустным тоном она сказала: «Это было бы вишенкой на торте. Ты честен. Я хотела торт, с вишенкой или без. Я не жалуюсь».
«Ни разу», — улыбнулся он. «Все эти шероховатости. Вся эта жизнь, полная пряток. Ни одной жалобы. Дорогая… ты уникальна».
Они услышали, как открылась, а затем закрылась входная дверь. Раздались мужские голоса. И она поняла .
Её шестое чувство её не подвело.
Он тоже услышал. Он наклонился вперед, открыл ящик в столе, достал автоматический пистолет Colt .45, неуклюже держал его между бедрами, взвел курок и вставил патрон в затвор, затем схватил его здоровой рукой и опустил, пока он не спрятался между его телом и подлокотником кресла.
ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ
Они выехали из клуба The Gay Blades на машине Нолана. Это был Austin Princess; одна из немногих оставшихся на британском рынке отличных машин. Словно жаждущая кошка, пьющая молоко, она мурлыкала, преодолевая километры. Они выехали на трассу A1, затем съехали на кольцевой развязке Baldersby Gate и оттуда поехали на запад по трассе A65.
Леннокс удобно расположился на обивке заднего сиденья сразу за Ноланом. Револьвер лежал у него на коленях, и Нолан, хорошо знакомый с подобными ситуациями, проявил достаточно мудрости, чтобы понять, что в нынешнем настроении Леннокса пуля, пробившая спинку водительского сиденья, даже на высокой скорости, не является чем-то из ряда вон выходящим. Поэтому Нолан вел машину осторожно.
Спускаясь в Скиптон, Нолан сказал: «Скоро мы встретимся с Ральфом, мальчиком по имени „Мальчик“».
«О, да».
«На булыжной мостовой. Рыночная площадь».
«Но осторожно», — предупредил Леннокс.
«Конечно». Нолан переключил передачу. «Он будет на Triumph… так и должно быть».
"И?"
«Мы объезжаем островок безопасности на пониженной передаче. Трижды переключаем на ближний ход, затем он включается и следует за нами».
«Именно это», — прорычал Леннокс. — «Никакого сложного азбуки Морзе».
«А я бы так поступил?»
«На всякий случай, если такая мысль вам вдруг пришла в голову».
Они спустились с холма в центр Скиптона. «Триумф» был припаркован на ближней полосе булыжника. Нолан трижды махнул фарами, и, когда «Остин» приблизился к нему, фары «Триумфа» включились, и он выехал в вечерний поток машин, заняв позицию позади «Остина».
Леннокс откинулся назад в дальний угол заднего сиденья. Лучи фар «Триумфа» освещали только затылок Нолана.
Леннокс сказал: «Тормозная педаль, Нолан».
«Да? И что?»
«Не используйте это без причины».
"Какого черта…?"
«Я вижу ваши ноги. Запомните это. Я вижу, что вы делаете. Например, включаете стоп-сигналы и включаете поворотники».
«У тебя богатое воображение, полицейский».
«У меня тоже есть пистолет… ублюдок».
Они покинули Скиптон и поехали по трассе A65 на северо-запад, в самое сердце местности, где водятся спелеологи. В Сеттле они повернули направо и поехали на север по дорогам класса B, огибая огромные скальные выступы, поднимаясь все выше по склонам Пеннинских гор. Клочки нерастаявшего снега покрывали сухую траву вдоль обочин, но ночь была ясной, луна сияла в безоблачном небе, окруженном звездами… звездами, которых было больше, чем могут себе представить люди, которые видели ночное небо только сквозь индустриальную дымку.
Иней тоже был. Твердый иней высоких вершин. Иней, который уже сверкал на голых ветвях согнутых ветром живых изгородей. Дикая местность, которая становилась все более дикой по мере того, как они двигались в извилистом лабиринте неклассифицированных дорог. Дорог, которые представляли собой не более чем грунтовые колеи от телег. И они все еще поднимались. Вдоль Саймон-Фелл. Мимо холма Инглборо и на север к Скейлс-Мур.
Леннокс втиснулся глубже в угол заднего сиденья и поблагодарил за превосходную систему отопления Austin Princess. Снаружи было холодно и сурово; это был Йоркшир во всем своем устрашающем великолепии. Место, где человек действительно мог «потерять» себя… где Адам Кук успешно потерял себя на три года.
ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ
Коллинз заменил трубку, повернулся к остальным и сказал: «Пора идти, господа. Это был мистер Джиллиант. Подкрепление проинструктировано и находится на стартовой линии».
Блейд спросил: «А как же Ленни?»
«Он присоединится к нам», — протянул Коллинз. «Его последние слова — если вы помните».
«Кто знает дорогу?» — спросил Лайл.
Джойс сказала: «Да. Два года назад я провела некоторое время, гуляя по болотистой местности в этом районе. Я могу подвести нас на расстояние мили или двух от этого места. Тогда нам, возможно, понадобится карта».
«Хорошо», — улыбнулся Коллинз. «У меня в машине есть хороший дорожный атлас. Предлагаю, чтобы мы с мистером Джойсом шли впереди, а вы двое — мистер Блейд и мистер Лайл — следовали за ними на машине мистера Блейда».
«Э-э… зачем две машины?» — спросил Лайл.
«Если повезет, пассажиры вернутся», — сказал Блейд.
"Ой!"
Лайл, человек, с которого все началось — человек, который спугнул зайца, заметив Адама Кука в отеле в Мидленде, — почти пожалел об этом. Это было нечто…
Нет. Он даже сам себе не мог этого объяснить. Он и раньше имел дело с преступниками. Ворами, взломщиками, насильниками, даже убийцами. Но всегда в уютных рамках строгого, законного соответствия. Он не был специалистом по «закрыванию глаз». Он действовал по книге — строго по книге — и когда книга заканчивалась, он останавливался. До сих пор. Ладно… он хотел Адама Кука. Он хотел его так сильно, что это почти сводилось к физической боли. Но «правильным» способом. Правильным способом. Не таким, как в сериалах про полицейских и грабителей. Не таким … способом «Долг в другом месте».
Они вышли из квартиры, и, когда Лайл уселся на переднее пассажирское сиденье машины Блейда, он чуть было не пожалел, что эта чертова машина завелась.
ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ
Автомобиль Austin Princess плавно остановился на широкой асфальтированной подъездной дороге. Triumph затормозил, его капот находился всего в нескольких сантиметрах от заднего бампера Austin. Свет проникал сквозь занавешенные окна дома и обеспечивал Ленноксу достаточное освещение.
«Оставайтесь на месте», — приказал он. «Опустите окно и ждите».
«И что дальше?»
«Просто подожди», — повторил Леннокс. «Тихо и без суеты. Тогда — кто знает? — мне, возможно, и не придётся использовать это оружие».
Нолан пробормотал: «Ты бы не стал…»
«На кону твоя жизнь», — холодно сказал Леннокс.
Нолан опустил окно.
Леннокс услышал, как открылась, а затем захлопнулась дверь «Триумфа». Он ослабил ручку задней двери «Остина», но придержал дверь закрытой. Он подождал, пока водитель «Триумфа» не проедет мимо и не будет наклоняться, чтобы поговорить через открытое окно «Остина», затем толкнул дверь, вышел и вонзил дуло револьвера в ребра «Мальчика» Ральфа.
Он прорычал: «Если использовать выражение из дешевых фильмов, это пистолет. Если сомневаешься, сделай глупость».
«Мальчик» Ральф знал правила игры. Он напрягся, а затем медленно повернул голову.
«Отпусти своего приятеля». Леннокс отошел на шаг и добавил: «Я не претендую на звание "Безумного Дика", но даже я не могу промахнуться с этого расстояния».
«Кто, черт возьми, такой?..» — начал Ральф.
«Я тот парень, который не любит, когда ножи используют против кошек. Запомни это, сынок».
Открывая дверь "Остина", Нолан пробормотал: "Успокойся, придурок. Он крупный мужчина — во всех смыслах этого слова, и пистолет заряжен".
Они замерли на мгновение, менее чем в дюжине шагов от главного входа в дом; перед ними предстала картина трех мужчин, каждый по-своему и по своим причинам сдерживал свой гнев.
«Кто там?» — Леннокс кивнул головой в сторону двери.
Нолан сказал: «Адам и его жена».
«А кто же ещё?»
"Никто."
«Телохранители? Мускулы?»
«Всего двое, — сказал Нолан. — Об этом месте мало кто знает».
«Слуги?»
«У них есть ежедневные газеты. Там никто не живёт».
«Уютно», — насмешливо сказал Леннокс.
«Мальчик», — начал Ральф, — «Эй, что за…»
« Заткнись! » Леннокс приставил револьвер к животу Ральфа и прорычал: «Дружище, ты использовал нож против моей жены. Против её кошек. То, что я позволяю тебе стоять прямо, возможно только потому, что я заставляю себя забыть о твоём присутствии. Ради твоего же блага… не напоминай мне об этом».
«Немного помедли, Леннокс, — мягко сказал Нолан. — Ты здесь главный. Никто не будет спорить». Он помолчал, а затем добавил: «Нам даже звонить в звонок не нужно. У меня есть ключ».
«Давайте воспользуемся этим». Леннокс кивнул. «Давайте посмотрим, как выглядит мужчина через три года после кремации».
ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ
Лайл уставился на алые задние фонари машины Коллинза. Они напомнили ему о входе в отель и исчезающих задних фонарях неизвестного такси, отражающихся в мокрой дорожной поверхности и затерянных среди множества подобных фонарей. Два вечера назад… целая вечность назад.
Тихим голосом он сказал: «Боже, как жаль, что я вообще начал это дело».
«А?» — Блейд быстро окинул взглядом голову, а затем снова сосредоточился на дороге впереди.
«Кук. Адам Кук. Это была моя идея… помнишь? Какого черта мы не позволили ему остаться мертвым?»
«Бабочки?» — продолжил Блейд разговор, не отрывая глаз от дороги.
«Бабочки в животе… и сожаления».
«Вам не нравятся такие подробности?»
«Я даже не знал, что эта чертова штука существует».
«„Долг в другом месте“?»
«Это глупая фраза. „В другом месте“… это значит вне закона, ради всего святого».
Блейд хмыкнул.
«Я вступил в ряды правоохранительных органов, чтобы защищать закон», — сказал Лайл.
«Молодец! Я пошел в армию, чтобы ловить преступников. Чтобы обеспечивать соблюдение этого проклятого закона. Должна быть разница».
Наступила тишина. Лайл почти чувствовал презрение Блейда. Даже понимал его… по крайней мере, отчасти. Но, как ни странно, это не помогало.
Он пробормотал: «Черт возьми, я их знал».
«Вы их знали?»
«В детстве, — сказал Лайл, — я знал их отца и мать. Они не были хулиганами».
«Их родителей?»
«Нет. Адам и Дэнни.»
«Никто не умеет так бесцеремонно размахивать салфетками», — саркастически заметил Блейд.
«Это были порядочные люди, — настаивал Лайл. — Хорошие люди».
«Местный букмекер».
«Достойно», — повторил Лайл.
«Хорошо», — голос Блейда был глубоким и тяжелым, в нем едва скрывалось отвращение. — «Они были „порядочными“. Пейснел, педофил с Джерси, был „порядочным“. Он играл Деда Мороза на детских вечеринках. Его звали „дядя Тед“. Хороший человек… если не считать пятнадцати кровавых преступлений против детей. Кристи был специальным констеблем. Брэди был послушным сыном, Хиндли — обычной девушкой из рабочего класса — оба хорошие люди… просто так получилось, что они придумали „Убийства на болотах“. Каждый ублюдок на свете „порядочный“, пока его не разоблачат. Поиграй со своими мечтами, Лайл. Но не пытайся продать их мне».
«Простите». Лицо Лайла исказилось от беспокойства. «Просто…»
«Я знаю. То, как мы решаем эту проблему. Зло за зло… Я слышал этот аргумент. Он неверен. «Призрачный отряд» Гослинга… Боже мой, это был единственный способ бороться с рэкетирами на черном рынке во время войны. Люди умирали, а эти ублюдки толстели и блестели от подпольных сделок. Гослинг придумал «Призрачный отряд». Это сработало. И с тех пор работает. Операция «Джули»… одна из крупнейших операций по борьбе с наркотиками. Это была еще одна операция «Призрачного отряда». Это происходит, Лайл. Сегодня, вчера, завтра… пока это необходимо. Это необходимо для организации Кука. «Долг в другом месте». Звучит не так драматично. Это общеупотребительное выражение. Оно означает…»
«Это означает то, что должно означать», — закончил за него Лайл.
«Нет, — прорычал Блейд. — Что бы это ни значило».
ШЕСТЬДЕСЯТ
«Хорошее место». Леннокс занял центр комнаты и, угрожая остальным, направил револьвер на них. Он сказал: «Какой-то дурак однажды сказал, что преступление не окупается. Ему бы следовало увидеть этих ребят».
«Немного организации», — скромно заметил Кук.
Нолан сказал: «Слушай, Адам, не думай…»
«Это не твоя вина, Чак», — улыбнулся Адам Кук, насколько это было возможно при сдавливании бинтов. «Врач неуместно высказался… вот что пошло не так».
«Вы, — заметил Леннокс, — выглядите так, будто вас пропустили через мусоропровод».
«Как будто вы этого не знали».
«Когда Дэнни жарился», — прямо заявил Леннокс.
«Ему не повезло».
«Не такой, как ты».
«Это на меня не похоже», — согласился Кук.
«Ты должен был пожариться три года назад, но не сделал этого».
«Мистер Леннокс…»
«Вы знаете, как меня зовут?»
«Конечно. Заместитель начальника полиции (по уголовным делам)… разве нет?»
«Да».
«Для меня это большая честь».
«Ты тоже арестован, парень».
«Правда?» — насмешливо спросил единственный глаз, приподнятый под едва заметной бровью. Кук продолжил: «Я как раз собирался сказать. Три года назад… мне следовало… э-э… пожариться. Как скажете».
«Но вместо этого это сделал кто-то другой».
«Плохой тип», — пробормотал Кук. «Совершенно отвратительный тип. Из Лондона. „Гробовщик“… вы понимаете, о чём я?»
«Ты имеешь в виду наемного убийцу?»
«В бегах». Кук кивнул. «Его имя?… Это неважно. Он зарабатывал на жизнь убийствами. Слишком много. Мои друзья попросили меня об услуге. Я предложил приютить этого человека — этого «гробовщика»… Я предложил ему убежище». Кук тихонько усмехнулся. «Именно это я ему и дал. Постоянное убежище. Вам бы он точно не понравился, мистер Леннокс».
Лора Кук чуть не сломалась. Она подняла руку, ахнула: «Ради Бога!», а затем вцепилась зубами в сустав указательного пальца.
«Полегче, дорогая», — мягко сказал Кук.
«Сядьте, госпожа», — Леннокс взмахнул револьвером, но без угрозы. — «Вы — тот самый орешек в орехоколке. Всегда найдется такой. Они всегда страдают. Это часть игры».
«Эй, неряха». — «Парень», — впервые заговорил Ральф с тех пор, как они вошли в дом. — «Ты думаешь, одним стрелком сможешь сдержать всех до прибытия подкрепления? Ты с ума сошёл, чувак».
Леннокс совершил ошибку. Он позволил ярости взять верх над осторожностью. Он резко развернулся и повернулся лицом к своему мучителю, и на долю секунды «Мальчик» Ральф увидел на себе взгляд смерти, устремленный на него из дула револьвера.
Затем Кук заговорил тихим, но очень уверенным тоном.
Он сказал: «Держите пистолет направленным в эту сторону, мистер Леннокс. Поверните голову, чтобы убедиться, но медленно. Мой значительно больше вашего».
Леннокс повернул голову. Пистолет Colt .45 Automatic был неподвижно зафиксирован, предплечье Кука лежало на подлокотнике кресла. Кук теперь доминировал в комнате, и постепенно выражение лица Нолана сменилось на презрительное наслаждение.
Кук сказал: «Пожалуйста, держите палец подальше от спускового крючка, мистер Леннокс».
Леннокс пошевелил пальцем внутри спусковой скобы.
«Теперь повернитесь ко мне лицом. Осторожно. Медленно».
Леннокс повернулся.
«Бросьте оружие».
Леннокс разжал ладонь и позволил револьверу упасть на ковер.
«Пожалуйста, бейте сюда».
Леннокс вздохнул, затем приложил носок ботинка к револьверу и отбросил его на пару ярдов ближе к тому месту, где сидел Кук.
«Вы уже познакомились с моими… э-э… друзьями», — улыбнулся Кук.
«Да». Леннокс холодно посмотрел на Кука.
«Мой новый новобранец… „Мальчик“ Ральф».
«Этот проклятый зверь. Да, я его встречал… Надо было…» Леннокс скривил губы и закончил: «Это не имеет значения. Он не достоин жить. Давайте на этом остановимся».
«Эй, толстяк». Словно по волшебству, в правой руке Ральфа появился складной нож. Его восьмидюймовое лезвие вырезало крошечный узор в воздухе, когда хулиган, балансируя на носках, шагнул к толстому детективу. Он промурлыкал: «Я вырежу твои инициалы на твоем животе, толстяк. Ты…»
Комната наполнилась шумом, когда раздался взрыв автоматического оружия. Юноша с ножом согнулся, нож отлетел назад, и он, схватившись за живот, отлетел. Шум взрыва, казалось, затих, уступив место пронзительному крику боли. Затем крик стих, превратившись в непрерывные всхлипывания, пока «Мальчик» Ральф лежал на ковре, свернувшись калачиком и сжимая тело там, где из него вытекала кровь.
Нолан сказал: «Адам, что, чёрт возьми, происходит?..»
«Я ему говорил использовать сталь?» — мягко спросил Кук.
«Нет. Но…»
«Он был ошибкой. Он не подчиняется приказам».
«Он выполняет приказы», — прорычал Леннокс.
И снова незабинтованная бровь вопросительно приподнялась.
Леннокс сказал: «Ему приказали убить кошек. Моих кошек».
«Это правда?» — пробормотал Кук.
«Он был… и он это сделал. Каждого проклятого кота. Каждого проклятого котенка. И в качестве бонуса он изрезал мою жену».
«По лицу?» — нахмурился Кук.
«По руке. По кисти. Когда она пыталась их защитить».
«Верно, Чак?»
Кук пристально смотрел на Нолана, задавая вопрос.
«Да», — кивнул Нолан.
"Почему?"
«Леннокс назначил встречу». Нолан, казалось, не хотел вдаваться в подробности. Кук подождал, и Нолан продолжил: «В девять часов в «Гей Блейдс» . Я договорился с этим дельцом убить кошку — одну кошку — одновременно… своего рода предупреждение. Этот сумасшедший ублюдок сошел с ума».
«Ты всё починил?» — промурлыкал Кук.
«Да», — кивнул Нолан и попытался прочитать выражение на перевязанном лице Кука.
«Пистолет выглядит одиноким», — вздохнул Кук. Он кивнул в сторону револьвера. «Ему нужен кто-то, кто будет его держать, Чак. Помощники начальника полиции… они могут быть очень скользкими».
«О… конечно». Нолан шагнул вперед, поднял револьвер и повернулся, чтобы направить его на Леннокса.
«Чак», — тихо сказал Кук.
"Ага?"
Нолан повернулся и получил пулю калибра .45 в грудь. Она подбросила его и отбросила на ковер, почти рядом с все еще стонущим Ральфом.
«Эти парни, которые переступают черту», — пробормотал Кук с притворной печалью.
Он наклонился вперед в кресле и положил пистолет Colt на поверхность стола. Затем он откинулся в удобном кресле.
Леннокс глубоко вздохнул.
«И что?» — мягко спросил Кук.
«Этот человек умирает». Леннокс махнул рукой в сторону Ральфа.
«Десять минут, — согласился Кук. — Пятнадцать, если он совсем уж слабак. Скорая помощь не успеет приехать вовремя».
«Ради Бога!»
«Он убил твоих кисок, Леннокс», — усмехнулся Кук. «Он уже пожалеет об этом. Это должно тебя порадовать».
«Хладнокровный ублюдок. Избавь его от страданий».
«Ты что, просишь меня кого-нибудь убить ?» — насмешливо спросил Кук.
«Если ты не захочешь, я это сделаю», — отчаянно сказал Леннокс.
«Пожалуйста». Улыбка Кука не сходила с его избитого лица, и он махнул рукой в сторону автоматического пистолета «Кольт».
«Я буду…»
Леннокс подавился, затем схватил автомат и выпустил три пули в корчащегося от боли Ральфа.
Грохот тройных взрывов из .45-го калибра, казалось, сотряс всю комнату. Затем наступила тишина, которая, как ни странно, казалась даже громче, чем звук выстрелов.
Кук тихонько усмехнулся и пробормотал: «Ты такой мягкотелый, Леннокс. Такой чистый микроб… и ты даже смотреть, как он страдает, не смог». Он повернулся к испуганной женщине, вывел её из полубессознательного состояния щелчком пальцев и сказал: «Всё кончено, дорогая. Никакого насилия. Никакого оружия. Кофе, думаю, мистер Леннокс, возможно, оценит».
Леннокс начал: «Черт возьми, она…»
«Больше никакого насилия. Больше никакого оружия». Тон Кука был очень серьезным. «Мое слово, чего бы оно ни стоило, а оно очень многого стоит. Просто выпьем кофе. Потом поговорим».
«Хорошо». Леннокс слегка вздрогнул и вздохнул. «Хорошо. Кофе, миссис Кук, пожалуйста. Черный и крепкий».
ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН
Они ехали всю ночь. Две машины, четверо мужчин.
Стройный, стареющий, почти академик, который в прошлом перехитрил людей, годами обманывавших полицию, человек со вкусом и старомодным обаянием; человек, ставший полицейским, рассматривая эту профессию как второстепенную после адвокатской; человек, который мог бы стать хорошим адвокатом и был превосходным полицейским.
Молодой, энергичный парень, в жилах которого все еще бурлила кровь при мысли о том, какую опасность может таить в себе эта операция; амбициозный, но еще неопытный детектив-констебль; очень самоуверенный молодой человек, который из-за своего юного возраста склонен был считать осторожность трусостью; любитель вырубать деревья, но нетерпеливый, потому что пока ни одно дерево не приблизилось на расстояние вытянутой руки.
Мужчина средних лет, грубый и затаивший обиду из-за того, что его попросили заменить легенду; человек с очень простой черно-белой философией; ненавистник преступников; человек, для которого закон был всего лишь путеводителем по выбранному им пути… а этот путь – кратчайшее расстояние между ним и ближайшим преступником.
Человек в звании инспектора полиции, но, возможно, не совсем заслуживающий этого звания; неуверенный в себе человек, который, осознавая эту неуверенность, стыдился её; человек, который на протяжении всей своей жизни никогда по-настоящему не терпел неудач, но в то же время никогда и не добивался полного успеха.
Четверо мужчин в двух машинах.
Их продвижение привело их на расстояние, близкое к Пен-и-генту — в пределах видимости холма Пловера — но из-за темноты они не увидели ни того, ни другого.
И вообще — хотя они этого не знали — было уже слишком поздно.
ШЕСТЬДЕСЯТ ДВА
Способность человеческого разума адаптироваться к любому набору или сочетанию обстоятельств — это то, что психологи еще не могут понять. Ужас имеет свои пределы, и за этим пределом он превращается в черный фарс. Порнография — откровенный или даже извращенный секс — имеет свой предел, и за этим пределом она становится скучной. Высокий уровень возбуждения может длиться лишь определенное время, после чего он становится почти обыденным.
Таким образом, двое мертвецов запятнали дорогой ковер последними каплями своей крови… и их, по сути, проигнорировали.
Леннокс и Кук удобно устроились в глубоких креслах, попивая кофе. Лора Кук, хотя и оставалась бледной, пришла в себя и сидела на одном конце дивана. Револьвер и складной нож лежали там, где упали. Автомат Кольт калибра .45 покоился на коленях полного детектива.
В комнате воцарилась своего рода нормальность, и полицейский с преступником вели переговоры на равных. Ненависть — страсть — утихла, уступив место мягким, логичным аргументам.
Кук говорил: «…Я не оправдываюсь, Леннокс. Мои деньги — мое богатство — те предметы роскоши, которые я смог себе позволить, — это результат деятельности нечеловеческого слоя общества. Мы оба работаем в этом слое. Ты пытаешься его уничтожить. Я же использую его в своих целях, зная, что если я не буду потакать его вкусам, это сделает кто-то другой».
«Наркотики», — прорычал Леннокс. — «Их называют „шантажом души“».
«Так оно и есть», — мягко согласился Кук. «Но кто-то же будет шантажировать этих несчастных. Почему бы не я?»
«Почему вообще кто-либо?»
«Леннокс… ты не дурак», — улыбнулся Кук. «Они получат это. В мягкой или жесткой форме. Даже если им придется убивать ради этого. Даже если им придется взламывать больницы ради этого. Мой способ проще. К тому же, я никогда не завышал цены. То, что я продаю, — лучшее в своем роде… поверьте мне. И они всегда приходят ко мне. Никогда наоборот. Наркоторговцы? Только дураку нужны наркоторговцы, Леннокс. Поверь мне. Наркоманы сами себе наркоторговцы. Им нужно больше. Чтобы получить больше, им нужны деньги. Самый простой способ получить деньги — это подсадить на наркотики какого-нибудь другого клоуна. Тогда ты станешь его или ее поставщиком. Бери с него или нее немного больше, чем платишь сам — не намного больше, но не настолько, чтобы отпугнуть его, — и так называемый наркоторговец будет устранен».
«Никаких наркоторговцев». В голосе Леннокса звучало недоверие.
«Никаких наркоторговцев… уверяю вас. Леннокс, если бы ты разбирался в наркотиках — если бы ты действительно разбирался — ты бы знал, что профессиональный наркоторговец никогда не подсаживается на наркотики. Он наживается на человеческих страданиях. Он не может позволить себе сострадания. Наркоман же, напротив, обладает состраданием. Он понимает, что страдает его товарищ по несчастью. Поэтому… никаких обманов. Это клуб — общество — слабовольных. Они помогают друг другу. Помогая друг другу, они сделали меня богатым».
«А проститутки? И девушки по вызову? И бордели?»
«Они чисты», — голос Кука звучал очень торжественно. «Со временем — через десять лет, через двадцать — им выдадут лицензии. Ставки на ипподроме, не связанные с ипподромом, когда-то были незаконны. Потом дураки наверху стали менее глупыми. То же самое с различными видами проституции. Их легализуют… это должно произойти. Тогда, как и мои девушки, они будут обязаны проходить медицинский осмотр через определенные промежутки времени. Мужчина не принесет домой домой вирус гонореи. В конце концов, это должно быть организовано. Если не правительством, то такими людьми, как я… и по крайней мере это выведет сутенеров из оборота».
Леннокс вздохнул и сказал: «Думаю, ты сможешь оправдать и извращение?»
«Это не требует оправданий… по крайней мере, для извращенцев. А ведь я обслуживаю только таких. Только тех, кого могу обслуживать. Такие места, как «Гей-клинки» . Порнофильмы. Секс-шоу. Леннокс, пока есть извращенцы, будут и извращения». Кук отпил кофе, посмотрел поверх края чашки своим незабинтованным глазом и сказал: « И в радиусе нескольких миль от моего заведения нет так называемых «избиений геев». Их причуды — это их личное дело. Я их не поддерживаю, но я чертовски хорошо слежу за тем, чтобы они могли спокойно предаваться своим слабостям».
«У тебя должен быть кровавый нимб», — проворчал Леннокс. «Если, конечно, ты не совершил три — нет, четыре — убийства».
«Пять», — мягко поправил Кук, — «Вы забываете о человеке, которого кремировали».
«Семь», — сказал Леннокс. «Не будем забывать и о двух свидетелях, которые „исчезли“».
«Есть ли какие-нибудь подвижки по седьмому пункту?» — усмехнулся Кук.
«Достаточно. Но… если хотите большего, вот эти двое». Леннокс взглянул на тела на ковре.
«Мне предложили девять. Есть ли возможность получить аванс за девять?»
«Адам!» — впервые произнесла женщина. В её голосе слышался страх. «Помни, кто…»
«Кто такой мистер Леннокс?» Кук снова усмехнулся. «Конечно же. Он помощник начальника полиции. Он все еще человек».
«У меня есть работа, которую нужно выполнить», — прорычал Леннокс.
«Вполне», — кивнул Кук. «Полагаю, наш друг Уилкинсон вышел из укрытия?»
"Может быть."
«Одно убийство, — задумчиво произнес Кук. — С очень шаткими доказательствами… ваш человек сломается под перекрестным допросом, Леннокс. Я знаю … Я достаточно о нем знаю. Он продажный… очень продажный. Хороший адвокат — а я хочу хорошего адвоката — и то, какие доказательства он даст, всплывет наружу и выставит полицию и глупой, и мстительной».
«Одного убийства будет достаточно, — сказал Леннокс, но без особой уверенности. — А потом, на всякий случай, эти двое. Не считая того парня, которого ты отправил в печь крематория».
«Нет», — Кук покачал головой. Мягко, но с абсолютной уверенностью.
«Черт возьми, я тебя видел. Я свидетель».
«Потерпите немного». Кук поднял руку в знак извинения. «Я не пытаюсь указывать вам, чем вы занимаетесь, Леннокс. Скажем так, я пытаюсь помешать вам выставить себя полным дураком».
«Три года назад… возможно. Три года назад я бы, наверное, волновался. Но три года имеют значение, Леннокс. Свидетели забывают. Они менее уверены. Возникают сомнения. Значительные сомнения, любые сомнения, и мне это позволено. Человек, который занял мое место в печи? Он… э-э… «умер». Докажите обратное. Тем временем я выдавал себя за мертвого человека. Само по себе это не преступление , Леннокс. Просто прихоть с моей стороны. Ничего больше. Возможно, немного мрачно. Но никаких скрытых мотивов. Конечно, никаких скрытых мотивов, которые вы могли бы доказать… Я был очень осторожен последние несколько лет».
«Мои другие „интересы“. Мы уже несколько упомянули. Вот…» Он кивнул в сторону стола и бумаг, которые собирал. «Все необходимые доказательства. Названные имена. Записанные цифры. Но — поверьте мне — имена заканчиваются на Дэнни. Некоторые даже не доходят до него… они заканчиваются на Нолане. Ни Адам Кук, ни Адриан Конвей даже не упоминаются. Возьмите их — вы, конечно, возьмете — но они ни к чему не приведут. Они посадят в тюрьму других людей. Они уничтожат мою так называемую организацию. Но они не коснутся меня — в этом можете мне поверить».
«А эти двое?» — Леннокс резко кивнул головой, указывая на два тела.
«Ну-ну…» — Кук улыбнулся и продолжил: «Ральф. У него был нож. Он использовал его против твоих кошек. Он использовал его против твоей жены. Верно? Он пытался использовать его против тебя. Кто может тебя винить за то, что ты в него выстрелил? Я бы назвал это самообороной. Разве нет?»
«Что за…?» — начал Леннокс.
«Что касается Нолана, — продолжил Кук, — у него был не только нож. У него был пистолет. Он также пытался применить его против вас. Так что — опять же — кто может вас винить за то, что вы в него выстрелили! Опять же… самооборона».
«Нет, не перебивай, Леннокс, выслушай меня». Кук поднял и опустил незабинтованную руку. «Давай поговорим об отпечатках пальцев, хорошо? Твои. На автомате. Нолана. На револьвере. «Мальчика» Ральфа. На ноже. Что касается свидетелей... Я все видел. Моя жена тоже... не так ли, дорогая?»
Лора Кук кивнула и сказала: «Всё».
«Тебе конец, Леннокс, — сказал раненый. — Мне? Посмотри на меня. Ходячая больница скорой помощи. Что я, черт возьми, могу сделать , чтобы это остановить? Ты меня арестуешь, конечно же. Ты заберешь меня на допрос. Но прежде чем мы даже приедем , там будет мой адвокат. Вот моя версия, Леннокс. Вот версия моей жены. Она хотела, чтобы я завязал с преступностью. Сегодня вечером она упомянула об этом. Хорошо. Я завязываю с преступностью. И я серьезно. Что бы ты ни сделал со мной — что бы ты ни сделал со мной — это ничего не изменит. Сомневаюсь, что я предстану перед судом. У меня будет ответ — на все. Если я предстану перед судом, я уйду. Государственные деньги будут потрачены впустую. Полицию будут критиковать».
«И, — добавил Леннокс, — вы, вероятно, продадите правду какой-нибудь воскресной газете… просто так, ради забавы».
Лора Кук сказала: «Адам, ты… ты правда это имеешь в виду?»
«Прямо сейчас?» Он протянул руку и коснулся её пальцев. «Да. Почему бы и нет? Багамы. Куда-нибудь вроде того… как можно скорее».
Она подняла его руку и прикоснулась к ней губами.
Леннокс притворно фыркнул, изобразив отвращение, а затем взглянул на наручные часы.
«Э-э… в течение пятнадцати минут?» — пробормотал он.
«А?»
«„Как можно скорее“. Именно такое выражение вы использовали. Может, я и дядя обезьяны, Кук, но мне не нравится, когда меня выставляют таковым ».
«Ты имеешь в виду…»
«Я тебе верю. Вот что я имею в виду. Я знаю, когда меня перехитрили. А ещё я знаю, что у тебя есть пятнадцать минут, чтобы отправиться на Багамы. Сделаешь?»
«Справлюсь», — выдохнул Кук. — «И… спасибо».
«Ты убил девять человек», — прорычал Леннокс.
«Все они ублюдки».
«В это я верю. Просто… знаете… не стоит делать это привычкой».
ШЕСТЬДЕСЯТ ТРИ
Блейд, Коллинз, Лайл и Джойс вошли в комнату с разными, растерянными выражениями лиц.
«Где, черт возьми?..» — начал Блейд.
«Я скучал по нему». Леннокс развалился в кресле и выпустил отвратительный дым из сигары в сторону роскошного потолка.
«Эти двое?» — Джойс перевел взгляд с одного на другое, застыв на месте.
«Я их убил», — спокойно сказал Леннокс. «Самооборона».
«Это всё?» — Лайл поднял, а затем бросил книги и бумаги на столешницу.
«Эта группа людей, — сказал Леннокс, — приведет к еще большей переполненности тюрем».
«Ленни», — Коллинз вопросительно поднял бровь и уставился на толстого детектива. — «Ты снова затеял свои проделки».
"Мне?"
«У вас такое выражение лица, словно вы кот в кремовых орешках».
«Все вы», — Леннокс махнул рукой. — «Сядьте. Прижмите уши, не перебивайте и не просите меня ничего повторять. Вы не поверите, но помните: назвать помощника начальника полиции отъявленным лжецом не способствует популярности. Во-первых, Адам Кук не так уж плох. И у него очень хорошая жена…»
Оглавление
Примечание автора
Один
Два
Три
Четыре
Пять
Шесть
Семь
Восемь
Девять
Десять
Одиннадцать
Двенадцать
Тринадцать
Четырнадцать
Пятнадцать
Шестнадцать
Семнадцать
Восемнадцать
Девятнадцать
Двадцать
Двадцать один
Двадцать два
Двадцать три
Двадцать четыре
Двадцать пять
Двадцать шесть
Двадцать семь
Двадцать восемь
Двадцать девять
Тридцать
Тридцать один
Тридцать два
Тридцать три
Тридцать четыре
Тридцать пять
Тридцать шесть
Тридцать семь
Тридцать восемь
Тридцать девять
Сорок
Сорок один
Сорок два
Сорок три
Сорок четыре
Сорок пять
Сорок шесть
Сорок семь
Сорок восемь
Сорок девять
Пятьдесят
Пятьдесят один
Пятьдесят два
Пятьдесят три
Пятьдесят четыре
Пятьдесят пять
Пятьдесят шесть
Пятьдесят семь
Пятьдесят восемь
Пятьдесят девять
Шестьдесят
Шестьдесят один
Шестьдесят два
Шестьдесят три
ОБЯЗАННОСТИ В ДРУГИХ МЕСТАХ
Джон Уэйнрайт
Примечание автора
Это художественное произведение. Но выражение «Долг в другом месте» — нет.
В прошлом некоторые выдающиеся полицейские рисковали своей карьерой, используя эту весьма неоднозначную фразу. Иногда риск оправдывался, иногда нет.
Прошу читателя помнить об этом простом факте, когда в следующий раз он (или она) прочитает о том, как какого-нибудь полицейского отправляют в тюрьму за совершенно нехарактерное для него нарушение закона.
Потому что… никто никогда не знает .
Дж.В.
Йоркшир