Все произошло так быстро, что только после того, как похитители натянули ему на голову мешок и заставили лечь на пол фургона, Энтони Фримен понял, что не сказал ни слова. Он не просил, не умолял и не угрожал, он просто следовал их выкрикиваемым инструкциям, наполовину выползая, наполовину падая с задней части разбитого "Мерседеса". Он все еще находился в шоке от аварии и, спотыкаясь, направился к фургону, пока похитители тыкали в него стволами своих автоматов Калашникова.
Это было похоже на какой-то безумный, сюрреалистичный кошмар. Всего несколько минут назад он стоял возле отеля "Холидей Инн", кутаясь в свою овчинную куртку, и гадал, был ли отдаленный грохочущий звук приближающимся громом или артиллерийской стрельбой. "Мерседес" прибыл вовремя, грохоча по дороге с отсутствующим задним стеклом и снятыми номерными знаками. Водителем был тот самый человек, который несколькими днями ранее подобрал его в аэропорту Сплита и доставил по суше в Сараево, по грунтовой дороге, используемой Красным Крестом для доставки припасов в осажденный город. Его звали Златко, он был отцом шестерых детей, трое из которых погибли во время конфликта. Он отказался позволить Фримену помочь ему погрузить громоздкий металлический чемодан в багажник. Именно Златко рассказал Фримену названия заброшенных деревень, мимо которых они проезжали, некоторые руины все еще дымились в холодном зимнем воздухе, и именно Златко объяснил, что снял номерные знаки с машины, чтобы дать им больше шансов проехать через многочисленные блокпосты. Заранее узнать, кто стоит на баррикадах, было невозможно, а неправильный номерной знак мог стать достаточной причиной для града пуль.
Златко сделал все возможное, чтобы избежать столкновения с грузовиком, когда тот затормозил, и если бы он был менее умелым водителем, авария была бы намного серьезнее. Как бы то ни было, голова Златко ударилась о руль достаточно сильно, чтобы оглушить его, и он был без сознания, когда двери резко распахнулись. Похитители изрешетили его тело пулями из своих автоматов, шум был оглушительным в салоне машины.
Их было пятеро, может быть, шестеро. Все, что Фримен мог вспомнить, были черные лыжные маски и автоматы Калашникова, а также тот факт, что он опорожнил кишечник, когда они вытаскивали его с заднего сиденья, крича на него по-английски с сильным акцентом.
Фримен не мог понять, чего они от него хотят. Он не был в Бейруте, где захват заложников был образом жизни. Он был в Сараево; нужно было остерегаться снайперов и артиллерийских обстрелов. Это не имело смысла. От мешка пахло заплесневелой картошкой, и что-то ползло по его левой щеке, но он не мог дотянуться до этого, потому что его запястья были связаны веревкой за спиной. Влажные брюки прилипли к коже. Он едва мог дышать, а затхлый запах вызывал тошноту.
Фримен подпрыгнул, когда то, что ползало внутри мешка, укусило его в шею. Он попытался пошевелиться, чтобы облегчить свой дискомфорт, но чья-то нога наступила ему между лопаток, и чей-то голос прошипел, приказывая лежать смирно. Он потерял всякое представление о времени, лежа лицом вниз на полу фургона. В конце концов он услышал, как его похитители разговаривают друг с другом, фургон сделал серию резких поворотов и остановился. Беззаботные руки вытащили его. Его сведенные судорогой ноги подкосились, и когда он рухнул на землю, мужчины выругались. Еще больше рук вцепилось ему в ноги, и его понесли целиком.
Он услышал хруст ботинок по битому стеклу, затем звук распахнувшейся двери. Шаги стали приглушенными, и он понял, что его несут по покрытому ковром полу, а затем он услышал звук отодвигаемых засовов, и его потащили вниз по деревянной лестнице. Загремели новые засовы, и без предупреждения его швырнуло вперед. Его ноги все еще были слабыми, и он упал на землю, его грудь вздымалась от усилий дышать сквозь толстую, дурно пахнущую мешковину. Он услышал, как за ним с грохотом захлопнулась дверь и заскрежетали ржавые засовы, а затем он остался один в подвале, более одинокий, чем когда-либо в своей жизни.
В дверь позвонили как раз в тот момент, когда Кэтрин Фримен вошла в душ и выругалась. Она встала под обжигающе горячие струи и закрыла глаза, наслаждаясь ощущением воды, струящейся каскадом по ее коже. В дверь позвонили снова, на этот раз более настойчиво, и она поняла, что, кто бы это ни был, он никуда не денется. Она осторожно выбралась из душевой кабины и вытерлась большим розовым полотенцем. Внизу залаяла собака, но это был скорее приветственный визг, чем предупреждающее рычание. Кэтрин посмотрела на себя в зеркало. Она собрала свои светлые волосы до плеч в узел, чтобы они не слишком намокли в душе, и встряхнула ими. "Надеюсь, это важно", - сказала она своему отражению. Меньше всего ей хотелось спуститься вниз и обнаружить двух серьезных молодых людей в серых костюмах, спрашивающих, спасена ли она.
Она поджала губы и осмотрела кожу на своей шее. - Кэтрин Фримен, ты действительно хорошо выглядишь для тридцатипятилетней бабы, - сказала она и показала язык. Она бросила полотенце в большую плетеную корзину и взяла фиолетовый халат. Когда она сбегала по лестнице, в дверь снова позвонили. - Я иду, я иду, - крикнула она. "Если это были мормоны, да поможет им Бог", - подумала она. Баффи, ее золотистый ретривер, сидела у входной двери, помахивая хвостом из стороны в сторону. - Умная собака открыла бы дверь, - сказала Кэтрин, и Баффи согласно фыркнула.
Кэтрин рывком распахнула дверь и увидела Мори Андерсона, стоящего на крыльце. На нем были клетчатая спортивная куртка и коричневые брюки, а галстук выглядел так, словно его завязывали в спешке. - Мори, я не ожидала тебя, - сказала она, нахмурившись. Андерсон ничего не сказал, и Кэтрин внезапно поняла, что что-то не так. Ее рука взлетела к горлу. - О Боже, это Тони, не так ли? Что случилось? Боже мой, что случилось? Она повысила голос, и Андерсон шагнул вперед, чтобы положить руки ей на плечи. - Все в порядке, - сказал он.
- Он мертв, не так ли? Ее начало трясти, и Баффи зарычала, почувствовав неладное.
"Нет, он не мертв, я обещаю вам, он не мертв. Насколько я знаю, он даже не ранен", - сказал Андерсон. Его голос был тихим и успокаивающим, как будто он пытался утешить раненого ребенка.
Кэтрин оттолкнула его. - Что значит "насколько тебе известно"? Мори, что случилось? Расскажи мне.
- Пойдем в дом, Кэтрин. Давай присядем.
Халат Кэтрин распахнулся, но ни она, ни Андерсон не осознавали своей наготы. Андерсон закрыл дверь и, взяв ее за руку, подвел к одному из диванов, стоявших у камина. Он усадил ее, а затем, не спрашивая, подошел к бару с напитками и налил ей изрядную порцию бренди с небольшим количеством кока-колы. Он протянул ей бокал, и она взяла его обеими руками. Она подняла на него глаза, все еще опасаясь худшего.
- Тони похитили, - тихо сказал Андерсон.
Заявление было настолько неожиданным, что потребовалось несколько секунд, чтобы до него дошло. Кэтрин была уверена, что ее муж попал в дорожно-транспортное происшествие. Похищения случались с политиками или миллионерами, но не с боссом бедного оборонного подрядчика. - Похищали? - повторила она. - Вы имеете в виду мафию или что-то в этом роде?
- Нет, не мафия, - сказал Андерсон. Он сел на диван, сложив руки на коленях. - Террористы держат его в заложниках.
- Террористы? В Италии? - Кэтрин вспомнила, что читала о террористических группах в Италии, которые убивали бизнесменов, простреливали им головы и оставляли в их машинах. Ее сердце бешено забилось.
Андерсон глубоко вздохнул. - Он был в Сараево, Кэтрин.
- Какого черта он делал в Сараево? - Она сделала большой глоток бренди с кока-колой и залпом выпила его. На кофейном столике лежал оловянный портсигар. Она открыла его и достала сигарету. Ее рука дрожала, когда она прикуривала.
- Он был там, чтобы продемонстрировать нашу систему разминирования. Мы заключали сделку.
- Но он сказал мне, что был в Риме. Он позвонил мне вчера утром.
- Знаю, знаю. Он прилетел в Сплит, а затем поехал в Сараево. Это долгая история, но в итоге он был взят в заложники боснийскими террористами.
- Чего они хотят? Ее голос дрожал, и она изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно.
- Я не знаю. Все, что у меня было, - это телефонный звонок. Они сказали, чтобы мы не говорили с полицией и что с их требованиями к нам свяжутся. Если мы обратимся к властям, они убьют его.
Руки Кэтрин дрожали так сильно, что ее напиток расплескался. Андерсон взял стакан у нее из рук. Она схватила его за руку. - Что нам делать, Мори? Скажи мне, что нам делать?
Андерсон спокойно посмотрел на нее. - Это тебе решать, Кэтрин, - сказал он. Баффи заскулила и положила голову Кэтрин на колени.
- ФБР не может нам помочь? - спросила Кэтрин.
"Это вне их юрисдикции", - сказал Андерсон. "Нам придется обратиться в Государственный департамент".
- Так давай сделаем это.
- Кэтрин, Тони не должен даже находиться в Сербии, не говоря уже о ведении там бизнеса. Действует эмбарго ООН.
- И что? Тони все еще американский гражданин. Государственный департамент должен вернуть его.
- На самом деле, тот факт, что он шотландец, все усложняет. - Черт возьми, Мори. Он мой муж. У него есть Грин-карта. Государственный департамент должен позаботиться о нем".
- Там идет война. Там полный разгром. Никто не уверен, кто с кем воюет. Мы даже не уверены, кто эти плохие парни.
- Черт возьми, Мори, что Тони там делал? Какого черта он там делал? Ее голос сорвался, и она начала безудержно рыдать. Она затушила сигарету. Андерсон обнял ее и крепко прижал к себе.
- Он пытался помочь фирме, - сказал Андерсон. - Нам отчаянно нужны контракты, ты это знаешь.
Кэтрин промокнула глаза носовым платком. - Не могу поверить, что он не упомянул, что собирается в Сараево.
- Мы не знали, пока он не оказался в Риме. Сербы настаивали на встрече с ним на своей территории.
- Мори, в этом нет никакого смысла. Я думал, вокруг Сараево есть зона отчуждения или что-то в этом роде.
- Да, есть. Ему пришлось лететь в место под названием Сплит, а затем добираться по суше. Сербы настояли, Кэтрин. Мы должны были это сделать.
- Мы? - переспросила Кэтрин. - Мы? Что ты имеешь в виду? Я тебя там не вижу.
Андерсон проигнорировал ее вспышку гнева. "Нам нужен был контракт", - сказал он. "Он, вероятно, не хотел тебя беспокоить. Но, как вы знаете, у нас проблемы с денежными потоками, и мы вынуждены принимать заказы, откуда только можем.
Кэтрин оттолкнула его. - Но вы сказали, что действует эмбарго ООН? Разве это не означает, что мы не можем продавать сербам?
Андерсон пожал плечами. "Есть способы обойти все блокады", - сказал он. "В Европе есть посредники, которые справятся с этим. Все так делают. Не так давно русские продали им оружия на 360 миллионов долларов".
- Да, но мы не русские, - сказала Кэтрин. - Мы американская компания.
Андерсон вздохнул. - Послушайте, русские продавали танки Т-55 и зенитные ракеты, серьезное вооружение. Мы просто говорим о нескольких системах разминирования. Вот и все.
- Но вы хотите сказать, что власти нам не помогут, потому что Тони вообще не должен был там находиться?
- Совершенно верно, - сказал Андерсон. - Но вы упускаете главное. Мы ни от кого не можем получить помощи. Если мы это сделаем и террористы узнают, они убьют его.
Кэтрин закрыла глаза, борясь с желанием влепить Андерсону пощечину. - Черт бы тебя побрал, Мори, - прошипела она. - Что ты натворил? - спросил я.
За Фрименом по очереди присматривали шестеро охранников, и за несколько недель пребывания в плену он установил со всеми ними какой-то контакт. Фримен знал, что психиатры называли это стокгольмским эффектом, когда заложник начинает налаживать отношения со своими похитителями, но он также знал, что была более фундаментальная причина его потребности общаться со своими охранниками - чистая скука. Ему не разрешали читать книги или газеты, смотреть телевизор или радио, и на долгое время его оставляли одного, прикованного цепью к заброшенному котлу в ледяном подвале.
Четверо мужчин, похоже, вообще не говорили по-английски, и общение с ними ограничивалось кивками и жестами, но даже их угрюмое ворчание было лучше, чем часы отупляющей изоляции. Пятого мужчину звали Степан, и он, судя по всему, был лидером группы. Ему было чуть за двадцать, худой и жилистый, с глубоко посаженными глазами, которые, казалось, пристально смотрели на Фримена из темных провалов по обе стороны крючковатого носа. Он говорил на приличном английском, но медленно и с таким сильным акцентом, что ему часто приходилось повторяться, чтобы его поняли. Степан рассказал Фримену, почему его держат в заложниках и что с ним будет, если требования группы не будут выполнены. На второй день своего заточения Степан приказал отнести алюминиевый чемодан Фримена в подвал и потребовал, чтобы тот показал ему, как обращаться с находящимся в нем оборудованием. Фримен подчинился, хотя из-за ограниченного владения английским Степаном это заняло несколько часов. Затем оборудование было аккуратно упаковано в кейс и отнесено обратно наверх. Внезапно, без всякой видимой причины, Степан ударил Фримена кулаком в лицо, достаточно сильно, чтобы разбить ему губу.
В подвал спустили видеокамеру Sony, и Фримену вручили плохо напечатанный сценарий для чтения. Пока он боролся с плохой грамматикой и неумелым словарным запасом заявления, он понял, что удар, вероятно, был запланирован заранее, чтобы придать видео больше достоверности, но от этой мысли боль не стала меньше. Фримен спросил, может ли он записать личное сообщение своей жене, и Степан согласился. Когда он закончил, Фримену дали тарелку водянистого рагу и оставили в покое.
Пока они ждали ответа на видео, Степан время от времени наведывался в подвал, и Фримен решил, что это потому, что молодой человек хотел попрактиковаться в английском. Дальнейшего насилия не последовало, что укрепило веру Фримена в то, что удар по лицу был нанесен для эффекта, а не для наказания, но Степан всегда держал свою штурмовую винтовку под рукой и не оставлял у Фримена никаких сомнений в том, что он был готов ее применить.
В течение нескольких часов, проведенных в одиночестве в подвале, Фримен много думал о своей жене и сыне, и казалось, что чем больше он прокручивал воспоминания, тем сильнее они становились. Он начал вспоминать события и разговоры, которые, как ему казалось, были давно забыты, и, сидя на холодном бетонном полу, оплакивал жизнь, которую у него отняли. Он скучал по своей жене и сыну.
Всего через несколько дней он потерял счет времени. Подвал был без окон и освещался единственной лампочкой, которая свисала с потолка на оборванном проводе. Иногда он был включен, но обычно он был в темноте. Электричества в разрушенном войной городе было так же мало, как и медикаментов. Трапезу ему подавали через нерегулярные промежутки времени, так что он никак не мог знать, который сейчас час или день.
Ожидание новостей о требованиях боснийцев казалось бесконечным. Степан сказал, что запись была отправлена в Соединенные Штаты, потому что они хотели иметь дело непосредственно с компанией Фримена. Фримен понимал, что в этом есть смысл: правительство США запретило сделку, которую он планировал подписать с сербскими вооруженными силами, и он сомневался, что они захотят вести переговоры с боснийскими партизанами. Как только Мори Андерсон услышал, что он в беде, Фримен понял, что перевернет небо и землю, чтобы вызволить его. Если кто и был виноват в затруднительном положении Фримена, так это Андерсон и его настойчивость в том, чтобы Фримен вылетел в бывшую Югославию, чтобы найти новые рынки сбыта для разработанной ими системы разминирования минных полей. Силы НАТО категорически отказали ему, заявив, что они разрабатывают свою собственную систему, и единственный реальный европейский интерес исходил от сербских вооруженных сил. Представитель сербских вооруженных сил связался с Фрименом в Риме и попросил его вылететь в Сплит для демонстрации. Фримен хотел отказаться и позвонил Андерсону в Балтимор, чтобы сообщить ему об этом. Именно тогда его партнер сообщил новость об очередном контракте армии США, который сорвался. Рабочая сила почти в двести человек зависела от Фримена, и если бы он в ближайшее время не заключил контракт с Европой, почти половину из них пришлось бы уволить. CRW Electronics была семейной фирмой, основанной тестем Фримена, и Фримен знал каждого сотрудника по имени. Андерсон поставил его в безвыходное положение. У него не было выбора, кроме как уйти.
Двенадцать часов спустя он был в отеле в Сплите и встречался с немецким посредником, который знал, как за определенную цену проскользнуть через торговую блокаду США. Все делалось в тайне, включая доставку оборудования в страну в составе конвоя с гуманитарной помощью, и Фримен понятия не имел, как боснийцы узнали, чем он занимается. Он спросил Степана, но тот отказался отвечать.
Степан был более откровенен, рассказывая о своем прошлом. В течение нескольких дней он рассказывал Фримену, что воюет с тех пор, как Хорватия и Словения провозгласили свою независимость в июне 1991 года, расколов Балканы на враждующие группировки. Он был мусульманином, и его родители были убиты сербами, хотя он отказался вдаваться в подробности. Его сестра, Мерсиха, также была одним из охранников Фримена, и чаще всего именно молодая девушка приносила ему еду и опорожняла пластиковое ведро, которое они заставляли его использовать в качестве туалета. В отличие от Степана, Мерсиха отказалась разговаривать с Фрименом. Сначала он предположил, что она не говорит по-английски, потому что, что бы он ей ни говорил, она смотрела на него так, словно желала ему смерти, и иногда ставила его еду подальше от себя, а позже уносила нетронутой.
Фримен подождал, пока Степан, казалось, успокоится, прежде чем спросить его о его сестре. Он сказал, что смерть их родителей особенно сильно ударила по ней и что она немного говорит по-английски. По его словам, их мать была школьной учительницей. Фримен спросил Степана, зачем он взял с собой эту молодую девушку, но Степан пожал плечами и сказал, что ей больше некуда идти.
Черные волосы Мерсихи были собраны сзади в конский хвост, а лицо всегда было перепачкано грязью, но это не могло скрыть ее природной привлекательности. Фримен знал, что она была бы намного красивее, если бы улыбалась, и это стало почти принуждением, желанием разрушить ее угрюмую внешность и обнажить настоящую девушку, которая скрывается за ней. Он приветствовал ее каждый раз, когда она спускалась по ступенькам, и благодарил, когда она ставила его еду достаточно близко, чтобы он мог дотянуться. Он даже благодарил ее всякий раз, когда она опустошала его пластиковое ведерко, и всегда называл ее по имени, но каким бы приятным он ни старался быть, выражение ее лица не менялось. В конце концов он не выдержал и прямо спросил ее, почему она так сердится на него. Его вопрос, казалось, произвел не больше эффекта, чем его любезность, и Фримен подумал, что, возможно, она не поняла, но затем она повернулась к нему, почти в замедленной съемке, и направила свой автомат Калашникова ему в живот. Пистолет казался огромным в ее маленьких руках, но она держала его уверенно, и он с ужасом наблюдал, как ее палец напрягся на спусковом крючке. Он съежился, когда губы молодой девушки раздвинулись в гримасе ненависти и презрения. - Надеюсь, они позволят мне убить тебя, - прошипела она и ткнула в него стволом пистолета, как будто у него был штык на конце. Она выглядела так, словно собиралась сказать что-то еще, но потом момент прошел, и к ней вернулось самообладание. Она повернулась, чтобы уйти, но прежде чем снова подняться по лестнице, пинком отбросила его ведро в дальний угол подвала, подальше от цепи.
В следующий раз, когда Фримен увидел Степана, он спросил его, почему его сестра, казалось, так сильно его ненавидит. Степан пожал плечами и на ломаном английском сказал, что не хочет говорить о своей сестре. И он предупредил Фримена, чтобы он не настраивал ее против себя. Фримен кивнул и сказал, что понимает, хотя и не был уверен, что понимает. Он спросил Степана, сколько лет девочке, и мужчина улыбнулся. На следующий день ей исполнилось бы тринадцать лет.
Как только на следующий день она спустилась по лестнице с тарелкой хлеба и сыра, Фримен поздравил ее с днем рождения на ее родном языке, стараясь произнести это точно так, как ему сказал Степан. Она никак не отреагировала, когда поставила оловянную тарелку на пол и подтолкнула ее к нему ногой, все время прикрывая его дулом автомата Калашникова. Снова перейдя на английский, он сказал ей, что хотел купить ей подарок, но не смог добраться до магазинов. Ее лицо оставалось бесстрастным, но, по крайней мере, она слушала его, и ее палец не касался спусковой скобы. Фримен начал петь ей "С днем рождения", его голос эхом отражался от стен его тюрьмы. Она посмотрела на него с недоверием, озабоченно нахмурившись, как будто боялась, что он сошел с ума, потом поняла, что он делает. Когда она улыбнулась, это было так, словно в подвал хлынул солнечный свет.
Офис Мори Андерсона был похож на самого человека - эффектный, даже претенциозный и определенно созданный для комфорта. Кэтрин прошла по плюшевому зеленому ковру и села на импортный диван, стоявший в углу комнаты. Это был лучший офис в здании, с видом на леса и поля, и на его меблировку не жалели средств. Это был офис, который компания использовала, чтобы производить впечатление на своих клиентов. Кабинет ее мужа резко контрастировал с этим: маленькая каморка с видом на автостоянку, с потертым ковром, дешевой мебелью из тикового шпона и одним продавленным диваном.
Кэтрин изучала Андерсона, прикуривая сигарету "Вирджиния Слим". Он расхаживал взад-вперед перед своим массивным письменным столом восемнадцатого века, потирая руки. Он был одет так, словно собирался на похороны: черный костюм, накрахмаленная белая рубашка, темный галстук и начищенные черные туфли. - Вы сказали, что получили весточку от похитителей, - сказала Кэтрин, скрестив ноги.
- Угу, - буркнул Андерсон. - Оно прибыло федеральным экспрессом час назад.
Кэтрин посмотрела на телевизор с большим экраном и видеомагнитофон, который обычно использовался для показа клиентам рекламных фильмов фирмы. - Видеозапись?
Андерсон перестал расхаживать по комнате. Кэтрин никогда не видела его таким напряженным. Ей стало интересно, насколько все плохо. - Тебе можно выпить? - спросил он.
Кэтрин покачала головой. - Просто покажи мне видео, Мори, - попросила она. Она глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым через плотно сжатые губы.
- Тебе лучше подготовиться, Кэтрин. Он не слишком хорошо выглядит.
Кэтрин коротко кивнула, и Андерсон нажал кнопку "воспроизведение". Экран замерцал, а затем появился Тони, сидящий на табурете и держащий в руках лист бумаги, который выглядел так, словно был вырван из детской тетради. Он смотрел в камеру, затем подскочил по команде, произнесенной шепотом. Он начал читать из записки.
"Я удерживаюсь боснийскими войсками, которые борются с захватчиками из Сербии. Сербы убивают нашу страну, как Гитлер в Европе ". Тони поморщился от неуклюжего английского и отвел взгляд за экран. Резкий шепот велел ему продолжать. "Любой, кто торгует с сербскими захватчиками, является врагом народа Боснии, и с ним будут обращаться подобным образом. Если я хочу, чтобы меня освободили, вы должны согласиться не продавать свое оружие сербам".
- Оружие? - спросила Кэтрин. Андерсон поднял руку, призывая ее сохранять тишину до конца сообщения.
- В качестве компенсации за нарушение эмбарго Организации Объединенных Наций вы передадите боснийским силам пятьдесят единиц оборудования. - Тони оторвался от чтения и посмотрел в камеру. - Они имеют в виду пятьдесят систем МИДАСА, Мори. Им понадобятся полные комплекты. Мужчина, стоявший за камерой, сказал Тони придерживаться сценария, но Тони настоял, что должен объяснить, что имеется в виду, чтобы не возникло недопонимания. Голос за кадром неохотно согласился. - Они также хотят четверть миллиона долларов наличными, Мори. Когда это и оборудование будут доставлены нашему связному в Риме, меня отпустят, - продолжил Тони. Его голос дрогнул. "Если этого не произойдет, меня убьют. Это видео - доказательство того, что я жив и здоров. С вами свяжутся в течение следующих нескольких дней, чтобы можно было договориться.
Экран замерцал, как будто камеру выключили, а затем снова появился Тони, глядя прямо в камеру. Кэтрин показалось, что он смотрит прямо на нее, и она вздрогнула. "Кэтрин, я люблю тебя", - сказал он. - Пожалуйста, не волнуйся, все будет хорошо, я обещаю. - Его рука коснулась покрытого синяками и небритого лица, и он слабо улыбнулся. - Пусть это тебя не расстраивает. Я порезался, когда брился, - сказал он. Он улыбнулся, и на мгновение это показалось почти искренним. "Они хорошо обращаются со мной, и если Мори сделает так, как они просят, они говорят, что меня отпустят невредимым. Я думаю, они не шутили, так что просто держись. Я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться.
Произнесенная шепотом команда заставила его повернуться направо, и Кэтрин смогла поближе рассмотреть его избитое лицо. - О Боже, - прошептала она. - Что они с тобой сделали?
- Еще одну минуту, - взмолился Тони, затем снова повернулся к камере. - Даже не думай приходить сюда, Кэтрин. Это небезопасно. Возможно, меня отпустят в Сплите, и я полечу в Европу, может быть, в Рим. Я всегда обещал тебе поездку в Рим, помнишь? Я люблю тебя, Кэтрин, и...
Экран погас на середине предложения. Кэтрин повернулась к Андерсону. - Они уже связывались?
Андерсон покачал головой. - Нет, как я уже сказал, видео только что пришло. Я останусь здесь днем и ночью, пока они не позовут.
- Он в ужасном состоянии, Мори.
- По-моему, все выглядит хуже, чем есть на самом деле. Ему не разрешили ни помыться, ни побриться.
- Мори, его избили.
Андерсон прошел за свой стол и сел. - Я не знаю, что делать, Кэтрин.
Кэтрин поняла, что докурила сигарету. Она затушила окурок в хрустальной пепельнице и закурила новую. - У нас есть необходимое оборудование?
Андерсон кивнул. - Конечно. Мы планировали продать их сербам. Все они готовы к работе, в комплекте с инструкциями по эксплуатации для сербокорпоративных систем.
Кэтрин выпустила к потолку тугую струйку дыма. - Итак, мы делаем, как они говорят.
- Ты понимаешь, что с наличными мы говорим о миллионе долларов, плюс-минус? - спросил Андерсон.
Взгляд Кэтрин стал жестче. - И вы понимаете, что мы говорим о моем муже, - холодно сказала она. - Плюс-минус.
Андерсон несколько секунд удерживал ее взгляд, затем кивнул. - Я все устрою, - тихо сказал он.
- Сделай это, Мори, - сказала Кэтрин. - Сделай все, что потребуется.
В течение нескольких недель его заточения Мерсиха медленно раскрывалась для Фримена, как цветок, почувствовавший утреннее солнце. Все началось с того, что она пожелала ему доброго утра, когда пришла опорожнить его ведро, а потом стала спрашивать, не нужно ли ему чего-нибудь. Он попросил бритву и мыло, и когда она наконец принесла их ему, то села на корточки и с открытым ртом наблюдала, как он бреется.
Ее английский был на удивление хорош. Мерсиха объяснила, что ее мать была учительницей языков - английского, французского и венгерского - и что до войны она большую часть вечеров проводила за учебой за кухонным столом. Фримен спросил ее, что случилось с ее родителями, но она ответила всего одним словом: мертвы. Она отказалась от дальнейших расспросов, и Фримен понял, что если он будет давить слишком сильно, то рискует разрушить их хрупкие отношения.
Несмотря на ее новую готовность поговорить с ним, девушка не оставила у Фримена никаких сомнений в том, что он все еще ее пленник. Она так и не приблизилась к цепи, которой он был прикован к котлу, и автомат Калашникова так и не покинул ее рук. И хотя она улыбалась, а иногда даже смеялась вместе с ним, он всегда замечал твердость в ее глазах, которая противоречила ее годам. Фримену стало интересно, что бы она сделала, если бы требования ее брата не были выполнены, была бы по-прежнему готова убить его. Он решил, что она сделает это без колебаний.
Черный лимузин подъехал почти бесшумно, и задняя дверца открылась. Мори Андерсон ничего не мог разглядеть сквозь затемненные окна, но почувствовал запах одеколона и сигар Сэла Сабатино. Он забрался в роскошную машину и закрыл за собой дверцу.
Мужчина, сидевший на заднем сиденье, заставлял чувствовать себя стесненным даже в просторном лимузине. Он сидел, широко расставив ноги, его внушительный живот грозил вырваться из стесненных брюк. В правой руке у него была большая сигара, а в левой - бокал красного вина. - Надеюсь, это чертовски важно, Мори, - сказал он. Он ткнул сигарой в сторону Андерсона, подчеркивая свои слова.
- Да, мистер Сабатино. Возможно, это то, чего вы ждали.
Гладкокожее пухлое лицо Сабатино было покрыто тонкой пленкой пота, несмотря на работающий в лимузине кондиционер. Он сделал большой глоток вина и изучающе посмотрел на Андерсона глазами, которые выглядели так, словно принадлежали дохлой рыбе.
Компании понадобятся наличные, чтобы вызволить Тони. Много наличных. Банки, черт возьми, нам их точно не дадут, так что это дает мне повод искать внешние инвестиции. И кого я знаю, кто хочет инвестировать?"
-Сколько? - спросил я.
- Сколько угодно, мистер Сабатино. Теперь, когда Тони не будет мешать, я смогу одобрить это. Его жена слишком расстроена, чтобы даже думать о делах компании. Она предоставит это мне.
Сабатино кивнул. У него на шее под белой шелковой рубашкой с открытым воротом поблескивало золотое распятие. - Я хочу больше, чем просто быть частью компании, Мори. Я хочу все.
- Я знаю это, мистер Сабатино. Но это только начало.
- Главное, чтобы ты знала, что это только начало. - Он стряхнул пепел с сигары, и он рассыпался по ковру. Андерсон не двинулся с места, чтобы уйти, и Сабатино поднял бровь. - Есть что-то еще?
- Полагаю, у вас их нет ...
Сабатино откинул голову назад и рассмеялся. Он зажал сигару в губах и достал небольшой сверток, который протянул Андерсону. - Развлекайся, - сказал он.
Лимузин отъехал, оставив Андерсона стоять на обочине. Он чувствовал запах одеколона еще долго после того, как машина скрылась из виду.
Кэтрин Фримен поставила миску с едой Баффи на кухонный пол и, пока собака набрасывалась на мясо и печенье, прошла в гостиную и налила себе выпить. Она опустилась на диван, сбросила туфли и закурила сигарету. Ее рука дрожала, когда она затягивалась. На кухне Баффи в нетерпении добраться до еды ударила носом миску о кухонный шкафчик.
- Чертов пес, - пробормотала Кэтрин себе под нос. Баффи была в значительной степени собакой Тони, но ретривер, казалось, даже не подозревал, что ее хозяин пропал более двух месяцев назад. Все, чего она хотела, - это поесть, поспать и поиграть с фрисби. Первое, что Кэтрин намеревалась сделать после возвращения Тони, это рассказать ему, насколько нелояльна его собака. Ну, может быть, второе. Или третье. Зазвонил телефон, и она подпрыгнула. Она сделала глоток бренди с колой, прежде чем поднять трубку. Если это плохие новости, она предпочла бы услышать их под действием анестетика. Звонил Мори Андерсон, и она приготовилась к худшему, как всегда, когда он звонил. - Добрый день, Мори, - сказала она, стараясь сохранить самообладание. Она поняла, что находится всего в шаге от того, чтобы закричать.
- Хорошие новости, - сказал Андерсон, словно почувствовав, как напряжена Кэтрин. - Груз прибыл в Италию.
- Когда они отпустят Тони? - спросила Кэтрин. Баффи вышла из кухни, принюхиваясь, словно в поисках еще чего-нибудь съестного.
- Теперь это не займет много времени, - заверил он ее. - Их посредник осмотрит товар, после чего он будет отправлен в Сербию. Террористы пообещали освободить Тони, как только ящики окажутся на территории Сербии.
- Ты им веришь?
- Возможно. Но у меня есть запасной вариант. Я встречал людей в сфере безопасности, которые говорят, что могут помочь. Они и раньше имели дело с похищениями людей. Если сербы облапошат нас, они вмешаются.
-В Сараево?
- У них там есть контакты. Ты в порядке? - спросил он с явной тревогой в голосе.
"Я в порядке", - ответила она. "Учитывая обстоятельства".
- Я мог бы зайти, - сказал он.
Кэтрин сделала глоток бренди с кока-колой, обдумывая его предложение, но затем отказалась, сказав ему, что предпочитает побыть одна. Большую часть дня она просидела на диване, непрерывно куря "Вирджиния Слимс" и регулярно наполняя свой бокал. Время от времени она бросала взгляд на коллекцию фотографий в рамках на буфете. Два особенно привлекли ее внимание: официальный свадебный портрет ее и Тони под огромным каштаном, сделанный всего через несколько минут после того, как они обменялись клятвами, и фотография поменьше, на которой Тони и их сын Люк смеются вместе, играя в баскетбол, сделанная всего за два дня до смерти Люка.
Мерсиха сидела, скрестив ноги, на бетонном полу, держа на коленях свой автомат Калашникова и наблюдая, как Фримен бреется. Она наклонила голову из стороны в сторону, как маленькая птичка, и когда он побрился ниже подбородка, она подняла голову, стиснула зубы и натянула кожу на шее, как и он.
- Зачем ты это делаешь? - спросила она, когда он плеснул водой себе в лицо.
- Ты имеешь в виду побриться? Потому что так приятнее. А твой брат не бреется?
Мерсиха хихикнула. "У него кожа как у девочки", - сказала она. "Все американцы бреются?"
- Я не американец. Я шотландец.
- Шотландец? - Спросил я. - Из Шотландии. Рядом с Англией. Англичане происходят из Англии, шотландцы - из Шотландии. - Он сполоснул бритву в тазу с холодной водой.
- Но вы живете в Америке?
Фримен кивнул. - Моя жена американка. А как насчет твоего отца? Он не брился?
Мерсиха покачала головой. - У него была... - она скривила лицо, подыскивая подходящее слово. - Борода, - закончила она. - У него была борода.
Она замолчала, пока Фримен вытирал кожу старым зеленым полотенцем. - Я сожалею о том, что случилось с твоим отцом, - тихо сказал он.
Она нахмурилась. - Откуда ты знаешь, что произошло? - спросила она.
В ее голосе прозвучали жесткие нотки, и Фримен понял, что ему следует действовать осторожно. - Твой брат рассказал мне, - сказал он.
- Что я тебе сказал?
- Что он умер, - сказал Фримен, понимая, как неубедительно это прозвучало.
Мерсиха фыркнула. - Не умерла. Убита, - сказала она. - Убита сербскими мясниками. - Она встала, и Фримен с внезапным ознобом заметил, что она просунула палец сквозь спусковую скобу. - Почему ты имеешь с ними дело? Почему ты ведешь дела с людьми, которые убили моих родителей? - Фримен протянул ей полотенце, надеясь нарушить ход ее мыслей, но она проигнорировала это. - Почему? - настаивала она.
- Это трудно объяснить, - сказал Фримен.
- Попробуй, - настаивала она.
У Фримена перехватило дыхание, когда он увидел, как ее палец напрягся на спусковом крючке. Трудно было поверить, что это та самая девушка, которая всего несколько минут назад хихикала и подражала тому, как он брился. - У меня фабрика в Америке, - начал он. "Мы производим товары для армии. Если я не продам то, что мы производим, люди, которые работают на меня, не получат зарплату. Они потеряют работу, свои дома.
- Зачем вы делаете оружие? - спросила она. - Зачем вы делаете вещи, которые убивают людей?
"Мы этого не делаем", - настаивал Фримен. "Моя компания раньше производила оружие, но я заставил их измениться. Сейчас мы производим другие вещи. Машины, которые сообщают тебе, где зарыты мины. Мои машины помогают людям, Мерсиха. Они не убивают людей.
Мерсиха нахмурилась. - Зачем ты приехал сюда, в Боснию? Почему ты просто не продашься в Америку?
- Потому что американская армия не хочет покупать то, что мы производим. Здешние люди хотят.
- Не люди, а животные. Сербы убивают животных. Они убили моего отца, они убили мою мать, а ты им помогаешь...
- Мерсиха, я не знал... - начал он.
Она помахала в его сторону автоматом Калашникова. - Конечно, ты знаешь. Все знают, что делают сербы. Все знают, но никому нет дела. Ее глаза яростно сверкнули, и Фримен внезапно испугался. "Мои родители не сделали ничего плохого, ничего. Их убили, потому что они были мусульманами ..." Она нахмурилась, когда ей в голову пришла одна мысль. - Ты, - сказала она. - Ты христианин, да?
Фримен колебался, зная, что ответ только еще больше разозлит ее.
- Да? - повторила она.
Фримен кивнул. - Да, - тихо сказал он.
Дуло пистолета внезапно замерло, направленное в грудь Фримена. Время как будто остановилось. Фримен почувствовал, как ее палец напрягся на спусковом крючке, как на лбу у нее блестит пот, как слегка, почти незаметно вздымается ее грудь при дыхании, как слегка приоткрываются ее губы, как на коленях ее шерстяных брюк остаются пятна грязи. Мириады образов были сжаты в одну секунду, и Фримен внезапно испугался, что это будет последнее, что он увидит. У него задрожали колени, и он хотел что-то сказать ей, но понятия не имел, какие слова подобрать. - Мерсиха ... - это было все, что он смог выдавить из себя, но он видел, что она не слушает. Фримен смотрел не в глаза тринадцатилетней девочке, он смотрел на убийцу. Он подумал о своей жене и сыне, и объективная часть его мозга удивила его, задаваясь вопросом, причинят ли пули боль.
Мерсиха открыла рот, чтобы заговорить, и Фримен с ужасающей уверенностью понял, что ее слова будут последними, которые он когда-либо услышит. Вырвавшиеся слова не были английскими, и Фримен не смогла уловить в них никакого смысла. Слезы навернулись у нее на глаза, а лицо сморщилось. - Я скучаю по маме, - сказала она дрожащим голосом. - Я так по ней скучаю.
Фримен шагнул вперед. Он хотел обнять ее, утешить, но цепь натянулась, и он не мог приблизиться к ней. - Мерсиха, не плачь, - сказал он, но она не слушала. Слезы текли по ее щекам, и все ее тело содрогалось.
Внезапно сверху донесся неровный звук громких тресков, которые, как понял Фримен, были выстрелами из автоматического оружия. Голова Мерсихи дернулась вверх, а затем она снова посмотрела на Фримена, ее щеки блестели от слез. Раздались новые выстрелы, на этот раз громче, и Мерсиха повернулась, чтобы прикрыть дверь. Они оба услышали крики наверху, за которыми последовали новые выстрелы.
Мерсиха сделала пару шагов назад, увеличивая расстояние между собой и дверью. Снаружи послышались приглушенные голоса, затем что-то тяжелое ударилось о дерево. Дверь прогнулась внутрь, петли заскрипели, затем стук повторился. - Степан? - крикнула Мерсиха. - Степан? Она стояла рядом с Фрименом, заметно потрясенная.
Стук прекратился. Мерсиха посмотрела на Фримена широко раскрытыми глазами. - Я не знаю, - сказал он в ответ на ее невысказанный вопрос.
Фримен услышал шаги, удаляющиеся от закрытой двери, затем наступила тишина. - Ложись! - крикнул он и, когда она не отреагировала немедленно, бросился на нее сверху.
Звук взрыва был оглушительным. Осколки двери разлетелись по спине Фримена, а затем он услышал быстрые шаги по бетону. Он поднял голову. В дверном проеме, окутанный дымом, как какой-то демон, стоял крупный мужчина со штурмовой винтовкой в руках в перчатках. Он был одет в серо-черную камуфляжную одежду, а его лицо было испещрено черными и серыми полосами, так что Фримену было трудно разглядеть, где кончается форма и начинается плоть.
-Фримен? - спросил мужчина.
- Да, - ответил Фримен, его голос был чуть громче гортанного шепота. В ушах все еще звенело от взрыва. - Кто вы такой? - спросил я
"Мы здесь, чтобы вытащить вас", - сказал мужчина. У него были самые голубые глаза, которые Фримен когда-либо видел. За его спиной появились еще две фигуры, одетые так же и с такими же пистолетами в руках. Наверху раздались новые выстрелы, поодиночке, звук которых отличался от предыдущих сообщений. Стреляли из пистолетов, а не из автоматов.
- Вставай.
Фримен с трудом поднялся на ноги, цепь затянулась вокруг его талии, когда он встал. Он протянул руку, чтобы помочь Мерсихе. Она лежала на земле, оглушенная, ее автомат Калашникова был вне досягаемости.
- Отойди в сторону, - сказал человек у двери, указывая винтовкой. Фримен начал автоматически подчиняться. Голос мужчины не допускал возражений. Но когда он двинулся, Фримен увидел, как мужчина направил ствол своего пистолета в сторону Мерсихи.
Фримен начал кричать, но еще до того, как открыл рот, он знал, что не сможет сказать ничего такого, что остановило бы то, что должно было произойти. Мужчина с пистолетом не сводил глаз с Мерсихи, и его челюсть была плотно сжата в ожидании отдачи. - Нет! - закричал Фримен и бросился на Мерсиху, пытаясь оттолкнуть ее с дороги, пытаясь защитить от мужчины с убийственными голубыми глазами. Пули прошили ноги Фримена, и он закричал от боли. Мерсиха тоже начала кричать, и Фримен накрыл ее своим телом. Его последней связной мыслью было то, что если мужчина с голубыми глазами хотел убить девушку, ему пришлось бы прострелить ее насквозь.
Фримен несколько раз приходил в сознание и терял его, прежде чем полностью проснулся. Во рту у него пересохло, он едва мог глотать и ничего не чувствовал ниже пояса. Он попытался поднять голову, чтобы посмотреть на свои ноги, но все его силы, казалось, испарились. Слева от него раздался женский крик, жалобный вопль, от которого сердце Фримена учащенно забилось. Он медленно повернул голову туда, откуда доносился звук, но не смог разглядеть ничего, кроме соседней кровати и ее обитателя - мужчины с туго забинтованными глазами. Из-под бинтов сочилась кровь, а руки мужчины крепко сжимали простыни. Кто-то плакал, а кто-то еще стонал, и он мог разобрать приглушенные голоса на языке, которого не понимал.
Ему удалось просунуть левую руку вверх по кровати в попытке посмотреть, который час, но когда он наконец дотронулся запястьем до подушки, то обнаружил, что с него сняли часы.
Он повернул голову направо, высматривая медсестру, врача, кого угодно, кто мог бы сказать ему, где он находится и когда отправится домой. Казалось, в отделении не было никого, кто обладал бы властью, никто не лечил больных и не утешал страждущих. Фримен откинулся на спинку стула и уставился в потолок. По крайней мере, он был в больнице. Некоторое время он сосредоточился на своих ногах, чтобы проверить, есть ли вообще какие-либо ощущения. Он попытался согнуть пальцы ног и пошевелить ступнями, но у него не было возможности определить, удалось ему это или нет. Не было вообще никаких чувств.
Он услышал скрежет металла и звон стекла и посмотрел в сторону источника звука. Пожилая женщина в заляпанной кровью бело-голубой униформе толкала тележку, полную бутылок, по центру палаты. Фримен попытался поднять руку, чтобы привлечь ее внимание, но это было выше его сил. Он попытался крикнуть, но в горле пересохло. На глаза навернулись слезы. Это было нечестно, подумал он. Это просто было нечестно.
- Тони? Тони, проснись. - Голос вырвал Фримена из кошмара, в котором он попал в автомобильную аварию, весь в крови и кричащий. Крик слился с голосом Кэтрин, и когда он открыл глаза, она стояла у его кровати рядом с мужчиной в сером костюме.
Кэтрин увидела, что он открыл глаза, и присела на край кровати. - Слава Богу, - сказала она. - Тони, с тобой все в порядке? Она взяла его левую руку и сжала ее.
Фримен улыбнулся в ответ на этот вопрос. Он хотел сказать что-нибудь остроумное, что-нибудь, что заставило бы ее улыбнуться, но не находил слов. Все, что он мог сделать, это моргнуть глазами, показывая, что понял. Кэтрин повернулась к мужчине в костюме. - Мы должны вытащить его отсюда, - сказала она.
Мужчина кивнул. - С этим проблем не будет, - сказал он. Он был американцем, его голос звучал с акцентом среднезападника.
Фримен крепче сжал руку Кэтрин и покачал головой. Нет, сначала он должен был кое-что сделать.
Машина грохотала по изрытым выбоинами улицам, мимо зданий, изрешеченных пулями и опустошенных огнем. Электрические кабели свисали со стен заброшенных зданий, как мертвые змеи. Вдалеке Фримен услышал выстрелы, одиночные выстрелы снайпера. Он посмотрел на Кэтрин, и она выдавила из себя улыбку.
Мужчина на пассажирском сиденье обернулся и посмотрел на Фримена поверх очков. "Я не могу не подчеркнуть, насколько это плохая идея, мистер Фримен", - сказал он. Его звали Коннорс, и он работал в Государственном департаменте. Это был мужчина, который отвез Кэтрин в больницу и который перевел его в медицинское учреждение Организации Объединенных Наций, где ему спасли левую ногу от гангрены.
- Я должен это сделать, - тихо сказал он. - Я не уйду, пока не буду уверен, что с ней все в порядке.
Коннорс покачал головой и снова отвернулся к окну. За пронзительным воем последовал оглушительный грохот, когда минометный снаряд разорвался на некотором расстоянии позади них, и водитель пригнулся на своем сиденье - непроизвольная реакция, которая никак не спасла бы его, попади снаряд в машину. Фримен заметил, что Коннорса взрыв совершенно не задел.
Машина вильнула, чтобы объехать огромную яму, заполненную грязной водой, и ускорилась, поворачивая за угол. Движение автомобиля ударило Кэтрин головой об окно, и она вскрикнула. - Эй, полегче! - крикнул Фримен водителю, коренастому сербу, который не произнес ни слова с тех пор, как забрал их из медицинского центра ООН. Коннорс заговорил с водителем на его родном языке, и водитель кивнул и что-то проворчал, но не сделал попытки сбавить скорость.
- Мы скоро будем там, - бросил Коннорс через плечо. Он сдержал свое слово; через пять минут машина резко остановилась перед футбольным стадионом. Водитель продолжал заводить двигатель, как будто хотел поскорее уехать, пока Коннорс резко не окликнул его. Коннорс вышел из машины и обошел ее сзади. Воздух, врывавшийся в открытую дверь, был отвратительным, и Кэтрин зажала рот и нос рукой. - Что это, черт возьми? - спросила она.
- Люди, - сказал Фримен. - Много людей.
Коннорс появился у задней пассажирской двери и открыл ее. Он толкнул ее коленом, пока собирал переносное кресло-каталку. Запах был намного сильнее, и впервые Фримен услышал шум: отдаленный рокот, похожий на раскаты грома.
Коннорс и Кэтрин помогли Фримену скользнуть по автомобильному сиденью и наполовину приподняли, наполовину втолкнули его в кресло. Врач ООН, тридцатилетний пакистанец, заверил его, что в конце концов он сможет пробежать марафон, но в течение следующих нескольких недель или около того ему придется пользоваться креслом. Фримен был просто благодарен, что боль прошла.
Когда Фримен сел в кресло, Коннорс встал перед ним, скрестив руки на груди. Он был крупным мужчиной с плечами боксера-тяжеловеса, но обманчиво легким на ногах. Фримен задумался, действительно ли он был представителем Государственного департамента, как утверждал. Он подозревал, что тот работает на ЦРУ. "Мистер Фримен, я хочу предпринять последнюю попытку убедить вас не доводить дело до конца. Сегодня вечером вылетает самолет в Рим. Ты можешь вернуться в Штаты к завтрашнему утру. Сейчас это не место для тебя. Или для вашей жены. - Треск винтовочного выстрела вдалеке лишь подчеркнул его мольбу.
Фримен покачал головой. - Вы напрасно тратите время, - сказал он. - Я не могу уйти, не убедившись, что с ней все в порядке.
Коннорс в замешательстве покачал головой. - Она террористка. Она убила бы тебя, не задумываясь.
- Ей тринадцать лет, - сказал Фримен. - Они убили ее семью, сделали Бог знает что с ее родителями, и они бы взорвали ее, если бы я их не остановил. Я хочу убедиться, что они ее не убили.
- Это война, мистер Фримен, и она солдат. Есть еще кое-что, что вам следует знать.
Фримен прищурился. - Что?
- Спасательная операция. Ваша компания финансировала ее.
- Они что? - Фриман посмотрел на Кэтрин. - Это правда?
Кэтрин пожала плечами. - Мори сказал, что разберется с этим. Он организовал доставку выкупа и оборудования посреднику в Сараево, и мужчина исчез с этим. Он позвонил в охранную фирму. Они сказали, что, как только оборудование было доставлено, они, вероятно, убили бы тебя в любом случае и что единственное, что можно было сделать, это вытащить тебя самим. Они связали Мори с некоторыми людьми. Наемники".
- Итак, вы видите, мистер Фримен, именно ваша компания несет ответственность за то, что произошло в подвале. Если кто-то и виноват...
Фримен нажал на колеса кресла и покатился вперед.
- Миссис Фримен, не могли бы вы...? - начал Коннорс, но Кэтрин схватилась за ручки на спинке инвалидного кресла и помогла толкнуть мужа.
"Я сказала ему, что думаю", - сказала она. Коннорс последовал за Кэтрин и Фрименом по разбитому тротуару ко входу на стадион. Чем ближе они подходили ко входу, тем более заметным становился запах. Это был запах пота, мочи и фекалий, запах тысячи людей, собравшихся вместе без надлежащей канализации или моющих средств. Металлические ворота, преграждавшие им путь, были в три раза выше человеческого роста и выглядели так, словно их недавно пристроили. В одних из ворот был проем поменьше, и он открылся, когда они втроем приблизились. Молодой солдат вышел и заговорил с Коннорсом. Солдат кивнул и отступил в сторону, пропуская Коннорса внутрь. Фримен понял, что его инвалидное кресло не проедет в дверной проем. Он посмотрел на солдата и пожал плечами. Солдат посмотрел на него бесчувственными глазами и усмехнулся. Он что-то крикнул еще двум солдатам за воротами, и они все рассмеялись. Ворота со скрежетом открылись, и Кэтрин втолкнула Фримена внутрь.
- Боже мой, - сказала Кэтрин. - Что это за место?
"Это следственный изолятор", - ответил Коннорс.
- Это концентрационный лагерь, - сказал Фримен чуть громче шепота.
Заключенные были заключены на территории, которая когда-то была футбольным полем; местами сквозь грязь все еще виднелись белые отметины. Их были сотни, одетых в лохмотья и с обритыми головами. Многие мужчины были обнажены по пояс; некоторые из них были немногим больше скелетов с глубоко посаженными глазами и отвисшими ртами. По периметру игровой площадки тянулся забор из сетки, увенчанный колючей проволокой, а с трибун на территорию лагеря смотрели пулеметные точки. За оградой было несколько самодельных хижин, окруженных палатками, но большинство заключенных стояли или сидели под открытым небом, сбившись в кучки или рассеянно глядя на своих охранников.
Коннорс, казалось, не замечал страданий. Он стоял, уперев руки в бока, и осматривал лагерь. Солдат с окладистой бородой подошел и заговорил с ним, и они оба посмотрели на Фримена и его жену, которые смотрели на заключенных с выражением ужаса на лицах. Коннорс и солдат рассмеялись, и солдат хлопнул Коннорса по спине.
Кэтрин посмотрела на Фримена сверху вниз. - Вы хотели иметь дело с этими людьми? - спросила она.
- Я понятия не имел, - сказал он, качая головой. - Я не знал.
- Они же не стали бы держать ее здесь? Они все взрослые.
Фримен уставился на человеческие пугала за проволокой и содрогнулся. Коннорс отошел и навис над Фрименом. - Ее здесь нет, не так ли? - спросил Фримен.
- Угу, - хмыкнул Коннорс. "Она сражалась как солдат, поэтому с ней так обращаются. Теперь они собираются найти ее.
Гортанный усиленный голос прогремел по всему стадиону из громкоговорителей, которые когда-то не объявляли ничего более зловещего, чем счет в первом тайме. Костлявая фигура стояла, почесывая подбородок, и смотрела на Фримена пустыми глазами. Фримен вздрогнул. Невозможно было сказать, мужчина это или женщина. Электронный голос рявкнул снова, и в этот момент толпа расступилась. Фримен прикрыл глаза ладонью. - Ты ее видишь? - спросила Кэтрин.
Фримен покачал головой, затем напрягся, когда маленькая фигурка направилась к проволочному заграждению. Он поднял глаза на Кэтрин, но прежде чем он успел что-либо сказать, она начала толкать его инвалидное кресло вперед. - Боже мой, что они с ней сделали? - прошептал он. Ее голова была обрита, они сняли с нее одежду и дали ей поношенную хлопчатобумажную куртку и брюки, а на ногах она была в туфлях, которые были ей на несколько размеров больше, так что ей приходилось переставлять ноги. Она добралась до проволоки и, схватившись за нее одной рукой, помахала охраннику.
- Это она? - в ужасе спросила Кэтрин.
Фримен кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза наполнились слезами, и он наклонился, чтобы повернуть колеса своего кресла, пытаясь двигаться быстрее. Фримен и Кэтрин добрались до ограждения раньше охранника. Фримен медленно протянул руку и погладил тыльную сторону ладони Мерсихи. Она непонимающе посмотрела на него в ответ. Ее лицо было перепачкано грязью, а один глаз был почти закрыт на фоне зеленовато-желтого синяка яйцевидной формы.
- Мерсиха? - тихо позвал он.
Она не ответила, но по ее левой щеке скатилась слеза. Фримен поднял глаза на Кэтрин. - Мы не оставим ее здесь, - сказал он. Кэтрин кивнула. - Я знаю, - сказала она.
Встреча проходила в кабинете без окон, без таблички на двери и со стерильной атмосферой, как будто им пользовались только в экстренных случаях или по делам, которые должны были оставаться в секрете. Коннорс был там, но ничего не сказал. Он стоял у двери, скрестив руки на бочкообразной груди, как палач, ожидающий приказаний. Фримен сидел в своем инвалидном кресле, его руки свободно лежали на верхушках колес. Двое других мужчин приехали отдельно. Одним из них был американец, чиновник Госдепартамента по фамилии Эллиот, у которого было липкое рукопожатие и чересчур серьезный взгляд и который явно превосходил по рангу ставшего неразговорчивым Коннорса. Последним членом группы был серб, невысокий коренастый мужчина с квадратным подбородком и глазами, которые, казалось, никогда не моргали. Он не сделал ни малейшей попытки представиться, а американцы не сказали Фримену, кто он такой и почему он здесь, но вскоре стало очевидно, что последнее слово будет за сербом. Когда все было сказано и сделано, это была его страна.
Эллиот покачал головой. - Об этом не может быть и речи, - сказал он.
- У нее нет родственников, - сказал Фримен. - Нет членов семьи, которые могли бы позаботиться о ней.
- Она военнопленная, - сказал серб.
- Она же ребенок! - запротестовал Фримен. - Маленький, испуганный ребенок.
- Мистер Фримен, я могу заверить вас, что, как только военные действия закончатся, она будет освобождена. Эта война не будет продолжаться вечно.
Фримену показалось, что на лице Эллиота промелькнуло подобие улыбки, но она исчезла так же быстро, как и появилась. - И что потом? Как тринадцатилетняя девочка собирается выживать сама по себе?"
Серб слегка пожал плечами. Его взгляд был жестким и непроницаемым. Фримен не понимал, чего он добьется, отказавшись позволить ему вывезти Мерсиху из страны.
- Я могу позаботиться о ней. Я могу дать ей дом. Фримен наклонился вперед в своем кресле. - Я ее единственный друг.
- Она пыталась тебя убить, - сказал серб.
- Нет, - тихо сказал Фримен. - Ваши люди пытались ее убить.
Серб посмотрел на Эллиота. - Мистер Фримен, - сказал американец, - вы действительно все продумали? Эта девушка ничего не знает об Америке, у нее нет никаких связей с этой страной, и она мусульманка. Какой религии вы придерживаетесь, мистер Фримен?"
Фримен в лучшем случае посещал церковь нерегулярно, но у него не было желания быть втянутым в религиозный спор. "Я буду отвечать за ее религиозное воспитание. Я позабочусь, чтобы у нее был наставник, который расскажет ей о ее религии и культуре.
УЭллиота под мышкой была папка, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы открыть ее. Фримен сомневался, что у Госдепартамента могло быть досье на тринадцатилетнюю девочку, и ему было интересно, что находится в этой папке.
"Девушка - террористка, и с ней будут обращаться соответственно", - сказал серб.
Глаза Фримена вспыхнули огнем. - У девушки есть имя, - парировал он. - Мерсиха. Ее зовут Мерсиха. Она была со своим братом, потому что ты убил ее родителей. Ей больше некуда было идти. Она сирота. Теперь, когда ты убил ее брата, у нее никого нет. Когда это закончится? Когда они все будут мертвы? Когда вы очистите всю гребаную страну?' Его руки тряслись от ярости, и ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не закричать.
- Мистер Фримен, нет необходимости в оскорблениях, - сказал Эллиот.
Фримен уставился на него. - Послушай, что он говорит, ладно? Сначала он говорит, что она военнопленная и что с ней все будет в порядке, как только война закончится. Теперь он говорит, что она террористка. Ради Бога, ей же тринадцатилетняя девочка. Ей нужна помощь. Ей нужна семья.
Эллиотт кивнул, как будто понял, но по выражению его лица было ясно, что его ничуть не волнуют чувства Фримена. Он медленно, глубоко вздохнул. - У вас был сын, не так ли, мистер Фримен? "Мистер Фримен" прозвучало почти запоздало, как будто терпение Эллиота подходило к концу. Фримен не ответил. В комнате вдруг стало холодно. Он выдержал пристальный взгляд Эллиота и вцепился в колесики своего кресла. - Вы уверены, что хотите сделать это из лучших побуждений? Эллиотт продолжил. Фримен по-прежнему не отвечал. Он знал, что чиновник Госдепартамента пытался спровоцировать его, доказать, что он неуравновешен, и что, если Фримен действительно выйдет из себя, они никогда не позволят ему забрать Мерсиху.
"Есть также проблемы с усыновлением, мистер Фримен", - сказал Эллиот. "Местные власти не горят желанием позволять забирать своих детей. Они чувствуют, что их потребности лучше всего удовлетворяются среди их собственного народа".
- В концентрационных лагерях?
- Вам также может быть трудно получить разрешение на усыновление обратно в Соединенные Штаты.
Фримен не сводил глаз с Эллиотта. У него оставалась только одна карта для игры, одна угроза, которую можно было использовать против сурового чиновника Госдепартамента и его досье. "Если ты настаиваешь на том, чтобы оставить ее в этом лагере, у меня не будет другого выбора, кроме как предать это огласке", - сказал он, его голос был чуть громче хриплого шепота. - Я поговорю со всеми корреспондентами газет и телевидения, которых смогу найти. Я поеду в Лондон и проведу там пресс-конференцию, а затем сделаю то же самое по всем Соединенным Штатам. - Он похлопал по боку своего инвалидного кресла. "Я сяду в это кресло и расскажу миру, как наемник с голубыми глазами и вирджинским акцентом пытался застрелить маленькую девочку, и я скажу им, что Государственный департамент хотел, чтобы ее держали в концентрационном лагере, потому что они не хотели, чтобы мир узнал правду".
- дж. Эллиотт изучал Фримена, наморщив лоб, как будто обдумывал математическую задачу. "Никому не будет дела", - сказал он. - Кроме того, наемники, если это действительно были наемники, действовали от вашего имени.
- Им будет не все равно, - ответил Фримен. - И ты не хуже меня знаешь, что, как только это попадет в СМИ, у тебя не будет другого выбора, кроме как впустить ее в Штаты. И я не думаю, что будет слишком сложно доказать, что им помогал Госдепартамент. Уверен, "Нью-Йорк таймс" хотела бы знать, что вы с Коннорсом здесь делаете. - Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. - Послушайте, это не игра в покер. У меня нет причин блефовать. Вы разрешаете мне и моей жене удочерить Мерсиху, или я предаю это огласке. Одно или другое. Ваш выбор. И не беспокойтесь об удочерении. Я обращусь к лучшим адвокатам в Штатах, я заплачу все, что потребуется. Неважно.
Эллиотт посмотрел на серба. Фримен не сводил глаз с Эллиотта, как будто мог получить желаемый ответ одним усилием воли. Он не видел, как отреагировал серб, но услышал, как Коннорс переместился за инвалидное кресло.
- Ты заберешь ее, - сказал Эллиот. - Ты заберешь ее сегодня. Я оформлю документы на этом конце, вы будете нести ответственность за все расходы.
Фримен кивнул. -Согласен.
- Я еще не закончил, - спокойно сказал Эллиот. - Вы никогда не вернетесь в эту страну, мистер Фримен. И девушка тоже. Если девушка уйдет, она никогда не вернется. А вы, мистер Фримен, никогда больше не говорите об этом. Ни с кем.
Фримен кивнул. Он не смог удержаться от улыбки. Он выиграл. Он разыграл свою последнюю карту, и это был козырь.
- Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, мистер Фримен, - сказал Эллиот, и его голос внезапно стал жестче. -Вы никому не расскажете о том, что произошло. В подвале. В лагере. Или в этих четырех стенах. Этого никогда не было.
Эллиотт уставился на него, и Фримен понял, что чиновник Госдепартамента хотел сказать еще что-то. Он хотел рассказать ему, что произойдет, если он нарушит соглашение, и Фримен знал, что в этом будет замешан такой человек, как Коннорс, или, может быть, мужчина с голубыми глазами и вирджинским акцентом, и ему вдруг стало страшно. Прежде чем Эллиотт смог продолжить, Фримен кивнул, даже чересчур нетерпеливо. "Я понимаю", - сказал он. "Мерсиха - это все, что мне нужно. Все остальное не имеет значения.
Эллиот продолжал пристально смотреть на Фримена, и на мгновение Фримен испугался, что тот вот-вот передумает. - Спасибо, - сказал он. Он посмотрел на серба. - Спасибо, - повторил он. Серб и Эллиот обменялись взглядами, затем вышли из комнаты, не сказав ни слова. Фримен развернул свой стул и увидел, что Коннорс прислонился к стене с хитрой улыбкой на лице и медленно качает головой. - Ты счастливый человек, Фримен, - загадочно сказал он.
Фримен открыл дверцу холодильника и заглянул внутрь. Он достал упаковку апельсинового сока и отнес ее к раковине. Наливая себе полный стакан, он посмотрел в окно и через лужайку на линию деревьев, отделявшую его участок от участка соседа. Мерсиха играла с Баффи, бросала собаке голубую летающую тарелку и смеялась каждый раз, когда она возвращала ее обратно. Это была игра, в которую Баффи с удовольствием играла бы часами "&' за раз, не испытывая скуки. Смех Мерсихи донесся до кухни, и Фримен улыбнулся. Подросток, бежавший по лужайке, был совсем не похож на испуганную девочку, которую он забрал из лагеря в Сербии почти три года назад. Она была намного выше, почти молодая женщина, и ее иссиня-черные волосы были густыми и блестящими.
- Принеси это, Баффи! - крикнула она. От боснийского акцента почти не осталось и следа. Настоящая американская девушка. Фримен допил свой апельсиновый сок. Мерсиха увидела его и побежала к задней двери. Она ворвалась на кухню со всей энергией команды спецназа.
- Привет, папа, - сказала она, обнимая его за талию.
- Привет, тыковка. Тебя подвезти до школы?
- Нет, спасибо. Кэтрин отвезет меня позже.
Фримен поставил свой стакан в раковину и высвободился из объятий Мерсихи. Она подняла его портфель и протянула ему. - Во сколько ты возвращаешься домой? - спросила она.
"Около шести", - ответил Фримен. Мерсиха всегда спрашивала его, куда он собирается и когда вернется. Принимая во внимание ее прошлое, он не удивлялся ее неуверенности. В некотором смысле это обнадеживало. У него было много друзей, которые хотели бы, чтобы их дети-подростки проявляли такую же заботу.
Баффи стояла за дверью кухни, лая Мерсихе, чтобы та возвращалась к их игре, но та проигнорировала ее. Она посмотрела на Фримена и нахмурилась, глубокие морщины прорезали ее лоб. - Все в порядке? - спросила она.
- Конечно. Почему? - Фримен уже опаздывал, но все же поставил свой портфель обратно на стол.
Мерсиха пожала плечами. - Ты выглядишь обеспокоенной. Как будто мир был близок к концу, и только ты знала.,,??? .