В ту субботу, в одиннадцать тридцать вечера, я повернул за угол Восточной 62-й улицы, держа под мышкой свежий, только что из печати воскресный выпуск New York Times. Весенняя ночь была приятной, и прогулка отлично проветрила мне голову. Я с нетерпением ждал возможности засесть вместе с Мишель за кроссворд в журнальном приложении. Наш кирпичный таунхаус стоял в середине квартала, газета тяжело давила под мышкой, а Мишель как раз должна была поставить вариться порцию свежего кофе перед моим уходом.
Я купил газету в ночном газетном киоске в нескольких кварталах отсюда, прихватив заодно пачку сигарет Gauloise для Мишель, и не торопясь шёл обратно. Из-за приближающихся распродаж в универмагах к Дню поминовения газета оказалась громоздкой и неудобной. Обычно воскресный выпуск Times состоит из одиннадцати-четырнадцати разделов, не считая двух или трёх рекламных вкладышей. Этот же был жирнее большинства других — в нём набралось под пару сотен страниц.
Восточная 62-я улица в половину двенадцатого ночи тонет во тьме, даже несмотря на установленные там мощные уличные фонари. Всё, что делает этот свет — это создает резкие, отчетливые тени и глубокие лужи мрака, когда деревья вдоль тротуаров покрываются густой листвой с конца весны до ранней осени.
Тротуары здесь узкие, дверные проемы и крыльца большинства таунхаусов выходят прямо на пешеходную зону, и я — как и любой другой ньюйоркец — внимательно поглядывал по сторонам, опасаясь грабителей.
Я уже почти дошел до дома, когда он стремительно вырвался из темноты соседней дверной арки. Это была тяжелая, плотная масса, несущаяся по инерции; его рука уже замахивалась в том самом жестком, коротком снизу вверх режущем ударе, которым мгновенно всаживают лезвие ножа в тело.
Если бы он подождал, пока я сделаю еще шаг, ему, возможно, удалось бы вогнать клинок мне между нижних ребер до того, как я успел бы среагировать.
Но его расчет времени сбился на долю секунды, а меня учили реагировать мгновенно, не задумываясь. Краем глаза я уловил первое слабое, чужеродное движение тени в темноте. В тот момент, когда он прыгнул, я уже разворачивался ему навстречу.
Удар ножом должен был прийтись мне в спину, рядом с позвоночником, и был направлен вверх, чтобы достать до сердца снизу, но я успел повернуться почти вполовину, когда острие клинка достигло меня.
Две сотни страниц газетной бумаги, сложенные вдвое, способны остановить пулю из револьвера тридцать восьмого калибра. Мой нападавший ожидал встретить мягкую плоть и податливые ребра. Когда его нож врезался в цель, это было похоже на удар о бетонную стену. От сильной отдачи нож выбило из его руки.
На одну мимолетную секунду свет фонаря выхватил его лицо, отразившее крайнее удивление, а затем моя правая рука прочертила короткую дугу, поймав его встречным рубящим ударом в основание шеи.
Он отшатнулся, его рука была парализована этим ударом. Я позволил ему сделать два шага, после чего прыгнул, нанося резкий высокий удар ногой в голову. Подошва моего туфля плашмя врезалась в его челюсть с такой силой, что отдачу почувствовало мое колено.
Он без сознания рухнул на тротуар.
Я быстро осмотрелся. Улица по-прежнему оставалась безлюдной. Я оттащил его в арку дверного проема, откуда он на меня выпрыгнул, и принялся шарить по его карманам.
Кто он, черт возьми, такой?
Зачем это нападение?
Сейчас я не был занят на задании и не получал их последние несколько месяцев.
На обычного грабителя он похож не был. Грабители — это не наемные убийцы. Ограбление — это одно преступление. Убийство — совсем другое.
Так кто же он, черт возьми, такой? И почему он охотился за мной?
В свете уличных фонарей я перебрал документы, которые вытащил у него. Водительские права. Кредитные карты. Черт, даже карточка социального страхования.
Но каждый документ был выписан на абсолютно разные имена.
Я бросил бумаги на его обмякшее тело. На мгновение у меня возникло искушение утащить его в таунхаус, до которого оставалось всего две двери, но потом я подумал о Мишель и о вопросах, которые она начнет задавать, и оставил его лежать там.
Кабинет находился справа от входа, стоило только переступить порог таунхауса. Я тихо вошел и прикрыл за собой дверь. Это была комната со старинными книжными переплетами, полированным столом из красного дерева, глубокими мягкими кожаными креслами и диванами; все здесь было залито бледным желтоватым светом, падающим из-под зеленых стеклянных плафонов настольных ламп.
Я набрал прямой секретный номер Вашингтона.
Хоук снял трубку, как делал это обычно — резко, коротко и деловито.
Я быстро описал произошедшее. Когда я закончил, то добавил: «Я без понятия, какого черта он на меня набросился. Это не случайный грабеж, я уверен. И у меня сейчас нет никакого задания, так что...»
«Ну, вообще-то, — прервал меня Хоук, — задание у тебя есть. Хотя я удивлен, что информация ушла так быстро».
Я разозлился.
«Может, посвятите меня в эту тайну, сэр? В конце концов...»
«Успокойся, Ник, — примирительно произнес он. — Это дело всплыло только сегодня днем. Я планировал дать тебе еще денек-другой, чтобы не прерывать твой отпуск».
«Дадите хоть какую-то зацепку, о чем речь?» — спросил я.
«Я одолжил тебя „Компании“ для одной работы, — сказал Хоук. — Помнишь легенду, под которой ты работал в прошлый раз, когда им требовались твои услуги?»
Прошлый раз был два года назад, и легенда, о которой говорил Хоук, использовалась для того, чтобы «Компания» не узнала, кем я являюсь на самом деле. «Компания» — это одно из многочисленных разведывательных ведомств, которыми кишит Вашингтон. Хоук считал, что им ни к чему знать об АХЕ или о том, что я Ник Картер, проходящий в базах под кодом N3. И уж тем более им не следовало знать о моей квалификации Киллмастера.
«Да, сэр», — ответил я.
«Отлично, для них тебя зовут Куинн Хардинг, — произнес Хоук. — Скоро они с тобой свяжутся». Он повесил трубку.
В этом весь Хоук. Иногда ему нравится, чтобы ты докапывался до сути дела самостоятельно.
В час ночи зазвонил телефон. Звонил человек, назвавшийся Престоном Грэмом. Голос его звучал нервно. Напряжение сквозило в каждом слоге. Я внимательно выслушал то, что он говорил, и то, чего он от меня хотел. У него был мой прямой номер, и он обращался ко мне «Куинн Хардинг».
Когда он закончил, я ответил: «Хорошо», и мы прервали связь. Я выключил лампу на ночном столике и повернулся обратно к Мишель, к её мягкому, гладкому телу и нежным, будоражащим изгибам, которые с нетерпением ждали моих рук, к её длинным бедрам и горячему, сокровенному лону между ними, всё еще хранившему влагу для меня.
Куинн Хардинг. Он существовал в папках личных дел и компьютерных базах данных. У него были банковские счета и кредитные карты. Он имел широкие связи в Европе, Южной Америке и Африке, хотя видели его там нечасто. Он владел роскошным таунхаусом в районе Ист-Сикстис на Манхэттене. Он много путешествовал. У него был инвестиционный портфель, налоговый юрист, бухгалтер и открытые счета в магазинах. Каждый год он исправно подавал налоговые декларации в IRS. Род занятий: торговец оружием.
Вооружение. Огнестрельное оружие любых видов и в любых количествах.
Вот только Куинна Хардинга не существовало. Он был полностью вымышленным, бумажным человеком. Годами я принимал это обличье, когда Хоуку было угодно временно передать меня другим разведывательным службам Вашингтона. «Куинн Хардинг» был создан ради защиты моей настоящей личности — Ника Картера — и сверхсекретного статуса организации АХЕ.
Или, как сейчас, эта личина служила прикрытием, когда я брал затяжной отдых между миссиями.
Мишель что-то пробормотала по-французски, и её тонкие руки поднялись, коснувшись ладонями обеих сторон моего лица. Она повернула мою голову так, чтобы наши губы встретились, и я ощутил мягкую влагу её рта. Её язык медленно скользнул по моим зубам, заставляя их разомкнуться.
Я перестал думать о человеке, которым не являлся.
Существовала лишь невероятная стройность её тела, тонкие кости, облаченные в шелковистую плоть, и упругие сплетения длинных, гибких мышц, покрытых настолько нежной кожей, что в это трудно было поверить.
Я притянул её ближе к себе, чувствуя, как мышцы её подтянутого живота прижимаются к моему. Её голова скользнула в ложбинку моей шеи; её зубы покусывали и щипали мою кожу, резко прижимаясь к сухожилию. Я обхватил левой рукой затылок Мишель, прижимая её лицо еще ближе к себе.
Мишель застонала, её голова покачивалась из стороны в сторону, а затем её рот оказался на моей груди; влага её губ и языка оставляла горячий след на моих ребрах. Мышцы моего живота сокращались под скользящими прикосновениями её рук.
Её пальцы скользнули вдоль моих бедер, поглаживая вверх, останавливаясь, обхватывая, лаская, а затем её тело изогнулось и сползло вниз. Я почувствовал её голову у себя в паху, ощутил жар и влажную гладкость, когда она приняла меня в свой рот, и почувствовал собственное мощное напряжение.
Её волосы были длинными и шелковистыми. Мои пальцы наматывали их пряди на себя. Форма её головы отчетливо отпечатывалась в моей ладони.
И когда я больше не мог этого терпеть, я дотянулся обеими руками вниз, подхватил её под мышки и одним мощным движением потянул вверх, перевернув её изысканное тело на спину. Её ноги раздвинулись; её руки направили меня в то темное, горячее, тайное место, которое мы оба так сильно любили.
А затем — толчки, ласки, быстро, медленно и снова быстро; её стоны становились всё громче, её руки лежали на моей спине, пальцы скрючились, ногти впивались в мои плечи и талию в слепом исступлении страсти, она яростно выгибалась подо мной в неудержимых ритмичных спазмах.
Опустошенные, мы лежали вместе. Теперь её руки стали нежными; они гладили мою спину плавными, успокаивающими движениями, а кожа её ладоней излучала мягкое тепло.
Она прошептала: «Это было хорошо, mon cher. Лучше всего, oui?»
«Да», — хрипло ответил я.
«Я люблю тебя, Куинн», — тихо сказала Мишель.
Куинн.
Это имя вернуло меня к реальности.
Это был Куинн Хардинг, а не Ник Картер, кто занимался любовью с этой стройной, невероятно красивой французской девушкой. Она знала именно Куинна Хардинга, а не Ника Картера, агента АХЕ, Киллмастера N3.
Кто-то там, снаружи, хотел убить Куинна Хардинга.
Или они знали, что мы — один и тот же человек?
Бар находился на Третьей авеню, в районе Восьмидесятых улиц. Это была одна из тех последних местных таверн, всё еще цеплявшихся за жизнь с тех времен, когда многоквартирные дома были забиты ирландскими семьями, чья стряпня наполняла коридоры едким запахом вареной капусты и говядины, и когда авеню даже в яркий день была затенены черными скелетными конструкциями надземных железнодорожных путей. Теперь и надземка, и ирландцы исчезли — исчезли так много лет назад, что мало кто о них помнил, и уж точно не молодые секретарши и младшие менеджеры, которые хлынули в отремонтированные таунхаусы и выпотрошенные, перестроенные старые дома.
Я зашел внутрь с яркого солнечного света, ослепленный полумраком бара. Опилки на промасленных, покоробленных досках пола. Запах прогорклого пива. Запах дезинфицирующих таблеток из писсуаров в мужском туалете.
Я замер прямо у входа, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Спустя какое-то время я смог разглядеть длинную стойку из красного дерева и полированный латунный поручень для ног, тянувшийся вдоль нее на высоте около восьми дюймов от пола. Зеркало за барной стойкой потеряло большую часть своего серебряного напыления, а то, что осталось, было сильно изъедено и потускнело. Трое мужчин сидели в кабинке ближе к задней части зала. Еще трое устроились у стойки. Никто не обратил на меня внимания.
Я подошел к бару.
— «Харп», — сказал я бармену и подождал, пока тот принесет мне бутылку пива «Харп» и стакан, после чего наполнил его.
Я достал пачку сигарет, щелчком выдвинул одну наполовину и поднес к губам. Пачку я положил на стойку рядом со своим пивом. Снова полез в карман и вытащил книжку спичек. Я открыл обложку, оторвал одну спичку и чиркнул ей. Прикурив сигарету, я положил спички рядом с сигаретами, оставив обложку открытой, причем две спички согнул так, чтобы они торчали вверх. На остальных мужчин у стойки я не обращал никакого внимания.
В без пятнадцати минут часа один из мужчин, сидевших в кабинке, поднялся, подошел к стойке и встал вплотную ко мне. Это был крупный человек с жесткими седыми волосами, в которых еще сохранились следы былой рыжины.
— Повтори-ка, — бросил он бармену, протягивая свой стакан.
Он пошарил в кармане рубашки, пока не вытащил смятую пачку сигарет. Он разорвал остатки фольги, чтобы добраться до последних нескольких штук, выудил одну и сунул в рот. Затем полез рукой в карман в поисках спичек. Книжка, которую он достал, оказалась пустой.
— У вас прикурить не найдется, случайно? — спросил он меня.
Я указал на спички, лежащие на столешнице.
— Угощайтесь.
Мужчина взял книжку и оторвал одну из двух спичек, которые я согнул в вертикальное положение. Он прикурил сигарету. Затем сам согнул еще одну спичку вверх и небрежно бросил книжку обратно на стойку.
Бармен вернулся с его наполненным стаканом и снова отошел.
Мужчина сказал мне:
— Если хотите присоединиться к нам...
— Да, — ответил я, забрал свой пивной стакан и бутылку «Харпа». Мы вдвоем направились к кабинке.
Галлахер сел, посмотрел на меня и сразу перешел к делу.
— Девчонка уже у нас, — сказал он со своим сочным ирландским выговором, постукивая указательным пальцем по моему рукаву. — И это не то же самое, как если бы мы взяли её здесь, в Штатах, где можно привлечь ваше ФБР. Гарда (полиция Ирландии) и близко не стоит по уровню с ФБР. Они просто стадо олухов, когда сталкиваются с таким человеком, как я.
Он ухмыльнулся мне, широко блеснув крепкими зубами.
— Мало того, — добавил он, подмигивая, — удивительно, как много людей среди Гарды нам сочувствуют.
— Прово? (Временная Ирландская республиканская армия) — спросил я. — Вы из них?
Ухмылка Галлахера стала еще шире.
— А есть какая-то разница, парень?
— Думаю, нет.
— Чем меньше ты знаешь, тем лучше для всех нас, — отрезал Галлахер. — Мы можем быть Прово, а можем быть и силами Ассоциации обороны Ольстера.
— Только не после того, как вы упомянули Гарду, — подловил я его. — Да и девчонку забрали из аэропорта Шаннон. Эйре, а не Северная Ирландия.
— А ты сообразительный, — с восхищением произнес Галлахер, — раз так цепляешься за слова.
— Какое отношение всё это имеет ко мне? — спросил я. — Где в этой схеме моё место?
— Ну, — протянул Галлахер, — дело вот в чем. Всё устроено так, что никто не пострадает. Нам нужен выкуп, понимаешь? Бог свидетель, у нас и так достаточно кровопролития, чтобы проливать чью-то кровь понапрасну.
— Вы хоть понимаете, против кого прете? — спросил я. — И вы всё еще утверждаете, что не ищете кровопролития?
Галлахер потер большим пальцем левой руки костяшки правой. Затем подушечкой левого большого пальца почесал кончик носа.
— Э-э-э, — протянул он, — они тоже не горят желанием пускать кровь. Они захотят вернуть свою девочку домой в целости и сохранности. Как-никак, она единственный ребенок.
— А что потом? Думаете, они не станут охотиться за вами?
— Охотиться за кем? — бросил вызов Галлахер. — За мной? После сегодняшней ночи меня уже не будет в этой стране.
— А эти двое, например?
— Кто? Дули и О'Рурк? Дули ничего не сможет вам рассказать, потому что сам ничего не знает. А О'Рурк знает не больше того, что я тебе уже выложил. Ты же не станешь разбивать телефон за то, что он принес тебе плохие новости, верно?
— Они могут. За ними такое водилось.
Галлахер покачал head:
— Нет, — сказал он. — Всё пройдет тихо, и никто не пострадает. У них есть деньги, понимаешь. То, что мы просим, для них не такая уж огромная сумма, чтобы поднимать шум. Они захотят провернуть всё так же тихо, как и мы. «Теневые деньги», кажется, так это у вас называется. Им бы не хотелось привлекать к ним внимание.
— Сколько вы просите?
— Столько, сколько набежит по этому списку, — ответил Галлахер, подталкивая ко мне через стол лист бумаги. — Ты у нас эксперт. Для того ты здесь и сидишь.
Я посмотрел на бумагу. Я изучил колонку наименований и количество по каждой позиции. Галлахер наблюдал за мной. Дули допил остатки пива из своего стакана. О'Рурк потянулся и неловко заерзал на жесткой деревянной скамье кабинки.
Наконец я поднял глаза и постучал пальцем по бумаге.
— Если вы сможете это достать — если сможете это купить, — то всё, что здесь написано, потянет примерно на два миллиона долларов.
— Нам так и говорили, — спокойно произнес Галлахер. — Но, как я уже сказал, нас не волнует, сколько это стоит. Пусть об этом у них голова болит. Нам нужны стволы.
— Автоматические винтовки, пистолеты-пулеметы, минометы, пистолеты, боеприпасы. Вот что я здесь вижу.
— Не забудь про пластид, — добавил Галлахер. — Это и детонаторы.
— Мне всё это очень не нравится, — сказал я и пододвинул бумагу обратно к нему.
— Тебе и не должно нравиться. У тебя в этом деле выбора не больше, чем было у девчонки.
— Это угроза?
Галлахер покачал головой:
— Нет. Вы пойдете с нами, потому что покупка и продажа подобного добра — это ваш бизнес, мистер Хардинг. Вы не просто срубите немного прибыли, вы еще и девчонке поможете.
— А если они подумают, что я в доле? Если они решат, что я один из вас, как долго, по-вашему, я после этого проживу?
Галлахер терпеливо пояснил:
— Я же сказал, всё чертовски умно продумано. Они выбрали тебя. Не мы. Когда мы вышли на них в первый раз, понадобился посредник, которому могли бы доверять обе стороны. Поэтому мы попросили их самих составить список из дюжины имен; из них мы выбрали шесть, потом они отобрали трех, затем мы выбрали одного, и из двух последних имен они утвердили финальное. Выбор пал на тебя. Так что если у кого и возникнут сомнения на твой счет, то скорее у нас, а не у них.
— А как насчет этих двоих? — спросил я, кивая на О'Рурка и Дули.
— Я же сказал, они — просто телефоны.
— Это как?
— Ты звонишь любому из них, когда захочешь передать мне весточку, — ответил Галлахер.
— И они наберут тебя?
Галлахер покачал головой:
— О нет. Если бы они знали номер, по которому меня можно найти, это стоило бы им жизни. Кое-кто будет звонить им каждый день, чтобы узнать, нет ли от тебя сообщения для передачи дальше. Это ради безопасности, понимаешь. Если мы не сможем связываться с кем-то из них ежедневно, что ж... тем хуже для девчонки.
— Думаю, мне стоит упомянуть об этом, когда я буду говорить с ними.
— Обязательно. Я именно поэтому и рассказал тебе, как устроена схема. Нам бы не хотелось, чтобы Дули или О'Рурку досталось за то, что они просто помогли. Они — телефоны, понимаешь. Кто-то ведь должен выполнять эту работу.
— И когда вы отпустите девчонку?
— Когда примем груз с оружием, — отрезал Галлахер.
— Вы же не ждете, что я буду контрабандой ввозить его в Ирландию для вас?
— Нет. Это было бы выше твоих возможностей, — согласился Галлахер. — Мы люди разумные. Мы примем груз в море и сами займемся доставкой. В этом деле мы посильнее тебя будем.
— И вы, конечно, не хотите, чтобы я знал, где именно груз пойдет на берег, верно?
— И это тоже, — Галлахер на секунду задумался. — Разве что можешь передать им, что о девчонке заботятся так, будто она наша родная. Никто к ней пальцем не прикоснулся. Ну или...
— Если только выкуп не будет выплачен.
— Ну, само собой, — серьезно произнес Галлахер. — Это уже совсем другая история. Надеемся, до этого не дойдет.
— И вас это нисколько не покоробит? Такая молодая девушка. Чуть старше подростка.
Лицо Галлахера превратилось в каменную глыбу.
— Ровно настолько же, насколько меня коробит, когда я отправляю кого-то из наших парней на задание в Белфаст, и беднягу там убивают. Но это будет сделано, мистер Хардинг. Поверьте мне.
Он пододвинул мне через стол книжку спичек. Я подобрал её.
— А это зачем?
— Реклама «Бара Салливана». Дули или О'Рурк. Без разницы, с кем из них ты будешь говорить. Номер телефона напечатан на обложке. Кто-то из них будет находиться здесь каждый день с половины шестого до семи вечера. Когда нам ждать от тебя известий?
— Мне нужно передать информацию Грэму. Через несколько дней, самое большее.
— Не затягивай, — бросил Галлахер, поднимаясь из кабинки. Листы бумаги он оставил лежать на столе передо мной. Список Галлахера. О'Рурк и Дули тоже встали.
Галлахер снова ухмыльнулся мне и спросил:
— Кстати, парень, твое имя Куинн. Ты случайно не из ирландцев?
Я покачал головой:
— Это сокращение от Куинси. Куинси Адамс Хардинг — моё полное имя.
— Англичанин, выходит?
— Понятия не имею, — солгал я. — Меня взяли из приюта в Сиэтле. Во мне может быть намешано что угодно.
— Ну ладно... — протянул Галлахер.
— Это твой человек напал на меня вчера вечером с ножом? — резко спросил я, обрывая его на полуслове.
Если я думал застать его врасплох, то просчитался. Он лишь сочувственно покачал головой.
— Суровый город, этот ваш Нью-Йорк, — заметил он. — Так тебя вчера еще и ограбить пытались?
— Забудь, — бросил я.
— Выпей еще пива, прежде чем уйти, — похлопал меня по плечу Галлахер. — Торопиться некуда, парень.
Они втроем вышли из бара. Я подобрал два листа бумаги, сложил их и припрятал в нагрудный карман пиджака. Из музыкального автомата неслась песня Марго «Destination Donegal». Я проводил взглядом закрывшуюся за троицей дверь салуна и начал было выбираться из кабинки, чтобы последовать за ними. Тяжелая ручища опустилась на мое плечо, вдавливая меня обратно в сиденье.
— Он не любит, когда за ним ходят, — раздался хриплый голос.
Я повернул голову. Громила с красным лицом, накачанными плечами и сломанным носом строил из себя крутого, да и сам, вероятно, считал себя таковым.
— Сядь, — сказал я ему. — Сядь и выпей со мной пива.
Он нагнулся, чтобы протиснуться в кабинку напротив меня. И ровно в этот момент моя рука мертвой хваткой обхватила горлышко одной из пивных бутылок и наотмашь обрушил её ему на голову. Бутылка с треском разлетелась о его висок. Глаза громилы остекленели и закрылись, а его туловище тяжело рухнуло на столешницу.
Я встал, держа в руке бутылку, только теперь её конец был отбит — получилась зазубренная, острая и смертоносная «розочка».
Двое мужчин у стойки взглянули на меня и тут же отвернулись. Бармен наблюдал за мной с абсолютно невозмутимым лицом.
Я быстро вышел наружу.
Яркий солнечный свет ударил мне в глаза. Ни Галлахера, ни двух его подручных нигде не было видно. Впрочем, я на это и не рассчитывал. Тех нескольких секунд, на которые меня задержали, им вполне хватило, чтобы завернуть за угол, прыгнуть в машину и скрыться.