Тагор Рабиндранат. Коллекция Рабиндраната Тагора: 50 классических произведений Рабиндраната Тагора

Тагор Рабиндранат
Коллекция Рабиндраната Тагора: 50 классических произведений Рабиндраната Тагора

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]

Ссылки:

Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками

Оставить комментарий © Copyright Тагор Рабиндранат Размещен: 04/06/2026, изменен: 04/06/2026. 2313k. Статистика. Роман: Проза Скачать FB2		Ваша оценка:

Содержание

TOC \h

Сборплодов

III

VII

VIII

XII

XIII

XIV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

ХL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

LII

LIII

ЛИВ

ЛВ

LVI

LVII

LVIII

ЛИКС

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

III

LXXXIV

ГРЕБЦЫ

LXXXV

ПЕСНЯ ПОБЕЖДЕННЫХ

LXXXVI

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

ВВЕДЕНИЕ В ГИТАНДЖАЛИ

III

Гитанджали

Бродячие птицы

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

Полумесяц

ДОМ

НА БЕРЕГУ МОРЯ

ИСТОЧНИК

ПУТЬРЕБЕНКА

НЕЗАМЕЧЕННОЕ ЗРЕЛИЩЕ

ПОХИТИТЕЛЬ СНА

НАЧАЛО

МИР РЕБЕНКА

КОГДА И ПОЧЕМУ

КЛЕВЕТА

СУДЬЯ

ИГРУШКИ

АСТРОНОМ

ОБЛАКА И ВОЛНЫ

ЦВЕТОК ЧАМПА

СКАЗОЧНАЯ СТРАНА

СТРАНА ИЗГНАННИКОВ

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИКИ

МОРЯК

ДАЛЬНИЙ БЕРЕГ

ШКОЛА ЦВЕТОВ

ТОРГОВЕЦ

СОЧУВСТВИЕ

ПРИЗВАНИЕ

ПРЕВОСХОДЯЩИЙ

МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ

АВТОРСТВО

ЗЛОЙ ПОЧТАЛЬОН

ГЕРОЙ

КОНЕЦ

ОТЗЫВ

ПЕРВЫЕ ЖАСМИНЫ

БАНЬЯНОВОЕ ДЕРЕВО

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

ДАР

МОЯ ПЕСНЯ

РЕБЕНОК-АНГЕЛ

ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

Дом и мир

Глава Первая

Глава Вторая

Глава Третья

Глава Четвертая

Глава Пятая

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая

Глава Девятая

Глава Десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Король Темной комнаты

III

VII

VIII

XII

XIII

XIV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО

АКТ I

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

АКТ II

Голодные камни и другие истории

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГОЛОДНЫЕ КАМНИ

ПОБЕДА

ЖИЛ - БЫЛ КОРОЛЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

МОЙ ГОСПОДИН, МЛАДЕНЕЦ

III

КАРТОЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО

III

VII

ПРЕДАННЫЙ

миссия

III

БАБУ Из НАЯНДЖОРА

ЖИВОЙ ИЛИ МЕРТВЫЙ?

III

"МЫ КОРОНУЕМ ТЕБЯ КОРОЛЕМ"

ОТРЕЧЕНИЕ

III

КАБУЛИВАЛЛАХ

МАСТЕР МАШАИ

СУБХА

ПОТЕРПЕВШИЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

СЫН РАШМАНИ

SĀDHANĀ

Творческое Единство

РЕЛИГИЯ ПОЭТА

ТВОРЧЕСКИЙ ИДЕАЛ

РЕЛИГИЯ ЛЕСА

ИНДИЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕЛИГИЯ

ВОСТОК И ЗАПАД

СОВРЕМЕННАЯ ЭПОХА

ДУХ СВОБОДЫ

НАЦИЯ

ЖЕНЩИНА И ДОМ

ВОСТОЧНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Читра

СЦЕНА I

СЦЕНА II

СЦЕНА III

СЦЕНА IV

СЦЕНА V

СЦЕНА VI

СЦЕНА VII

СЦЕНА VIII

СЦЕНА IX

МАШИ

СКЕЛЕТ

БЛАГОПРИЯТНОЕ ВИДЕНИЕ

ВЫСШАЯ НОЧЬ

РАДЖА И РАНИ

ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

ЗАГАДКА РЕШЕНА

СТАРШАЯ СЕСТРА

ЛЕСТНИЦА У РЕКИ

СПАСЕН

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ СОСЕДКА

Проблески Бенгалии

Дух Японии

Беглец

Коллекция Рабиндраната Тагора: 50 классических произведений

Содержание

• Сборплодов

• Я

• II

• III

• IV

• V

• VI

• VII

• VIII

• IX

• X

• XI

• XII

• XIII

• XIV

• XV

• XVI

• XVII

• XVIII

• XIX

• XX

• XXI

• XXII

• XXIII

• XXIV

• XXV

• XXVI

• XXVII

• XXVIII

• XXIX

• ХХХ

• XXXI

• XXXII

• XXXIII

• XXXIV

• XXXV

• XXXVI

• XXXVII

• XXXVIII

• XXXIX

• ХL

• XLI

• XLII

• XLIII

• XLIV

• XLV

• XLVI

• XLVII

• XLVIII

• XLIX

• L

• LI

• LII

• LIII

• ЛИВ

• ЛВ

• LVI

• LVII

• LVIII

• ЛИКС

• LX

• LXI

• LXII

• LXIII

• LXIV

• LXV

• LXVI

• LXVII

• LXVIII

• LXIX

• LXX

• LXXI

• LXXII

• LXXIII

• LXXIV

• LXXV

• LXXVI

• LXXVII

• LXXVIII

• LXXIX

• LXXX

• LXXXI

• LXXXII

• LXXXIII

• Я

• II

• III

• LXXXIV

• ГРЕБЦЫ

• LXXXV

• ПЕСНЯ ПОБЕЖДЕННЫХ

• LXXXVI

• ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

• ВВЕДЕНИЕ В ГИТАНДЖАЛИ

• Я

• II

• III

• Гитанджали

• Бродячие птицы

• 1

• 2

• 3

• 4

• 5

• 6

• 7

• 8

• 9

• 10

• 11

• 12

• 13

• 14

• 15

• 16

• 17

• 18

• 19

• 20

• 21

• 22

• 23

• 24

• 25

• 26

• 27

• 28

• 29

• 30

• 31

• 32

• 33

• 34

• 35

• 36

• 37

• 38

• 39

• 40

• 41

• 42

• 43

• 44

• 45

• 46

• 47

• 48

• 49

• 50

• 51

• 52

• 53

• 54

• 55

• 56

• 57

• 58

• 59

• 60

• 61

• 62

• 63

• 64

• 65

• 66

• 67

• 68

• 69

• 70

• 71

• 72

• 73

• 74

• 75

• 76

• 77

• 78

• 79

• 80

• 81

• 82

• 88

• 84

• 85

• 86

• 87

• 88

• 89

• 90

• 91

• 92

• 93

• 94

• 95

• 96

• 97

• 98

• 99

• 100

• 101

• 102

• 103

• 104

• 105

• 106

• 107

• 108

• 109

• 110

• 111

• 112

• 113

• 114

• 115

• 116

• 117

• 118

• 119

• 120

• 121

• 122

• 123

• 124

• 125

• 126

• 127

• 128

• 129

• 130

• 131

• 132

• 133

• 134

• 135

• 136

• 137

• 138

• 139

• 140

• 141

• 142

• 143

• 144

• 145

• 146

• 147

• 148

• 149

• 150

• 151

• 152

• 153

• 154

• 155

• 156

• 157

• 158

• 159

• 160

• 161

• 162

• 163

• 164

• 165

• 166

• 167

• 168

• 169

• 170

• 171

• 172

• 173

• 174

• 175

• 176

• 177

• 178

• 179

• 180

• 181

• 182

• 183

• 184

• 185

• 186

• 187

• 188

• 189

• 190

• 191

• 192

• 193

• 194

• 195

• 196

• 197

• 198

• 199

• 200

• 201

• 202

• 203

• 204

• 205

• 206

• 207

• 208

• 209

• 210

• 211

• 212

• 213

• 214

• 215

• 216

• 217

• 218

• 219

• 220

• 221

• 222

• 223

• 224

• 225

• 226

• 227

• 228

• 229

• 230

• 231

• 232

• 233

• 234

• 235

• 236

• 237

• 238

• 239

• 240

• 241

• 242

• 243

• 244

• 245

• 246

• 247

• 248

• 249

• 250

• 251

• 252

• 253

• 254

• 255

• 256

• 257

• 258

• 259

• 260

• 261

• 262

• 263

• 264

• 265

• 266

• 267

• 268

• 269

• 270

• 271

• 272

• 273

• 274

• 275

• 276

• 277

• 278

• 279

• 280

• 281

• 282

• 283

• 284

• 285

• 286

• 287

• 288

• 289

• 290

• 291

• 292

• 293

• 294

• 295

• 296

• 297

• 298

• 299

• 300

• 301

• 302

• 303

• 304

• 305

• 306

• 307

• 308

• 309

• 310

• 311

• 312

• 313

• 314

• 315

• 316

• 317

• 318

• 319

• 320

• 321

• 322

• 323

• 324

• 325

• 326

• Полумесяц

• ДОМ

• НА БЕРЕГУ МОРЯ

• ИСТОЧНИК

• ПУТЬРЕБЕНКА

• НЕЗАМЕЧЕННОЕ ЗРЕЛИЩЕ

• ПОХИТИТЕЛЬ СНА

• НАЧАЛО

• МИР РЕБЕНКА

• КОГДА И ПОЧЕМУ

• КЛЕВЕТА

• СУДЬЯ

• ИГРУШКИ

• АСТРОНОМ

• ОБЛАКА И ВОЛНЫ

• ЦВЕТОК ЧАМПА

• СКАЗОЧНАЯ СТРАНА

• СТРАНА ИЗГНАННИКОВ

• ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

• БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИКИ

• МОРЯК

• ДАЛЬНИЙ БЕРЕГ

• ШКОЛА ЦВЕТОВ

• ТОРГОВЕЦ

• СОЧУВСТВИЕ

• ПРИЗВАНИЕ

• ПРЕВОСХОДЯЩИЙ

• МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

• ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ

• АВТОРСТВО

• ЗЛОЙ ПОЧТАЛЬОН

• ГЕРОЙ

• КОНЕЦ

• ОТЗЫВ

• ПЕРВЫЕ ЖАСМИНЫ

• БАНЬЯНОВОЕ ДЕРЕВО

• БЛАГОСЛОВЕНИЕ

• ДАР

• МОЯ ПЕСНЯ

• РЕБЕНОК-АНГЕЛ

• ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

• Дом и мир

• Глава Первая

• Глава Вторая

• Глава Третья

• Глава Четвертая

• Глава Пятая

• Глава Шестая

• Глава Седьмая

• Глава Восьмая

• Глава Девятая

• Глава Десятая

• Глава одиннадцатая

• Глава двенадцатая

• Король Темной комнаты

• Я

• II

• III

• IV

• V

• VI

• VII

• VIII

• IX

• X

• XI

• XII

• XIII

• XIV

• XV

• XVI

• XVII

• XVIII

• XIX

• XX

• ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

• ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО

• АКТ I

• ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

• АКТ II

• Голодные камни и другие истории

• ПРЕДИСЛОВИЕ

• ГОЛОДНЫЕ КАМНИ

• ПОБЕДА

• ЖИЛ - БЫЛ КОРОЛЬ

• ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

• МОЙ ГОСПОДИН, МЛАДЕНЕЦ

• Я

• II

• III

• КАРТОЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО

• Я

• II

• III

• IV

• V

• VI

• VII

• ПРЕДАННЫЙ

• Я

• II

• миссия

• Я

• II

• III

• IV

• V

• БАБУ Из НАЯНДЖОРА

• Я

• II

• ЖИВОЙ ИЛИ МЕРТВЫЙ?

• Я

• II

• III

• IV

• V

• "МЫ КОРОНУЕМ ТЕБЯ КОРОЛЕМ"

• ОТРЕЧЕНИЕ

• Я

• II

• III

• IV

• КАБУЛИВАЛЛАХ

• МАСТЕР МАШАИ

• СУБХА

• ПОТЕРПЕВШИЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

• СЫН РАШМАНИ

• SĀDHANĀ

• Творческое Единство

• РЕЛИГИЯ ПОЭТА

• ТВОРЧЕСКИЙ ИДЕАЛ

• РЕЛИГИЯ ЛЕСА

• ИНДИЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕЛИГИЯ

• ВОСТОК И ЗАПАД

• СОВРЕМЕННАЯ ЭПОХА

• ДУХ СВОБОДЫ

• НАЦИЯ

• ЖЕНЩИНА И ДОМ

• ВОСТОЧНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

• Читра

• СЦЕНА I

• СЦЕНА II

• СЦЕНА III

• СЦЕНА IV

• СЦЕНА V

• СЦЕНА VI

• СЦЕНА VII

• СЦЕНА VIII

• СЦЕНА IX

• МАШИ

• СКЕЛЕТ

• БЛАГОПРИЯТНОЕ ВИДЕНИЕ

• ВЫСШАЯ НОЧЬ

• РАДЖА И РАНИ

• ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

• ЗАГАДКА РЕШЕНА

• СТАРШАЯ СЕСТРА

• ЛЕСТНИЦА У РЕКИ

• СПАСЕН

• МОЯ ПРЕКРАСНАЯ СОСЕДКА

• Проблески Бенгалии

• Дух Японии

• Беглец

OceanofPDF.com

Сборплодов

OceanofPDF.com

ПРИКАЖИ мне, и я соберу свои плоды и принесу их полными корзинами в твой двор, хотя некоторые потеряны, а некоторые недозрели.

Ибо время года отяжелело от своей полноты, и в тени раздается жалобная пастушья свирель.

Прикажи мне, и я отправлюсь в плавание по реке.

Мартовский ветер раздражителен, превращая вялые волны в шепот.

Сад отдал все свои силы, и в томительный вечерний час зов доносится из твоего дома на берегу в лучах заходящего солнца.

OceanofPDF.com

МОЯ жизнь в молодости была подобна цветку - цветку, который распускает один-два лепестка от своего изобилия и никогда не чувствует утраты, когда весенний ветерок приходит просить милостыню у ее двери.

Сейчас, на закате юности, моя жизнь подобна плоду, которому нечего терять, и он ждет возможности предложить себя полностью, со всем своим сладостным грузом.

OceanofPDF.com

III

Является ли летний фестиваль праздником только свежих цветов, а не увядших листьев и блеклых цветов?

Созвучна ли песня моря только набегающим волнам?

Разве она не поет вместе с набегающими волнами?

Драгоценности вплетены в ковер, на котором стоит мой король, но есть терпеливые комья земли, ожидающие, когда к ним прикоснутся его ноги.

Немногие мудрецы и великие сидят рядом с моим Господином, но он заключил глупца в свои объятия и навеки сделал меня своим слугой.

OceanofPDF.com

Утром я ПРОСНУЛАСЬ и нашла его письмо.

Я не знаю, что там написано, потому что не умею читать.

Я оставлю мудреца наедине с его книгами, не буду беспокоить его, ибо кто знает, сможет ли он прочесть, что написано в письме.

Позволь мне приложить его ко лбу и прижать к сердцу.

Когда ночь затихнет и одна за другой появятся звезды, я разложу его у себя на коленях и буду молчать.

Шелестящие листья прочтут мне это вслух, стремительный ручей пропоет это, и семь мудрых звезд споют это мне с неба.

Я не могу найти то, что ищу, я не могу понять, чему я хотел бы научиться; но это непрочитанное письмо облегчило мое бремя и превратило мои мысли в песни.

OceanofPDF.com

ГОРСТЬ пыли могла скрыть твой сигнал, когда я не знал его значения.

Теперь, когда я стал мудрее, я прочел это во всем, что скрывало это раньше.

Она раскрашена лепестками цветов; волны высвечивают ее из своей пены; холмы держат ее высоко на своих вершинах.

Я отвернулся от тебя, поэтому читал буквы криво и не понимал их значения.

OceanofPDF.com

ТАМ, где проложены дороги, я сбиваюсь с пути.

В широкой воде, в голубом небе нет ни единой линии пути.

Путь скрыт крыльями птиц, звездными огнями, цветами времен года странствий.

И я спрашиваю свое сердце, несет ли его кровь мудрость невидимого пути.

OceanofPDF.com

VII

УВЫ, я не могу оставаться в доме, и дом перестал быть для меня домом, ибо зовет вечный Странник, он идет по дороге.

Звук его шагов отдается у меня в груди; мне больно!

Ветер усиливается, море стонет. Я оставляю все свои заботы и сомнения, чтобы последовать за бездомным течением, ибо Незнакомец зовет меня, он идет по дороге.

OceanofPDF.com

VIII

БУДЬ готов отправиться в путь, сердце мое! и пусть задержатся те, кто должен.

Ибо твое имя было произнесено в утреннем небе.

Никого не ждите!

Бутон жаждет ночи и росы, но распустившийся цветок взывает к свободе света.

Разрывай свои ножны, сердце мое, и выходи наружу!

OceanofPDF.com

КОГДА я задерживался среди своих накопленных сокровищ, я чувствовал себя червем, который питается в темноте плодом там, где он родился.

Я покидаю эту тюрьму разложения.

Меня не волнует заплесневелая тишина, ибо я отправляюсь на поиски вечной молодости; Я выбрасываю все, что не соответствует моей жизни и не так легко, как мой смех.

Я мчусь сквозь время, и, о сердце мое, в твоей колеснице танцует поэт, который поет, странствуя.

OceanofPDF.com

Ты взял меня за руку и привлек к себе, усадил на возвышение перед всеми людьми, пока я не стала робкой, неспособной пошевелиться и идти своей дорогой; сомневаясь и дискутируя на каждом шагу, чтобы не наступить на какую-нибудь занозу их немилости.

Наконец-то я свободен!

Раздался удар, зазвучал барабан оскорблений, мое место низко зарыто в пыль.

Мои пути открыты передо мной.

Мои крылья полны желания взмыть в небо.

Я иду присоединиться к падающим звездам полуночи, погрузиться в глубокую тень.

Я подобен гонимой бурей летней туче, которая, сбросив свою золотую корону, висит, как меч-молния, на цепи молний.

В отчаянной радости я бегу по пыльной тропе презираемых; Я приближаюсь к твоему последнему приветствию.

Ребенок находит свою мать, когда покидает ее утробу.

Когда я разлучусь с тобой, буду изгнан из твоего дома, я смогу свободно видеть твое лицо.

OceanofPDF.com

ЭТА моя цепочка с драгоценными камнями украшает меня только для того, чтобы посмеяться надо мной.

Он оставляет синяки на моей шее, он душит меня, когда я изо всех сил пытаюсь его сорвать.

Это сжимает мне горло, это заглушает мое пение.

Если бы я только могла отдать его в твои руки, мой господин, я была бы спасена.

Возьми это у меня, а взамен привяжи мне к себе гирлянду, потому что мне стыдно стоять перед тобой с этой украшенной драгоценностями цепочкой на шее.

OceanofPDF.com

XII

ДАЛЕКО внизу текла Джамна, быстрая и чистая, вверху хмурился выступающий берег.

Вокруг громоздились холмы, темные от лесов и изрезанные бурными потоками.

Говинда, великий учитель сикхов, сидел на скале, читая священные Писания, когда Рагхунатх, его ученик, гордый своим богатством, подошел, поклонился ему и сказал: “Я принес свой жалкий подарок, недостойный вашего принятия”.

Сказав это, он показал учителю пару золотых браслетов, украшенных дорогими камнями.

Мастер взял один из них, покрутил вокруг пальца, и бриллианты метнули снопы света.

Внезапно она выскользнула у него из рук и покатилась по берегу в воду.

“Увы”, - закричал Рагхунатх и прыгнул в ручей.

Учитель уткнулся в свою книгу, а вода удержала и спрятала то, что украла, и пошла своим путем.

Дневной свет померк, когда Рагхунатх вернулся к учителю усталый и промокший.

Он тяжело дышал и сказал: “Я все еще могу вернуть его, если ты покажешь мне, где он упал”.

Учитель взял оставшийся браслет и, бросив его в воду, сказал: “Вот он”.

OceanofPDF.com

XIII

Двигаться - значит каждое мгновение встречаться с тобой, Попутчик!

Это значит петь под топот своих ног.

Тот, кого касается твое дыхание, не скользит под прикрытием берега.

Он безрассудно расправляет парус по ветру и мчится по бурлящей воде.

Тот, кто распахивает свои двери и выходит вперед, получает ваше приветствие.

Он остается не для того, чтобы подсчитывать свои приобретения или оплакивать свои потери; его сердце отбивает барабанный бой, готовя его к маршу, ибо это значит шагать вместе с вами на каждом шагу,

Попутчик!

OceanofPDF.com

XIV

МОЯ порция лучшего в этом мире достанется из твоих рук: таково было твое обещание.

Поэтому твой свет сияет в моих слезах.

Я боюсь быть ведомым другими, чтобы не упустить тебя, ждущего на каком-нибудь повороте дороги, чтобы быть моим проводником.

Я иду своим собственным путем, пока сама моя глупость не заманит тебя к моей двери.

Ибо ты обещаешь мне, что моя порция лучшего в этом мире будет исходить из твоих рук.

OceanofPDF.com

ТВОЯ речь проста, мой Господин, но не та, что говорят о тебе те, кто говорит о тебе.

Я понимаю голос твоих звезд и молчание твоих деревьев.

Я знаю, что мое сердце раскрылось бы, как цветок; что моя жизнь наполнилась из скрытого источника.

Твои песни, словно птицы из пустынной снежной страны, летят, чтобы свить свои гнезда в моем сердце, спасаясь от апрельского тепла, и я довольствуюсь ожиданием веселого сезона.

OceanofPDF.com

XVI

ОНИ знали дорогу и пошли искать тебя по узкому переулку, но я бродил по улице в ночи, потому что был невежественен.

Я был недостаточно образован, чтобы бояться тебя в темноте, поэтому неосознанно появился на твоем пороге.

Мудрый упрекнул меня и велел убираться прочь, ибо я шел не той дорогой.

Я с сомнением отвернулась, но ты крепко держал меня, и их ругань с каждым днем становилась все громче.

OceanofPDF.com

XVII

Я ПРИНЕС из дома свою глиняную лампу и крикнул: “Идите, дети, я освещу вам путь!”

Ночь все еще была темной, когда я вернулся, оставив дорогу в тишине, крича: “Зажги меня, о Огонь! ибо моя глиняная лампа лежит разбитая в пыли!”

OceanofPDF.com

XVIII

Нет: не тебе раскрывать бутоны, превращаясь в цветы.

Встряхните бутон, ударьте по нему; заставить его расцвести выше ваших сил.

Ты пачкаешь его своим прикосновением, ты разрываешь его лепестки на куски и рассыпаешь их в пыль.

Но ни красок, ни аромата не появляется.

Ах! не тебе раскрывать бутон в цветок.

Тот, кто может раскрыть бутон, делает это так просто.

Он бросает на нее взгляд, и жизненный сок разливается по ее венам.

При его дыхании цветок расправляет крылья и трепещет на ветру.

Цвета переливаются, как тоска по сердцу, аромат раскрывает сладкую тайну.

Тот, кто может раскрыть бутон, делает это так просто.

OceanofPDF.com

XIX

Садовник СУДА сорвал из своего аквариума последний лотос, оставшийся после опустошительной зимы, и пошел продавать его царю у дворцовых ворот.

Там он встретил путешественника, который сказал ему: “Спроси свою цену за последний лотос — я предложу его Господу Будде”.

Суда сказал: “Если ты заплатишь одну золотую машу, она будет твоей.

Путешественник заплатил.

В этот момент вышел царь и пожелал купить цветок, ибо он направлялся к Господу Будде, и он подумал: “Было бы прекрасно положить к его ногам лотос, который расцвел зимой”.

Когда садовник сказал, что ему предложили золотую машу, король предложил ему десять, но путешественник удвоил цену.

Садовник, будучи жадным, вообразил большую выгоду от того, ради кого они торговались. Он поклонился и сказал: “Я не могу продать этот лотос”.

В тихой тени манг-рощи за городской стеной Суда предстал перед Господом Буддой, на устах которого было безмолвие любви, а глаза сияли покоем, подобно утренней звезде омытой росой осени.

Судас посмотрел ему в лицо, положил лотос к его ногам и склонил голову в пыль.

Будда улыбнулся и спросил: “Чего ты хочешь, сын мой?”

- Малейшее прикосновение твоих ног! - воскликнул Суда.

OceanofPDF.com

СДЕЛАЙ меня своим поэтом, о Ночь, скрытая Ночь!

Есть те, кто целую вечность сидел безмолвно в твоей тени; позволь мне произнести их песни.

Вознеси меня на свою колесницу без колес, бесшумно переходящую из мира в мир, ты, королева во дворце времени, ты, мрачно прекрасная!

Многие вопрошающие умы украдкой проникали в твой двор и бродили по твоему дому без ламп в поисках ответов.

Из многих сердец, пронзенных стрелой радости из рук Неизвестного, вырвались радостные песнопения, сотрясающие тьму до основания.

Эти бодрствующие души с удивлением взирают при свете звезд на сокровище, которое они внезапно нашли.

Сделай меня их поэтом, о Ночь, поэтом твоего бездонного безмолвия.

OceanofPDF.com

XXI

Однажды я встречу Жизнь внутри себя, радость, которая скрывается в моей жизни, хотя дни загромождают мой путь своей праздной пылью.

Я узнавал его мельком, и его прерывистое дыхание коснулось меня, на некоторое время наполнив мои мысли благоуханием.

Однажды я встречу Радость без меня, которая обитает за завесой света, и буду стоять в переполняющем одиночестве, где все вещи воспринимаются как их создатель.

OceanofPDF.com

XXII

ЭТО осеннее утро устало от избытка света, и если твои песни станут прерывистыми и вялыми, подари мне ненадолго свою флейту.

Я буду играть с ним так, как мне заблагорассудится, — теперь беру его на колени, теперь касаюсь губами, теперь держу рядом с собой на траве.

Но в торжественной вечерней тишине я соберу цветы, украшу его венками, я наполню его благоуханием; Я буду поклоняться ему с зажженной лампадой.

Тогда ночью я приду к тебе и верну тебе твою флейту.

Ты сыграешь на нем музыку полуночи, когда одинокий полумесяц блуждает среди звезд.

OceanofPDF.com

XXIII

Разум поэта парит и танцует на волнах жизни среди голосов ветра и воды.

Теперь, когда солнце село и потемневшее небо опускается на море, как опущенные ресницы на усталый глаз, пришло время взяться за перо и позволить своим мыслям погрузиться на дно бездны среди вечной тайны этого безмолвия.

OceanofPDF.com

XXIV

Ночь темна, и твой сон глубок в тишине моего существа.

Проснись, о Боль Любви, ибо я не знаю, как открыть дверь, и я стою снаружи.

Часы ждут, звезды наблюдают, ветер стих, тишина тяжела на моем сердце.

Проснись, Любимая, проснись! наполни мою пустую чашу до краев и дыханием песни разогрей ночь.

OceanofPDF.com

XXV

Утренняя птица поет.

Откуда он узнал об утре до того, как оно наступило, и когда драконья ночь все еще держит небо в своих холодных черных кольцах?

Скажи мне, утренняя птица, как сквозь двойную ночь неба и листьев он нашел дорогу в твой сон, посланец с востока?

Мир не поверил тебе, когда ты закричал: “Солнце в пути, ночи больше нет”.

О спящий, проснись!

Обнажите лоб, ожидая первого благословения света, и пойте вместе с утренней птицей в радостной вере.

OceanofPDF.com

XXVI

Нищий во мне поднял свои худые руки к беззвездному небу и закричал в ухо ночи своим голодным голосом.

Его молитвы были обращены к слепой Тьме, которая лежала подобно падшему богу на пустынных небесах потерянных надежд.

Крик желания кружил над пропастью отчаяния, как плачущая птица над своим пустым гнездом.

Но когда утро бросило якорь у Восточного края, нищий во мне вскочил и закричал:

“Благословен я, что глухая ночь отвергла меня, что ее сундук был пуст”.

Он воскликнул: “О Жизнь, о Свет, ты драгоценна! и драгоценна радость, которая наконец-то познала тебя!”

OceanofPDF.com

XXVII

САНАТАН перебирал четки на берегу Ганги, когда к нему подошел брамин в лохмотьях и сказал: “Помогите мне, я беден!”

“Моя чаша для подаяний - это все, что принадлежит мне, - сказал Санатан. - Я раздал все, что у меня было”.

“Но мой господь Шива явился мне во сне, - сказал Брамин, - и посоветовал мне прийти к тебе”.

Санатан вдруг вспомнил, что подобрал бесценный камень среди гальки на берегу реки и, подумав, что он может кому-нибудь понадобиться, спрятал его в песке.

Он указал на это место брахману, который, удивляясь, откопал камень.

Брамин сидел на земле и размышлял в одиночестве, пока солнце не скрылось за деревьями, и пастухи не разошлись по домам со своим скотом.

Затем он встал, медленно подошел к Санатану и сказал: “Учитель, дай мне хотя бы малую толику богатства, которое презирает все богатства мира”.

И он бросил драгоценный камень в воду.

OceanofPDF.com

XXVIII

РАЗ за разом я приходил к вашим воротам с поднятыми руками, прося все больше и больше.

Ты отдавал и отдавал, то в медленной мере, то во внезапном избытке.

Что-то я брал, а что-то ронял; что-то давило мне на руки; что-то я превращал в игрушки и ломал их, когда уставал; пока обломки и запасы твоих подарков не становились огромными, скрывая тебя, и непрерывное ожидание не истощало мое сердце.

Возьми, о, возьми — теперь это стало моим криком.

Разбей все из этой нищенской чаши: погаси этот светильник назойливого наблюдателя: возьми меня за руки, подними меня из все еще собирающейся кучи твоих даров в голую бесконечность твоего малолюдного присутствия.

OceanofPDF.com

XXIX

ТЫ поместил меня в число тех, кто потерпел поражение.

Я знаю, что не мое дело ни побеждать, ни выходить из игры.

Я окунусь в бассейн, хотя и для того, чтобы опуститься на дно.

Я буду играть в игру, ведущую к моей гибели.

Я поставлю на кон все, что у меня есть, а когда потеряю свой последний пенни, поставлю на кон самого себя, и тогда, думаю, я выиграю, несмотря на свое полное поражение.

OceanofPDF.com

ХХХ

Радостная улыбка озарила небо, когда ты одел мое сердце в лохмотья и отправил его просить милостыню на дорогу.

Она ходила от двери к двери, и много раз, когда ее миска была почти полна, ее грабили.

В конце утомительного дня она подошла к воротам твоего дворца, держа в руках свою жалкую чашу, и ты подошел, взял ее за руку и усадил рядом с собой на свой трон.

OceanofPDF.com

XXXI

“КТО из вас возьмет на себя обязанность накормить голодных?” Господь Будда спросил своих последователей, когда в Шравасти свирепствовал голод.

Ратнакар, банкир, опустил голову и сказал: “Нужно гораздо больше, чем все мое богатство, чтобы накормить голодных”.

Джейсен, главнокомандующий королевской армией, сказал: “Я бы с радостью отдал всю свою жизнь, но в моем доме недостаточно еды”.

Дхармапаал, владевший обширными акрами земли, сказал со вздохом: “Демон засухи высосал мои поля досуха. Я не знаю, как платить королевские взносы.

Затем поднялась Суприя, дочь нищего.

Она поклонилась всем и кротко сказала: “Я накормлю голодных”.

“Как!” - воскликнули они в удивлении. “Как ты можешь надеяться выполнить эту клятву?”

“Я самый бедный из вас всех, ” сказал Суприя, “ в этом моя сила. В каждом из ваших домов есть моя казна и мои запасы”.

OceanofPDF.com

XXXII

МОЙ король был мне неизвестен, поэтому, когда он потребовал свою дань, я имел смелость думать, что скроюсь, оставив свои долги неоплаченными.

Я бежал и скрывался за своей дневной работой и своими ночными мечтами.

Но его заявления преследовали меня с каждым моим вздохом.

Таким образом, я пришел к пониманию того, что он знает меня, и не осталось места, которое принадлежало бы мне.

Теперь я хочу положить все к его ногам и получить право на свое место в его королевстве.

OceanofPDF.com

XXXIII

КОГДА я думал, что создам тебя, образ из моей жизни, которому будут поклоняться мужчины, я принес свою пыль, желания и все свои цветные иллюзии и мечты.

Когда я попросил тебя создать в моей жизни образ из твоего сердца, чтобы ты любил его, ты принес свой огонь и силу, истину, красоту и покой.

OceanofPDF.com

XXXIV

“СИР, - доложил слуга царю, - святой Нароттам ни разу не соизволил войти в ваш царственный храм.

- Он поет хвалу Богу под деревьями у открытой дороги. В храме нет верующих.

“Они слетаются вокруг него, как пчелы вокруг белого лотоса, не обращая внимания на золотой сосуд с медом”.

Царь, раздосадованный в глубине души, подошел к тому месту, где Нароттам сидел на траве.

Он спросил его: “Отец, зачем покидать мой храм с золотым куполом и сидеть в пыли снаружи, проповедуя Божью любовь?”

“Потому что Бога нет в твоем храме”, - сказал Нароттам.

Король нахмурился и сказал: “Знаешь ли ты, что двадцать миллионов золотых ушло на создание этого чуда искусства, и оно было посвящено Богу с помощью дорогостоящих обрядов?”

“Да, я это знаю”, - ответил Нароттам. “Это было в тот год, когда тысячи ваших людей, чьи дома были сожжены, тщетно просили о помощи у вашей двери.

И Бог сказал: “Бедное создание, которое не может дать приюта своим братьям, построило бы мой дом!"

И он занял свое место вместе с теми, кто не имел укрытия, под деревьями у дороги.

- И в этом золотом пузыре нет ничего, кроме горячего пара гордыни.

Король в гневе воскликнул: “Покидай мою землю”.

Спокойно сказал святой: “Да, изгони меня, как ты изгнал моего Бога”.

OceanofPDF.com

XXXV

Труба лежит в пыли.

Ветер устал, свет погас.

Ах, злой день!

Придите, бойцы, со своими флагами, и певцы со своими боевыми песнями!

Придите, пилигримы марша, спешащие в свой путь!

Труба лежит в пыли, ожидая нас.

Я направлялся в храм со своими вечерними подношениями, ища место отдыха после дневного пыльного труда, надеясь, что мои раны исцелятся, а пятна на моей одежде побелеют, когда я нашел твою трубу, лежащую в пыли.

Не пора ли мне было зажечь вечернюю лампу?

Разве ночь не пела свою колыбельную звездам?

О ты, кроваво-красная роза, мои маки сна побледнели и увяли!

Я был уверен, что мои скитания закончились и все мои долги уплачены, когда внезапно наткнулся на твою трубу, лежащую в пыли.

Порази мое сонное сердце своим очарованием юности!

Пусть моя радость жизни вспыхнет огнем. Пусть стрелы пробуждения пронзят сердце ночи, и дрожь ужаса сотрясет слепоту и паралич.

Я пришел поднять твою трубу из праха.

Сон больше не для меня — мой путь будет проходить сквозь ливень стрел.

Некоторые выбегут из своих домов и придут ко мне, некоторые будут плакать.

Некоторые в своих постелях будут ворочаться и стонать в страшных снах.

Ибо сегодня ночью затрубит твоя труба.

У тебя я просил покоя только для того, чтобы обрести стыд.

Теперь я стою перед тобой — помоги мне облачиться в мои доспехи!

Пусть сильные удары неприятностей зажгут огонь в моей жизни.

Пусть мое сердце бьется от боли, как барабан твоей победы.

Мои руки будут совершенно опустошены, чтобы взять твою трубу.

OceanofPDF.com

XXXVI

КОГДА, обезумев от своего веселья, они подняли пыль, чтобы запачкать твое одеяние, о Прекрасная, у меня заболело сердце.

Я воззвал к тебе и сказал: “Возьми свой жезл наказания и суди их”.

Утренний свет упал на эти глаза, красные от ночного веселья; место белой лилии приветствовало их обжигающее дыхание; звезды сквозь глубину священной тьмы смотрели на их разгул — на тех, кто поднимал пыль, пачкая твое одеяние, о Прекрасная!

Твое судилище было в цветущем саду, в пении птиц весной: на тенистых берегах реки, где деревья бормотали в ответ на рокот волн.

О мой Возлюбленный, они были безжалостны в своей страсти.

Они рыскали в темноте, чтобы украсть твои украшения, чтобы исполнить свои собственные желания.

Когда они ударили тебя и тебе стало больно, это пронзило меня до костей, и я воззвала к тебе и сказала: “Возьми свой меч, о мой Возлюбленный, и суди их!”

Ах, но твое правосудие было бдительным.

Материнские слезы были пролиты над их дерзостью; нерушимая вера влюбленного спрятала копья их восстания в своих собственных ранах.

Твой суд был в немой боли бессонной любви, в румянце целомудренной, в ночных слезах опустошенной, в бледном утреннем свете прощения.

О Ужасный, они в своей безрассудной жадности ночью взобрались на твои ворота, вломились в твой склад, чтобы ограбить тебя.

Но вес их добычи становился все больше, он был слишком тяжел, чтобы нести его или убирать с собой.

Тогда я воззвал к тебе и сказал: "Прости их, о Ужасный!"

Твое прощение разразилось бурями, повергая их вниз, рассеивая их кражи в пыли.

Твое прощение было в громовом камне, в кровавом ливне, в гневном красном свете заката.

OceanofPDF.com

XXXVII

УПАГУПТА, ученик Будды, спал в пыли у городской стены Матхуры.

Все лампы были погашены, все двери закрыты, а все звезды скрыты хмурым августовским небом.

Чьи это были ноги, звякнувшие браслетами, внезапно коснувшиеся его груди?

Он испуганно проснулся, и свет женской лампы ударил в его снисходительные глаза.

Это была танцующая девушка, усыпанная драгоценностями, закутанная в бледно-голубую мантию, опьяненная вином своей юности.

Она опустила лампу и увидела юное лицо, сурово красивое.

“Прости меня, юный аскет, - сказала женщина, - соблаговоли прийти в мой дом. Пыльная земля - неподходящее ложе для тебя”.

Аскет ответил: “Женщина, иди своей дорогой; когда придет время, я приду к тебе”.

Внезапно черная ночь обнажила свои зубы во вспышке молнии.

На краю неба завыла буря, и женщина задрожала от страха.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ветви придорожных деревьев горели от цветов.

Издалека в теплом весеннем воздухе доносились веселые звуки флейты.

Горожане отправились в лес, на фестиваль цветов.

С середины неба на тени безмолвного города смотрела полная луна.

Юный аскет шел по пустынной улице, в то время как над головой изнывающий от любви кельс призывал с ветвей манго свои бессонные жалобы.

Упагупта прошел через городские ворота и остановился у основания крепостного вала.

Какая женщина лежала в тени стены у его ног, пораженная черной заразой, ее тело было покрыто язвами, ее поспешно увезли из города?

Аскет сел рядом с ней, положив ее голову себе на колени, смочил ее губы водой и намазал ее тело бальзамом.

“Кто ты, милосердный?” - спросила женщина.

“Наконец-то пришло время навестить тебя, и я здесь”, - ответил молодой аскет.

OceanofPDF.com

XXXVIII

ЭТО не просто любовная игра между нами, мой любимый.

Снова и снова обрушивались на меня грозовые ночи, задувая мою лампу: сгущались темные сомнения, стирая все звезды с моего неба.

Снова и снова берега прорывались, позволяя наводнению уносить мой урожай, и вопли и отчаяние разрывали мое небо от края до края.

Так я узнал, что в твоей любви есть удары боли, а не холодная апатия смерти.

OceanofPDF.com

XXXIX

Стена распадается на части, внутрь врывается свет, подобный божественному смеху.

Победа, о Свет!

Сердце ночи пронзено!

Своим сверкающим мечом разруби надвое клубок сомнений и слабых желаний!

Победа!

Приди, Неумолимый!

Приди, ты, ужасный в своей белизне.

О Свет, твой барабан звучит в марше огня, и красный факел высоко поднят; смерть умирает во вспышке великолепия!

OceanofPDF.com

ХL

О ОГОНЬ, брат мой, я пою тебе о победе.

Ты - ярко-красный образ пугающей свободы.

Ты размахиваешь руками в небе, ты проводишь своими порывистыми пальцами по струнам арфы, твоя танцевальная музыка прекрасна.

Когда мои дни закончатся и врата откроются, ты сожжешь дотла эту путаницу из рук и ног.

Мое тело станет единым целым с тобой, мое сердце будет захвачено вихрями твоего безумия, и обжигающий жар, который был моей жизнью, вспыхнет и смешается с твоим пламенем.

OceanofPDF.com

XLI

Лодочник ночью пересекает бурное море.

Мачта болит из-за того, что ее полные паруса наполнены сильным ветром.

Ужаленное клыками ночи небо падает на море, отравленное черным страхом.

Невидимые волны разбивают свои головы о темноту, и Лодочник пересекает бушующее море.

Лодочник вышел, я не знаю, на какое свидание, пугая ночь внезапной белизной своих парусов.

Я не знаю, на каком берегу он наконец высаживается, чтобы добраться до безмолвного двора, где горит лампа, и найти ее, которая сидит в пыли и ждет.

Что это за поиски, которые заставляют его лодку не обращать внимания ни на шторм, ни на темноту?

Он увешан драгоценными камнями и жемчугом?

Ах, нет, Лодочник не приносит с собой никаких сокровищ, а только белую розу в руке и песню на устах.

Это для той, кто бодрствует в одиночестве по ночам с горящей лампой.

Она живет в придорожной хижине. Ее распущенные волосы развеваются по ветру и закрывают глаза.

Шторм завывает сквозь ее сломанные двери, свет мерцает в глиняной лампе, отбрасывая тени на стены.

Сквозь вой ветра она слышит, как он зовет ее по имени, ту, чье имя неизвестно.

Прошло много времени с тех пор, как Лодочник отплыл. Пройдет много времени, прежде чем рассветет и он постучит в дверь.

Барабаны не будут бить, и никто ничего не узнает.

Только свет наполнит дом, благословенна будет пыль, и сердце возрадуется.

Все сомнения исчезнут в тишине, когда Лодочник пристает к берегу.

OceanofPDF.com

XLII

Я ЦЕПЛЯЮСЬ за этот живой плот, за свое тело, в узком потоке моих земных лет.

Я оставляю его, когда переход заканчивается. А потом?

Я не знаю, являются ли свет там и тьма одним и тем же.

Неизвестное - это вечная свобода:

Он безжалостен в своей любви.

Он сокрушает раковину в поисках жемчужины, безмолвный в тюрьме тьмы.

Ты размышляешь и плачешь об ушедших днях, бедное сердце!

Радуйтесь, что эти дни еще впереди!

Час пробил, о паломник!

Вам пора разойтись в разные стороны!

Его лицо снова откроется, и вы встретитесь.

OceanofPDF.com

XLIII

НАД реликвией Господа Будды царь Бимбисар построил святилище - приветствие из белого мрамора.

Вечером туда приходили все невесты и дочери королевского дома, чтобы принести цветы и зажечь лампы.

Когда сын в свое время стал королем, он смыл вероучение своего отца кровью и зажег жертвенные костры из его священных книг.

Осенний день угасал. Приближался вечерний час богослужения.

Шримати, служанка королевы, преданная Господу Будде, совершив омовение святой водой и украсив золотой поднос лампадами и свежими белыми цветами, молча подняла свои темные глаза на лицо королевы.

Королева содрогнулась от страха и сказала: “Разве ты не знаешь, глупая девчонка, что смерть - это наказание для того, кто приносит поклонение святилищу Будды?

- Такова воля короля.

Шримати поклонилась королеве и, отвернувшись от двери, подошла и встала перед Амитой, новобрачной королевского сына.

Держа на коленях зеркало из полированного золота, новобрачная заплетала свои темные длинные локоны и красила красное пятно удачи на проборе.

У нее задрожали руки, когда она увидела молодую служанку, и она воскликнула: “Какой страшной опасности ты хочешь подвергнуть меня! Оставь меня сию же минуту”.

Принцесса Шукля сидела у окна и читала свой роман при свете заходящего солнца.

Она вздрогнула, увидев у своей двери служанку со священными подношениями.

Ее книга упала с колен, и она прошептала на ухо Шримати: “Не бросайся навстречу смерти, отважная женщина!”

Шримати ходила от двери к двери. Она подняла голову и воскликнула: “О женщины из царского дома, поторопитесь!

“Пришло время поклонения нашему Господу!”

Некоторые закрывали двери перед ее носом, а некоторые оскорбляли ее.

Последний отблеск дневного света угас на бронзовом куполе дворцовой башни.

На углах улиц сгустились глубокие тени: городская суета стихла: гонг в храме Шивы возвестил время вечерней молитвы.

В темноте осеннего вечера, глубокой, как прозрачное озеро, звезды пульсировали светом, когда стражники дворцового сада были поражены, увидев сквозь деревья ряд ламп, горящих в святилище Будды.

Они бежали с обнаженными мечами, крича: “Кто ты такой, глупец, не боящийся смерти?”

“Я Шримати, - ответил приятный голос, - слуга Господа Будды”.

В следующее мгновение кровь ее сердца окрасила холодный мрамор в красный цвет.

И в тихий звездный час погас свет последнего светильника поклонения у подножия святилища.

OceanofPDF.com

XLIV

День, который стоит между тобой и мной, отвешивает свой последний прощальный поклон.

Ночь опускает вуаль на ее лицо и скрывает единственную лампу, горящую в моей комнате.

Твой темный слуга приходит бесшумно и расстилает свадебный ковер, чтобы ты могла занять свое место там наедине со мной в безмолвной тишине до конца ночи.

OceanofPDF.com

XLV

МОЯ ночь прошла на ложе печали, и мои глаза устали. Мое тяжелое сердце еще не готово встретить утро с его переполняющими радостями.

Набрось завесу на этот обнаженный свет, отведи в сторону от меня эту ослепительную вспышку и танец жизни.

Пусть мантия нежной тьмы укроет меня своими складками и укроет мою боль ненадолго от давления мира.

OceanofPDF.com

XLVI

Прошло то время, когда я мог отплатить ей за все, что получил.

Ее ночь нашла свое утро, и ты заключил ее в свои объятия; и тебе я приношу мою благодарность и мои дары, которые были предназначены для нее.

За все обиды, нанесенные ей, я прихожу к тебе за прощением.

Я предлагаю к твоим услугам те цветы моей любви, которые оставались в бутоне, когда она ждала, когда они распустятся.

OceanofPDF.com

XLVII

Я НАШЕЛ несколько своих старых писем, тщательно спрятанных в ее шкатулке, — несколько маленьких игрушек на память, с которыми она могла поиграть.

С робким сердцем она попыталась украсть эти мелочи из бурного потока времени и сказала: “Это только мое!”

Ах, теперь нет никого, кто мог бы предъявить на них права, кто мог бы заплатить их цену любящей заботой, и все же они все еще здесь.

Несомненно, в этом мире есть любовь, способная спасти ее от полной потери, даже такая, как ее любовь, которая с такой нежной заботой сохранила эти письма.

OceanofPDF.com

XLVIII

ПРИВНЕСИ красоту и порядок в мою несчастную жизнь, женщина, как ты привнесла их в мой дом, когда была жива.

Сметите пыльные осколки часов, наполните пустые банки и почините все, чем пренебрегли.

Затем откройте внутреннюю дверь святилища, зажгите свечу, и давайте встретимся там в тишине перед нашим Богом.

OceanofPDF.com

XLIX

Когда настраивали струны, мне было очень больно, мой Учитель!

Начни свою музыку, и позволь мне забыть боль; позволь мне ощутить в красоте то, что было у тебя на уме в те безжалостные дни.

Убывающая ночь задерживается у моих дверей, позволь ей проститься с песнями.

Вложи свое сердце в струны моей жизни, мой Учитель, в мелодии, которые нисходят с твоих звезд.

OceanofPDF.com

ВО вспышке молнии на мгновение я увидел необъятность твоего творения в моей жизни — творения через множество смертей из мира в мир.

Я плачу о своем недостоинстве, когда вижу свою жизнь в руках ничего не значащих часов, — но когда я вижу ее в твоих руках, я знаю, что она слишком драгоценна, чтобы быть растраченной среди теней.

OceanofPDF.com

Я ЗНАЮ, что когда-нибудь в тусклом конце дня солнце попрощается со мной.

Пастухи будут играть на своих свирелях под баньяновыми деревьями, а скот пастись на склоне у реки, в то время как мои дни будут проходить во тьме.

Это моя молитва, чтобы я мог узнать, прежде чем уйду, почему земля призвала меня в свои объятия.

Почему ее ночная тишина говорила мне о звездах, а ее дневной свет превратил мои мысли в цветок.

Прежде чем я уйду, позволь мне задержаться над своим последним припевом, завершая его музыкой, пусть зажжется лампа, чтобы увидеть твое лицо и сплетенный венок, чтобы увенчать тебя.

OceanofPDF.com

LII

ЧТО это за музыка, в такт которой сотрясается мир?

Мы смеемся, когда оно бьется о гребень жизни, мы сжимаемся в ужасе, когда оно возвращается во тьму.

Но спектакль тот же самый, который приходит и уходит в ритме бесконечной музыки.

Ты прячешь свое сокровище на ладони, а мы кричим, что нас ограбили.

Но как бы вы ни открывали и закрывали ладонь, выигрыш и проигрыш одинаковы.

В игре, в которую вы играете сами с собой, вы проигрываете и выигрываете одновременно.

OceanofPDF.com

LIII

Я целовал этот мир своими глазами и членами; я окутал его в своем сердце бесчисленными складками; я наполнял его дни и ночи мыслями, пока мир и моя жизнь не стали единым целым, — и я люблю свою жизнь, потому что я люблю свет неба, так окутавший меня.

Если покинуть этот мир так же реально— как полюбить его, тогда во встрече и расставании в жизни должен быть смысл.

Если бы эта любовь была обманута в смерти, тогда язва этого обмана разъела бы все сущее, а звезды съежились бы и почернели.

OceanofPDF.com

ЛИВ

Облако сказало мне: “Я исчезаю”; Ночь сказала: “Я погружаюсь в огненный рассвет”.

Боль сказала: “Я остаюсь в глубоком молчании, как его след”.

“Я умираю во всей полноте”, - сказала мне моя жизнь.

Земля сказала: “Мои огни целуют твои мысли каждое мгновение”.

“Дни проходят, - сказала Любовь, - но я жду тебя”.

Смерть сказала: “Я веду лодку твоей жизни через море”.

OceanofPDF.com

ЛВ

Поэт ТУЛСИДАС, погруженный в раздумья, бродил у берегов Ганга, в том уединенном месте, где сжигают своих мертвецов.

Он нашел женщину, сидящую в ногах трупа своего покойного мужа, нарядно одетую, как на свадьбу.

Увидев его, она встала, поклонилась ему и сказала: “Позволь мне, Учитель, с твоим благословением последовать за моим мужем на небеса”.

“К чему такая спешка, дочь моя?” - спросил Тулсидас. “Разве эта земля не принадлежит Тому, Кто сотворил небеса?”

“Я не стремлюсь к небесам”, - сказала женщина. “Я хочу своего мужа”.

Тулсидас улыбнулся и сказал ей: “Возвращайся домой, дитя мое. Не пройдет и месяца, как ты найдешь своего мужа”.

Женщина вернулась с радостной надеждой. Тулсидас приходил к ней каждый день и внушал ей возвышенные мысли, пока ее сердце не наполнилось до краев божественной любовью.

Едва прошел месяц, как к ней пришли соседи и спросили: “Женщина, ты нашла своего мужа?”

Вдова улыбнулась и ответила: “Да”.

Они нетерпеливо спросили: “Где он?”

“В моем сердце мой господь, единый со мной”, - сказала женщина.

OceanofPDF.com

LVI

Ты подошел на мгновение ко мне и прикоснулся ко мне великой тайной женщины, которая есть в сердце творения.

Она, которая вечно возвращает Богу его собственное истекшее крыло сладости; она - вечно свежая красота и юность природы; она танцует в бурлящих потоках и поет в утреннем свете; она вздымающимися волнами вскармливает жаждущую землю; в ней Вечное Единое распадается надвое в радости, которая больше не может сдерживать себя, и переполняется болью любви.

OceanofPDF.com

LVII

КТО она, живущая в моем сердце, женщина, навсегда покинутая?

Я ухаживал за ней, но мне не удалось завоевать ее. Я украсил ее венками и пел ей хвалу.

На мгновение на ее лице засияла улыбка, затем она исчезла.

“Ты не доставляешь мне радости”, - воскликнула она, женщина в горе.

Я купил ей браслеты на ножках, украшенные драгоценными камнями, и обмахивал ее веером, усыпанным драгоценными камнями; я постелил ей постель на золотом ложе.

В ее глазах мелькнул огонек радости, затем он погас.

“Мне это не доставляет радости”, - воскликнула она, как женщина в печали.

Я усадил ее на триумфальную колесницу и повез из конца в конец земли.

Покоренные сердца склонялись к ее ногам, и в небе раздавались аплодисменты.

В ее глазах на мгновение вспыхнула гордость, затем они затуманились слезами.

“Я не испытываю радости от побед”, - воскликнула она, как женщина в горе.

Я спросил ее: “Скажи мне, кого ты ищешь?”

Она только сказала: “Я жду его с неизвестным именем”.

Проходят дни, и она плачет: “Когда же придет мой возлюбленный, которого я не знаю, и который будет известен мне навсегда?”

OceanofPDF.com

LVIII

ТЫ - свет, который пробивается из тьмы, и добро, которое прорастает из расколотого сердца раздора.

Твой дом, который открывается миру, и любовь, которая зовет на поле битвы.

Твой дар, который все еще является приобретением, когда все становится потерей, и жизнь, которая течет через пещеры смерти.

Твои небеса лежат в обычной пыли, и ты рядом со мной, ты рядом со всеми.

OceanofPDF.com

ЛИКС

КОГДА усталость дороги наваливается на меня, и жажда знойного дня; когда призрачные часы сумерек отбрасывают свои тени на мою жизнь, тогда я взываю не только к твоему голосу, мой друг, но и к твоему прикосновению.

В моем сердце боль из-за бремени его богатств, не отданных тебе.

Протяни свою руку сквозь ночь, позволь мне держать ее, наполнять и хранить; позволь мне почувствовать ее прикосновение на все удлиняющемся отрезке моего одиночества.

OceanofPDF.com

Аромат кричит в бутоне: “Ах, день уходит, счастливый день весны, а я пленница лепестков!”

Не падай духом, робкое создание! Ваши путы разорвутся, бутон распустится в цветок, и когда вы умрете в полноте жизни, даже тогда весна будет жить.

Аромат вздымается и трепещет внутри бутона, восклицая: “Ах, боже мой, часы проходят, а я все еще не знаю, куда я иду и что именно ищу!”

Не падай духом, робкое создание! Весенний ветерок услышал твое желание, день не закончится, пока ты не исполнишь свое существо.

Будущее для нее темно, и запах кричит в отчаянии: “Ах я, по чьей вине моя жизнь стала такой бессмысленной?

“Кто может сказать мне, зачем я вообще существую?” Не падай духом, робкое создание! Близок идеальный рассвет, когда вы соедините свою жизнь со всей жизнью и, наконец, узнаете свое предназначение.

OceanofPDF.com

LXI

ОНА все еще ребенок, милорд.

Она бегает по твоему дворцу и играет, а заодно пытается сделать из тебя игрушку.

Она не обращает внимания, когда ее волосы распадаются, а небрежная одежда волочится по пыли.

Она засыпает, когда вы заговариваете с ней, но не отвечает - и цветок, который вы дарите ей утром, выскальзывает из ее рук в пыль.

Когда разражается буря и небо окутывает тьма, она не спит; ее куклы разбросаны по земле, и она в ужасе цепляется за тебя.

Она боится, что может потерпеть неудачу в служении вам.

Но ты с улыбкой наблюдаешь за ее игрой.

Ты ее знаешь.

Ребенок, сидящий в пыли, - твоя предназначенная невеста; ее игра успокоится и углубится в любовь.

OceanofPDF.com

LXII

“ЧТО, кроме неба, о Солнце, может вместить твой образ?”

“Я мечтаю о тебе, но никогда не смогу надеяться служить тебе”, - заплакала капля росы и сказала: “Я слишком мала, чтобы взять тебя к себе, великий господин, и вся моя жизнь - слезы”.

“Я освещаю безграничное небо, но могу отдаться крошечной капле росы”, - так сказало Солнце. “Я стану всего лишь искоркой света и наполню тебя, и твоя маленькая жизнь будет смеющимся шаром”.

OceanofPDF.com

LXIII

НЕ для меня любовь, которая не знает ограничений, но подобна пенящемуся вину, которое, лопнув в одно мгновение, иссякнет впустую.

Пошли мне любовь, прохладную и чистую, как твой дождь, который благословляет жаждущую землю и наполняет уютные глиняные кувшины.

Пошли мне любовь, которая проникла бы в центр бытия и оттуда распространилась бы подобно невидимому соку по ветвящемуся древу жизни, давая начало плодам и цветам.

Пошли мне любовь, которая сохраняет сердце спокойным от полноты покоя.

OceanofPDF.com

LXIV

Солнце село на западном берегу реки, среди лесной чащи.

Мальчики-отшельники пригнали скот домой и сели вокруг костра, чтобы послушать учителя, Гуатаму, когда пришел незнакомый мальчик, приветствовал его фруктами и цветами и, низко поклонившись ему в ноги, заговорил птичьим голосом: "Господь, я пришел к тебе, чтобы ты наставил меня на путь высшей Истины.

“Меня зовут Сатьякама”.

“Да пребудет благословение над твоей головой”, - сказал учитель.

“Из какого ты клана, дитя мое? Стремиться к высшей мудрости подобает только брахману”.

“Господин, - ответил мальчик, - я не знаю, из какого я клана. Я пойду и спрошу свою мать”.

Сказав это, Сатьякакричма попрощался и, перейдя вброд неглубокий ручей, вернулся в хижину своей матери, которая стояла в конце песчаной пустоши на краю спящей деревни.

В комнате тускло горела лампа, и мать стояла в темноте у двери, ожидая возвращения сына.

Она прижала его к груди, поцеловала в волосы и спросила, зачем он пришел к хозяину.

“Как зовут моего отца, дорогая мама?” - спросил мальчик.

“Стремиться к высшей мудрости подобает только брахману, - сказал мне Господь Гуатама”.

Женщина опустила глаза и заговорила шепотом.

“В юности я был беден, и у меня было много хозяев. Ты пришла в объятия своей матери Джабалы, моя дорогая, у которой не было мужа”.

Первые лучи солнца поблескивали на верхушках деревьев лесной обители.

Ученики, со спутанными волосами, все еще мокрыми после утреннего купания, сидели под древним деревом перед учителем.

И вот пришел Сатьякама.

Он низко поклонился мудрецу в ноги и стоял молча.

“Скажи мне, - спросил его великий учитель, - из какого ты клана?”

“Мой господин, - ответил он, -я этого не знаю. Моя мать сказала, когда я спросил ее: ”В юности я служил многим господам, а ты попал в объятия своей матери Джабалы, у которой не было мужа".

Поднялся ропот, подобный сердитому жужжанию пчел, потревоженных в улье; и студенты зашумели от бесстыдной наглости этого отверженного.

Мастер Гуатама поднялся со своего места, протянул руки, прижал мальчика к груди и сказал: “Ты лучший из всех брахманов, дитя мое. Ты обладаешь благороднейшим наследием истины”.

OceanofPDF.com

LXV

МОЖЕТ быть, в этом городе есть один дом, ворота которого навсегда открываются этим утром с первыми лучами солнца, где исполняется поручение света.

Цветы распустились на живых изгородях и в садах, и, может быть, есть хоть одно сердце, которое сегодня утром нашло в них дар, отправившийся в свое путешествие из бесконечных времен.

OceanofPDF.com

LXVI

ПОСЛУШАЙ, сердце мое, в его флейте звучит музыка запаха полевых цветов, блестящих листьев и сверкающей воды, теней, звучащих от крыльев пчел.

Флейта срывает улыбку с губ моего друга и наполняет ею мою жизнь.

OceanofPDF.com

LXVII

Ты всегда остаешься один за пределами потока моих песен.

Волны моих мелодий омывают твои ноги, но я не знаю, как до них дотянуться.

Эта моя игра с тобой - игра издалека.

Это боль разлуки, которая сливается в мелодию моей флейты.

Я жду того времени, когда твоя лодка пристанет к моему берегу и ты возьмешь мою флейту в свои руки.

OceanofPDF.com

LXVIII

ЭТИМ утром ВНЕЗАПНО распахнулось окно моего сердца, окно, которое смотрит в твое сердце.

Я удивился, увидев, что имя, под которым вы меня знаете, написано апрельскими листьями и цветами, и я сидел молча.

Занавес между моими песнями и твоими на мгновение приподнялся.

Я обнаружил, что твой утренний свет был полон моих собственных беззвучных песен, которые так и не были спеты; я думал, что разучу их у твоих ног — и я сидел молча.

OceanofPDF.com

LXIX

Ты был в центре моего сердца, поэтому, когда мое сердце блуждало, оно так и не нашло тебя; ты прятался от моей любви и надежд до последнего, потому что ты всегда был в них.

Ты был самой сокровенной радостью в пьесе моей юности, но когда я был слишком занят пьесой, радость прошла мимо.

Ты пел мне в экстазе моей жизни, а я забыл спеть тебе.

OceanofPDF.com

LXX

КОГДА ты поднимаешь свою лампу к небу, она отбрасывает свет на мое лицо, и ее тень падает на тебя.

Когда я держу лампу любви в своем сердце, ее свет падает на тебя, а я остаюсь стоять позади, в тени.

OceanofPDF.com

LXXI

О волны, пожирающие небо волны, сверкающие светом, танцующие жизнью, волны бурлящей радости, несущиеся вечно.

Звезды качаются над ними, мысли всех оттенков поднимаются из глубины и рассеиваются по пляжу жизни.

Рождение и смерть возникают и исчезают в своем ритме, и чайка моего сердца расправляет крылья, крича от восторга.

OceanofPDF.com

LXXII

Радость бежала со всего мира, чтобы построить мое тело.

Небесные огни целовали и целовали ее, пока она не проснулась.

Цветы торопливого лета вздыхали в ее дыхании, а голоса ветров и воды пели в ее движениях.

Страсть прилива красок в облаках и лесах вливалась в ее жизнь, и музыка всего сущего ласкала ее конечности, придавая им форму.

Она моя невеста, она зажгла свою лампу в моем доме.

OceanofPDF.com

LXXIII

Весна с ее листьями и цветами вошла в мое тело.

Пчелы жужжат там все утро напролет, а ветер лениво играет тенями.

Из глубины моего сердца бьет сладкий фонтан.

Мои глаза омыты восторгом, как омытое росой утро, и жизнь трепещет во всех моих членах, как звучащие струны лютни.

Бродишь ли ты в одиночестве по берегу моей жизни, где бушует прилив, о возлюбленный моих бесконечных дней?

Мои мечты порхают вокруг тебя, как мотыльки со своими разноцветными крыльями?

И это твои песни отдаются эхом в темных уголках моего существа?

Кто, как не ты, может услышать гул переполненных часов, который звучит в моих жилах сегодня, радостные шаги, которые танцуют в моей груди, шум беспокойной жизни, бьющей крыльями в моем теле?

OceanofPDF.com

LXXIV

МОИ облигации разорваны, мои долги выплачены, моя дверь открыта, я хожу повсюду.

Они сидят на корточках в своем углу и ткут свою бледную паутину часов, они пересчитывают свои монеты, сидя в пыли, и перезванивают мне.

Но мой меч выкован, мои доспехи надеты, мой конь рвется бежать.

Я завоюю свое королевство.

OceanofPDF.com

LXXV

Только на днях я пришел на вашу землю, обнаженный и безымянный, с жалобным криком.

Сегодня мой голос полон радости, в то время как ты, мой господь, отойди в сторону, чтобы освободить место, которым я могу наполнить свою жизнь.

Даже когда я приношу вам в дар свои песни, у меня есть тайная надежда, что мужчины придут и полюбят меня за них.

Тебе нравится открывать для себя, что я люблю этот мир, куда ты привел меня.

OceanofPDF.com

LXXVI

Я робко прятался в тени безопасности, но теперь, когда волна радости поднимает мое сердце на гребень, мое сердце цепляется за жестокую скалу своего горя.

Я сидел один в углу своего дома, думая, что он слишком тесен для любого гостя, но теперь, когда его дверь распахивается от непрошеной радости, я обнаруживаю, что там есть место для тебя и для всего мира.

Я ходила на цыпочках, заботясь о своей персоне, надушенная и украшенная — но теперь, когда радостный вихрь поверг меня в пыль, я смеюсь и катаюсь по земле у твоих ног, как дитя.

OceanofPDF.com

LXXVII

Мир принадлежит вам сразу и навсегда.

И поскольку ты ни в чем не нуждаешься, мой король, ты не получаешь удовольствия от своего богатства.

Это как будто ничто. Поэтому с течением времени ты отдаешь мне то, что принадлежит тебе, и непрестанно завоевываешь свое царство во мне.

День за днем ты покупаешь свой восход солнца из моего сердца и обнаруживаешь, что твоя любовь воплощена в образе моей жизни.

OceanofPDF.com

LXXVIII

Птицам, которым ты дарил песни, птицы дарили тебе песни в ответ.

Ты дал мне только голос, но просил большего, и я пою.

Ты сделал свои ветры легкими, и они быстро служат тебе. Ты обременял мои руки, чтобы я сам мог облегчить их и, наконец, обрести необременительную свободу для твоего служения.

Ты создал свою Землю, наполнив ее тени осколками света.

Там ты остановился; ты оставил меня с пустыми руками в пыли, чтобы сотворить свой рай.

Всему остальному ты даешь; у меня ты просишь.

Урожай моей жизни созревает под солнцем и дождем, пока я не пожну больше, чем ты посеял, радуя твое сердце, о Хозяин золотой житницы.

OceanofPDF.com

LXXIX

ПОЗВОЛЬТЕ мне молиться не о том, чтобы меня защитили от опасностей, а о том, чтобы я бесстрашно встречал их лицом к лицу.

Позволь мне молить не об утолении моей боли, а о том, чтобы сердце победило ее.

Позволь мне искать союзников не на поле битвы жизни, а в своих собственных силах.

Позволь мне не жаждать в тревожном страхе спасения, но надеяться на терпение, чтобы завоевать свою свободу.

Даруй мне, чтобы я не был трусом, чувствуя твою милость только в своем успехе; но позволь мне ощутить твою руку в моей неудаче.

OceanofPDF.com

LXXX

ТЫ не знал себя, когда жил один, и не было крика о поручении, когда ветер дул отсюда к дальнему берегу.

Я пришел, и ты проснулась, и небеса расцвели огнями.

Ты заставил меня раскрыться множеством цветов; укачивал меня в колыбелях множества форм; прятал меня в смерти и снова находил в жизни.

Я пришел, и твое сердце затрепетало; к тебе пришли боль и радость.

Ты прикоснулся ко мне и вызвал трепет любви.

Но в моих глазах застилает пелена стыда, а в моей груди мелькает страх; мое лицо закрыто вуалью, и я плачу, когда не могу видеть тебя.

И все же я знаю бесконечную жажду в твоем сердце увидеть меня, жажду, которая взывает к моей двери при повторных стуках на рассвете.

OceanofPDF.com

LXXXI

ТЫ, в своих вневременных часах, прислушиваешься к моим приближающимся шагам, в то время как твоя радость собирается в утренних сумерках и прорывается во вспышке света.

Чем ближе я приближаюсь к тебе, тем сильнее становится пыл в танце моря.

Твой мир - ветвистая струя света, наполняющая твои руки, но твой рай находится в моем тайном сердце; оно медленно раскрывает свои бутоны в застенчивой любви.

OceanofPDF.com

LXXXII

Я БУДУ произносить твое имя, сидя в одиночестве среди теней моих безмолвных мыслей.

Я произнесу это без слов, я произнесу это бесцельно.

Ибо я подобен ребенку, который сто раз зовет свою мать, радуясь, что может сказать “Мама”.

OceanofPDF.com

LXXXIII

OceanofPDF.com

Я ЧУВСТВУЮ, что все звезды сияют во мне. Мир врывается в мою жизнь подобно наводнению.

Цветы распускаются в моем теле. Вся молодость земли и воды дымится, как фимиам, в моем сердце; и дыхание всего сущего играет на моих мыслях, как на флейте.

OceanofPDF.com

Когда мир спит, я прихожу к твоей двери.

Звезды молчат, и я боюсь петь.

Я жду и наблюдаю, пока твоя тень не пройдет по ночному балкону, и я возвращаюсь с полным сердцем.

Тогда утром я пою на обочине дороги;

Цветы в живой изгороди дают мне ответ, и утренний воздух прислушивается,

Путешественники внезапно останавливаются и смотрят мне в лицо, думая, что я назвал их по именам.

OceanofPDF.com

III

Держи меня у своей двери, всегда исполняя твои желания, и позволь мне ходить по твоему Королевству, принимая твой призыв.

Позволь мне не утонуть и не исчезнуть в глубине истомы.

Пусть моя жизнь не превратится в лохмотья из-за нищеты и расточительства.

Пусть эти сомнения не охватывают меня, как пыль отвлечений.

Позволь мне не преследовать многими путями, чтобы собрать много вещей.

Позволь мне не подчинять свое сердце ярму многих.

Позвольте мне высоко держать голову в мужестве и гордости за то, что я ваш слуга.

OceanofPDF.com

LXXXIV

OceanofPDF.com

ГРЕБЦЫ

Слышите ли вы шум смерти издалека, зов среди огненных потоков и ядовитых облаков - Зов капитана рулевому повернуть корабль к безымянному берегу, Ибо это время закончилось — время застоя в порту, — Где в бесконечном круговороте покупаются и продаются одни и те же старые товары, Где мертвые вещи дрейфуют в изнеможении и пустоте истины.

Они просыпаются во внезапном страхе и спрашивают: "Товарищи, который час пробил?Когда начнется рассвет?"Облака закрыли звезды — Кто же тогда там сможет увидеть манящий перст дня?Они выбегают с веслами в руках, кровати опустошены, мать молится, жена караулит у двери; Раздается стон расставания, который поднимается к небу, И в темноте раздается голос капитана: "Придите, моряки, ибо время в гавани закончилось!”

Все черное зло в мире вышло из берегов, Но, гребцы, займите свои места с благословением скорби в ваших душах!Кого вы обвиняете, братья? Склоните ваши головы!Этот грех был вашим и нашим.Жар, возрастающий в сердце Бога веками — трусость слабых, высокомерие сильных, жадность, порожденная процветанием, злоба обиженных, гордость расы и оскорбление человека — нарушили Божий мир, разразившись бурей.

Подобно спелому стручку, позволь буре разорвать его сердце на куски, разбрасывая раскаты грома.Прекратите свой буйный понос и самовосхваление И со спокойствием безмолвной молитвы на ваших лбах плывите к тому безымянному берегу.

Мы познали грехи и зло каждый день, и смерть мы познали; Они проходят над нашим миром, как облака, насмехающиеся над нами своим мимолетным молниеносным смехом.Внезапно они остановились, стали чудом, И люди должны предстать перед ними, говоря: "Мы не боимся тебя, о Чудовище! ибо мы жили каждый день, побеждая вас, "И мы умираем с верой в то, что Мир истинен, и Добро истинно, и истина вечна!”

Если Бессмертные не обитают в сердце смерти, Если радостный расцвет мудрости не разрывает оболочку печали, Если грех не умирает от своего собственного разоблачения, Если гордость не ломается под грузом украшений, Тогда откуда берется надежда, которая гонит этих людей из их домов, подобно звездам, несущимся навстречу своей смерти в утреннем свете?Неужели ценность крови мучеников и слез матерей будет полностью потеряна в прахе земном, не купив Небеса их ценой?И когда Человек выходит за свои смертные границы, разве Безграничное не раскрывается в этот момент?

OceanofPDF.com

LXXXV

OceanofPDF.com

ПЕСНЯ ПОБЕЖДЕННЫХ

МОЙ Хозяин приказал мне, пока я стою на обочине дороги, спеть песню Поражения, ибо это невеста, к которой Он тайно сватается.

Она надела темную вуаль, скрывающую ее лицо от толпы, но драгоценный камень поблескивает у нее на груди в темноте.

Она забыта днем, и ее ждет Божественная ночь с зажженными светильниками и мокрыми от росы цветами.

Она молчит, опустив глаза; она оставила свой дом позади, из ее дома донесся этот вой на ветру.

Но звезды поют песню вечной любви лицу, измученному стыдом и страданием.

Дверь в уединенной комнате открылась, прозвучал зов, и сердце тьмы трепещет от благоговения перед предстоящим свиданием.

OceanofPDF.com

LXXXVI

OceanofPDF.com

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

ТЕ, кто идет по пути гордыни, сокрушая своей поступью низменную жизнь, оставляя кровавые следы на нежной зелени земли;

Пусть они радуются и благодарят тебя, Господи, за этот день.

Но я благодарен, что моя судьба лежит на скромных людях, которые страдают и несут бремя власти, прячут свои лица и заглушают рыдания в темноте.

Ибо каждая вспышка их боли пульсировала в тайной глубине твоей ночи, и каждое оскорбление было собрано в твоем великом молчании. И завтра принадлежит им.

О Солнце, взойди над кровоточащими сердцами, расцветающими утренними цветами, и факельным разгулом гордыни, превратившимся в пепел.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

ВВЕДЕНИЕ В ГИТАНДЖАЛИ

OceanofPDF.com

Несколько дней назад я сказал выдающемуся бенгальскому доктору медицины: “Я не знаю немецкого, но если бы перевод немецкого поэта тронул меня, я бы пошел в Британский музей и нашел книги на английском, которые рассказали бы мне что-нибудь о его жизни и истории его мысли. Но хотя эти переводы в прозе Рабиндраната Тагора будоражат мою кровь, как ничто другое за последние годы, я ничего не узнаю о его жизни и о движениях мысли, которые сделали их возможными, если мне не расскажет какой-нибудь индийский путешественник ”. Ему показалось естественным, что я тронут, потому что он сказал: “Я читаю Рабиндраната каждый день, прочитать одну его строчку - значит забыть все беды мира ”. Я сказал: “Англичанин, живший в Лондоне во времена правления Ричарда Второго, если бы ему показали переводы из Петрарки или Данте, не нашел бы книг, которые могли бы ответить на его вопросы, но задал бы вопрос какому-нибудь флорентийскому банкиру или ломбардскому купцу, как я задаю вопрос вам. Насколько я знаю, эта поэзия настолько обильна и проста, что в вашей стране зародился новый ренессанс, и я никогда не узнаю о нем иначе, как понаслышке”. Он ответил: “У нас есть другие поэты, но нет равных ему; мы называем это эпохой Рабиндраната. Мне кажется, что ни один поэт в Европе не известен так, как он у нас. Он так же велик в музыке, как и в поэзии, и его сыновей поют от запада Индии до Бирмы, везде, где говорят на бенгальском. Он был уже знаменит в девятнадцать лет, когда написал свой первый роман; а пьесы, когда он был ненамного старше, до сих пор ставят в Калькутте. Я так восхищаюсь полнотой его жизни; когда он был очень молод, он много писал о природных объектах, он мог целыми днями сидеть в своем саду; примерно с двадцати пяти лет до тридцати пяти, когда у него было большое горе, он писал самые прекрасные любовные стихи на нашем языке”; а затем он сказал с глубоким волнением: “Словами невозможно выразить, чем я был обязан в семнадцать лет его любовным стихам. После этого его искусство стало глубже, оно стало религиозным и философским; все вдохновение человечества заключено в его гимнах. Он первый среди наших святых, кто не отказался от жизни, но говорил от самой Жизни, и именно поэтому мы дарим ему нашу любовь ”. Возможно, я изменил его хорошо подобранные слова в своей памяти, но не его мысль. “Некоторое время назад он должен был читать богослужение в одной из наших церквей — мы, члены Брахма Самадж, используем ваше слово ”церковь" по—английски - это была самая большая церковь в Калькутте, и не только она была переполнена, но и улицы были практически непроходимы из-за людей".

Ко мне приходили другие индийцы, и их почтение к этому человеку звучало странно в нашем мире, где мы скрываем большое и малое под одной и той же завесой очевидной комедии и полусерьезного обесценивания. Когда мы строили соборы, испытывали ли мы такое же почтение к нашим великим людям? “Каждое утро в три часа — я знаю, потому что видел это", — сказал мне один из них, - “он неподвижно сидит в созерцании и в течение двух часов не выходит из своих мечтаний о природе Бога. Его отец, Маха Риши, иногда сидел там весь следующий день; однажды на реке он погрузился в созерцание из-за красоты пейзажа, и гребцы прождали восемь часов, прежде чем смогли продолжить свое путешествие ”. Затем он рассказал мне о семье мистера Тагора и о том, как на протяжении многих поколений великие люди выходили из ее колыбели. “Сегодня, ” сказал он, “ здесь есть Гогонендранатх и Абаниндранат Тагор, которые являются художниками; и Двиджендранатх, брат Рабиндраната, который является великим философом. Белки срываются с ветвей и взбираются к нему на колени, а птицы садятся ему на руки”. Я замечаю в мышлении этих людей ощущение видимой красоты и смысла, как если бы они придерживались доктрины Ницше о том, что мы не должны верить в моральную или интеллектуальную красоту, которая рано или поздно не запечатлевается на физических вещах. Я сказал: “На Востоке знают, как сохранить славу семьи. На днях хранитель музея указал мне на маленького темнокожего человечка, который расставлял их китайские гравюры, и сказал: ‘Это потомственный знаток Микадо, он четырнадцатый в своей семье, занимающий этот пост’. Он ответил: ‘Когда Рабиндранат был мальчиком, дома его окружали литература и музыка’. Я подумал об изобилии, о простоте стихов и сказал: ‘В вашей стране много пропагандистской литературы, много критики? Нам приходится так много делать, особенно в моей собственной стране, что наши умы постепенно перестают быть творческими, и все же мы ничего не можем с этим поделать. Если бы наша жизнь не была постоянной войной, у нас не было бы вкуса, мы бы не знали, что такое хорошо, мы бы не нашли слушателей и читателей. Четыре пятых нашей энергии тратится на борьбу с дурным вкусом, будь то в нашем собственном сознании или в умах других.’ ‘Я понимаю, ’ ответил он, ‘ у нас тоже есть свои пропагандистские тексты. В деревнях они декламируют длинные мифологические поэмы, заимствованные из средневекового санскрита, и часто вставляют отрывки, говорящие людям, что они должны выполнять свои обязанности”.

OceanofPDF.com

Я несколько дней носил рукопись этих переводов с собой, читая ее в поездах, на крышах омнибусов и в ресторанах, и мне часто приходилось закрывать ее, чтобы кто-нибудь посторонний не увидел, как сильно она меня тронула. Эти тексты — которые в оригинале, как говорят мне мои индейцы, полны тонкости ритма, непереводимых изысков цвета, метрических изобретений — отображают в их представлении мир, о котором я мечтал всю свою долгую жизнь. Являясь произведением высшей культуры, они, тем не менее, кажутся такой же произрастающей на обычной почве, как трава и камыш. Традиция, в которой поэзия и религия - это одно и то же, прошла через века, черпая из выученных и неученых метафор и эмоций и снова донося до толпы мысль ученого и благородного человека. Если цивилизация Бенгалии останется нерушимой, если тот общий разум, который — как можно догадаться — пронизывает всех, не будет, как у нас, разбит на дюжину умов, которые ничего не знают друг о друге, то даже самое тонкое из того, что содержится в этих стихах, через несколько поколений дойдет до нищего на дорогах. Когда в Англии был только один разум, Чосер написал своих "Троила и Крессиду" и думал, что написал для того, чтобы его читали, или чтобы его зачитывали вслух — ибо наше время стремительно приближалось — какое-то время его пели менестрели. Рабиндранат Тагор, как и предшественники Чосера, пишет музыку на его слова, и каждый момент понимаешь, что он такой изобильный, такой спонтанный, такой смелый в своей страсти, такой неожиданный, потому что он делает то, что никогда не казалось странным, неестественным или нуждающимся в защите. Эти стихи не будут лежать в маленьких, хорошо напечатанных книжечках на столиках дам, которые лениво переворачивают страницы, чтобы вздохнуть о бессмысленной жизни, которая пока что является всем, что они могут знать о жизни, или их будут носить с собой студенты университета, чтобы отложить в сторону, когда начнется работа жизни, но со сменой поколений путешественники будут напевать их на шоссе, а мужчины -плавать на веслах по рекам. Влюбленные, пока они ждут друг друга, найдут в этом ропоте Божьей любви волшебную пропасть, в которой их собственная, более горькая страсть сможет искупаться и обновить свою молодость. В каждое мгновение сердце этого поэта устремляется к ним без умаления или снисхождения, ибо оно знало, что они поймут; и оно наполнило себя обстоятельствами их жизни. Путешественник в темно-коричневой одежде, которую он носит, чтобы на нем не было пыли, девушка, ищущая в своей постели лепестки, упавшие с венка ее царственного возлюбленного, слуга или невеста, ожидающие возвращения хозяина домой в пустом доме, - все это образы сердца, обращенного к Богу. Цветы и реки, звон раковин, проливной дождь индийского июля или настроения этого сердца в союзе или в разлуке; и человек, сидящий в лодке на реке и играющий на лютне, подобно одной из тех фигур, полных таинственного значения на китайской картине, - это Сам Бог. Целый народ, целая цивилизация, неизмеримо чуждые для нас, кажется, были захвачены этим воображением; и все же мы взволнованы не из-за их странности, а потому, что встретили свой собственный образ, как если бы гуляли по ивовому лесу Россетти или услышали, возможно, впервые в литературе, свой голос, как во сне.

Со времен Возрождения писания европейских святых — какими бы знакомыми ни были их метафоры и общая структура их мысли — перестали привлекать наше внимание. Мы знаем, что должны, наконец, оставить мир, и мы привыкли в моменты усталости или экзальтации думать о добровольном оставлении; но как можем мы, прочитавшие так много поэзии, увидевшие так много картин, послушавшие так много музыки, где крик плоти и крик души кажутся единым целым, отказаться от него резко и грубовато? Что общего у нас со Святым Бернаром, закрывающим глаза, чтобы они не могли зацикливаться на красоте швейцарских озер, или с яростной риторикой Книги Откровений? Если бы мы могли, мы бы нашли, как в этой книге, слова, полные вежливости. “Я получил свое разрешение. Попрощайтесь со мной, братья мои! Я кланяюсь всем вам и удаляюсь. Здесь я возвращаю ключи от своей двери — и отказываюсь от всех претензий на свой дом. Я прошу только о последних добрых словах от вас. Мы долго были соседями, но я получил больше, чем мог дать. Теперь наступил рассвет, и лампа, освещавшая мой темный угол, погасла. Пришел вызов, и я готов отправиться в путь ”. И именно наше собственное настроение, когда оно наиболее далеко от "кемпийского" или Иоанна Креста, восклицает: “И поскольку я люблю эту жизнь, я знаю, что буду любить и смерть”. Однако эта книга раскрывает все не только в наших мыслях о расставании. Мы не знали, что любим Бога, вряд ли мы верили в Него; и все же, оглядываясь назад на нашу жизнь, мы обнаруживаем в нашем исследовании лесных тропинок, в нашем восторге от уединенных мест на холмах, в том таинственном требовании, которое мы безуспешно предъявляли женщине, которую любили, эмоцию, создавшую эту коварную сладость. “Войдя в мое сердце непрошеный, даже как один из обычной толпы, неизвестный мне, мой король, ты запечатлел печать вечности на многих мимолетных мгновениях”. Это уже не святость камеры и бичевания, а, так сказать, возвышение до большей интенсивности настроения художника, рисующего пыль и солнечный свет, и мы обращаемся за подобным голосом к святому Франциску и Уильяму Блейку, которые казались такими чужими в нашей жестокой истории.

OceanofPDF.com

III

Мы пишем длинные книги, в которых, возможно, ни одна страница не обладает качеством, позволяющим получать удовольствие от письма, будучи уверенными в некоем общем замысле, точно так же, как мы сражаемся, зарабатываем деньги и забиваем себе голову политикой — все это скучные занятия, — в то время как мистер Тагор, как и сама индийская цивилизация, довольствовался тем, что открывал душу и отдавался ее спонтанности. Кажется, он часто сравнивает жизнь с жизнью тех, кто любил больше по-нашему и, кажется, имеет больший вес в мире, и всегда ведет себя смиренно, как будто уверен, что его путь наилучший для него: “Мужчины, возвращающиеся домой, смотрят на меня, улыбаются и наполняют меня стыдом. Я сижу, как нищенка, натянув юбку на лицо, и когда они спрашивают меня, чего я хочу, я опускаю глаза и ничего им не отвечаю ”. В другой раз, вспоминая, как его жизнь когда-то складывалась иначе, он скажет: “Много часов я провел в борьбе добра со злом, но теперь моему товарищу по играм пустых дней доставляет удовольствие привлекать к себе мое сердце; и я не знаю, почему это внезапный призыв к какой-то бесполезной непоследовательности”. Невинность, простота, которых нет нигде в литературе, заставляют птиц и листья казаться ему такими же близкими, как они близки детям, а смену времен года - великими событиями, как до того, как между ними и нами возникли наши мысли. Временами я задаюсь вопросом, унаследовал ли он это от литературы Бенгалии или от религии, а иногда, вспоминая птиц, садящихся на руки его брата, я с удовольствием думаю, что это передается по наследству, тайна, которая росла на протяжении веков, как любезность Тристана или Пеланора. Действительно, когда он говорит о детях, это качество кажется настолько неотъемлемой частью его самого, что нет уверенности, что он также не говорит о святых: “Они строят свои дома из песка и играют с пустыми ракушками. Из увядших листьев они плетут свои лодки и с улыбкой пускают их в плавание по бескрайним глубинам. Дети играют на морском берегу миров. Они не умеют плавать, они не умеют забрасывать сети. Ловцы жемчуга ныряют за жемчугом, купцы плывут на своих кораблях, а дети собирают камешки и снова разбрасывают их. Они не ищут спрятанных сокровищ, они не знают, как забрасывать сети”.

У. Б. ЙЕЙТС

Сентябрь 1912 года

OceanofPDF.com

Гитанджали

Ты сделал меня бесконечным, таково твое наслаждение. Этот хрупкий сосуд ты опустошаешь снова и снова и всегда наполняешь его свежей жизнью.

Эту маленькую тростниковую флейту ты пронес над холмами и долами и вдохнул в нее вечно новые мелодии.

От бессмертного прикосновения твоих рук мое маленькое сердечко теряет границы радости и рождает невыразимые слова.

Твои бесконечные дары приходят ко мне только в эти мои очень маленькие ручки. Проходят века, а ты все еще изливаешься, и все еще есть место, которое нужно заполнить.

Когда ты приказываешь мне петь, кажется, что мое сердце разорвется от гордости; и я смотрю на твое лицо, и слезы наворачиваются на мои глаза.

Все, что есть резкого и диссонирующего в моей жизни, сливается в единую сладостную гармонию — и мое обожание расправляет крылья, как радостная птица в полете через море.

Я знаю, что тебе доставляет удовольствие мое пение. Я знаю, что только как певец я предстаю перед тобой.

Я касаюсь краем широко раскинутого крыла моей песни твоих стоп, которых я никогда не мог бы достичь.

Опьяненный радостью пения, я забываюсь и называю тебя другом, который мой господь.

Я не знаю, как ты поешь, мой учитель! Я всегда слушаю в немом изумлении.

Свет твоей музыки озаряет мир. Жизненное дыхание твоей музыки течет от неба к небу. Святой поток твоей музыки прорывается сквозь все каменные преграды и устремляется дальше.

Мое сердце жаждет присоединиться к твоей песне, но тщетно борется за голос. Я хотел бы заговорить, но речь не превращается в песню, и я вскрикиваю, сбитый с толку. Ах, ты заключил мое сердце в бесконечные сети своей музыки, мой учитель!

Всю жизнь я буду стараться сохранить свое тело чистым, зная, что твое живое прикосновение ко всем моим членам.

Я всегда буду стараться не допускать никакой лжи в свои мысли, зная, что ты - та истина, которая зажгла свет разума в моем разуме.

Я всегда буду стараться изгнать все зло из своего сердца и сохранить свою любовь в цвету, зная, что ты занимаешь свое место в самой сокровенной святыне моего сердца.

И я постараюсь раскрыть тебя в своих действиях, зная, что именно твоя сила дает мне силы действовать.

Я прошу о минутном снисхождении, чтобы посидеть рядом с тобой. Работы, которые у меня в руках, я закончу позже.

Вдали от твоего лица мое сердце не знает ни отдыха, ни передышки, и моя работа становится бесконечным трудом в безбрежном море тяжелого труда.

Сегодня лето пришло в мое окно с его вздохами и журчанием; и пчелы поют свои менестрели во дворе цветущей рощи.

Теперь пришло время посидеть спокойно, лицом к лицу с тобой, и спеть посвящение live в этом безмолвном и переполняющем досуге.

Сорвите этот маленький цветок и возьмите его, не откладывая! Я боюсь, что он поникнет и упадет в пыль.

Возможно, я не найду места в твоей гирлянде, но почти ее прикосновением боли твоей руки и сорви ее. Я боюсь, что день закончится раньше, чем я успею осознать, и время подношения пройдет.

Хотя цвет его не насыщенный, а запах слабый, используй этот цветок в своих целях и сорви его, пока есть время.

Моя песня лишила ее украшений. Она не гордится одеждой и украшениями. Украшения омрачили бы наш союз; они встали бы между тобой и мной; их звон заглушил бы твой шепот.

Мое поэтическое тщеславие умирает от стыда перед твоим взором. О великий поэт, Я сел у твоих ног. Только позволь мне сделать мою жизнь простой и прямой, как тростниковая флейта, чтобы ты наполнил ее музыкой.

Ребенок, облаченный в мантию принца и с цепочками, украшенными драгоценными камнями, на шее теряет всякое удовольствие от игры; одежда мешает ему на каждом шагу.

В страхе, что она может потереться или покрыться пылью, он отгораживается от мира и боится даже пошевелиться.

Мать, нет никакой выгоды в твоем рабстве роскоши, если оно отгораживает тебя от целебной пыли земли, если оно лишает тебя права доступа к великой ярмарке обычной человеческой жизни.

О Глупец, попытайся нести себя на собственных плечах! О нищий, прийти просить милостыню к собственной двери!

Возложи все свое бремя на того, кто может все вынести, и никогда не оглядывайся назад с сожалением.

Твое желание сразу же гасит свет лампы, которой оно касается своим дыханием. Оно нечестиво — не принимай своих даров через его нечистые руки. Принимайте только то, что предлагается священной любовью.

Вот скамеечка для твоих ног, и там покоятся твои стопы, где живут самые бедные, низменные и заблудшие.

Когда я пытаюсь поклониться тебе, мое почтение не может достичь той глубины, где покоятся твои стопы среди самых бедных, низменных и потерянных.

Гордыня никогда не сможет приблизиться к тому месту, где ты ходишь в одежде смиренного среди самых бедных, низменных и потерянных.

Мое сердце никогда не сможет найти дорогу туда, где ты находишься в обществе одиноких, среди самых бедных, низменных и потерянных.

Оставь это пение и перебор четок! Кому ты поклоняешься в этом уединенном темном углу храма со всеми закрытыми дверями? Открой свои глаза и увидь, что твоего Бога нет перед тобой!

Он там, где земледелец вспахивает твердую землю и где прокладчик пути разбивает камни. Он с ними на солнце и под дождем, и его одежда покрыта пылью. Сними свою святую мантию и, подобно ему, сойди на пыльную землю!

Избавление? Где можно найти это избавление? Сам наш учитель с радостью взял на себя узы творения; он связан со всеми нами навеки.

Выйди из своих медитаций и оставь в стороне цветы и благовония! Что плохого, если твоя одежда изорвется и запачкается? Встреться с ним и стой рядом в тяжелом труде и в поте лица своего.

Время, которое занимает мое путешествие, велико, и сам путь к нему долог.

Я вышел на колеснице при первом проблеске света и продолжил свое путешествие по диким мирам, оставляя свой след на многих звездах и планетах.

Это самый отдаленный путь, который ближе всего подходит к тебе, и это обучение самое сложное, которое приводит к предельной простоте мелодии.

Путешественник должен стучаться в каждую чужую дверь, чтобы прийти к своей, и человек должен странствовать по всем внешним мирам, чтобы в конце достичь самого сокровенного святилища.

Мои глаза блуждали далеко-далеко, прежде чем я закрыл их и сказал: “Вот ты где!”

Вопрос и крик “О, где?” сливаются в слезы тысячью ручьев и заливают мир потоком уверенности “Я есть!”

Песня, которую я пришел спеть, остается невоспетой по сей день.

Я проводил свои дни, натягивая и распуская струны на своем инструменте.

Время еще не пришло, слова не были подобраны правильно; только в моем сердце есть агония от желания.

Цветок еще не раскрылся; только ветер вздыхает рядом.

Я не видела его лица и не слышала его голоса; только я слышала его тихие шаги на дороге перед моим домом.

Долгий день прошел в том, что он расстелил свое кресло на полу; но лампа так и не была зажжена, и я не могу пригласить его в свой дом.

Я живу надеждой встретиться с ним; но этой встречи пока нет.

Моих желаний много, и мой крик жалок, но ты всегда спасал меня жесткими отказами; и это сильное милосердие было воплощено в моей жизни насквозь.

День за днем ты делаешь меня достойным простых, великих даров, которые ты дал мне без просьбы — этого неба и света, этого тела, жизни и разума, — спасая меня от опасностей чрезмерного желания.

День за днем ты делаешь меня достойной твоего полного принятия, постоянно отказывая мне, спасая меня от опасностей слабого, неопределенного желания.

Я здесь, чтобы петь тебе песни. В этом зале твоем у меня есть место в углу.

В твоем мире мне нечего делать; моя бесполезная жизнь может протекать только в мелодиях без цели.

Когда пробьет час твоего безмолвного поклонения в темном храме полуночи, прикажи мне, мой учитель, встать перед тобой и петь.

Когда в утреннем воздухе зазвучит золотая арфа, окажите мне честь, повелев моим присутствием.

Я получил приглашение на фестиваль этого мира, и таким образом моя жизнь была благословлена. Мои глаза видели, а уши слышали.

В мои обязанности на этом пиршестве входила игра на моем инструменте, и я сделал все, что мог.

Теперь я спрашиваю, пришло ли, наконец, время, когда я могу войти, увидеть твое лицо и безмолвно поприветствовать тебя?

Я только жду любви, чтобы наконец отдаться в его руки. Вот почему уже так поздно и почему я был виновен в таких упущениях.

Они приходят со своими законами и кодексами, чтобы крепко связать меня; но я всегда уклоняюсь от них, потому что я только жду любви, чтобы наконец отдаться в его руки.

Люди обвиняют меня и называют невнимательным; я не сомневаюсь, что они правы в своих обвинениях.

Базарный день закончился, и вся работа для занятых сделана. Те, кто напрасно приходил звать меня, вернулись в гневе. Я только жду любви, чтобы наконец отдаться в его руки.

Облака сгущаются, и становится все темнее. Ах, любовь моя, почему ты оставляешь меня ждать снаружи, у двери, совсем одну?

В напряженные моменты полуденной работы я с толпой, но в этот темный одинокий день я надеюсь только на тебя.

Если ты не покажешь мне своего лица, если ты полностью оставишь меня в стороне, я не знаю, как мне скоротать эти долгие дождливые часы.

Я продолжаю смотреть на далекое мрачное небо, и мое сердце блуждает, воя вместе с беспокойным ветром.

Если ты ничего не скажешь, я наполню свое сердце твоим молчанием и буду терпеть его. Я буду молчать и ждать, как ночь со звездным бдением, низко склонив голову в терпении.

Утро обязательно наступит, тьма рассеется, и твой голос полился золотыми потоками, пробивающимися сквозь небо.

Тогда твои слова взлетят песнями из каждого моего птичьего гнезда, и твои мелодии расцветут цветами во всех моих лесных рощах.

В тот день, когда расцвел лотос, увы, мой разум был рассеян, и я не знал этого. Моя корзинка была пуста, а цветок остался без внимания.

Только время от времени меня охватывала грусть, и я пробуждался от своего сна и чувствовал сладкий привкус странного аромата в южном ветре.

Эта неясная сладость заставляла мое сердце щемить от тоски, и мне казалось, что это нетерпеливое дыхание лета, стремящегося к своему завершению.

Тогда я не знал, что это было так близко, что это было мое и что эта совершенная сладость расцвела в глубине моего собственного сердца.

Я должен спустить на воду свою лодку. Проходят томительные часы на берегу — Увы мне!

Весна завершила свое цветение и ушла. И теперь с грузом увядших бесполезных цветов я жду и медлю.

Волны стали шумными, и на берегу в тенистой аллее трепещут и падают желтые листья.

На какую пустоту ты смотришь! Разве вы не чувствуете трепет, разносящийся в воздухе вместе с нотами далекой песни, доносящейся с другого берега?

В глубоких тенях дождливого июля тайными шагами ты идешь, бесшумный, как ночь, ускользая от всех наблюдателей.

Сегодня утро закрыло свои глаза, не обращая внимания на настойчивые призывы громкого восточного ветра, и густая завеса опустилась на вечно бодрствующее голубое небо.

Леса смолкли в своих песнях, и все двери в каждом доме закрыты. Ты - одинокий путник на этой пустынной улице. О, мой единственный друг, моя самая любимая, ворота моего дома открыты — не проходи мимо, как во сне.

Далеко ли ты в эту бурную ночь в своем любовном путешествии, мой друг? Небо стонет, как в отчаянии.

Этой ночью мне не спится. Я снова и снова открываю дверь и смотрю в темноту, мой друг!

Я ничего не вижу перед собой. Интересно, где лежит твой путь!

По какому тусклому берегу чернильно-черной реки, по какому дальнему краю хмурого леса, через какую запутанную глубину мрака ты пробираешься, чтобы прийти ко мне, мой друг?

Если день кончился, если птицы больше не поют, если ветер устал, тогда набрось на меня плотную завесу тьмы, точно так же, как ты укутал землю покрывалом сна и нежно закрыл лепестки поникшего лотоса в сумерках.

От путешественника, чей мешок с провизией опустел еще до окончания путешествия, чья одежда порвана и покрыта пылью, чьи силы истощены, избавься от стыда и бедности и обнови его жизнь подобно цветку под покровом твоей доброй ночи.

В ночь усталости позволь мне уснуть без борьбы, полагаясь на тебя.

Позволь мне не принуждать мой слабеющий дух к плохой подготовке к твоему поклонению.

Это ты опускаешь покрывало ночи на усталые глаза дня, чтобы обновить его зрение в более свежей радости пробуждения.

Он подошел и сел рядом со мной, но я не проснулась. Какой это был проклятый сон, о несчастный я!

Он пришел, когда ночь была тиха; в руках у него была арфа, и мои сны наполнились ее мелодиями.

Увы, почему все мои ночи пропадают даром? Ах, почему я вечно скучаю по тому, чье дыхание касается моего сна?

Свет, о, где же свет? Зажги его пылающим огнем желания!

Лампа горит, но никогда не мерцает пламя — такова ли твоя судьба, сердце мое? Ах, смерть была бы намного лучше для тебя!

Несчастье стучится в твою дверь, и ее послание заключается в том, что твой господь бодрствует и зовет тебя на любовное свидание во тьме ночи.

Небо затянуто тучами, и дождь льет не переставая. Я не знаю, что это во мне шевелится — я не знаю, что это значит.

Мгновенная вспышка молнии застилает мой взор еще более глубоким мраком, и мое сердце нащупывает путь туда, куда зовет меня музыка ночи.

Свет, о, где же свет! Зажги его пылающим огнем желания! Он гремит, и ветер с криком проносится сквозь пустоту. Ночь черна, как черный камень. Пусть часы не проходят во тьме. Зажги светильник любви своей жизнью.

Оковы упрямы, но мое сердце болит, когда я пытаюсь их сломать.

Свобода - это все, чего я хочу, но надеяться на это мне стыдно.

Я уверен, что в тебе заключено бесценное богатство и что ты мой лучший друг, но у меня не хватает духу смести мишуру, которая заполняет мою комнату

Саван, который укрывает меня, - это саван пыли и смерти; я ненавижу его, но обнимаю с любовью.

Мои долги велики, мои неудачи велики, мой позор тайен и тяжел; и все же, когда я прихожу просить о своем благе, я дрожу от страха, что моя молитва будет исполнена.

Тот, кого я называю своим именем, плачет в этой темнице. Я постоянно занят возведением этой стены вокруг; и по мере того, как эта стена день за днем поднимается в небо, я теряю из виду свое истинное существо в ее темной тени.

Я горжусь этой великой стеной и посыпаю ее пылью и песком, чтобы в этом названии не осталось ни малейшей дырочки; и при всей моей осторожности я теряю из виду свою истинную сущность.

Я вышел один, направляясь на свидание. Но кто это следует за мной в безмолвной темноте?

Я отодвигаюсь в сторону, чтобы избежать его присутствия, но не убегаю от него.

Он поднимает пыль с земли своей развязностью; он добавляет свой громкий голос к каждому слову, которое я произношу.

Он - мое маленькое "я", милорд, он не знает стыда; но мне стыдно приходить к твоей двери в его обществе.

- Пленник, скажи мне, кто тебя связал?

“Это был мой хозяин”, - сказал заключенный. “Я думал, что смогу превзойти всех в мире в богатстве и власти, и я накопил свое собственное сокровище - деньги, причитающиеся моему королю. Когда сон одолел меня, я лег на то плохое, что предназначалось моему господину, а проснувшись, обнаружил, что я пленник в своей собственной сокровищнице”.

- Заключенный, скажи мне, кто сотворил эту неразрывную цепь?

“Это я, ” сказал заключенный, “ очень тщательно выковал эту цепь. Я думал, что моя непобедимая сила удержит мир в плену, оставив меня на нетронутой свободе. Таким образом, день и ночь я работал на цепи, разжигая огромные костры и нанося жестокие удары. Когда, наконец, работа была закончена и связи стали полными и нерушимыми, я обнаружил, что она держит меня в своих тисках ”.

Они всеми силами пытаются обезопасить меня, те, кто любит меня в этом мире. Но с твоей любовью, которая больше, чем у них, все иначе, и ты сохраняешь меня свободным.

Чтобы я не забыл их, они никогда не отваживаются оставить меня в покое. Но день проходит за днем, а тебя все нет.

Если я не призову тебя в своих молитвах, если я не сохраню тебя в своем сердце, твоя любовь ко мне все еще ждет моей любви.

Когда наступил день, они пришли в мой дом и сказали: “Мы займем здесь только самую маленькую комнату”.

Они сказали: “Мы поможем вам в поклонении вашему Богу и смиренно примем только свою долю в его благодати”; а затем они заняли свои места в углу и сидели тихо и кротко.

Но во тьме ночи я обнаруживаю, что они врываются в мою святыню, сильные и неспокойные, и с нечестивой жадностью хватают подношения с Божьего алтаря.

Пусть от меня останется лишь то немногое, благодаря чему я смогу назвать тебя всем моим.

Пусть от моей воли останется лишь то немногое, благодаря чему я смогу чувствовать тебя со всех сторон, приходить к тебе во всем и предлагать тебе свою любовь каждое мгновение.

Пусть от меня останется лишь то немногое, благодаря чему я никогда не смогу спрятать тебя.

Пусть останется лишь то немногое из моих оков, благодаря которым я связан твоей волей и твоя цель осуществляется в моей жизни — и это оковы твоей любви.

Где ум свободен от страха, а голова высоко поднята;

Где знание свободно;

Где мир не был разбит на фрагменты узкими домашними стенами;

Где слова выходят из глубины истины;

Где неустанное стремление простирает свои руки к совершенству;

Где ясный поток разума не потерял своего пути в унылом песке пустыни мертвых привычек;

Где ты ведешь разум вперед, к постоянно расширяющимся мыслям и действиям -

В эти небеса свободы, Отец мой, позволь моей стране пробудиться.

Это моя молитва к тебе, мой господь — ударь, ударь по корню нищеты в моем сердце.

Дай мне силы легко переносить мои радости и печали.

Дай мне силы сделать мою любовь плодотворной в служении.

Дай мне силы никогда не отрекаться от бедных и не преклонять колени перед наглой мощью.

Дай мне силы высоко поднять свой разум над повседневными мелочами.

И дай мне силы с любовью подчинить свою силу твоей воле.

Я думал, что мое путешествие подошло к концу на последнем пределе моих сил, что путь передо мной закрыт, что провизия истощена и пришло время укрыться в тихой безвестности.

Но я нахожу, что твоя воля не знает конца во мне. И когда старые слова замирают на языке, из сердца вырываются новые мелодии; и там, где теряются старые следы, открывается новая страна с ее чудесами.

Что я хочу тебя, только тебя — пусть мое сердце повторяет это без конца. Все желания, которые отвлекают меня днем и ночью, ложны и пусты до глубины души.

Как ночь скрывает в своем мраке просьбу о свете, так и сейчас в глубине моего бессознательного звучит крик: "Я хочу тебя, только тебя”.

Как буря все еще ищет своего конца в мире, когда она наносит удар по миру всей своей мощью, так и мой бунт наносит удар по твоей любви, и все еще его крик звучит так: "Я хочу тебя, только тебя”.

Когда сердце ожесточается и пересыхает, снизойди на меня с дождем милосердия.

Когда благодать уходит из жизни, приходите с песней.

Когда шумная работа поднимается со всех сторон, отгораживая меня от запредельного, приди ко мне, мой владыка безмолвия, с твоим миром и отдохновением.

Когда мое нищенское сердце сжалось, забейся в угол, взломай дверь, мой король, и приходи с королевской церемонией.

Когда желание ослепляет разум иллюзией и пылью, о ты, святой, ты пробужденный, приди со своим светом и своим громом.

Дождь сдерживался много дней подряд, Боже мой, в моем иссушенном сердце. Горизонт совершенно обнажен — ни тончайшего покрова мягких облаков, ни малейшего намека на далекий прохладный ливень.

Пошли свою гневную бурю, черную от смерти, если таково твое желание, и вспышки молний поразят небо из конца в конец.

Но вернись, мой господин, верни этот всепроникающий тихий жар, тихий, острый и жестокий, сжигающий сердце страшным отчаянием.

Пусть облако благодати низко склонится над нами, подобно плачущему взгляду матери в день гнева отца.

Где ты стоишь позади них всех, мой возлюбленный, прячась в тени? Они толкают тебя и проходят мимо на пыльной дороге, принимая за ничто. Я жду здесь долгие часы, раскладывая свои подношения для тебя, в то время как прохожие подходят и берут мои цветы, один за другим, а моя корзина почти пуста.

Утреннее время прошло, наступил полдень. В вечерних сумерках мои глаза слипаются от сна. Мужчины, возвращающиеся домой, смотрят на меня, улыбаются и наполняют меня стыдом. Я сижу, как нищенка, натянув юбку на лицо, и когда они спрашивают меня, чего я хочу, я опускаю глаза и ничего им не отвечаю.

О, в самом деле, как я мог сказать им, что жду тебя и что ты обещал прийти? Как я могла произнести от стыда, что я сохраняю для своего приданого эту бедность. Ах, я храню эту гордость в тайне своего сердца.

Я сижу на траве, смотрю на небо и мечтаю о внезапном великолепии твоего приезда — все огни горят, золотые вымпелы развеваются над твоей машиной, а люди на обочине дороги разинули рты, когда увидели, как ты спускаешься со своего места, чтобы поднять меня из пыли, и сажаю рядом с собой эту оборванную нищенку, дрожащую от стыда и гордости, как лиану на летнем ветерке.

Но время течет, а по-прежнему не слышно стука колес твоей колесницы. Множество процессий проходит мимо с шумом, криками и блеском славы. Неужели только ты будешь молча стоять в тени позади них всех? И только я буду ждать, плакать и изводить свое сердце напрасной тоской?

Рано утром ходили слухи, что мы поплывем в лодке, только ты и я, и никогда ни одна душа в мире не узнает об этом нашем паломничестве ни в какую страну и без конца.

В этом безбрежном океане, под твоей молчаливо внимающей улыбкой, мои песни наполнились бы мелодиями, свободными, как волны, свободными от всех оков слов.

Время еще не пришло? Есть ли еще работы, которые предстоит выполнить? О чудо, на берег опустился вечер, и в угасающем свете морские птицы слетаются к своим гнездам.

Кто знает, когда цепи будут сняты и лодка, подобно последнему отблеску заката, растворится в ночи?

Был день, когда я не был готов встретить тебя; и, войдя в мое сердце непрошеный, даже как один из обычной толпы, неизвестный мне, мой король, ты наложил печать вечности на многие мимолетные моменты моей жизни.

И сегодня, когда я случайно натыкаюсь на них и вижу твою подпись, я обнаруживаю, что они рассыпаны в прах вперемешку с воспоминаниями о радостях и печалях моих тривиальных дней, забытых.

Ты не отвернулся с презрением от моей детской игры среди пыли, и шаги, которые я слышал в своей игровой комнате, те же самые, что отдаются эхом от звезды к звезде.

Это мое наслаждение - ждать и наблюдать на обочине, где тень гонится за светом, а дождь идет вслед за летом.

Гонцы с вестями с неведомых небес приветствуют меня и спешат по дороге. Мое сердце радуется внутри, и дуновение мимолетного ветерка сладко.

От рассвета до заката я сижу здесь, перед своей дверью, и я знаю, что внезапно настанет счастливый момент, когда я прозрею.

Тем временем я улыбаюсь и пою в полном одиночестве. Тем временем воздух наполняется ароматом обещания.

Разве ты не слышал его тихих шагов? Он приходит, приходит, всегда приходит.

Каждое мгновение и каждую эпоху, каждый день и каждую ночь он приходит, приходит, всегда приходит.

Я спел много песен в разных настроениях, но все их ноты всегда провозглашали: “Он грядет, грядет, всегда грядет”.

В благоухающие солнечные апрельские дни по лесной тропинке он приходит, приходит, всегда приходит.

В дождливом мраке июльских ночей на грохочущей колеснице облаков он приходит, приходит, всегда приходит.

В горе за горем именно его шаги давят на мое сердце, и именно золотое прикосновение его стоп заставляет мою радость сиять.

Я не знаю, с какого далекого времени ты приближаешься ко мне. Да, твое солнце и звезды никогда не смогут спрятать тебя от меня.

Много раз утром и накануне были слышны твои шаги, и твой посланник приходил в мое сердце и тайно звал меня.

Я знаю не только то, почему сегодня вся моя жизнь кипит, и чувство трепетной радости пронизывает мое сердце.

Как будто пришло время завершить мою работу, и я чувствую в воздухе слабый запах твоего сладостного присутствия.

Ночь почти прошла в тщетном ожидании его. Я боюсь, как бы утром он внезапно не постучал в мою дверь, когда я засну без сил. О друзья, оставьте путь открытым для него — не запрещайте ему.

Если звуки его шагов не разбудят меня, не пытайся разбудить меня, я молюсь. Я не хочу, чтобы меня разбудил ото сна громкий птичий хор, буйство ветра на празднике утреннего света. Позволь мне спать спокойно, даже если мой господин внезапно постучится в мою дверь.

Ах, мой сон, драгоценный сон, который только и ждет, когда его прикосновение исчезнет. Ах, мои закрытые глаза, которые открывали свои веки только для света его улыбки, когда он стоял передо мной, как мечта, выходящая из темноты сна.

Пусть он предстанет перед моим взором как первый из всех огней и всех форм. Пусть первый трепет радости охватит мою пробудившуюся душу от его взгляда. И пусть мое возвращение к себе будет немедленным возвращением к нему.

Утреннее море тишины покрылось рябью птичьего пения; и все цветы на обочине дороги были веселыми; и золотые россыпи были разбросаны в разрывах облаков, пока мы деловито продолжали свой путь, не обращая внимания.

Мы не пели веселых песен и не играли; мы не ходили в деревню за покупками; мы не произносили ни слова и не улыбались; мы не задерживались по дороге. С течением времени мы все больше и больше ускоряли темп.

Солнце поднялось до середины неба, и голуби ворковали в тени. Увядшие листья танцевали и кружились в жарком полуденном воздухе. Мальчик-пастушок дремал и видел сны в тени баньянового дерева, а я улегся у воды и вытянул свои усталые конечности на траве.

Мои спутники презрительно рассмеялись надо мной; они высоко подняли головы и поспешили дальше; они не оглядывались назад и не отдыхали; они исчезли в далекой голубой дымке. Они пересекли множество лугов и холмов и прошли через незнакомые, далекие страны. Вся честь тебе, героический хозяин бесконечного пути! Насмешка и упрек заставили меня подняться, но не нашли во мне отклика. Я считал себя потерянным в глубине радостного унижения — в тени смутного восторга.

Покой зеленого мрака, расшитого солнцем, медленно разливался по моему сердцу. Я забыл, ради чего путешествовал, и без борьбы отдал свой разум лабиринту теней и песен.

Наконец, когда я очнулся ото сна и открыл глаза, я увидел, что ты стоишь рядом со мной, наполняя мой сон своей улыбкой. Как я боялся, что путь будет долгим и изнурительным, а борьба за то, чтобы добраться до тебя, - тяжелой!

Ты спустился со своего трона и встал у дверей моего коттеджа.

Я пел в полном одиночестве в углу, и мелодия привлекла твое внимание. Ты спустился и встал у двери моего коттеджа.

В вашем зале много мастеров, и песни поются там в любое время суток. Но простой гимн этого послушника пробудил вашу любовь. Одна жалобная мелодия смешалась с великой музыкой мира, и с цветком в качестве приза ты спустилась и остановилась у двери моего коттеджа.

Я ходил просить милостыню от двери к двери по деревенской тропинке, когда твоя золотая колесница появилась вдалеке, как великолепный сон, и я задался вопросом, кто же был этот Царь всех царей!

Мои надежды возросли, и я думал, что моим злым дням пришел конец, и я стоял, ожидая непрошеной милостыни и богатства, рассыпанного во все стороны в прах.

Колесница остановилась там, где я стоял. Твой взгляд упал на меня, и ты спустился с улыбкой. Я почувствовал, что наконец-то пришла удача в моей жизни. Затем внезапно ты протянул свою правую руку и сказал: “Что ты можешь мне дать?”

Ах, какая это была царственная шутка - протянуть свою ладонь нищему, чтобы попросить милостыню! Я был смущен и стоял в нерешительности, а потом медленно достал из своего кошелька самое маленькое кукурузное зернышко и отдал его тебе.

Но каково же было мое удивление, когда в конце дня я вытряхнул содержимое своей сумки на пол и нашел среди этой жалкой кучи хотя бы маленький грамм золота. Я горько плакала и жалела, что у меня не хватило духу отдать тебе всего себя.

Ночь потемнела. Наши дневные дела были закончены. Мы думали, что последний гость прибыл на ночь, и все двери в деревне были закрыты. Только некоторые говорили, что король должен был приехать. Мы засмеялись и сказали: “Нет, этого не может быть!”

Нам показалось, что в дверь постучали, и мы сказали, что это всего лишь ветер. Мы погасили лампы и легли спать. Только некоторые говорили: “Это вестник!” Мы засмеялись и сказали: “Нет, это, должно быть, ветер!”

Глубокой ночью раздался какой-то звук. Спросонья мы подумали, что это отдаленный гром. Земля содрогнулась, стены зашатались, и это потревожило нас во сне. Только некоторые говорили, что это был стук колес. Мы сказали сонным шепотом: “Нет, это, должно быть, грохот облаков!”

Ночь была еще темной, когда зазвучал барабан. Раздался голос: “Просыпайтесь! не медлите!” Мы прижали руки к сердцам и содрогнулись от страха. Некоторые говорили: “Смотрите, вот и королевский флаг!” Мы вскочили на ноги и закричали: “Нет времени откладывать!”

Король прибыл — но где огни, где венки? Где трон, чтобы посадить его? О, позор! О, полный позор! Где зал, где декорации? Кто-то сказал: “Напрасен этот крик! Приветствуй его с пустыми руками, веди его в свои комнаты совсем голым!”

Откройте двери, пусть зазвучат раковины! в глубине ночи пришел король нашего темного, унылого дома. В небе гремит гром. Тьма содрогается от молний. Принеси свой изодранный кусок циновки и расстели его во дворе. Вместе с бурей внезапно пришел наш король страшной ночи.

Я думал, что должен попросить у тебя — но не осмелился — венок из роз, который был у тебя на шее. Так я ждал утра, когда ты уйдешь, чтобы найти несколько осколков на кровати. И, как нищий, я искал на рассвете только один-два заблудившихся лепестка.

Ах, что же это я нахожу? Какой знак твоей любви остался? Это не цветок, не пряности, не ваза с ароматной водой. Это твой могучий меч, сверкающий, как пламя, тяжелый, как удар грома. Молодой утренний свет проникает через окно и разливается по твоей постели. Утренняя птичка щебечет и спрашивает: “Женщина, что у тебя есть?” Нет, это не цветок, не пряности, не ваза с ароматной водой — это твой ужасный меч.

Я сижу и размышляю в изумлении, что это за твой дар. Я не могу найти места, чтобы спрятать его. Мне стыдно носить его, несмотря на мою хрупкость, и мне больно, когда я прижимаю его к груди. И все же я буду носить в своем сердце эту честь бремени боли, этот твой дар.

Отныне для меня не останется страха в этом мире, и ты одержишь победу во всей моей борьбе. Ты оставил смерть моему спутнику, и я увенчаю его своей жизнью. Твой меч со мной, чтобы разрубить мои путы, и во всем мире для меня не останется страха.

С этого момента я оставляю все мелкие украшения. Владыка моего сердца, для меня больше не будет ожидания и слез по углам, не будет больше застенчивости и сладости поведения. Ты дал мне свой меч для украшения. Никаких больше кукольных украшений для меня!

Прекрасен твой браслет, украшенный звездами и искусно отделанный мириадами разноцветных драгоценных камней. Но еще прекраснее для меня твой меч с изгибом молнии, подобным распростертым крыльям божественной птицы Вишну, идеально уравновешенным в гневном красном свете заката.

Оно трепещет, как последний отклик жизни в экстазе боли при последнем ударе смерти; оно сияет, как чистое пламя бытия, сжигающее земной смысл одной яростной вспышкой.

Прекрасен твой браслет, украшенный звездчатыми драгоценными камнями; но твой меч, о повелитель грома, выкован с величайшей красотой, на которую страшно смотреть или думать.

Я ничего не просил у тебя; Я не произносил своего имени для твоего уха. Когда ты уходил, я стоял молча. Я был один у колодца, на который падала косая тень дерева, а женщины ушли домой со своими коричневыми глиняными кувшинами, полными до краев. Они звали меня и кричали: “Пойдем с нами, утро клонится к полудню”. Но я вяло медлил, погруженный в смутные размышления.

Я не слышал твоих шагов, когда ты приходил. Твои глаза были печальны, когда они упали на меня; твой голос был усталым, когда ты тихо произнес: "Ах, я измученный жаждой путник”. Я очнулся от своих грез наяву и вылил воду из своего кувшина на твои соединенные ладони. Над головой шелестели листья, из невидимой темноты доносилось пение кукушки, а из-за поворота дороги доносился аромат цветов бабла.

Я потерял дар речи от стыда, когда ты спросил мое имя. В самом деле, что я сделал для тебя, чтобы ты помнил меня? Но воспоминание о том, что я мог бы дать тебе воды, чтобы утолить твою жажду, будет цепляться за мое сердце и наполнять его сладостью. Утренний час поздний, птица поет усталыми нотами, над головой шелестят листья нима, а я сижу и думаю, думаю.

В твоем сердце томление, а в глазах все еще дремота.

Разве до тебя не доходили слухи, что цветок царит в великолепии среди шипов? Проснись, о, проснись! пусть время не пройдет даром!

В конце каменистой тропы, в стране девственного уединения, мой друг сидит совсем один. Не обманывай его. Проснись, о, проснись!

Что, если небо вздрогнет от жара полуденного солнца — что, если раскаленный песок раскинет свою мантию жажды —

Неужели в глубине твоего сердца нет радости? При каждом твоем шаге разве дорожная арфа не разражается сладкой музыкой боли?

Вот почему твоя радость во мне так полна. Вот почему ты спустился ко мне. О ты, владыка всех небес, где была бы твоя любовь, если бы меня не было?

Ты сделал меня своим партнером во всем этом богатстве. В моем сердце бесконечная игра твоего восторга. В моей жизни твоя воля всегда обретает форму.

И для этого ты, Царь царей, украсил себя красотой, чтобы пленить мое сердце. И поэтому твоя любовь растворяется в любви твоего возлюбленного, и там ты предстаешь в совершенном союзе двоих.

Свет, мой свет, наполняющий мир свет, целующий глаза свет, услаждающий сердце свет!

Ах, свет танцует, моя дорогая, в центре моей жизни; свет бьет, моя дорогая, по струнам моей любви; небо раскрывается, ветер неистовствует, смех разносится над землей.

Бабочки расправляют свои паруса в море света. Лилии и жасмины вздымаются на гребнях волн света.

Свет разбивается золотом на каждом облаке, моя дорогая, и он в изобилии рассыпает драгоценные камни.

Веселье передается от листа к листу, моя дорогая, и радости нет предела. Небесная река вышла из берегов, и поток радости хлынул наружу.

Пусть все оттенки радости смешаются в моей последней песне — радость, которая заставляет землю струиться в буйном избытке травы, радость, которая заставляет братьев-близнецов, жизнь и смерть, танцевать над широким миром, радость, которая проносится бурей, сотрясая и будя смехом все живое, радость, которая неподвижно сидит со слезами на раскрытом красном лотосе боли, и радость, которая бросает все, что у нее есть, в пыль и не знает ни слова.

Да, я знаю, это не что иное, как твоя любовь, о возлюбленный моего сердца — этот золотой свет, танцующий на листьях, эти ленивые облака, плывущие по небу, этот мимолетный ветерок, оставляющий прохладу на моем лбу.

Утренний свет залил мои глаза — это твое послание моему сердцу. Твое лицо склонено сверху, твои глаза смотрят сверху вниз в мои глаза, и мое сердце коснулось твоих стоп.

На морском берегу бесконечных миров встречаются дети. Бесконечное небо неподвижно над головой, а беспокойная вода бурлит. На берегу моря бесконечных миров дети встречаются криками и танцами.

Они строят свои дома из песка и играют с пустыми ракушками. Из увядших листьев они плетут свои лодки и с улыбкой пускают их в плавание по бескрайним глубинам. Дети играют на берегу моря миров.

Они не умеют плавать, не умеют забрасывать сети. Ловцы жемчуга ныряют за жемчугом, торговцы плывут на своих кораблях, а дети собирают камешки и снова разбрасывают их. они не ищут спрятанных сокровищ, они не знают, как забрасывать сети.

Море вздымается от смеха, и бледно поблескивает улыбка морского пляжа. Смертоносные волны поют детям бессмысленные баллады, совсем как мать, качающая колыбель своего ребенка. Море играет с детьми, и бледно поблескивает улыбка морского пляжа.

На морском берегу бесконечных миров встречаются дети. Буря бушует в бескрайнем небе, корабли терпят крушение в бескрайних водах, смерть повсюду, а дети играют. На берегу моря бесконечных миров происходит великая встреча детей.

Сон, который застилает глаза ребенка, — кто-нибудь знает, откуда он берется? Да, ходят слухи, что у него есть свое жилище, где, в сказочной деревне, среди теней леса, тускло освещенного светлячками, висят два робких волшебных бутона. Оттуда дело доходит до поцелуев в глаза ребенка.

Улыбка, которая появляется на губах ребенка, когда он спит, — кто-нибудь знает, где она родилась? Да, ходят слухи, что молодой бледный луч полумесяца коснулся края исчезающего осеннего облака, и там во сне омытого росой утра впервые родилась улыбка - улыбка, которая мерцает на губах младенца, когда он спит.

Сладкая, мягкая свежесть, которая расцветает на детских ручках — кто-нибудь знает, где она была спрятана так долго? Да, когда мать была юной девушкой, это наполняло ее сердце нежной и безмолвной тайной любви — сладкой, мягкой свежестью, которая расцветала на ножках ребенка.

Когда я приношу тебе цветные игрушки, дитя мое, я понимаю, почему на облаках, на воде такая игра цветов и почему цветы окрашены в разные тона — когда я дарю тебе цветные игрушки, дитя мое.

Когда я пою, чтобы заставить тебя танцевать, я по—настоящему понимаю, почему в листьях звучит музыка, и почему волны посылают свой хор голосов в сердце слушающей земли - когда я пою, чтобы заставить тебя танцевать.

Когда я приношу сладости в твои жадные руки, Я знаю, почему в чашечке цветов мед и почему фрукты тайно наполнены сладким соком — когда я приношу сладости в твои жадные руки.

Когда я целую твое лицо, чтобы заставить тебя улыбнуться, моя дорогая, я, конечно, понимаю, какое наслаждение льется с неба в утреннем свете и какое наслаждение приносит моему телу летний бриз — когда я целую тебя, чтобы заставить тебя улыбнуться.

Ты познакомил меня с друзьями, которых я не знал. Ты дал мне места в домах, которые мне не принадлежат. Ты приблизил далекое и сделал братом незнакомца.

У меня неспокойно на сердце, когда мне приходится покидать свое привычное убежище; я забываю, что в новом пребывает старое и что там же пребываешь и ты.

Через рождение и смерть, в этом мире или в других, куда бы ты ни вел меня, это ты, один и тот же, единственный спутник моей бесконечной жизни, который всегда связывает мое сердце узами радости с незнакомым.

Когда кто-то знает тебя, тогда нет никого чужого, тогда никакая дверь не закрыта. О, даруй мне мою молитву, чтобы я никогда не утратил блаженства прикосновения единого в игре многих.

На склоне пустынной реки, среди высоких трав, я спросил ее: “Девушка, куда ты идешь, прикрывая свой светильник плащом? В моем доме темно и одиноко — одолжи мне свой фонарь! ” она на мгновение подняла свои темные глаза и посмотрела мне в лицо сквозь сумерки. “Я пришла к реке, - сказала она, - чтобы сплавить свою лампу по течению, когда на западе начнет меркнуть дневной свет”. Я стоял один среди высоких трав и смотрел, как робкое пламя ее лампы бесполезно колышется в приливе.

В тишине сгущающейся ночи я спросил ее: “Девушка, все ваши фонари зажжены — тогда куда же вы идете со своей лампой? В моем доме темно и одиноко — одолжи мне свой фонарь. Она подняла свои темные глаза на мое лицо и на мгновение замерла в сомнении. “Я пришла, - сказала она наконец, - посвятить свою лампу небу”. Я стояла и смотрела, как ее огонек бесполезно горит в пустоте.

В безлунном сумраке полуночи я спрашиваю ее: “Девушка, к чему ты стремишься, держа лампу у своего сердца? В моем доме темно и одиноко — одолжи мне свой фонарь”. Она на минуту остановилась, задумалась и вгляделась в мое лицо в темноте. “Я принесла свой фонарь, “ сказала она, - чтобы присоединиться к карнавалу ламп”. Я стояла и смотрела, как ее маленькая лампа бесполезно теряется среди огней.

Какой божественный напиток хотел бы ты выпить, мой Бог, из этой переполненной чаши моей жизни?

Мой поэт, тебе доставляет удовольствие видеть свое творение моими глазами и молча стоять у врат моих ушей, чтобы слушать твою собственную вечную гармонию?

Твой мир сплетает слова в моем сознании, а твоя радость добавляет к ним музыку. Ты отдаешь себя мне с любовью и тогда ощущаешь всю свою сладость во мне.

Та, кто всегда оставалась в глубине моего существа, в сумерках проблесков; та, кто никогда не приоткрывала свои вуали в утреннем свете, будет моим последним подарком тебе, мой Бог, сложенным в моей последней песне.

Слова добивались, но не смогли завоевать ее; убеждение тщетно протягивало к ней свои нетерпеливые руки.

Я скитался из страны в страну, храня ее в глубине своего сердца, и вокруг нее поднимался и опускался рост и упадок моей жизни.

Над моими мыслями и поступками, моими снами и грезами царила она, но в то же время жила одиноко и обособленно.

Многие мужчины стучали в мою дверь, спрашивали о ней и в отчаянии отворачивались.

В мире не было никого, кто когда-либо видел ее лицом к лицу, и она оставалась в своем одиночестве, ожидая твоего признания.

Ты - небо, и ты также - гнездо.

О ты, прекрасная, там, в гнезде, твоя любовь, которая окружает душу красками, звуками и запахами.

Наступает утро с золотой корзинкой в правой руке, в которой она несет венок красоты, безмолвно венчающий землю.

И вот наступает вечер над пустынными лугами, покинутыми стадами, по нехоженым тропам, неся прохладные капли покоя в своем золотом кувшине из западного океана покоя.

Но там, где простирается бесконечное небо для полета души, царит безупречно белое сияние. Нет ни дня, ни ночи, ни формы, ни цвета, и никогда, никогда ни слова.

Твой солнечный луч падает на мою землю с распростертыми руками и стоит у моей двери весь долгий день, чтобы унести обратно к твоим ногам облака, сотканные из моих слез, вздохов и песен.

С нежным наслаждением ты укутываешь свою звездную грудь этой мантией из туманных облаков, придавая ей бесчисленные формы и складки и окрашивая ее в постоянно меняющиеся оттенки.

Оно такое легкое и такое мимолетное, нежное, слезливое и темное, вот почему ты любишь его, о ты, незапятнанная и безмятежная. И вот почему он может заслонить твой ужасный белый свет своими жалкими тенями.

Тот же поток жизни, что течет по моим венам день и ночь, течет по миру и танцует в ритмичных ритмах.

Это та же самая жизнь, которая радостно пробивается сквозь земную пыль в виде бесчисленных травинок и распадается на буйные волны листьев и цветов.

Это та же самая жизнь, что качается в океане - колыбель рождения и смерти, приливов и отливов.

Я чувствую, что прикосновение к этому миру жизни делает мои конечности великолепными. И моя гордость проистекает из пульсации жизни веков, танцующей в этот момент в моей крови.

Неужели это выше твоих сил - радоваться радости этого ритма? быть брошенным, потерянным и сломленным в водовороте этой пугающей радости?

Все несется вперед, они не останавливаются, они не оглядываются назад, никакая сила не может их удержать, они несутся вперед.

В такт этой беспокойной, быстрой музыке времена года приходят, танцуя, и проходят — цвета, мелодии и ароматы льются бесконечными каскадами в изобилии радости, которая рассеивается, сдается и умирает каждое мгновение.

То, что я должен придавать себе большое значение и поворачивать это со всех сторон, отбрасывая цветные тени на твое сияние, — такова твоя майя.

Ты устанавливаешь барьер в своем собственном существе, а затем вызываешь свое отделенное "я" мириадами нот. Это твое самоотделение воплотилось во мне.

Пронзительная песня разносится по всему небу разноцветными слезами и улыбками, тревогами и надеждами; волны вздымаются и снова опускаются, мечты разбиваются и обретают форму. Во мне - твое собственное поражение от самого себя.

Этот экран, который ты поднял, расписан бесчисленными фигурами кистью дня и ночи. Позади него твое сиденье соткано из чудесных тайн изгибов, отбрасывающих прочь все бесплодные прямые линии.

Великое представление о нас с тобой охватило все небо. От мелодии "Ты и я" вибрирует весь воздух, и все века проходят в том, что мы с тобой прячемся и ищем друг друга.

Это он, сокровеннейший, пробуждает мое существо своими глубоко скрытыми прикосновениями.

Это он околдовывает эти глаза и радостно играет на струнах моего сердца в разных ритмах удовольствия и боли.

Это он ткет паутину этой майи в мимолетных оттенках золота и серебра, синего и зеленого и позволяет выглядывать сквозь складки своим ногам, от прикосновения к которым я забываюсь.

Приходят дни и проходят века, и всегда именно он трогает мое сердце во многих именах, во многих обличьях, во многих порывах радости и печали.

Освобождение для меня не в отречении. Я ощущаю объятия свободы в тысяче уз восторга.

Ты всегда наливаешь мне свежий глоток своего вина различных цветов и ароматов, наполняя этот глиняный сосуд до краев.

Мой мир зажжет сотни разных ламп твоим пламенем и поставит их перед алтарем твоего храма.

Нет, я никогда не закрою двери своих чувств. Наслаждения зрения, слуха и осязания принесут тебе наслаждение.

Да, все мои иллюзии сгорят в лучах радости, а все мои желания созреют в плодах любви.

День кончился, тень легла на землю. Мне пора идти к ручью, чтобы наполнить свой кувшин.

Вечерний воздух наполнен печальной музыкой воды. Ах, она зовет меня в сумерки. На пустынном переулке нет ни одного прохожего, дует ветер, на реке бушует рябь.

Я не знаю, вернусь ли я домой. Я не знаю, кого мне доведется встретить. Там, у брода, в маленькой лодке неизвестный человек играет на своей лютне.

Твои дары нам, смертным, удовлетворяют все наши потребности и все же возвращаются к тебе в неизменном виде.

Река выполняет свою повседневную работу и спешит через поля и деревни; но ее непрерывный поток устремляется к омовению твоих стоп.

Цветок наполняет воздух своим ароматом, но его последняя услуга - предложить себя тебе.

Твое поклонение не обедняет мир.

Из слов поэта люди извлекают то, что им нравится, но их последнее значение указывает на тебя.

День за днем, о владыка моей жизни, я буду стоять перед тобой лицом к лицу. Со сложенными руками, о господь всех миров, я предстану перед тобою лицом к лицу.

Под твоим великим небом, в одиночестве и тишине, со смиренным сердцем я предстану перед тобой лицом к лицу.

В этом твоем суетном мире, переполненном тяжелым трудом и борьбой, среди спешащих толп я предстану перед тобой лицом к лицу.

И когда моя работа будет завершена в этом мире, о Царь царей, одинокий и безмолвный, я предстану перед тобой лицом к лицу.

Я знаю тебя как своего Бога и стою особняком — я не знаю тебя как своего и подхожу ближе. Я знаю тебя как своего отца и склоняюсь перед твоими ногами — я не пожимаю твою руку как руку моего друга.

Я не стою там, где ты спускаешься и признаешь себя моей, чтобы прижать тебя к своему сердцу и считать своим товарищем.

Ты Брат среди моих братьев, но я не обращаю на них внимания, я не делюсь с ними своим заработком, таким образом, делясь всем моим с тобой.

В удовольствии и в боли я не стою рядом с мужчинами, а значит, стою рядом с тобой. Я сжимаюсь от желания расстаться со своей жизнью и, таким образом, не погружаюсь в великие воды жизни.

Когда творение было новым и все звезды засияли в своем первом великолепии, боги устроили свое собрание в небе и запели: “О, картина совершенства! чистая радость!”

Но кто—то вдруг воскликнул: "Кажется, где-то в цепи света есть разрыв и одна из звезд потеряна”.

Золотая струна их арфы оборвалась, их песня оборвалась, и они в смятении воскликнули: "Да, та потерянная звезда была лучшей, она была славой всех небес!”

С того дня поиски для нее непрестанны, и крик переходит от одного к другому, что в ней мир потерял свою единственную радость!

Только в глубочайшей тишине ночи звезды улыбаются и шепчутся между собой— "Тщетны эти поиски! нерушимое совершенство превыше всего!”

Если мне не суждено встретить тебя в этой жизни, тогда позволь мне всегда чувствовать, что я упустил тебя из виду — позволь мне ни на мгновение не забывать, позволь мне нести муки этого горя в моих снах и в часы бодрствования.

Пока мои дни проходят на переполненном рынке этого мира и мои руки наполняются ежедневной прибылью, позволь мне всегда чувствовать, что я ничего не приобрел — позволь мне ни на мгновение не забывать, позволь мне нести муки этого горя в своих снах и в часы бодрствования.

Когда я сижу на обочине дороги, усталый и запыхавшийся, когда я расстилаю свою постель прямо в пыли, дай мне всегда чувствовать, что долгий путь все еще впереди — дай мне не забывать ни мгновения, позволь мне нести муки этого горя в своих снах и в часы бодрствования.

Когда мои комнаты будут украшены, и зазвучат флейты, и раздастся громкий смех, позволь мне всегда чувствовать, что я не приглашал тебя в свой дом — позволь мне ни на мгновение не забывать, позволь мне нести муки этого горя в моих снах и в часы бодрствования.

Я подобен остатку осеннего облака, бесполезно блуждающего по небу, о мое вечно славное солнце! Твое прикосновение еще не растопило мой пар, сделав меня единым целым с твоим светом, и поэтому я считаю месяцы и годы, отделенные от тебя.

Если таково твое желание и если это твоя игра, тогда возьми эту мою мимолетную пустоту, раскрась ее красками, позолоти золотом, развей ее по распутному ветру и сотвори из нее разнообразные чудеса.

И снова, когда ты пожелаешь закончить эту пьесу ночью, я растаю и исчезну в темноте, или это может быть в улыбке белого утра, в прохладе прозрачной чистоты.

Во многие праздные дни я скорбел о потерянном времени. Но оно никогда не теряется, мой господин. Ты взял каждое мгновение моей жизни в свои собственные руки.

Скрытый в сердце вещей, ты питаешь семена, превращая их в ростки, бутоны - в цветы, а созревающие цветы - в плодородие.

Я устал и спал на своей незанятой кровати, воображая, что вся работа прекратилась. Утром я проснулся и обнаружил, что мой сад полон чудесных цветов.

Время бесконечно в твоих руках, мой господь. Некому считать твои минуты.

Проходят дни и ночи, эпохи расцветают и увядают, как цветы. Ты умеешь ждать.

Твои столетия следуют друг за другом, совершенствуя маленький полевой цветок.

Нам нельзя терять времени, и, не имея его, мы должны бороться за шанс. Мы слишком бедны, чтобы опаздывать.

И вот так проходит время, пока я отдаю это каждому ворчуну, который на это претендует, а твой алтарь пуст от всех подношений до последнего.

В конце дня я спешу в страхе, что твои врата окажутся закрытыми; но я нахожу, что время еще есть.

Мама, я сплету жемчужную цепочку для твоей шеи из моих слез печали.

Звезды сотворили свои браслеты из света, чтобы украсить твои ноги, но мои будут висеть на твоей груди.

Богатство и слава исходят от тебя, и только тебе решать давать или отказывать в них. Но эта моя печаль - абсолютно моя собственная, и когда я приношу ее тебе в дар, ты вознаграждаешь меня своей благодатью.

Это боль разлуки, которая распространяется по всему миру и порождает бесчисленные формы в бесконечном небе.

Именно эта печаль разлуки всю ночь в тишине переводит взгляд со звезды на звезду и становится лирикой среди шелестящих листьев в дождливой июльской темноте.

Именно эта всепоглощающая боль перерастает в любовь и желания, в страдания и радость в человеческих домах; и именно она всегда тает и струится в песнях в сердце моего поэта.

Когда воины впервые вышли из зала своего учителя, где они спрятали свою силу? Где были их доспехи и оружие?

Они выглядели бедными и беспомощными, и стрелы посыпались на них в тот день, когда они вышли из дворца своего хозяина.

Когда воины снова вернулись в зал своего хозяина, где они спрятали свою силу?

Они побросали меч, лук и стрелы; мир был на их челах, и они оставили плоды своей жизни позади в тот день, когда снова вернулись в чертог своего хозяина.

Смерть, твой слуга, у моей двери. Он пересек неведомое море и принес твой зов в мой дом.

Ночь темна, и мое сердце наполнено страхом — и все же я возьму лампу, открою свои ворота и поклонюсь ему в знак приветствия. Это твой посланник стоит у моей двери.

Я буду поклоняться ему, положив к его ногам сокровище моего сердца.

Он вернется, выполнив свое поручение, оставив темную тень на моем утре; и в моем заброшенном доме останется только мое одинокое "я", как мое последнее подношение тебе.

В отчаянной надежде я иду искать ее по всем углам своей комнаты, но не нахожу.

Мой дом маленький, и то, что однажды исчезло из него, уже никогда не вернуть.

Но бесконечен твой дом, мой господин, и в поисках ее я должен прийти к твоим дверям.

Я стою под золотым балдахином твоего вечернего неба и поднимаю свои жадные глаза к твоему лицу.

Я подошел к краю вечности, из которой ничто не может исчезнуть — ни надежда, ни счастье, ни видение лица, видимого сквозь слезы.

О, окуни мою опустошенную жизнь в этот океан, погрузи ее в глубочайшую полноту. Позволь мне хоть раз почувствовать это утраченное сладостное прикосновение ко всей вселенной.

Божество разрушенного храма! Лопнувшие струны Вина больше не поют тебе хвалу. Вечерний звон колоколов не возвещает о времени твоего богослужения. Воздух вокруг тебя неподвижен и безмолвен.

В ваше заброшенное жилище проникает бродячий весенний ветерок. Оно приносит весть о цветах — цветах, которые больше не предлагаются для вашего поклонения.

Твой почитатель древних странствий, вечно жаждущий милости, по-прежнему отвергнут. Вечером, когда огни и тени смешиваются с мраком пыли, он устало возвращается в разрушенный храм с голодом в сердце.

Многие праздничные дни приходят к тебе в тишине, божество разрушенного храма. Многие ночи поклонения уходят с незажженной лампадой.

Многие новые образы создаются мастерами хитрого искусства и уносятся в священный поток забвения, когда приходит их время.

Только божество разрушенного храма остается непокоренным в бессмертном пренебрежении.

Больше никаких громких слов от меня — такова воля моего хозяина. Отныне я говорю шепотом. Речь моего сердца будет звучать как шепот песни.

Люди спешат на королевский рынок. Там все покупатели и продавцы. Но у меня безвременный отпуск в середине дня, в разгар работы.

Пусть тогда распустятся цветы в моем саду, хотя еще не пришло их время; и пусть полуденные пчелы начнут свое ленивое жужжание.

Много часов провел я в борьбе добра и зла, но теперь моему товарищу по играм пустых дней доставляет удовольствие привлечь к нему мое сердце; и я не знаю, почему этот внезапный призыв к какой бесполезной непоследовательности!

В тот день, когда смерть постучится в твою дверь, что ты предложишь ей?

О, я поставлю перед моим гостем полный сосуд моей жизни — я никогда не отпущу его с пустыми руками.

Весь сладкий урожай всех моих осенних дней и летних ночей, все заработки и находки моей напряженной жизни я представлю ему в конце моих дней, когда смерть постучится в мою дверь.

О ты, последнее воплощение жизни, Смерть, моя смерть, приди и прошепчи мне!

День за днем я бодрствовал ради тебя; ради тебя я переносил радости и муки жизни.

Все, чем я являюсь, что у меня есть, на что я надеюсь, и вся моя любовь всегда изливались к тебе в глубокой тайне. Один последний взгляд твоих глаз, и моя жизнь навсегда будет принадлежать тебе.

Цветы сплетены, и гирлянда для жениха готова. После свадьбы невеста должна покинуть свой дом и встретиться со своим господином наедине в ночной тишине.

Я знаю, что настанет день, когда я перестану видеть эту землю, и жизнь уйдет в тишине, опустив последнюю завесу над моими глазами.

Но ночью будут сиять звезды, и утро восходит, как прежде, и часы вздымаются, как морские волны, выбрасывая удовольствия и боль.

Когда я думаю об этом конце моих мгновений, барьер мгновений рушится, и я вижу в свете смерти твой мир с его небрежными сокровищами. Редко бывает его самое низкое положение, редко бывает его самая подлая жизнь.

То, чего я напрасно желал, и то, что я получил, — пусть это пройдет. Позволь мне по-настоящему обладать тем, что я когда-либо отвергал и упускал из виду.

Я получил свой отпуск. Попрощайтесь со мной, братья мои! Я кланяюсь всем вам и удаляюсь.

Здесь я возвращаю ключи от своей двери — и отказываюсь от всех претензий на свой дом. Я прошу только о последних добрых словах от вас.

Мы долго были соседями, но я получал больше, чем мог дать. Теперь наступил рассвет, и лампа, освещавшая мой темный угол, погасла. Пришел вызов, и я готов к своему путешествию.

В этот момент моего расставания, пожелайте мне удачи, друзья мои! Небо порозовело от рассвета, и мой путь прекрасен.

Не спрашивай, что у меня есть с собой, чтобы отправиться туда. Я отправляюсь в свое путешествие с пустыми руками и полным надежд сердцем.

Я надену свою свадебную гирлянду. На мне не красно-коричневая одежда путешественника, и хотя на пути меня подстерегают опасности, я не испытываю страха.

Вечерняя звезда взойдет, когда мое путешествие завершится, и жалобные ноты сумеречных мелодий зазвучат у королевских врат.

Я не осознавал того момента, когда впервые переступил порог этой жизни.

Что за сила заставила меня открыться этой огромной тайне, как бутон в лесу в полночь!

Когда утром я взглянул на свет, я на мгновение почувствовал, что я не чужой в этом мире, что непостижимое, не имеющее имени и формы, приняло меня в свои объятия в образе моей собственной матери.

Тем не менее, после смерти предстанет то же неизвестное, что и всегда известное мне. И поскольку я люблю эту жизнь, я знаю, что буду любить и смерть.

Ребенок плачет, когда мать отнимает его от правой груди, чтобы в следующий же момент найти утешение в левой.

Когда я уйду отсюда, пусть это будет моим прощальным словом: то, что я увидел, непревзойденно.

Я вкушал скрытый мед этого лотоса, который разрастается в океане света, и поэтому я благословлен — пусть это будет моим прощальным словом.

В этом театре бесконечных форм я разыграл свою игру, и здесь я увидел того, кто бесформен.

Все мое тело и конечности затрепетали от его прикосновения, того, кто за пределами прикосновения; и если конец придет сюда, пусть он придет — пусть это будет моим прощальным словом.

Когда я играл с тобой, я никогда не задавался вопросом, кто ты. Я не знал ни робости, ни страха, моя жизнь была бурной.

Ранним утром ты пробудил бы меня ото сна, как моего собственного товарища, и повел бы меня бегать с поляны на поляну.

В те дни я никогда не интересовался значением песен, которые ты пел мне. Только мой голос подхватывал мелодии, и мое сердце танцевало в их ритме.

Теперь, когда время игры закончилось, что это за внезапное зрелище снизошло на меня? Мир, устремивший взор к твоим стопам, стоит в благоговейном страхе со всеми своими безмолвными звездами.

Я украшу тебя трофеями, гирляндами моего поражения. Не в моей власти уйти непобежденным.

Я точно знаю, что моя гордость пойдет прахом, моя жизнь разорвет свои оковы от невыносимой боли, и мое пустое сердце разрыдается музыкой, как полый тростник, и камень растает от слез.

Я точно знаю, что сто лепестков лотоса не останутся закрытыми вечно, и тайник его меда будет обнажен.

С голубого неба на меня будет смотреть око и молча призывать меня. Ничего у меня не останется, ровным счетом ничего, и полную смерть я приму у твоих ног.

Когда я отдаю штурвал, я знаю, что пришло время тебе принять его. То, что нужно сделать, будет сделано немедленно. Тщетна эта борьба.

Тогда убери свои руки и молча смирись со своим поражением, сердце мое, и думай, что тебе повезло сидеть совершенно неподвижно там, где ты находишься.

Эти мои лампы гаснут при каждом малейшем порыве ветра, и, пытаясь зажечь их, я снова и снова забываю обо всем остальном.

Но на этот раз я буду мудр и подожду в темноте, расстелив на полу свою циновку; и когда тебе будет угодно, мой господин, приходи тихо и займи свое место здесь.

Я ныряю в глубины океана форм, надеясь обрести совершенную жемчужину бесформенного.

Больше не буду плавать из гавани в гавань на этой моей потрепанной погодой лодке. Давно прошли те дни, когда моим развлечением было бросаться на волны.

И теперь я горю желанием умереть в бессмертии.

В зал для аудиенций, у бездонной пропасти, где нарастает музыка бесцветных струн, я возьму эту арфу моей жизни.

Я настрою ее на ноты вечности, и когда она, рыдая, произнесет свои последние слова, положу свою безмолвную арфу к ногам безмолвного.

Всегда в своей жизни я искал тебя своими песнями. Именно они вели меня от двери к двери, и вместе с ними я чувствовал себя самим собой, искал и прикасался к своему миру.

Именно мои песни преподали мне все уроки, которые я когда-либо выучил; они показали мне тайные тропинки, они открыли моему взору множество звезд на горизонте моего сердца.

Весь день они вели меня к тайнам страны наслаждений и страданий, и, наконец, к каким дворцовым воротам они привели меня вечером в конце моего путешествия?

Я хвастался среди людей, что знал тебя. Они видят твои изображения во всех моих работах. Они приходят и спрашивают меня: “Кто он?” Я не знаю, что им ответить. Я говорю: “Действительно, не могу сказать”. Они обвиняют меня и уходят с презрением. А ты сидишь и улыбаешься.

Я складываю свои рассказы о тебе в вечные песни. Тайна изливается из моего сердца. Они приходят и просят меня: “Расскажи мне все, что ты значишь”. Я не знаю, что им ответить. Я говорю: “Ах, кто знает, что они имеют в виду!” Они улыбаются и уходят с полным презрением. А ты сидишь и улыбаешься.

В едином приветствии тебе, мой Бог, позволь всем моим чувствам раскрыться и прикоснуться к этому миру у твоих ног.

Подобно низко нависшей июльской туче с бременем непролитых ливней, пусть весь мой разум склонится у твоей двери в едином приветствии тебе.

Пусть все мои песни соберут свои разнообразные напевы в единый поток и потекут в море тишины в едином приветствии тебе.

Подобно стае тоскующих по дому журавлей, летящих день и ночь обратно в свои горные гнезда, пусть вся моя жизнь отправится в путешествие к своему вечному дому в едином приветствии тебе.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

Бродячие птицы

OceanofPDF.com

БРОДЯЧИЕ летние птицы прилетают к моему окну, чтобы спеть и улететь.

И желтые осенние листья, у которых нет песен, трепещут и падают туда со вздохом.

OceanofPDF.com

О ТРУППА маленьких бродяг мира, оставьте свои следы в моих словах.

OceanofPDF.com

Мир сбрасывает маску необъятности перед своим возлюбленным.

Это становится маленьким, как одна песня, как один поцелуй вечного.

OceanofPDF.com

ИМЕННО слезы земли поддерживают цветение ее улыбок.

OceanofPDF.com

Могучая пустыня горит из-за любви к травинке, которая качает головой, смеется и улетает.

OceanofPDF.com

ЕСЛИ вы проливаете слезы, скучая по солнцу, вы также скучаете по звездам.

OceanofPDF.com

Пески на твоем пути молят о твоей песне и твоем движении, танцующая вода. Понесешь ли ты бремя их хромоты?

OceanofPDF.com

ЕЕ задумчивое лицо преследует меня во снах, как дождь по ночам.

OceanofPDF.com

ОДНАЖДЫ нам приснилось, что мы незнакомы.

Мы просыпаемся и обнаруживаем, что были дороги друг другу.

OceanofPDF.com

ПЕЧАЛЬ погружается в покой в моем сердце, как вечер среди безмолвных деревьев.

OceanofPDF.com

КАКИЕ-то невидимые пальцы, подобно легкому ветерку, играют в моем сердце музыку ряби.

OceanofPDF.com

“КАКОЙ у тебя язык, о море?”

“Язык вечных вопросов”.

“На каком языке твой ответ, о небо?

“Язык вечного молчания”.

OceanofPDF.com

ПРИСЛУШАЙСЯ, мое сердце, к шепоту мира, с которым оно занимается с тобой любовью.

OceanofPDF.com

Тайна творения подобна ночной тьме - она велика. Иллюзии знания подобны утреннему туману.

OceanofPDF.com

Не сажай свою любовь на пропасть, потому что она высока.

OceanofPDF.com

Этим утром я СИЖУ у своего окна, где мир, как прохожий, останавливается на мгновение, кивает мне и уходит.

OceanofPDF.com

ЭТИ маленькие мысли подобны шелесту листьев; они наполняют мой разум радостным шепотом.

OceanofPDF.com

ТО, что ты есть, ты не видишь, то, что ты видишь, - это твоя тень.

OceanofPDF.com

МОИ желания - глупости, они перекрикивают твои песни, мой Учитель.

Позволь мне только выслушать.

OceanofPDF.com

Я НЕ МОГУ выбрать лучшее.

Лучший выбирает меня.

OceanofPDF.com

ОНИ отбрасывают свои тени перед теми, кто несет фонарь на спине.

OceanofPDF.com

ТО, что я существую, - это постоянный сюрприз, который и есть жизнь.

OceanofPDF.com

“У нас, шелестящих листьев, есть голос, который отвечает бурям, но кто ты такой молчаливый?”

“Я всего лишь цветок”.

OceanofPDF.com

ОТДЫХ относится к работе, как веки к глазам.

OceanofPDF.com

ЧЕЛОВЕК - это рожденное дитя, его сила - это сила роста.

OceanofPDF.com

БОГ ожидает ответов за цветы, которые он посылает нам, а не за солнце и землю.

OceanofPDF.com

Свет, который играет, как голый ребенок, среди зеленых листьев, счастливо не знает, что человек может лгать.

OceanofPDF.com

О КРАСАВИЦА, найди себя в любви, а не в лести твоего зеркала.

OceanofPDF.com

МОЕ сердце разбивает свои волны о берег мира и оставляет на нем свою подпись в слезах со словами: “Я люблю тебя”.

OceanofPDF.com

“МУН, чего ты ждешь?”

“Приветствовать солнце, которому я должен уступить дорогу”.

OceanofPDF.com

Деревья подступают к моему окну, как тоскующий голос немой земли.

OceanofPDF.com

ЕГО собственное утро - это новый сюрприз для Бога.

OceanofPDF.com

ЖИЗНЬ обретает свое богатство в притязаниях мира, а свою ценность - в притязаниях любви.

OceanofPDF.com

Пересохшее русло реки не находит благодарности за свое прошлое.

OceanofPDF.com

Птица хочет, чтобы это было облако. Облако хочет, чтобы это была птица.

OceanofPDF.com

Водопад поет: “Я нахожу свою песню, когда обретаю свободу”.

OceanofPDF.com

Я НЕ МОГУ сказать, почему это сердце томится в тишине.

Это для мелких нужд, о которых оно никогда не просит, не знает и не помнит.

OceanofPDF.com

ЖЕНЩИНА, когда ты ходишь по дому, твои конечности поют, как горный ручей среди гальки.

OceanofPDF.com

Солнце садится за Западное море, оставляя свой последний привет Востоку.

OceanofPDF.com

Не вините свою еду за то, что у вас нет аппетита.

OceanofPDF.com

Деревья, подобно стремлениям земли, приподнимаются на цыпочки, чтобы взглянуть на небо.

OceanofPDF.com

ТЫ улыбался и говорил со мной ни о чем, и я почувствовал, что долго ждал этого.

OceanofPDF.com

Рыба в воде молчит, животное на земле шумит, птица в воздухе поет,

Но в человеке есть безмолвие моря, шум земли и музыка воздуха.

OceanofPDF.com

Мир несется дальше по струнам замешкавшегося сердца, создавая музыку печали.

OceanofPDF.com

ОН сделал свое оружие своими богами. Когда его оружие побеждает, он сам терпит поражение.

OceanofPDF.com

БОГ обретает себя, творя.

OceanofPDF.com

ТЕНЬ, опустив вуаль, следует за Светом в тайной кротости, своими беззвучными шагами любви.

OceanofPDF.com

Звезды не боятся казаться светлячками.

OceanofPDF.com

Я БЛАГОДАРЮ тебя за то, что я не являюсь одним из колес власти, но я един с живыми существами, которые раздавлены ею.

OceanofPDF.com

Ум, острый, но не широкий, цепляется за каждую точку, но не движется.

OceanofPDF.com

ВАШ идол разбит в прах, чтобы доказать, что Божий прах больше вашего идола.

OceanofPDF.com

ЧЕЛОВЕК не раскрывает себя в своей истории, он пробивается сквозь нее.

OceanofPDF.com

В то время как стеклянная лампа упрекает землянина за то, что тот назвал ее кузиной, восходит луна, и стеклянная лампа с мягкой улыбкой называет ее “Моя дорогая, дражайшая сестра”.

OceanofPDF.com

КАК встреча чаек и волн, мы встречаемся и приближаемся. Чайки улетают, волны откатываются, и мы уходим.

OceanofPDF.com

МОЙ день закончен, и я подобен лодке, вытащенной на берег, слушающей танцевальную музыку вечернего прилива.

OceanofPDF.com

ЖИЗНЬ дана нам, мы зарабатываем ее, отдавая.

OceanofPDF.com

МЫ ближе всего подходим к великому, когда мы велики в смирении.

OceanofPDF.com

Воробью жаль павлина из-за тяжести его хвоста.

OceanofPDF.com

НИКОГДА не бойся мгновений — так поет голос вечного.

OceanofPDF.com

Ураган ищет кратчайший путь по бездорожью и внезапно заканчивает свои поиски в Никуда.

OceanofPDF.com

НАЛЕЙ моего вина в мой собственный кубок, друг.

Оно теряет свой пенный оттенок, когда наливается в другие.

OceanofPDF.com

Совершенное украшает себя красотой ради любви к Несовершенным.

OceanofPDF.com

БОГ говорит человеку: “Я исцеляю тебя, поэтому причиняю боль, люблю тебя, поэтому наказываю”.

OceanofPDF.com

ПОБЛАГОДАРИТЕ пламя за его свет, но не забывайте о подсвечнике, стоящем в тени с неизменным терпением.

OceanofPDF.com

КРОШЕЧНАЯ травка, твои шаги невелики, но у тебя есть земля под ногами.

OceanofPDF.com

Молодой цветок раскрывает свой бутон и кричит: “Дорогой Мир, пожалуйста, не увядай”.

OceanofPDF.com

БОГ устает от великих царств, но никогда от маленьких цветов.

OceanofPDF.com

НЕПРАВИЛЬНЫЙ не может позволить себе поражения, но Правильный может.

OceanofPDF.com

“Я ОТДАЮ всю свою воду с радостью, - поет водопад, - хотя для жаждущих ее мало”.

OceanofPDF.com

ГДЕ находится фонтан, который выбрасывает эти цветы в непрерывном порыве экстаза?

OceanofPDF.com

Топор дровосека умолял, чтобы у него была рукоятка из дерева.

Это дало дерево.

OceanofPDF.com

В моем уединенном сердце я чувствую вздох этого овдовевшего вечера, окутанного туманом и дождем.

OceanofPDF.com

ЦЕЛОМУДРИЕ - это богатство, которое проистекает из изобилия любви.

OceanofPDF.com

Туман, подобно любви, играет в сердце холмов и преподносит удивительные красоты.

OceanofPDF.com

МЫ неправильно воспринимаем мир и говорим, что он обманывает нас.

OceanofPDF.com

Поэт ветер летит над морем и лесом в поисках своего собственного голоса.

OceanofPDF.com

КАЖДЫЙ ребенок приходит с посланием о том, что Бог еще не разуверился в человеке.

OceanofPDF.com

Трава ищет свою опору в земле.

Дерево ищет своего уединения в небе.

OceanofPDF.com

ЧЕЛОВЕК забаррикадируется сам от себя.

OceanofPDF.com

ТВОЙ голос, мой друг, блуждает в моем сердце, как приглушенный шум моря среди этих внимающих сосен.

OceanofPDF.com

ЧТО это за невидимое пламя тьмы, искры которого - звезды?

OceanofPDF.com

ПУСТЬ жизнь будет прекрасна, как летние цветы, а смерть - как осенние листья.

OceanofPDF.com

ТОТ, кто хочет творить добро, стучится в ворота; тот, кто любит, находит ворота открытыми.

OceanofPDF.com

В смерти множество становится единым; в жизни единое становится множеством.

Религия будет единой, когда Бог умрет.

OceanofPDF.com

Художник - любитель Природы, следовательно, он ее раб и повелитель.

OceanofPDF.com

“КАК далеко ты от меня, о Плод?”

“Я сокрыт в твоем сердце, о Цветок”.

OceanofPDF.com

ЭТА тоска по тому, кого чувствуешь в темноте, но не видишь днем.

OceanofPDF.com

“ТЫ - большая капля росы под листом лотоса, я - капля поменьше на его верхней стороне”, - сказала капля росы озеру.

OceanofPDF.com

Ножны довольствуются тем, что они тупые, когда они защищают остроту меча.

OceanofPDF.com

ВО тьме Единое предстает как единое; при свете Единое предстает как многообразное.

OceanofPDF.com

Великая земля делает себя гостеприимной с помощью травы.

OceanofPDF.com

Рождение и гибель листьев - это быстрые завихрения вихря, более широкие круги которого медленно движутся среди звезд.

OceanofPDF.com

СИЛА сказала миру: “Ты мой.

Мир держал это в плену на ее троне.

Любовь сказала миру: “Я твоя”.

Мир дал ей свободу в ее доме.

OceanofPDF.com

Туман подобен желанию земли. Он скрывает солнце, по которому она плачет.

OceanofPDF.com

Успокойся, сердце мое, эти огромные деревья - это молитвы.

OceanofPDF.com

Шум мгновения насмехается над музыкой Вечности.

OceanofPDF.com

Я ДУМАЮ о других эпохах, которые плыли по течению жизни, любви и смерти и были забыты, и я чувствую свободу ухода.

OceanofPDF.com

Печаль моей души - это фата ее невесты.

Он ждет, когда его поднимут ночью.

OceanofPDF.com

Печать СМЕРТИ придает ценность монете жизни, позволяя купить за жизнь то, что действительно ценно.

OceanofPDF.com

100

Облако смиренно стояло в уголке неба.

Утро увенчало его великолепием.

OceanofPDF.com

101

Пыль принимает оскорбление и в ответ предлагает ей цветы.

OceanofPDF.com

102

Не задерживайтесь, чтобы собрать цветы и сохранить их, а идите дальше, ибо цветы будут цвести на всем вашем пути.

OceanofPDF.com

103

КОРНИ - это ветви, уходящие глубоко в землю.

Ветви - это корни в воздухе.

OceanofPDF.com

104

Музыка далекого лета порхает вокруг Осени в поисках ее прежнего гнезда.

OceanofPDF.com

105

Не оскорбляйте своего друга, приписывая ему заслуги из собственного кармана.

OceanofPDF.com

106

Прикосновение безымянных дней липнет к моему сердцу, как мох вокруг старого дерева.

OceanofPDF.com

107

Эхо высмеивает ее происхождение, чтобы доказать, что она и есть оригинал.

OceanofPDF.com

108

БОГУ стыдно, когда преуспевающий хвастается Его особой милостью.

OceanofPDF.com

109

Я ОТБРАСЫВАЮ свою собственную тень на свой путь, потому что у меня есть лампа, которая не была зажжена.

OceanofPDF.com

110

ЧЕЛОВЕК идет в шумную толпу, чтобы заглушить свой собственный крик тишины.

OceanofPDF.com

111

ТО, что заканчивается истощением, - это смерть, но идеальный конец находится в бесконечном.

OceanofPDF.com

112

Солнце облачено в простое одеяние из света. Облака украшены великолепием.

OceanofPDF.com

113

Холмы похожи на крики детей, которые поднимают руки, пытаясь поймать звезды.

OceanofPDF.com

114

Дорога одинока в своей толпе, потому что ее не любят.

OceanofPDF.com

115

Над силой, которая хвастается своими проказами, смеются падающие желтые листья и проплывающие мимо облака.

OceanofPDF.com

116

Сегодня земля напевает мне под солнцем, как женщина за прялкой, какую-то балладу древних времен на забытом языке.

OceanofPDF.com

117

Травинка достойна того огромного мира, где она растет.

OceanofPDF.com

118

МЕЧТА - это жена, которая должна выговориться.

Сон - это муж, который молча страдает.

OceanofPDF.com

119

Ночь целует угасающий день, шепча ему на ухо: “Я смерть, твоя мать. Я должна дать тебе новое рождение”.

OceanofPDF.com

120

Я ЧУВСТВУЮ твою красоту темной ночью, как чувствует себя любимая женщина, когда она погасила лампу.

OceanofPDF.com

121

Я НЕСУ в свой процветающий мир миры, которые потерпели неудачу.

OceanofPDF.com

122

ДОРОГОЙ друг, я чувствую тишину твоих великих мыслей о майском углублении вечером на этом пляже, когда я слушаю эти волны.

OceanofPDF.com

123

Птица думает, что это акт доброты - поднять рыбу в воздух.

OceanofPDF.com

124

“При луне ты посылаешь мне свои любовные письма”, - сказала ночь солнцу.

“Я оставляю свои ответы в слезах на траве”.

OceanofPDF.com

125

Великий - это рожденный ребенок; когда он умирает, он дарит свое великое детство миру.

OceanofPDF.com

126

НЕ удары молота, а танец воды доводит гальку до совершенства.

OceanofPDF.com

127

ПЧЕЛЫ пьют мед из цветов и, уходя, напевают слова благодарности.

Безвкусный мотылек уверен, что цветы появились благодаря ему.

OceanofPDF.com

128

Быть откровенным легко, когда вы не ждете, чтобы сказать полную правду.

OceanofPDF.com

129

СПРАШИВАЕТ Возможное о Невозможном: “Где твое жилище?”

“В мечтах импотента”, - приходит ответ.

OceanofPDF.com

130

ЕСЛИ вы закроете свою дверь перед всеми ошибками, истина будет закрыта для вас.

OceanofPDF.com

131

Я СЛЫШУ какой-то шорох вещей за моей грустью сердца, но я не могу их видеть.

OceanofPDF.com

132

ДОСУГ в своей активности - это работа.

Спокойствие моря колышется волнами.

OceanofPDF.com

133

Лист становится цветком, когда он любит.

Цветок становится плодом, когда ему поклоняются.

OceanofPDF.com

134

Корни под землей не требуют никакой награды за то, что делают ветви плодоносящими.

OceanofPDF.com

135

В этот дождливый вечер ветер неугомонен.

Я смотрю на раскачивающиеся ветви и размышляю о величии всего сущего.

OceanofPDF.com

136

Полуночная буря, подобно гигантскому ребенку, разбуженному в непроглядной тьме, начала играть и кричать.

OceanofPDF.com

137

ТЫ тщетно поднимаешь свои волны, чтобы последовать за своим возлюбленным. О море, ты, одинокая невеста бури.

OceanofPDF.com

138

“Я стыжусь своей пустоты”, - сказало это Слово Работе.

“Я понимаю, насколько я беден, когда вижу тебя”, - сказала Работа Слову.

OceanofPDF.com

139

ВРЕМЯ - это богатство перемен, но часы в своей пародии превращают его просто в перемену, а не в богатство.

OceanofPDF.com

140

ИСТИНА в ее платье считает факты слишком тесными.

В художественной литературе она двигается с легкостью.

OceanofPDF.com

141

КОГДА я путешествовал туда-сюда, я устал от тебя, о Дорога, но теперь, когда ты ведешь меня повсюду, я обвенчан с тобой любовью.

OceanofPDF.com

142

ПОЗВОЛЬ мне думать, что среди этих звезд есть одна, которая ведет мою жизнь сквозь темную неизвестность.

OceanofPDF.com

143

ЖЕНЩИНА, изяществом своих пальцев ты прикоснулась к моим вещам, и порядок зазвучал как музыка.

OceanofPDF.com

144

ОДИН печальный голос гнездится среди руин прошедших лет.

Оно поет мне в ночи: "Я любил тебя”.

OceanofPDF.com

145

Пылающий огонь предупреждает меня своим собственным сиянием.

Спаси меня от тлеющих углей, скрытых под пеплом.

OceanofPDF.com

146

У меня ЕСТЬ свои звезды на небе,

Но, о, моя маленькая незажженная лампа в моем доме!

OceanofPDF.com

147

Пыль мертвых слов прилипает к тебе.

Омой свою душу тишиной.

OceanofPDF.com

148

В жизни остаются ПРОБЕЛЫ, через которые доносится печальная музыка смерти.

OceanofPDF.com

149

Утром мир открыл свое сердце света.

Выйди, сердце мое, со своей любовью навстречу ему.

OceanofPDF.com

150

МОИ мысли мерцают вместе с этими мерцающими листьями, и мое сердце поет от прикосновения этого солнечного света; моя жизнь рада плыть вместе со всеми вещами в синеву пространства, во тьму времени.

OceanofPDF.com

151

Великая сила БОГА - в легком ветерке, а не в шторме.

OceanofPDF.com

152

ЭТО сон, в котором все вещи распущены и они давят. Я найду их собранными в тебе, когда проснусь и буду свободен.

OceanofPDF.com

153

“КТО здесь исполнит мои обязанности?” - спросило заходящее солнце.

“Я сделаю все, что смогу, мой Господин”, - сказал глиняный светильник.

OceanofPDF.com

154

Срывая ее лепестки, вы не улавливаете красоту цветка.

OceanofPDF.com

155

ТИШИНА разнесет твой голос, как гнездо, в котором спят птицы.

OceanofPDF.com

156

Великие идут рядом с Малыми без страха.

Середнячок держится в стороне.

OceanofPDF.com

157

Ночь тайно раскрывает цветы и позволяет дню получить благодарность.

OceanofPDF.com

158

ВЛАСТЬ принимает за неблагодарность корчи своих жертв.

OceanofPDF.com

159

КОГДА мы радуемся своей полноте, тогда мы можем с радостью расстаться со своими плодами.

OceanofPDF.com

160

Капли дождя целовали землю и шептали: "Мы — твои тоскующие по дому дети, мама, вернись к тебе с небес”.

OceanofPDF.com

161

Паутина притворяется, что ловит капли росы, а на самом деле ловит мух.

OceanofPDF.com

162

ЛЮБОВЬ! когда ты приходишь с горящей лампой боли в руке, я вижу твое лицо и узнаю тебя как блаженство.

OceanofPDF.com

163

“Ученые говорят, что однажды ваших огней больше не будет”, - сказал светлячок звездам.

Звезды ничего не ответили.

OceanofPDF.com

164

В вечерних сумерках птица какого-нибудь раннего рассвета прилетает в гнездо моего безмолвия.

OceanofPDF.com

165

МЫСЛИ проносятся в моей голове, как стаи уток в небе.

Я слышу шелест их крыльев.

OceanofPDF.com

166

Каналу нравится думать, что реки существуют исключительно для того, чтобы снабжать его водой.

OceanofPDF.com

167

Мир поцеловал мою душу своей болью, прося ее возвращения в песнях.

OceanofPDF.com

168

ТО, что меня угнетает, это моя душа, пытающаяся раскрыться, или душа мира, стучащаяся в мое сердце, требуя своего входа?

OceanofPDF.com

169

МЫСЛЬ подпитывает себя своими собственными словами и растет.

OceanofPDF.com

170

Я окунул сосуд моего сердца в этот тихий час; он наполнился любовью.

OceanofPDF.com

171

ЛИБО у тебя есть работа, либо ее нет.

Когда вам приходится сказать: “Давайте что-нибудь сделаем”, - тогда начинается озорство.

OceanofPDF.com

172

Подсолнух покраснела, узнав, что безымянный цветок - ее родственник.

Взошло солнце и улыбнулось ему, говоря: “Ты в порядке, моя дорогая?”

OceanofPDF.com

173

“КТО ведет меня вперед, как судьба?”

“Я Сам, шагающий у меня на спине”.

OceanofPDF.com

174

Облака наполняют воды реки, скрываясь за далекими холмами.

OceanofPDF.com

175

Я ВЫПЛЕСКИВАЮ воду из своего кувшина, когда иду своей дорогой,

От моего дома осталось совсем немного.

OceanofPDF.com

176

Вода в сосуде искрится; вода в море темная.

У маленькой истины есть четкие слова; у великой истины есть великое безмолвие.

OceanofPDF.com

177

ТВОЯ улыбка была цветами твоих собственных полей, твоя речь - шелестом твоих собственных горных сосен, но твое сердце было женщиной, которую мы все знаем.

OceanofPDF.com

178

ЭТО мелочи, которые я оставляю после себя своим близким, — великие вещи есть у каждого.

OceanofPDF.com

179

ЖЕНЩИНА, ты окружила сердце мира глубиной своих слез, как море окружает землю.

OceanofPDF.com

180

Солнце встречает меня улыбкой. Дождь, его печальная сестра, разговаривает с моим сердцем.

OceanofPDF.com

181

МОЙ дневной цветок сбросил забытые лепестки.

Вечером он созревает в золотой плод памяти.

OceanofPDF.com

182

Я подобен дороге в ночи, в тишине прислушивающейся к шагам своих воспоминаний.

OceanofPDF.com

183

Вечернее небо для меня - как окно, и зажженная лампа, и ожидание за ней.

OceanofPDF.com

184

ТОТ, кто слишком занят творением добра, не находит времени быть добрым.

OceanofPDF.com

185

Я - осеннее облако, лишенное дождя, узри мою полноту на поле созревшего риса.

OceanofPDF.com

186

ОНИ ненавидели и убивали, а люди восхваляли их.

Но Бог со стыдом спешит спрятать память о нем под зеленой травой.

OceanofPDF.com

187

ПАЛЬЦЫ НОГ - это пальцы, которые отказались от своего прошлого.

OceanofPDF.com

188

ТЬМА движется к свету, а слепота - к смерти.

OceanofPDF.com

189

Домашняя собака подозревает вселенную в том, что она замышляет занять ее место.

OceanofPDF.com

190

УСПОКОЙСЯ, сердце мое, не поднимай свою пыль.

Позволь миру найти свой путь к тебе.

OceanofPDF.com

191

Лук шепчет стреле, прежде чем та устремляется вперед: "Твоя свобода принадлежит мне”.

OceanofPDF.com

192

ЖЕНЩИНА, в твоем смехе звучит музыка источника жизни.

OceanofPDF.com

193

Вся логика УМА подобна лезвию ножа.

От этого кровоточит рука, которая им пользуется.

OceanofPDF.com

194

БОГ любит светильники человека больше, чем свои собственные великие звезды.

OceanofPDF.com

195

ЭТОТ мир - мир диких штормов, укрощенных музыкой красоты.

OceanofPDF.com

196

“МОЕ сердце подобно золотой шкатулке твоего поцелуя”, - сказало закатное облако солнцу.

OceanofPDF.com

197

Прикосновением ты можешь убить, держась на расстоянии, ты можешь овладеть.

OceanofPDF.com

198

Стрекот сверчка и стук дождя доносятся до меня из темноты, как шелест снов из моей ушедшей юности.

OceanofPDF.com

199

“Я потерял свою каплю росы”, - кричит цветок утреннему небу, потерявшему все свои звезды.

OceanofPDF.com

200

Горящее полено вспыхивает пламенем и кричит: "Это мой цветок, моя смерть”.

OceanofPDF.com

201

Оса думает, что улей соседних пчел слишком мал.

Соседи просят его построить еще один, поменьше.

OceanofPDF.com

202

“Я НЕ МОГУ удержать твои волны”, - говорит берег реке.

“Позволь мне сохранить твои следы в моем сердце”.

OceanofPDF.com

203

Этот день вместе с шумом этой маленькой земли заглушает тишину всех миров.

OceanofPDF.com

204

В песне чувствуется бесконечность в воздухе, в картине на земле, в стихотворении в воздухе и на земле;

Ибо в его словах есть смысл, который звучит, и музыка, которая парит.

OceanofPDF.com

205

КОГДА солнце садится на Запад, Утренний Восток предстает перед ним в тишине.

OceanofPDF.com

206

ПОЗВОЛЬ мне не ставить себя в неловкое положение по отношению к моему миру и не настраивать его против себя.

OceanofPDF.com

207

ПОХВАЛА стыдит меня, ибо я втайне умоляю об этом.

OceanofPDF.com

208

ПУСТЬ мое ничегонеделание, когда мне нечего делать, станет безмятежным в своей глубине покоя, подобно вечеру на морском берегу, когда вода тиха.

OceanofPDF.com

209

ДЕВА, твоя простота, подобно голубизне озера, раскрывает глубину твоей правды.

OceanofPDF.com

210

Лучшее не приходит в одиночку. Оно приходит в компании всех.

OceanofPDF.com

211

Правая рука БОГА нежна, но ужасна его левая рука.

OceanofPDF.com

212

МОЙ вечер наступил среди чужих деревьев и заговорил на языке, которого не знали мои утренние звезды.

OceanofPDF.com

213

НОЧНАЯ тьма - это мешок, который лопается от золота зари.

OceanofPDF.com

214

НАШЕ желание придает цвета радуги простым туманам и испарениям жизни.

OceanofPDF.com

215

БОГ ждет, чтобы вернуть свои собственные цветы в качестве подарков из рук человека.

OceanofPDF.com

216

МОИ грустные мысли дразнят меня, спрашивая, как их зовут.

OceanofPDF.com

217

Служение плода драгоценно, служение цветка сладко, но пусть мое служение будет служением листьев в их тени смиренной преданности.

OceanofPDF.com

218

МОЕ сердце расправило свои паруса навстречу праздному ветру, направляясь на тенистый остров Где Угодно.

OceanofPDF.com

219

МУЖЧИНЫ жестоки, но Человек добр.

OceanofPDF.com

220

СДЕЛАЙ меня своей чашей, и пусть моя полнота будет для тебя и для твоих близких.

OceanofPDF.com

221

Буря подобна крику какого-то бога, страдающего от боли, в любви которого отказывает земля.

OceanofPDF.com

222

Мир не протекает, потому что смерть - это не трещина.

OceanofPDF.com

223

ЖИЗНЬ стала богаче благодаря любви, которая была утрачена.

OceanofPDF.com

224

МОЙ друг, твое великое сердце сияло с восходом солнца на Востоке, как заснеженная вершина одинокого холма на рассвете.

OceanofPDF.com

225

Фонтан смерти заставляет играть тихую воду жизни.

OceanofPDF.com

226

ТЕ, у кого есть все, кроме тебя, Боже мой, смеются над теми, у кого нет ничего, кроме тебя самого.

OceanofPDF.com

227

Движение жизни покоится в ее собственной музыке.

OceanofPDF.com

228

УДАРЫ НОГАМИ поднимают с земли только пыль, а не урожай.

OceanofPDF.com

229

НАШИ имена - это свет, который ночью отражается в морских волнах, а затем гаснет, не оставив своего следа.

OceanofPDF.com

230

ПУСТЬ видит шипы только тот, у кого есть глаза, чтобы видеть розу.

OceanofPDF.com

231

УКРАСЬ крылья птицы золотом, и она больше никогда не будет парить в небе.

OceanofPDF.com

232

Тот же самый лотос нашего края цветет здесь, в чужой воде, с той же сладостью, но под другим названием.

OceanofPDF.com

233

С точки зрения сердца, расстояние становится огромным.

OceanofPDF.com

234

У луны свой свет по всему небу, свои темные пятна для нее самой.

OceanofPDF.com

235

Не говорите: “Настало утро” и не называйте это событие вчерашним днем. Впервые посмотрите на него как на новорожденного ребенка, у которого нет имени.

OceanofPDF.com

236

ДЫМ хвастается небу, а Пепел земле, что они братья огню.

OceanofPDF.com

237

Дождевая капля прошептала жасмину: “Храни меня в своем сердце навсегда”.

Жасмин вздохнула: “Увы”, - и упала на землю.

OceanofPDF.com

238

РОБКИЕ мысли, не бойтесь меня.

Я поэт.

OceanofPDF.com

239

Тусклая тишина моего разума, кажется, наполнена стрекотанием сверчков — серые сумерки звука.

OceanofPDF.com

240

РАКЕТЫ, ваше оскорбление звезд следует за вами обратно на землю.

OceanofPDF.com

241

ТЫ провел меня через мои многолюдные дневные странствия к моему вечернему одиночеству.

Я жду его значения в тишине ночи.

OceanofPDF.com

242

ЭТА жизнь - пересечение моря, где мы встречаемся на одном и том же узком корабле.

После смерти мы достигаем берега и отправляемся в наши разные миры.

OceanofPDF.com

243

Поток истины течет по своим каналам ошибок.

OceanofPDF.com

244

Сегодня мое сердце тоскует по дому из-за единственного сладостного часа, проведенного за морем времени.

OceanofPDF.com

245

Птичье пение - это эхо утреннего света, возвращающегося с земли.

OceanofPDF.com

246

“Ты слишком горд, чтобы поцеловать меня?” - спрашивает утренний свет у лютика.

OceanofPDF.com

247

“КАК я могу петь тебе и поклоняться, о Солнце?” - спросил маленький цветок.

“Простым безмолвием твоей чистоты”, - ответило солнце.

OceanofPDF.com

248

ЧЕЛОВЕК хуже животного, когда он и есть животное.

OceanofPDF.com

249

ТЕМНЫЕ облака становятся небесными цветами, когда их целует свет.

OceanofPDF.com

250

Пусть лезвие меча не насмехается над своей рукоятью из-за того, что она тупая.

OceanofPDF.com

251

Ночная тишина, подобно глубокой лампе, горит светом своего млечного пути.

OceanofPDF.com

252

ВОКРУГ солнечного острова Жизни день и ночь разливается безграничная песнь моря смерти.

OceanofPDF.com

253

Разве эта гора не подобна цветку с его лепестками холмов, впитывающему солнечный свет?

OceanofPDF.com

254

Реальное, значение которого прочитано неправильно, а ударение расставлено неуместно, - это нереальное.

OceanofPDF.com

255

НАЙДИ свою красоту, сердце мое, в движении мира, подобно лодке, которая обладает грацией ветра и воды.

OceanofPDF.com

256

Глаза гордятся не своим зрением, а своими очками.

OceanofPDF.com

257

Я ЖИВУ в этом своем маленьком мирке и боюсь сделать его хоть немного меньше. Вознеси меня в свой мир и дай мне свободу с радостью потерять все.

OceanofPDF.com

258

Ложь никогда не сможет перерасти в истину, набирая силу.

OceanofPDF.com

259

МОЕ сердце, с его плещущимися волнами песни, жаждет приласкать этот зеленый мир солнечного дня.

OceanofPDF.com

260

ПРИДОРОЖНАЯ трава, люби звезду, тогда твои мечты расцветут цветами.

OceanofPDF.com

261

ПУСТЬ ваша музыка, подобно мечу, пронзит шум рынка до самого его сердца.

OceanofPDF.com

262

Дрожащие листья этого дерева касаются моего сердца, как пальчики младенца.

OceanofPDF.com

263

ЭТА печаль моей души - фата ее невесты.

Он ждет, когда его поднимут ночью.

OceanofPDF.com

264

Маленький цветок лежит в пыли.

Он искал путь бабочки.

OceanofPDF.com

265

Я в мире дорог. Наступает ночь. Открой свои врата, ты, мир дома.

OceanofPDF.com

266

Я пел песни твоего дня. Вечером позволь мне нести твой светильник по бурному пути.

OceanofPDF.com

267

Я не приглашаю тебя в дом.

Войди в мое бесконечное одиночество, мой Любимый.

OceanofPDF.com

268

СМЕРТЬ принадлежит жизни так же, как и рождение. Походка заключается в поднятии ноги так же, как и в ее опускании.

OceanofPDF.com

269

Я постиг простой смысл твоего шепота в цветах и солнечном свете — научи меня узнавать твои слова в боли и смерти.

OceanofPDF.com

270

Ночной цветок запоздал, когда утро поцеловало ее, она вздрогнула, вздохнула и опустилась на землю.

OceanofPDF.com

271

СКВОЗЬ печаль всего сущего Я слышу напев Вечной Матери.

OceanofPDF.com

272

Я ПРИШЕЛ на твой берег как чужак, я жил в твоем доме как гость, я покидаю твою дверь как друг, моя земля.

OceanofPDF.com

273

ПУСТЬ мои мысли придут к тебе, когда я уйду, подобно отблеску заката на границе звездной тишины.

OceanofPDF.com

274

ЗАЖГИ в моем сердце вечернюю звезду покоя, и тогда пусть ночь прошепчет мне о любви.

OceanofPDF.com

275

Я - ребенок в темноте.

Я протягиваю свои руки сквозь покрывало ночи к тебе, Мама.

OceanofPDF.com

276

Рабочий день окончен. Спрячь мое лицо в своих руках, мама.

Дай мне помечтать.

OceanofPDF.com

277

Светильник встречи горит долго; при расставании он гаснет в одно мгновение.

OceanofPDF.com

278

ОДНО слово сохрани для меня в своем молчании, о Мир, когда я умру: “Я любил”.

OceanofPDF.com

279

МЫ живем в этом мире, когда любим его.

OceanofPDF.com

280

ПУСТЬ мертвые обретут бессмертие славы, а живые - бессмертие любви.

OceanofPDF.com

281

Я видел тебя, как полусонный ребенок видит свою мать в предрассветных сумерках, а затем улыбается и снова засыпает.

OceanofPDF.com

282

Я БУДУ умирать снова и снова, чтобы знать, что жизнь неисчерпаема.

OceanofPDF.com

283

КОГДА я проходил с толпой по дороге, я увидел твою улыбку с балкона, и я запел, забыв обо всем шуме.

OceanofPDF.com

284

ЛЮБОВЬ - это жизнь во всей ее полноте, как чаша с вином.

OceanofPDF.com

285

ОНИ зажигают свои собственные лампы и поют свои собственные слова в своих храмах.

Но птицы поют твое имя в твоем собственном утреннем свете, ибо имя тебе — радость.

OceanofPDF.com

286

ВЕДИ меня в центр твоего безмолвия, чтобы наполнить мое сердце песнями.

OceanofPDF.com

287

ПУСТЬ живут те, кто выбирает, в своем собственном шипящем мире фейерверков.

Мое сердце тоскует по твоим звездам, мой Бог.

OceanofPDF.com

288

Боль ЛЮБВИ окружала мою жизнь, как необъятное море, а радость любви пела, как птицы в цветущих рощах.

OceanofPDF.com

289

ПОТУШИ лампу, когда пожелаешь.

Я познаю твою тьму и полюблю ее.

OceanofPDF.com

290

КОГДА я предстану перед тобой в конце дня, ты увидишь мои шрамы и поймешь, что у меня были свои раны, а также мое исцеление.

OceanofPDF.com

291

КОГДА-нибудь я спою тебе на восходе солнца в каком-нибудь другом мире: “Я видел тебя раньше в свете земли, в любви к человеку”.

OceanofPDF.com

292

ОБЛАКА вплывают в мою жизнь из других дней уже не для того, чтобы пролить дождь или предвещать бурю, а для того, чтобы придать цвет моему закатному небу.

OceanofPDF.com

293

ИСТИНА поднимает против себя бурю, которая рассеивает ее семена по всему миру.

OceanofPDF.com

294

Буря прошлой ночи увенчала это утро золотым покоем.

OceanofPDF.com

295

КАЖЕТСЯ, что истина приходит со своим последним словом; а последнее слово порождает следующее.

OceanofPDF.com

296

БЛАГОСЛОВЕН тот, чья слава не затмевает его истину.

OceanofPDF.com

297

СЛАДОСТЬ твоего имени наполняет мое сердце, когда я забываю свое — как твое утреннее солнце, когда туман тает.

OceanofPDF.com

298

Тихая ночь обладает красотой матери, а шумный день - ребенка.

OceanofPDF.com

299

Мир любил человека, когда он улыбался. Мир стал бояться его, когда он смеялся.

OceanofPDF.com

300

БОГ ждет, когда человек вернет себе детство в мудрости.

OceanofPDF.com

301

ПОЗВОЛЬ мне почувствовать этот мир как обретающую форму твою любовь, тогда моя любовь поможет ему.

OceanofPDF.com

302

ТВОЕ солнце улыбается зимним дням моего сердца, никогда не сомневаясь в его весенних цветах.

OceanofPDF.com

303

БОГ целует конечное в своей любви, а человек - бесконечное.

OceanofPDF.com

304

ТЫ пересекаешь пустынные земли бесплодных лет, чтобы достичь момента свершения.

OceanofPDF.com

305

БОЖЬЕ молчание превращает мысли человека в речь.

OceanofPDF.com

306

ТЫ найдешь, Вечный Путешественник, следы своих шагов в моих песнях.

OceanofPDF.com

307

Позволь мне не позорить тебя, Отец, который являет твою славу в твоих детях.

OceanofPDF.com

308

БЕЗРАДОСТЕН день, свет под хмурыми облаками подобен наказанному ребенку со следами слез на бледных щеках, а вой ветра подобен крику раненого мира. Но я знаю, что путешествую, чтобы встретиться со своим Другом.

OceanofPDF.com

309

СЕГОДНЯ НОЧЬЮ в пальмовых листьях что-то шевелится, на море поднимается волна, Полная Луна, как биение сердца мира. С какого неведомого неба ты принес в своем молчании щемящую тайну любви?

OceanofPDF.com

310

Я МЕЧТАЮ о звезде, об острове света, где я родлюсь, и в глубине его убыстряющегося досуга моя жизнь созреет, как рисовое поле под осенним солнцем.

OceanofPDF.com

311

Запах мокрой земли под дождем поднимается, как громкое хвалебное пение, исходящее от безгласного множества ничтожеств.

OceanofPDF.com

312

ТО, что любовь можно когда-нибудь потерять, - это факт, который мы не можем принять за истину.

OceanofPDF.com

313

Когда-нибудь МЫ узнаем, что смерть никогда не сможет отнять у нас то, что приобрела наша душа, ибо ее достижения едины с ней самой.

OceanofPDF.com

314

БОГ приходит ко мне в сумерках моего вечера со свежими цветами из моего прошлого в своей корзине.

OceanofPDF.com

315

КОГДА все струны моей жизни будут настроены, мой Учитель, тогда при каждом твоем прикосновении будет звучать музыка любви.

OceanofPDF.com

316

ПОЗВОЛЬ мне жить по-настоящему, мой Господь, чтобы смерть для меня стала правдой.

OceanofPDF.com

317

История ЧЕЛОВЕКА терпеливо ожидает триумфа оскорбленного человека.

OceanofPDF.com

318

В этот момент я ЧУВСТВУЮ твой взгляд в своем сердце, как солнечную тишину утра на пустынном поле, жатва на котором закончилась.

OceanofPDF.com

319

Я ТОСКУЮ по Острову Песен через это вздымающееся Море Криков.

OceanofPDF.com

320

Прелюдия ночи начинается с музыки заката, с его торжественного гимна невыразимой тьме.

OceanofPDF.com

321

Я взобрался на вершину и не нашел убежища на мрачной и бесплодной высоте славы. Веди меня, мой Проводник, пока не померк свет, в долину покоя, где урожай жизни превращается в золотую мудрость.

OceanofPDF.com

322

В этом полумраке ВСЕ выглядит фантастично — шпили, основания которых теряются в темноте, и верхушки деревьев, похожие на чернильные кляксы. Я дождусь утра и, проснувшись, увижу твой город при свете дня.

OceanofPDF.com

323

Я страдал, отчаивался и познал смерть, и я рад, что нахожусь в этом огромном мире.

OceanofPDF.com

324

В моей жизни есть участки, которые пусты и безмолвны. Это открытые пространства, где мои напряженные дни были наполнены светом и воздухом.

OceanofPDF.com

325

ОСВОБОДИ меня от моего нереализованного прошлого, цепляющегося за меня сзади, затрудняющего смерть.

OceanofPDF.com

326

ПУСТЬ это будет моим последним словом, что я верю в твою любовь.

OceanofPDF.com

Полумесяц

OceanofPDF.com

ДОМ

Я в одиночестве ШАГАЛ по дороге через поле, пока закат прятал свое последнее золото, как скряга.

Дневной свет все глубже и глубже погружался во тьму, и овдовевшая земля, урожай которой был собран, погрузилась в тишину.

Внезапно в небо взмыл пронзительный мальчишеский голос. Он прошел сквозь темноту незамеченным, оставляя след своей песни в тишине вечера.

Его деревенский дом находился в конце пустыря, за плантациями сахарного тростника, спрятанный в тени банановых и стройных арековых пальм, какао-орехов и темно-зеленых джекфруктовых деревьев.

Я на мгновение остановился на своем одиноком пути под звездным светом и увидел расстилавшуюся передо мной потемневшую землю, окружавшую своими объятиями бесчисленные дома, обставленные колыбелями и кроватками, материнскими сердцами и вечерними лампами, и юные жизни, радующиеся радостью, которая не знает никакой ценности для мира.

OceanofPDF.com

НА БЕРЕГУ МОРЯ

НА морском берегу бесконечных миров встречаются дети.

Бесконечное небо неподвижно над головой, а беспокойная вода бурлит. На берегу моря бесконечных миров дети встречаются криками и танцами.

Они не умеют плавать, не умеют забрасывать сети. Ловцы жемчуга ныряют за жемчугом, торговцы плывут на своих кораблях, а дети собирают камешки и снова разбрасывают их. Они не ищут спрятанных сокровищ, они не знают, как забрасывать сети.

На морском берегу бесконечных миров встречаются дети. Буря бушует в бескрайнем небе, корабли терпят крушение в бескрайних водах, смерть бродит повсюду, а дети играют. На берегу моря бесконечных миров происходит великая встреча детей.

OceanofPDF.com

ИСТОЧНИК

Сон, который застилает глаза ребенка, — кто-нибудь знает, откуда он берется? Да, ходят слухи, что у него есть свое жилище, где, в сказочной деревне, среди лесной тени, тускло освещенной светлячками, висят два застенчивых волшебных бутона. Оттуда дело доходит до поцелуев в глаза ребенка.

OceanofPDF.com

ПУТЬРЕБЕНКА

ЕСЛИ бы малыш только захотел, он мог бы взлететь на небеса в этот момент.

Не зря же он не покидает нас.

Он любит класть голову матери на грудь и никогда не может потерять ее из виду.

Малыш знает множество мудрых слов, хотя мало кто на земле может понять их значение.

Не зря же он никогда не хочет говорить.

Единственное, чего он хочет, - это услышать мамины слова из ее уст. Вот почему он выглядит таким невинным.

УМалыша была куча золота и жемчуга, но он пришел на эту землю как нищий.

Не зря же он пришел в таком переодевании.

Этот милый маленький обнаженный нищенствующий притворяется совершенно беспомощным, чтобы умолять о материнской любви.

Малышка была так свободна от всех уз в стране крошечного полумесяца.

Он не зря отказался от своей свободы.

Он знает, что в маленьком уголке материнского сердца есть место для бесконечной радости, и быть пойманным и прижатым в ее дорогих объятиях гораздо слаще свободы.

Малыш никогда не умел плакать. Он жил в стране совершенного блаженства.

Не зря он решил проливать слезы.

Хотя улыбкой своего дорогого лица он привлекает к себе тоскующее сердце матери, все же его тихие крики о мелких неприятностях создают двойные узы жалости и любви.

OceanofPDF.com

НЕЗАМЕЧЕННОЕ ЗРЕЛИЩЕ

Ах, дитя мое, кто раскрасил это маленькое платьице и прикрыл твои прелестные ножки этой маленькой красной туникой?

Вы вышли утром поиграть во двор, спотыкаясь и кувыркаясь на бегу.

Но чьего цвета было это маленькое платьице, дитя мое?

Что тебя смешит, мой маленький бутончик жизни?

Мама улыбается тебе, стоя на пороге.

Она хлопает в ладоши, ее браслеты звенят, а ты танцуешь со своей бамбуковой палкой в руке, как крошечный пастушок.

Но что же заставляет тебя смеяться, мой маленький бутончик жизни?

О нищий, о чем ты просишь милостыню, цепляясь обеими руками за шею своей матери?

О жадное сердце, сорвать ли мне мир, как плод с неба, чтобы положить его на твою маленькую розовую ладошку?

О нищий, о чем ты просишь милостыню?

Ветер радостно уносит звон колокольчиков на твоих ножных браслетах.

Солнце улыбается и наблюдает за твоим туалетом. Небо присматривает за тобой, когда ты спишь в объятиях своей матери, а утро на цыпочках подходит к твоей кровати и целует твои глаза.

Ветер радостно уносит звон колокольчиков на твоих ножных браслетах.

Волшебная владычица грез приближается к тебе, летя по сумеречному небу.

Мать-мир сохраняет свое место рядом с вами в сердце вашей матери.

Тот, кто играет свою музыку звездам, стоит у твоего окна со своей флейтой.

И фея-повелительница снов приближается к тебе, летя по сумеречному небу.

OceanofPDF.com

ПОХИТИТЕЛЬ СНА

КТО украл сон из глаз ребенка? Я должен знать.

Прижав кувшин к поясу, мать отправилась за водой в ближайшую деревню.

Был полдень. Время детских игр закончилось; утки в пруду замолчали.

Мальчик-пастушок спал в тени баньянового дерева.

Журавль стоял серьезный и неподвижный на болоте возле манг-рощи.

Тем временем появился похититель сна и, выхватив сон из глаз малыша, улетел.

Когда мама вернулась, она обнаружила, что малыш передвигается по комнате на четвереньках.

Кто украл сон из глаз нашей малышки? Я должен знать. Я должен найти ее и посадить на цепь.

Я должен заглянуть в ту темную пещеру, где сквозь валуны и угрюмые камни сочится крошечный ручеек.

Я должен искать в дремотной тени рощи бакула, где голуби воркуют в своем уголке, а браслеты на ножках фей позвякивают в тишине звездных ночей.

Вечером я загляну в шепчущую тишину бамбукового леса, где светлячки растрачивают свой свет, и буду спрашивать каждое встречное существо: “Может ли кто-нибудь сказать мне, где живет Похититель Сна?”

Кто украл сон из глаз ребенка? Я должен знать.

Разве мне не следовало бы преподать ей хороший урок, если бы я только мог ее поймать?

Я бы совершил набег на ее гнездо и посмотрел, где она прячет весь свой украденный сон.

Я бы разграбил все это и унес домой.

Я бы крепко связал ей два крыла, посадил на берегу реки, а потом позволил бы поиграть с тростинкой среди камышей и кувшинок.

Вечером, когда торговля закончится и деревенские дети сядут на колени к своим матерям, ночные птицы насмешливо прокричат ей в уши:

“Чей сон ты теперь украдешь?”

OceanofPDF.com

НАЧАЛО

“ОТКУДА я пришел, где ты меня подобрала?” - спросил малыш свою мать.

Она ответила, наполовину плача, наполовину смеясь и прижимая ребенка к груди: “Ты был спрятан в моем сердце, как его заветное желание, мой дорогой.

Ты был куклой в играх моего детства; и когда я каждое утро лепил из глины образ моего бога, я тогда же создавал и разбирал тебя.

Ты был почитаем нашим домашним божеством, в поклонении ему я поклонялся тебе.

Во всех моих надеждах и моей любви, в моей жизни, в жизни моей матери жил ты.

На коленях бессмертного Духа, который правит нашим домом, тебя лелеяли веками.

Когда в девичестве мое сердце раскрывало свои лепестки, ты витала вокруг него, как аромат.

Твоя нежная мягкость расцвела в моих юных конечностях, как зарево в небе перед восходом солнца.

Первая возлюбленная Небес, близнец, рожденный с утренним светом, ты плыл по течению жизни мира и, наконец, оказался в моем сердце.

Когда я смотрю на твое лицо, тайна переполняет меня; ты, принадлежащий всем, стал моим.

Из страха потерять тебя я крепко прижимаю тебя к своей груди. Какое волшебство заключило сокровище мира в эти мои тонкие руки?”

OceanofPDF.com

МИР РЕБЕНКА

Я хотела бы найти тихий уголок в самом сердце мира моего ребенка.

Я знаю, что там есть звезды, которые разговаривают с ним, и небо, которое склоняется к его лицу, чтобы позабавить его своими глупыми облаками и радугами.

Те, кто притворяются немыми и выглядят так, словно никогда не смогут пошевелиться, подкрадываются к его окну со своими историями и подносами, набитыми яркими игрушками.

Я хотел бы путешествовать дорогой, которая приходит в голову малышу, и выходить за все границы;

Где гонцы без всякой причины выполняют поручения между королевствами королей, у которых нет истории;

Где Разум создает воздушных змеев из своих законов и запускает их, а Истина освобождает Факт от его оков.

OceanofPDF.com

КОГДА И ПОЧЕМУ

КОГДА я приношу тебе цветные игрушки, дитя мое, я понимаю, почему на облаках, на воде такая игра цветов и почему цветы окрашены в разные тона — когда я дарю тебе цветные игрушки, дитя мое.

Когда я пою, чтобы заставить тебя танцевать, я действительно знаю, почему в листьях звучит музыка, и почему волны посылают свой хор голосов в сердце слушающей земли — когда я пою, чтобы заставить тебя танцевать.

Когда я приношу сладости в твои жадные руки, я знаю, почему в чашечке цветка мед и почему плоды тайно наполнены сладким соком — когда я приношу сладости в твои жадные руки.

OceanofPDF.com

КЛЕВЕТА

ПОЧЕМУ у тебя на глазах слезы, дитя мое?

Как ужасно с их стороны всегда ругать тебя по пустякам?

Вы испачкали пальцы и лицо чернилами, когда писали, — поэтому вас называют грязным?

O, fie! Осмелятся ли они назвать полную луну грязной из-за того, что она испачкала свой лик чернилами?

Они обвиняют тебя в каждом пустяке, дитя мое. Они готовы придраться ни к чему.

Ты порвал на себе одежду во время игры — поэтому тебя называют неопрятным?

O, fie! Как бы они назвали осеннее утро, которое улыбается сквозь рваные облака?

Не обращай внимания на то, что они тебе говорят, дитя мое.

Они составляют длинный список твоих проступков. Все знают, как ты любишь сладкое — поэтому тебя называют жадиной?

O, fie! Как же тогда они назовут нас, тех, кто любит тебя?

OceanofPDF.com

СУДЬЯ

ГОВОРИТЕ о нем все, что вам заблагорассудится, но я знаю недостатки моего ребенка.

Я люблю его не потому, что он хороший, а потому, что он мой маленький ребенок.

Откуда тебе знать, насколько дорогим он может быть, когда ты пытаешься сопоставить его достоинства с недостатками?

Когда я должен наказать его, он становится все большей частью моего существа.

Когда я вызываю у него слезы, мое сердце плачет вместе с ним.

Я один имею право обвинять и наказывать, ибо наказывать может только тот, кто любит.

OceanofPDF.com

ИГРУШКИ

ДИТЯ, как ты счастлива, сидя в пыли и играя со сломанной веточкой все утро.

Я улыбаюсь, глядя, как ты играешь с этим маленьким кусочком сломанной веточки.

Я занят своими счетами, подсчитывая цифры по часам.

Возможно, вы смотрите на меня и думаете: “Что за глупая игра - портить себе утро!”

Дитя мое, я забыл искусство поглощаться палками и лепешками из грязи.

Я ищу дорогие игрушки и собираю куски золота и серебра.

Из всего, что вы найдете, вы создаете свои веселые игры, я трачу свое время и силы на то, чего никогда не смогу получить.

В своем хрупком каноэ я изо всех сил пытаюсь пересечь море желаний и забываю, что я тоже играю в игру.

OceanofPDF.com

АСТРОНОМ

Я ТОЛЬКО сказал: “Когда вечером круглая полная луна запутается в ветвях этого дерева Кадам, неужели кто-нибудь не сможет ее поймать?”

Но папа [старший брат] рассмеялся надо мной и сказал: “Детка, ты самый глупый ребенок, которого я когда-либо знал. Луна так далеко от нас, как кто-то может ее поймать?”

Я сказал: “Папа, какой же ты глупый! Когда мама выглянет из своего окна и улыбнется, глядя, как мы играем, ты позовешь ее далеко-далеко?”

Стилл сказал: “Ты глупый ребенок! Но, детка, где бы ты могла найти сеть, достаточно большую, чтобы поймать луну?”

Я сказал: “Конечно, ты мог бы поймать его руками”.

Но дада рассмеялся и сказал: “Ты самый глупый ребенок из всех, кого я знал. Если бы он подошел ближе, вы бы увидели, какая большая луна”.

Я сказал: “Папа, какой чепухе учат в твоей школе! Когда мама наклоняется, чтобы поцеловать нас, ее лицо кажется очень большим?”

Но папа все равно говорит: “Ты глупый ребенок”.

OceanofPDF.com

ОБЛАКА И ВОЛНЫ

МАМА, люди, которые живут высоко в облаках, взывают ко мне —

“Мы играем с момента пробуждения и до конца дня.

Мы играем с золотым рассветом, мы играем с серебряной луной.

Я спрашиваю: “Но как мне добраться до тебя?” Они отвечают: “Подойди к краю земли, подними свои руки к небу, и ты вознесешься в облака”.

“Моя мама ждет меня дома”, - говорю я. “Как я могу оставить ее и приехать?”

Затем они улыбаются и уплывают.

Но я знаю игру получше этой, мама.

Я буду облаком, а ты луной.

Я накрою тебя обеими руками, и верхушкой нашего дома будет голубое небо.

Народ, живущий в волнах, взывает ко мне —

“Мы поем с утра до ночи; мы путешествуем все дальше и дальше и не знаем, где окажемся”.

Я спрашиваю: “Но как мне присоединиться к вам?” Они говорят мне: “Подойди к краю берега и встань с крепко закрытыми глазами, и тебя унесет по волнам”.

Я говорю: “Моя мама всегда хочет, чтобы я был дома по вечерам — как я могу оставить ее и уйти?”

Затем они улыбаются, танцуют и проходят мимо.

Но я знаю игру получше этой.

Я буду волнами, а ты будешь чужим берегом.

Я буду кататься дальше, и дальше, и дальше, и упаду тебе на колени от смеха.

И никто в мире не узнает, где мы оба.

OceanofPDF.com

ЦВЕТОК ЧАМПА

ПРЕДПОЛОЖИМ, я стала бы цветком чампа, просто ради забавы, и выросла бы на ветке высоко на том дереве, и тряслась бы на ветру от смеха, и танцевала бы на только что распустившихся листьях, узнала бы ты меня, мама?

Ты бы позвал: “Детка, где ты?” - а я бы посмеялась про себя и промолчала.

Мне следовало бы незаметно раскрыть свои лепестки и понаблюдать за твоей работой.

Когда после ванны, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам, ты шла под сенью дерева чампа к маленькому дворику, где произносишь свои молитвы, ты замечала аромат цветка, но не знала, что он исходит от меня.

Когда после полуденной трапезы ты сидела у окна и читала Рамаяну, и тень дерева падала на твои волосы и колени, я должен был бросить свою крошечную тень на страницу твоей книги, как раз на то место, где ты читала.

Но могли бы вы догадаться, что это была крошечная тень вашего маленького ребенка?

Когда вечером ты отправишься в коровник с зажженной лампой в руке, я внезапно снова упаду на землю, снова стану твоим собственным ребенком и буду умолять тебя рассказать мне сказку.

- Где ты был, непослушный ребенок?

“Я не скажу тебе, мама”. Это то, что мы с тобой сказали бы тогда.

OceanofPDF.com

СКАЗОЧНАЯ СТРАНА

ЕСЛИ бы люди узнали, где находится дворец моего короля, он бы растворился в воздухе.

Стены из белого серебра, а крыша из сияющего золота.

Королева живет во дворце с семью внутренними дворами, и она носит драгоценный камень, который стоит все богатства семи королевств.

Но позволь мне сказать тебе, мама, шепотом, где находится дворец моего короля.

В углу нашей террасы стоит горшок с растением тулси.

Принцесса лежит и спит на далеком берегу семи непроходимых морей.

Во всем мире нет никого, кто мог бы найти ее, кроме меня.

На руках у нее браслеты, в ушах жемчужины; волосы ниспадают на пол.

Она проснется, когда я прикоснусь к ней своей волшебной палочкой, и драгоценные камни упадут с ее губ, когда она улыбнется.

Но позволь мне прошептать тебе на ухо, мама; она там, в углу нашей террасы, где стоит горшок с растением тулси.

Когда вам придет время искупаться на реке, поднимитесь на террасу на крыше.

Я сижу в углу, где тени от стен сливаются воедино.

Со мной может пойти только киска, потому что она знает, где живет парикмахер из этой истории.

Но позволь мне шепнуть тебе на ухо, мама, где живет цирюльник из этой истории.

Это в углу террасы, где стоит горшок с растением тулси.

OceanofPDF.com

СТРАНА ИЗГНАННИКОВ

МАМА, небо посерело; я не знаю, который час.

В моей пьесе нет ничего веселого, поэтому я пришел к вам. Сегодня суббота, наш праздник.

Оставь свою работу, мама; сядь сюда, у окна, и скажи мне, где находится пустыня Тепантар из сказки?

Тень дождя накрыла день из конца в конец.

Яростная молния царапает небо своими ногтями.

Когда грохочут облака и гремит гром, я люблю бояться в глубине души и цепляться за тебя.

Когда сильный дождь часами барабанит по листьям бамбука, а наши окна дрожат от порывов ветра, мне нравится сидеть одной в комнате, мама, с тобой, и слушать, как ты рассказываешь о пустыне Тепантар из сказки.

Где это, мама, на берегу какого моря, у подножия каких холмов, в царстве какого короля?

Там нет ни живой изгороди, обозначающей границы полей, ни пешеходной тропинки, по которой жители деревни вечером добираются до своей деревни, ни женщины, собирающей сухие ветки в лесу, которая может отнести свой груз на рынок. С пятнами желтой травы на песке и единственным деревом, на котором свила гнездо пара старых мудрых птиц, раскинулась пустыня Тепантар.

Я могу себе представить, как в такой же пасмурный день юный сын короля скачет один на сером коне по пустыне в поисках принцессы, которая заточена во дворце великана за той неведомой водой.

Когда в далеком небе опускается пелена дождя и, словно от внезапного приступа боли, вспыхивает молния, вспоминает ли он свою несчастную мать, брошенную королем, подметающую стойло коровы и вытирающую глаза, пока он скачет по пустыне Тепантар из сказки?

Смотри, мама, еще почти стемнело, а на деревенской дороге нет ни одного путника.

Мальчик-пастушок рано ушел с пастбища домой, и мужчины покинули свои поля, чтобы посидеть на циновках под навесами своих хижин, наблюдая за хмурыми облаками.

Мама, я оставила все свои книги на полке — не проси меня сейчас делать уроки.

Когда я вырасту и стану таким же большим, как мой отец, я научусь всему, чему нужно научиться.

Но только сегодня, скажи мне, мама, где находится пустыня Тепантар из сказки?

OceanofPDF.com

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

Над черной опушкой леса быстро сгущаются мрачные тучи.

О дитя, не выходи!

Пальмы, выстроившиеся в ряд у озера, бьются головами о хмурое небо; вороны с опущенными крыльями безмолвствуют на ветвях тамаринда, а восточный берег реки погружен в сгущающийся мрак.

Наша корова громко мычит, привязанная к забору.

О дитя, подожди здесь, пока я отведу ее в стойло.

Мужчины столпились на затопленном поле, чтобы поймать рыбу, которая вылезает из переполненных прудов; дождевая вода струйками бежит по узким улочкам, как смеющийся мальчик, который убежал от своей матери, чтобы подразнить ее.

Слушай, кто-то зовет лодочника у брода.

О дитя, дневной свет тусклый, и переправа на пароме закрыта.

Кажется, что небо быстро мчится под бешено несущимся дождем; вода в реке шумит нетерпеливо; женщины рано вернулись домой с Ганги с наполненными кувшинами.

Вечерние светильники должны быть готовы.

О дитя, не выходи!

Дорога к рынку пустынна, дорога к реке скользкая. Ветер ревет и бьется среди бамбуковых ветвей, как дикий зверь, запутавшийся в сети.

OceanofPDF.com

БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИКИ

ДЕНЬ за днем я один за другим пускаю свои бумажные кораблики вниз по течению.

Большими черными буквами я пишу на них свое имя и название деревни, в которой я живу.

Я надеюсь, что кто-нибудь в какой-нибудь незнакомой стране найдет их и узнает, кто я такой.

Я загружаю свои маленькие лодочки цветами шиули из нашего сада и надеюсь, что эти рассветные цветы будут благополучно доставлены на берег ночью.

Я запускаю свои бумажные кораблики, смотрю в небо и вижу, как маленькие облачка распускают свои белые надувные паруса.

Я не знаю, какой мой товарищ по играм в небе посылает их по воздуху соревноваться с моими лодками!

Когда наступает ночь, я закрываю лицо руками и мечтаю, чтобы мои бумажные кораблики все плыли и плыли под полуночными звездами.

В них плывут феи сна, и груз - их корзины, полные снов.

OceanofPDF.com

МОРЯК

Лодка лодочника Мадху пришвартована к пристани Раджганджа.

Он бесполезно нагружен джутом и так долго лежал без дела.

Если бы он только одолжил мне свою лодку, я бы оснастил ее сотней весел и поднял пять, шесть или семь парусов.

Я никогда не должен был водить ее по дурацким рынкам. Я должен переплыть семь морей и тринадцать рек волшебной страны.

Но, мама, ты не будешь плакать обо мне в углу.

Я не собираюсь уходить в лес, как Рамачандра, чтобы вернуться только через четырнадцать лет.

Я стану героем этой истории и наполню свою лодку всем, что захочу.

Я возьму с собой моего друга Ашу. Мы весело переплывем семь морей и тринадцать рек волшебной страны.

Мы отплывем при свете раннего утра.

Когда в полдень ты будешь купаться в пруду, мы окажемся в стране чужого короля.

Мы перейдем брод Тирпурни и оставим позади пустыню Тепантар.

Когда мы вернемся, уже стемнеет, и я расскажу тебе обо всем, что мы видели.

Я пересеку семь морей и тринадцать рек волшебной страны.

OceanofPDF.com

ДАЛЬНИЙ БЕРЕГ

Мне ОЧЕНЬ хочется перебраться туда, на другой берег реки,

Где эти лодки привязаны к бамбуковым шестам в линию;

Где мужчины переплывают на своих лодках утром с плугами на плечах, чтобы возделывать свои далекие поля;

Где пастухи заставляют свой мычащий скот переплывать на прибрежное пастбище;

Откуда все они вечером возвращаются домой, оставляя шакалов выть на заросшем сорняками острове,

Мама, если ты не возражаешь, я хотел бы стать лодочником на пароме, когда вырасту.

Говорят, за этим высоким берегом спрятаны странные пруды,

Куда прилетают стаи диких уток после окончания дождей, а по краям растут густые заросли тростника, где водоплавающие птицы откладывают яйца;

Где бекасы своими танцующими хвостами оставляют крошечные следы на чистой мягкой грязи;

Где вечером высокие травы, увитые белыми цветами, приглашают лунный луч плавать по их волнам.

Мама, если ты не возражаешь, я хотел бы стать лодочником на пароме, когда вырасту.

Я буду переправляться с берега на берег, и все мальчики и девочки деревни будут удивляться мне, купаясь.

Когда солнце поднимется на середину неба и утро сменится полуднем, я прибежу к тебе со словами: “Мама, я голоден!”

Когда день закончится и тени скроются под деревьями, я вернусь в сумерках.

Я никогда не уеду от тебя в город работать, как отец.

Мама, если ты не возражаешь, я хотел бы стать лодочником на пароме, когда вырасту.

OceanofPDF.com

ШКОЛА ЦВЕТОВ

КОГДА в небе грохочут грозовые тучи и обрушиваются июньские ливни,

Влажный восточный ветер налетает на вересковую пустошь и играет на волынке среди бамбука.

Затем толпы цветов появляются внезапно, неизвестно откуда, и танцуют на траве в диком ликовании.

Мама, я действительно думаю, что цветы доставляют в школу под землей.

Они делают уроки при закрытых дверях, и если хотят выйти поиграть раньше времени, учитель ставит их в угол.

Когда идут дожди, у них бывают каникулы.

В лесу стучат друг о друга ветви, листья шелестят на неистовом ветру, грозовые тучи хлопают в свои гигантские ладоши, и дети цветов выбегают на улицу в розовых, желтых и белых платьях.

Знаешь ли ты, мама, что их дом в небе, там, где звезды.

Разве вы не видели, как им не терпится попасть туда? Разве вы не знаете, почему они так спешат?

Конечно, я могу догадаться, на кого они поднимают руки: у них есть своя мать, как у меня своя.

OceanofPDF.com

ТОРГОВЕЦ

ПРЕДСТАВЬ, мама, что ты останешься дома, а я отправлюсь в путешествие по чужим землям.

Представьте, что моя лодка готова к причалу полностью загруженной.

Теперь подумай хорошенько, мама, прежде чем говорить, что я принесу тебе, когда вернусь.

Мама, тебе нужны горы золота?

Там, на берегах золотых ручьев, поля полны золотого урожая.

А в тени лесной тропинки на землю падают золотистые цветы чампа.

Я соберу их все для тебя во многие сотни корзин.

Мама, ты хочешь жемчуг размером с капли осеннего дождя?

Я переправлюсь на берег жемчужного острова. Там в лучах раннего утра жемчужины дрожат на луговых цветах, жемчужины падают на траву, а буйные морские волны разбрасывают жемчужины брызгами по песку.

У моего брата будет пара коней с крыльями, чтобы летать среди облаков.

Для отца я принесу волшебную ручку, которая без его ведома будет писать сама по себе.

Для тебя, мама, я должен заполучить шкатулку и драгоценности, которые стоили семи королям их королевств.

OceanofPDF.com

СОЧУВСТВИЕ

ЕСЛИ бы я был всего лишь маленьким щенком, а не твоим ребенком, дорогая мама, ты бы сказала мне “Нет”, если бы я попытался поесть из твоей тарелки?

Ты бы прогнал меня, сказав: “Убирайся, непослушный маленький щенок”?

Тогда уходи, мама, уходи! Я никогда не приду к тебе, когда ты позовешь меня, и никогда больше не позволю тебе кормить меня.

Если бы я был всего лишь маленьким зеленым попугаем, а не твоим малышом, дорогая мама, ты бы держала меня на цепи, чтобы я не улетел?

Не могли бы вы погрозить мне пальцем и сказать: “Какая неблагодарная негодная птица! Он день и ночь грызет свою цепь?”

Тогда уходи, мама, уходи! Я убегу в лес; я никогда больше не позволю тебе обнять меня.

OceanofPDF.com

ПРИЗВАНИЕ

КОГДА гонг пробьет десять утра и я пойду в школу по нашей дорожке,

Каждый день я встречаю торговку, которая кричит: “Браслеты, хрустальные браслеты!”

Его ничто не торопит, нет дороги, по которой он должен идти, нет места, куда он должен пойти, нет времени, когда он должен вернуться домой.

Хотел бы я быть разносчиком, проводить день на дороге, крича: “Браслеты, хрустальные браслеты!”

Когда в четыре часа дня я возвращаюсь из школы,

Я вижу через калитку этого дома, как садовник копает землю.

Он делает лопатой все, что ему нравится, пачкает пылью свою одежду, никто не отчитывает его, если он обгорит на солнце или промокнет.

Хотел бы я быть садовником, копающимся в саду, и никто не может помешать мне копать.

Вечером, как только темнеет и мама отправляет меня спать,

Я вижу через открытое окно, как сторож ходит взад-вперед.

Переулок темный и пустынный, а уличный фонарь похож на великана с одним красным глазом на голове.

Сторож размахивает фонарем и ходит, сопровождаемый своей тенью, и ни разу в жизни не ложится спать.

Хотел бы я быть сторожем, всю ночь бродящим по улицам, выслеживая тени своим фонарем.

OceanofPDF.com

ПРЕВОСХОДЯЩИЙ

МАМА, твоя малышка глупенькая! Она такая абсурдно инфантильная!

Она не видит разницы между уличными огнями и звездами.

Когда мы играем с камешками, она думает, что это настоящая еда, и пытается положить их в рот.

Когда я открываю перед ней книгу и прошу выучить буквы "а", "б", "в", она рвет страницы руками и ревет от радости по пустякам; так ваш ребенок выполняет свой урок.

Когда я в гневе качаю головой, ругаю ее и называю непослушной, она смеется и считает это очень забавным.

Все знают, что отца нет дома, но если во время игры я громко зову “Отец”, она взволнованно оглядывается по сторонам и думает, что отец рядом.

Когда я провожу урок с осликами, которых приводит наш прачка, чтобы унести одежду, и предупреждаю ее, что я школьный учитель, она кричит без всякой причины и называет меня дедом. [старший брат]

Ваша малышка хочет поймать луну. Она такая забавная; она называет Ганешу Гануш. [Ганеш, распространенное имя в Индии, также бога с головой слона.]

Мама, твоя малышка глупенькая, она такая абсурдно инфантильная!

OceanofPDF.com

МАЛЕНЬКИЙ БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

Я маленький, потому что я маленький ребенок. Я стану большим, когда мне будет столько же лет, сколько моему отцу.

Придет мой учитель и скажет: “Уже поздно, принеси свою доску и учебники”.

Я скажу ему: “Разве ты не знаешь, что я такой же большой, как папа? И мне больше не нужно ходить на уроки”.

Мой учитель удивится и скажет: “Он может оставить свои книги, если хочет, потому что он взрослый”.

Я оденусь и пойду на ярмарку, где толпа густая.

Мой дядя подбежит ко мне и скажет: “Ты потеряешься, мой мальчик; позволь мне отнести тебя”.

Я отвечу: “Разве ты не видишь, дядя, я такой же большой, как папа. Я должен пойти на ярмарку один”.

Дядя скажет: “Да, он может идти, куда захочет, потому что он взрослый”.

Мама выйдет из ванной, когда я буду давать деньги моей няне, потому что я буду знать, как открыть шкатулку своим ключом.

Мать скажет: “Что ты делаешь, непослушный ребенок?”

Я скажу ей: “Мама, разве ты не знаешь, я такой же большой, как папа, и я должен давать серебро своей няне”.

Мать скажет себе: “Он может давать деньги кому хочет, потому что он взрослый”.

Во время октябрьских каникул отец приедет домой и, думая, что я все еще маленькая, привезет для меня из города маленькие туфельки и шелковое платьице.

Я скажу: “Отец, отдай их моему даде [старшему брату], потому что я такой же большой, как ты”.

Отец подумает и скажет: “Он может сам покупать себе одежду, если хочет, потому что он взрослый”.

OceanofPDF.com

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ

МАМА, я действительно хочу сейчас оставить уроки. Я все утро сидела за книгой.

Вы говорите, что сейчас только двенадцать часов. Предположим, еще не поздно; неужели вы никогда не подумаете, что сейчас день, когда всего двенадцать часов?

Теперь я легко могу представить, что солнце достигло края этого рисового поля, и старая рыбачка собирает травы на ужин на берегу пруда.

Я могу просто закрыть глаза и думать, что тени под деревом мадар становятся все темнее, а вода в пруду кажется блестяще-черной.

Если двенадцать часов могут наступить ночью, почему ночь не может наступить, когда уже двенадцать часов?

OceanofPDF.com

АВТОРСТВО

ТЫ говоришь, что отец пишет много книг, но что он пишет, я не понимаю.

Он читал вам весь вечер, но смогли ли вы на самом деле понять, что он имел в виду?

Какие замечательные истории, мама, ты можешь нам рассказать! Интересно, почему отец не может так писать?

Неужели он никогда не слышал от собственной матери историй о великанах, феях и принцессах?

Неужели он забыл их всех?

Часто, когда он опаздывает в ванну, тебе приходится идти и звать его сто раз.

Ты ждешь и подогреваешь для него тарелки, но он продолжает писать и забывает.

Отец всегда играет в создание книг.

Если я когда-нибудь пойду играть в комнату отца, ты подойдешь и окликнешь меня: “Какой непослушный ребенок!”

Если я издам малейший звук, ты скажешь: “Разве ты не видишь, что отец занят своей работой?”

В чем прикол все писать и писать?

Когда я беру ручку или карандаш отца и пишу в его книге точно так же, как он: a, b, c, d, e, f, g, h, i, — тогда почему ты сердишься на меня, мама?

Ты никогда не произносишь ни слова, когда отец пишет.

Когда мой отец выбрасывает такие кучи бумаги, мама, ты, кажется, совсем не возражаешь.

Но если я возьму только один лист, чтобы смастерить лодку, вы скажете: “Дитя, какая ты беспокойная!”

Что ты думаешь о испорченных папиных простынях и листах бумаги с черными пометками повсюду с обеих сторон?

OceanofPDF.com

ЗЛОЙ ПОЧТАЛЬОН

ПОЧЕМУ ты сидишь там, на полу, такая тихая и безмолвная, скажи мне, дорогая мама?

Дождь льет в открытое окно, ты вся мокрая, и тебя это не беспокоит.

Ты слышишь, гонг бьет четыре? Моему брату пора возвращаться домой из школы.

Что с тобой случилось, что ты так странно выглядишь?

Разве ты не получил сегодня письма от отца?

Я видел, как почтальон приносил письма в своей сумке почти для всех жителей города.

Только письма отца, которые он хранит, чтобы читать самому. Я уверена, что почтальон - злой человек.

Но не расстраивайся из-за этого, дорогая мама.

Завтра в соседней деревне базарный день. Вы просите свою служанку купить ручки и бумагу.

Я сам напишу все письма отца; вы не найдете ни одной ошибки.

Я буду писать от А до К.

Но, мама, почему ты улыбаешься?

Ты не веришь, что я могу писать так же красиво, как папа!

Но я буду тщательно править свой лист и напишу все буквы красиво, крупными.

Неужели ты думаешь, что, когда я закончу писать, я буду таким же глупым, как отец, и брошу письмо в сумку ужасного почтальона?

Я принесу это вам сам, не дожидаясь, и буква за буквой помогу вам прочесть написанное мной.

Я знаю, что почтальон не любит передавать тебе по-настоящему красивые письма.

OceanofPDF.com

ГЕРОЙ

МАМА, давай представим, что мы путешествуем и проезжаем через незнакомую и опасную страну.

Ты едешь в паланкине, а я трусцой проезжаю мимо тебя на рыжем коне.

Наступает вечер, и солнце садится. Пустыня Джорадиги лежит перед нами бледная и серая. Земля пустынна и бесплодна.

Вы напуганы и думаете: "Я не знаю, куда мы пришли”.

Я говорю тебе: “Мама, не бойся”.

Луг зарос колючей травой, и через него пролегает узкая разбитая тропинка.

На широком поле не видно ни одного скота; они разошлись по своим деревенским стойлам.

Земля и небо становятся темными и расплывчатыми, и мы не можем сказать, куда направляемся.

Вдруг ты окликаешь меня и спрашиваешь шепотом: “Что это за свет рядом с банком?”

Именно в этот момент раздается страшный вопль, и к нам бегут какие-то фигуры.

Ты сидишь, скорчившись, в своем паланкине и повторяешь имена богов в молитве.

Носильщики, дрожа от ужаса, прячутся в колючих зарослях.

Я кричу тебе: “Не бойся, мама. Я здесь”.

С длинными палками в руках и растрепанными волосами на головах они подходят все ближе и ближе.

Я кричу: “Берегитесь! вы негодяи! Еще один шаг, и вы покойники”.

Они издают еще один ужасный вопль и бросаются вперед.

Ты хватаешь меня за руку и говоришь: “Дорогой мальчик, ради всего святого, держись от них подальше”.

Я говорю: “Мама, просто понаблюдай за мной”.

Затем я пришпориваю свою лошадь для бешеного галопа, и мой меч и щит ударяются друг о друга.

Битва становится такой страшной, мама, что тебя бросило бы в дрожь, если бы ты увидела это из своего паланкина.

Многие из них разлетаются, и огромное количество разрубается на куски.

Я знаю, ты думаешь, сидя в полном одиночестве, что твой мальчик, должно быть, к этому времени уже мертв.

Но я прихожу к тебе весь в крови и говорю: “Мама, битва окончена”.

Ты подходишь и целуешь меня, прижимая к своему сердцу, и говоришь себе:

- Не знаю, что бы я делала, если бы меня не сопровождал мой мальчик.

Изо дня в день происходят тысячи бесполезных вещей, и почему бы такому не сбыться случайно?

Это было бы похоже на историю из книги.

Мой брат говорил: “Возможно ли это? Я всегда думал, что он такой деликатный!”

Все наши деревенские жители с изумлением говорили: “Разве не повезло, что мальчик был со своей матерью?”

OceanofPDF.com

КОНЕЦ

Мне пора уходить, мама; я ухожу.

Когда в бледнеющей темноте одинокого рассвета ты протянешь руки к своему малышу в кроватке, я скажу: “Ребенка там нет!" — мама, я ухожу.

Я стану легким дуновением воздуха и буду ласкать тебя; и я буду рябью на воде, когда ты будешь купаться, и буду целовать тебя снова и снова.

Порывистой ночью, когда дождь стучит по листьям, ты услышишь мой шепот в своей постели, и мой смех молнией пронесется через открытое окно в твою комнату.

Если ты будешь лежать без сна, думая о своем ребенке до поздней ночи, я спою тебе со звезд: “Спи, мама, спи”.

В блуждающих лунных лучах я прокрадусь к твоей кровати и прилягу к тебе на грудь, пока ты спишь.

Я стану сном, и через легкое приоткрытие твоих век Я ускользну в глубины твоего сна; и когда ты проснешься и испуганно оглянешься, я, как мерцающий светлячок, улетучусь в темноту.

Когда в великий праздник пуджи соседские дети придут поиграть в доме, я растворюсь в музыке флейты и буду трепетать в твоем сердце весь день.

Дорогая тетушка придет с подарками для пуджи и спросит: “Где наш малыш, сестренка? Мама, ты мягко скажешь ей: “Он в зрачках моих глаз, он в моем теле и в моей душе”.

OceanofPDF.com

ОТЗЫВ

Ночь была темная, когда она ушла, и они уснули.

Теперь ночь темна, и я зову ее: “Вернись, моя дорогая; мир спит; и никто не узнает, если ты придешь на минутку, пока звезды смотрят на звезды”.

Она ушла, когда на деревьях были почки и весна была молодой.

Теперь цветы в самом разгаре, и я зову: “Вернись, моя дорогая. Дети собирают и разбрасывают цветы в безрассудной забаве. И если ты придешь и сорвешь один маленький цветок, никто его не заметит”.

Те, кто раньше играл, играют до сих пор, так что расточительство - это жизнь.

Я слушаю их болтовню и зову: “Вернись, моя дорогая, потому что сердце матери до краев наполнено любовью, и если ты придешь, чтобы вырвать у нее всего один маленький поцелуй, никто не пожалеет об этом”.

OceanofPDF.com

ПЕРВЫЕ ЖАСМИНЫ

АХ, эти жасмины, эти белые жасмины!

Кажется, я помню тот первый день, когда я наполнила свои руки этими жасминами, этими белыми жасминами.

Я любил солнечный свет, небо и зеленую землю;

Я слышал жидкое журчание реки во тьме полуночи;

Осенние закаты пришли ко мне на повороте дороги в пустынной пустоши, как невеста, поднимающая вуаль, чтобы принять своего возлюбленного.

И все же в моей памяти до сих пор остаются сладкие воспоминания о первых белых жасминах, которые я держал в руках, когда был ребенком.

В моей жизни было много радостных дней, и я смеялся вместе с веселящимися в праздничные вечера.

Серым дождливым утром я напевал много праздных песен.

Я надела на шею вечерний венок из бакулей, сплетенный рукой любви.

И все же моему сердцу сладко при воспоминании о первых свежих цветах жасмина, которые наполняли мои руки, когда я была ребенком.

OceanofPDF.com

БАНЬЯНОВОЕ ДЕРЕВО

О ТЫ, косматый баньян, стоящий на берегу пруда, неужели ты забыл маленького ребенка, как птицы, которые свили гнезда на твоих ветвях и покинули тебя?

Разве ты не помнишь, как он сидел у окна и удивлялся переплетению твоих корней, уходящих под землю?

Женщины приходили наполнять свои кувшины в пруду, и твоя огромная черная тень извивалась на воде, как сон, пытающийся проснуться.

Солнечный свет танцевал на ряби, как беспокойные крошечные челночки, ткущие золотой гобелен.

Две утки проплывали мимо поросшей сорняками опушки над их тенями, а ребенок сидел неподвижно и думал.

Он жаждал быть ветром и дуть сквозь твои шелестящие ветви, быть твоей тенью и удлиняться вместе с днем на воде, быть птицей и сидеть на твоей самой верхней ветке, и плавать, как те утки, среди сорняков и теней.

OceanofPDF.com

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

БЛАГОСЛОВИ это маленькое сердечко, эту белую душу, которая заслужила поцелуй небес для нашей земли.

Он любит солнечный свет, он любит видеть лицо своей матери.

Он не научился презирать пыль и стремиться к золоту.

Прижмите его к своему сердцу и благословите его.

Он пришел в эту страну сотен перекрестков.

Я не знаю, как он выбрал вас из толпы, подошел к вашей двери и взял за руку, чтобы спросить дорогу.

Он последует за вами, смеясь и разговаривая, и в его сердце не будет сомнений.

Сохраняйте его доверие, ведите его прямо и благословляйте его.

Положи свою руку ему на голову и молись, чтобы, хотя волны внизу стали угрожающими, все же дыхание свыше могло прийти и наполнить его паруса и унести его в гавань покоя.

Не забывай его в спешке, позволь ему войти в твое сердце и благослови его.

OceanofPDF.com

ДАР

Я ХОЧУ подарить тебе кое-что, дитя мое, ибо мы плывем по течению мира.

Наши жизни будут разлучены, а наша любовь забыта.

Но я не настолько глуп, чтобы надеяться, что смогу купить твое сердце своими подарками.

Твоя жизнь молода, твой путь долог, и ты выпиваешь любовь, которую мы приносим тебе, одним глотком, поворачиваешься и убегаешь от нас.

У вас есть ваша игра и ваши товарищи по играм. Что плохого, если у вас нет времени или мыслей о нас.

У нас, действительно, в старости достаточно свободного времени, чтобы считать минувшие дни, лелеять в своих сердцах то, что наши руки потеряли навсегда.

Река бежит быстро с песней, преодолевая все преграды. Но гора остается и помнит, и следует за ней со своей любовью.

OceanofPDF.com

МОЯ ПЕСНЯ

ЭТА моя песня обвьет своей музыкой тебя, дитя мое, подобно нежным объятиям любви.

Эта моя песня коснется твоего лба, как поцелуй благословения.

Когда вы одни, он будет сидеть рядом и шептать вам на ухо, когда вы в толпе, он будет окружать вас отчужденностью.

Моя песня станет парой крыльев для твоих мечтаний, она перенесет твое сердце на грань неизведанного.

Это будет как верная звезда над головой, когда темная ночь опустится над твоей дорогой.

Моя песня останется в зрачках твоих глаз и перенесет твой взгляд в самое сердце вещей.

И когда мой голос умолкнет после смерти, моя песня зазвучит в твоем живом сердце.

OceanofPDF.com

РЕБЕНОК-АНГЕЛ

ОНИ кричат и сражаются, они сомневаются и отчаиваются, они не знают конца своим пререканиям.

Пусть твоя жизнь вспыхнет среди них, как пламя света, дитя мое, не мерцающее и чистое, и порадуй их тишиной.

Они жестоки в своей жадности и зависти, их слова подобны спрятанным ножам, жаждущим крови.

Иди и встань среди их хмурых сердец, дитя мое, и пусть твой кроткий взгляд упадет на них, как прощающий покой вечера над дневной борьбой.

Позволь им увидеть твое лицо, дитя мое, и таким образом познать смысл всех вещей; позволь им любить тебя и таким образом любить друг друга.

Приди и займи свое место в лоне безграничного, дитя мое. На восходе солнца раскройте и возвысьте свое сердце, как распускающийся цветок, а на закате склоните голову и в тишине завершите богослужение дня.

OceanofPDF.com

ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

“ПРИЕЗЖАЙТЕ и наймите меня”, - крикнул я утром, когда шел по вымощенной камнем дороге.

С мечом в руке прибыл царь на своей колеснице.

Он взял меня за руку и сказал: “Я найму тебя своей властью”.

Но его сила ничего не значила, и он уехал на своей колеснице.

В полуденную жару дома стояли с закрытыми дверями.

Я бродил по кривому переулку.

Оттуда вышел старик со своим мешком золота.

Он подумал и сказал: “Я найму тебя на свои деньги”.

Он взвесил свои монеты одну за другой, но я отвернулся.

Был вечер. Садовая изгородь была вся в цветах.

Вышла прекрасная служанка и сказала: “Я найму вас с улыбкой”.

Ее улыбка померкла и превратилась в слезы, и она вернулась одна в темноту.

Солнце блестело на песке, и морские волны своенравно разбивались о берег.

Ребенок сидел и играл с ракушками.

Он поднял голову и, казалось, узнал меня, сказав: “Я нанимаю вас ни с чем”.

С тех пор эта сделка, заключенная в детской игре, сделала меня свободным человеком.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

Дом и мир

Перевод Сурендраната Тагора

OceanofPDF.com

Глава Первая

История Бималы

МАМА, сегодня мне вспоминается алый знак [1] на проборе твоих волос, сари [2], которое ты раньше носила, с широкой красной каймой, и твои чудесные глаза, полные глубины и покоя. Они пришли в начале моего жизненного пути, как первые лучи рассвета, подарив мне золотые припасы, которые помогут мне продолжить мой путь.

Небо, дающее свет, голубое, а лицо моей матери было темным, но она излучала святость, и ее красота посрамила бы все тщеславие прекрасного.

Все говорят, что я похожа на свою мать. В детстве меня это возмущало. Я злилась на свое зеркало. Я думал, что это Божья несправедливость обвила мои конечности, что мои темные черты лица не были моими заслугами, а достались мне по какому-то недоразумению. Все, что мне оставалось просить у моего Бога в качестве компенсации, - это чтобы я могла вырасти и стать образцом того, какой должна быть женщина, как об этом говорится в какой-нибудь эпической поэме.

Когда мне поступило предложение выйти замуж, был прислан астролог, который посмотрел на мою ладонь и сказал: “У этой девушки хорошие знаки. Она станет идеальной женой”.

И все женщины, услышавшие это, сказали: “Неудивительно, ведь она похожа на свою мать”.

Я вышла замуж в доме раджи. Когда я была ребенком, я была хорошо знакома с описанием принца из сказки. Но лицо моего мужа было не из тех, которые воображение перенесло бы в сказочную страну. Оно было темным, как и мое. Чувство стеснения, которое я испытывала из-за отсутствия у меня собственной физической красоты, немного рассеялось; в то же время в моем сердце остался привкус сожаления.

Но когда физический облик ускользает от внимания наших чувств и проникает в святилище наших сердец, тогда он может забыть о себе. По опыту своего детства я знаю, что преданность - это сама красота в ее внутреннем аспекте. Когда моя мать раскладывала различные фрукты, тщательно очищенные ее собственными любящими руками, на белой каменной тарелке и нежно обмахивалась веером, отгоняя мух, пока мой отец садился за стол, ее сервировка терялась в красоте, которая превосходила внешние формы. Даже в младенчестве я чувствовал ее силу. Она превосходила все споры, сомнения или расчеты: это была чистая музыка.

Я отчетливо помню, как после моей свадьбы, когда ранним утром я осторожно и бесшумно вставала и отряхивала пыль [3] с ног моего мужа, не разбудив его, я чувствовала, как в такие моменты я чувствовала, как красная отметина на моем лбу сияет, как утренняя звезда.

Однажды он случайно проснулся и, улыбаясь, спросил меня: “Что это, Бимала? Что ты делаешь?”

Я никогда не забуду стыда от того, что он меня разоблачил. Возможно, он подумал, что я пытаюсь тайно заработать заслуги. Но нет, нет! Это не имело ничего общего с заслугами. Это было сердце моей женщины, которому нужно поклоняться, чтобы любить.

Дом моего тестя отличался почтением еще со времен Бадшахов. Кое-что из его нравов было от моголов и патанов, кое-что из обычаев Ману и Парашара. Но мой муж был абсолютно современным. Он был первым в доме, кто окончил колледж и получил степень магистра. Его старший брат умер молодым от пьянства и не оставил детей. Мой муж не пил и не был предан распутству. Это воздержание было настолько чуждо семье, что многим оно едва ли казалось приличным! Чистота, по их мнению, приличествовала только тем, кому не улыбнулась фортуна. Это на луне есть место для пятен, а не на звездах.

Родители моего мужа давно умерли, и его старая бабушка была хозяйкой дома. Мой муж был зеницей ее ока, драгоценностью на ее груди. И поэтому он никогда не сталкивался с особыми трудностями, нарушая какой-либо из древних обычаев. Когда он пригласил мисс Гилби учить меня и быть моей компаньонкой, он остался верен своему решению, несмотря на яд, источаемый всеми болтливыми языками дома и за его пределами.

Мой муж тогда только что сдал экзамен на степень бакалавра и готовился к получению степени магистра; поэтому ему пришлось остаться в Калькутте, чтобы поступить в колледж. Раньше он писал мне почти каждый день, всего несколько строк и простых слов, но его жирный, округлый почерк заглядывал мне в лицо, о, с такой нежностью! Я хранила его письма в шкатулке из сандалового дерева и каждый день засыпала их цветами, которые собирала в саду.

В то время Принц из сказки поблек, как луна в утреннем свете. Принц моего реального мира восседал на троне в моем сердце. Я была его королевой. У меня было свое место рядом с ним. Но моей настоящей радостью было то, что мое истинное место было у его ног.

С тех пор я получил образование и познакомился с современной эпохой на ее собственном языке, и поэтому эти слова, которые я пишу, кажется, краснеют от стыда в их прозаической оправе. Если бы я не был знаком с этим современным уровнем жизни, я, вполне естественно, знал бы, что точно так же, как то, что я родился женщиной, зависело не от меня, так и элемент преданности в женской любви не похож на избитый отрывок из романтической поэмы, который нужно благочестиво записать округлым почерком в тетрадь школьницы.

Но мой муж не давал мне никакой возможности для поклонения. В этом было его величие. Они трусы, которые требуют абсолютной преданности от своих жен как своего права; это унижение для обоих.

Его любовь ко мне, казалось, переполнила мои границы потоком богатства и служения. Но мне нужно было больше отдавать, чем получать; ибо любовь - это бродяга, который может заставить свои цветы цвести в придорожной пыли лучше, чем в хрустальных вазах, хранящихся в гостиной.

Мой муж не мог полностью порвать со старинными традициями, царившими в нашей семье. Поэтому нам было трудно встречаться в любое удобное для нас время суток. [4] Я точно знала время, когда он мог прийти ко мне, и поэтому к нашей встрече была подготовлена вся забота о любви. Это было похоже на рифмование стихотворения; оно должно было проходить по пути метра.

Закончив дневную работу и приняв послеобеденную ванну, я причесывалась, обновляла свою киноварную метку и надевала тщательно разглаженное сари; а затем, отвлекая свое тело и разум от всех отвлекающих домашних обязанностей, я посвящала это в этот особый час, с особыми церемониями, одному человеку. То время, каждый день, проведенный с ним, был коротким; но оно было бесконечным.

Мой муж часто говорил, что муж и жена равны в любви, потому что у них равные права друг на друга. Я никогда не спорил с ним по этому поводу, но мое сердце говорило, что преданность никогда не стоит на пути истинного равенства; она только повышает уровень взаимопонимания. Поэтому радость высшего равенства остается постоянной; она никогда не опускается до вульгарного уровня тривиальности.

Мои возлюбленные, с вашей стороны было достойно, что вы никогда не ожидали от меня поклонения. Но если бы вы приняли это, вы оказали бы мне настоящую услугу. Ты показал свою любовь, украсив меня, дав мне образование, дав мне то, о чем я просил, и то, чего я не сделал. Я видел, какая глубина любви была в твоих глазах, когда ты смотрел на меня. Я знал тайный вздох боли, который ты подавил в своей любви ко мне. Ты любил мое тело, как если бы оно было райским цветком. Ты любил всю мою натуру, как будто она была дана тебе каким-то редким провидением.

Такая расточительная преданность заставляла меня с гордостью думать, что все богатство, которое привело тебя к моим воротам, принадлежало только мне. Но подобное тщеславие только сдерживает поток свободной самоотдачи в любви женщины. Когда я сижу на троне королевы и требую уважения, тогда это требование только усиливает само себя; оно никогда не удовлетворяется. Может ли быть настоящее счастье для женщины в том, чтобы просто чувствовать, что у нее есть власть над мужчиной? Поступиться своей гордостью ради преданности - единственное спасение женщины.

Сегодня я вспоминаю, как в дни нашего счастья повсюду вокруг нас вспыхивали огни зависти. Это было вполне естественно, ибо разве я не получил свою удачу по чистой случайности, не заслужив ее? Но провидение не позволяет удаче длиться вечно, если только долг чести не будет полностью выплачен, день за днем, в течение многих долгих дней, и таким образом не будет обеспечен. Бог может даровать нам дары, но заслуга в том, что мы можем принимать и удерживать их, должна принадлежать нам самим. Увы благам, которые ускользают из недостойных рук!

Бабушка и мать моего мужа славились своей красотой. А моя овдовевшая невестка тоже отличалась красотой, которую редко встретишь. Когда, в свою очередь, судьба оставила их в одиночестве, бабушка поклялась, что не будет настаивать на том, чтобы у ее оставшегося внука была красота, когда он женится. Только благоприятные знаки, которыми я был наделен, позволили мне войти в эту семью — в остальном я не имел права находиться здесь.

В этом роскошном доме мало кто из его дам удостаивался знаков уважения. Они, однако, привыкли к обычаям семьи и сумели держать голову над водой, поддерживаемые своим достоинством Рани из древнего рода, несмотря на то, что их ежедневные слезы тонули в винной пене и позвякивании браслетов на ножках танцующих девушек. Была ли заслуга в том, что мой муж не прикасался к спиртному и не растрачивал свое мужское достоинство на рынках женской плоти? Какое очарование я знала, чтобы успокоить дикий и блуждающий разум мужчин? Это была моя удача, и ничего больше. Ибо судьба оказалась совершенно бессердечной к моей невестке. Ее веселье угасло, когда еще только наступил вечер, оставив свет ее красоты напрасно сиять над пустыми залами — гореть и гореть, без сопровождающей музыки!

Его невестка демонстрировала презрение к современным представлениям моего мужа. Как нелепо держать семейный корабль, нагруженный всей тяжестью его освященной веками славы, под флагом его одинокой девушки-жены! Часто я ощущал на себе удары плети презрения. “Воровка, укравшая любовь мужа!” “Притворство, скрытое за бесстыдством ее новомодного наряда!” Разноцветные наряды по современной моде, которыми мой муж любил украшать меня, вызывали у меня приступ ревности. “Разве ей не стыдно выставлять себя на всеобщее обозрение - и к тому же со своей внешностью!”

Мой муж знал обо всем этом, но его мягкость не знала границ. Он умолял меня простить ее.

Помню, я однажды сказал ему: “Женские умы такие мелкие. такие кривые!” “Как ноги китаянок”, - ответил он. “Разве давление общества не довело их до мелочности и нечестности? Они всего лишь пешки в игре судьбы, которая играет с ними. Какая ответственность лежит на них самих?”

Моей невестке всегда удавалось добиться от моего мужа всего, чего она хотела. Он не останавливался, чтобы подумать, были ли ее просьбы правильными или разумными. Но больше всего меня разозлило то, что она не была благодарна за это. Я пообещала своему мужу, что не буду ей перечить, но внутренне это разозлило меня еще больше. Раньше я считал, что у доброты есть предел, который, если его перейти, почему-то делает людей трусливыми. Сказать ли мне всю правду? Я часто желала, чтобы у моего мужа хватило мужественности быть немного менее хорошей.

Моя невестка, Бара Рани, [5] была еще молода и не претендовала на святость. Скорее, ее разговоры, шутки и смех были слишком дерзкими. Молодые служанки, которыми она себя окружала, тоже были до некоторой степени дерзкими. Но никто не мог ей возразить — разве не таков был обычай в нашем доме? Мне казалось, что мое счастье иметь безупречного мужа было для нее особым бельмом на глазу. Однако он больше сочувствовал ее участи, чем недостаткам ее характера.

______

1. Признак индуистской женственности и символ всей преданности, которую она подразумевает.

2. Сари - это одежда индуистской женщины.

3. Собирание пыли со стоп является формальным подношением почтения и осуществляется путем легкого прикосновения к стопам почитаемого, а затем к собственной голове той же рукой. Обычно жена не поступает так со своим мужем.

4. Со стороны мужа не считалось бы хорошим тоном постоянно ходить в зенану, за исключением определенных часов для приема пищи или отдыха.

5. Бара = Старший; Чхота = Младший. В совместных высокопоставленных семьях, хотя вдовы сохраняют право только на пожизненную долю своих мужей, их ранг сохраняется за ними в соответствии с выслугой лет, а титулы “Старший” и “Младший” продолжают различать старшую и младшую ветви, даже если у власти находится младшая ветвь.

Моему мужу очень хотелось увезти меня из перды. [6]

Однажды я спросил его: “Чего я хочу от внешнего мира?”

“Ты можешь понадобиться внешнему миру”, - ответил он.

“Если внешний мир так долго обходился без меня, то это может продолжаться еще какое-то время. Ему не обязательно умирать из-за отсутствия меня”.

“Пусть это погибнет, мне все равно! Это меня не беспокоит. Я думаю о себе”.

“ О, в самом деле. Расскажи мне что-нибудь о себе?

Мой муж молчал, улыбаясь.

Я знал его манеру и сразу же запротестовал: “Нет, нет, ты не собираешься вот так убегать от меня! Я хочу обсудить это с тобой”.

“Можно ли когда-нибудь закончить тему словами?”

“ Перестань говорить загадками. Скажи мне...

“Чего я хочу, так это чтобы ты была у меня, а ты - у меня, более полно во внешнем мире. Вот почему мы все еще в долгу друг перед другом”.

- Значит, чего-то не хватает в любви, которая царит у нас дома?

“Здесь ты погружен в меня. Ты не знаешь ни того, что у тебя есть, ни того, чего ты хочешь”.

-Мне невыносимо слышать, как ты так говоришь.

“Я бы хотел, чтобы ты вошел в сердце внешнего мира и встретился с реальностью. Просто продолжая выполнять свои домашние обязанности, проживая всю свою жизнь в мире бытовых условностей и рутинной работы по дому — вы не были созданы для этого! Если мы встретимся и узнаем друг друга в реальном мире, только тогда наша любовь будет настоящей”.

“Если здесь есть какой-то недостаток для нашего полного признания друг друга, то мне нечего сказать. Но что касается меня, то я не чувствую никакой нужды”.

“Ну, даже если недостаток только на моей стороне, почему бы вам не помочь его устранить?”

Подобные дискуссии происходили неоднократно. Однажды он сказал: “Жадный человек, любящий рыбное рагу, без угрызений совести нарезает рыбу в соответствии со своими потребностями. Но человек, который любит рыбу, хочет насладиться ею в воде; и если это невозможно, он ждет на берегу; и даже если он возвращается домой, так и не увидев ее, у него есть утешение в том, что с рыбой все в порядке. Идеальный выигрыш - лучший из всех; но если это невозможно, то следующий лучший выигрыш - идеальный проигрыш.

Мне никогда не нравилось, как мой муж разговаривал на эту тему, но это не причина, по которой я отказывалась покидать зенану. Его бабушка была еще жива. Мой муж, вопреки ее вкусу, более чем на сто двадцать процентов обставил дом в стиле двадцатого века, но она перенесла это безропотно. Точно так же она перенесла бы, если бы невестка [7] дома раджи покинула свое уединение. Она даже была готова к тому, что это произойдет. Но я не считал это настолько важным, чтобы причинять ей боль. Я читал в книгах, что нас называют “птицами в клетке”. Я не могу говорить за других, но у меня было так много всего в этой моей клетке, что для этого не было места во вселенной — по крайней мере, так я тогда чувствовал.

Бабушка в преклонном возрасте очень любила меня. В основе ее нежности лежала мысль о том, что благодаря благоприятному стечению обстоятельств, которое сопутствовало мне, я смогла привлечь любовь моего мужа. Разве мужчины не были от природы склонны падать духом? Никто из остальных, несмотря на всю их красоту, не смог помешать своим мужьям броситься очертя голову в обжигающие глубины, которые поглотили и уничтожили их. Она верила, что я был средством тушения этого пожара, столь смертоносного для мужчин нашей семьи. Поэтому она держала меня под защитой своей груди и дрожала, если мне было хоть немного нехорошо.

Его бабушке не нравились платья и украшения, которые мой муж привозил из европейских магазинов, чтобы украсить меня. Но она размышляла: “У мужчин будет какое-нибудь абсурдное хобби, которое наверняка обойдется дорого. Бесполезно пытаться обуздать их экстравагантность; достаточно радоваться, если они не разоряются. Если бы мой Нихил не был занят наряжением своей жены, неизвестно, на кого еще он мог бы потратить свои деньги!” Поэтому всякий раз, когда мне доставляли какое-нибудь новое платье, она посылала за моим мужем и веселилась над ним.

Так получилось, что изменился именно ее вкус. Влияние современности было настолько сильным, что она отказывалась проводить вечера, если я не рассказывал ей истории из английских книг.

После смерти своей бабушки мой муж хотел, чтобы я переехала жить к нему в Калькутту. Но я не могла заставить себя сделать это. Разве это не наш Дом, который она хранила под своей надежной опекой во время всех своих испытаний и невзгод? Не падет ли на меня проклятие, если я брошу его и уеду в город? Эта мысль удержала меня, когда ее пустое кресло укоризненно посмотрело на меня. Эта благородная леди вошла в этот дом в возрасте восьми лет и умерла на семьдесят девятом году жизни. Она не прожила счастливую жизнь. Судьба метала в ее грудь стрелу за стрелой только для того, чтобы все больше и больше вытягивать из нее нетленный дух. Этот огромный дом был освящен ее слезами. Что мне делать в пыли Калькутты, вдали от всего этого?

Идея моего мужа заключалась в том, что это была бы хорошая возможность оставить моей невестке утешение в ведении домашнего хозяйства, в то же время предоставив нашей жизни больше возможностей развиваться в Калькутте. Вот тут-то и возникли мои трудности. Она испортила мне жизнь, она плохо переносила счастье моего мужа, и за это она должна была быть вознаграждена! А что насчет того дня, когда нам придется вернуться сюда? Должен ли я тогда вернуться на свое место во главе?

“Зачем тебе это сиденье?” - спросил бы мой муж. “Разве в жизни нет более ценных вещей?”

Мужчинам никогда не понять этих вещей. У них есть свои гнезда во внешнем мире; они плохо представляют, что такое домашнее хозяйство. В этих вопросах они должны следовать женскому руководству. Таковы были мои мысли в то время.

Я чувствовал, что на самом деле суть в том, что человек должен отстаивать свои права. Уйти и оставить все в руках врага было бы не чем иным, как признанием своего поражения.

Но почему мой муж не заставил меня поехать с ним в Калькутту? Я знаю причину. Он не использовал свою силу только потому, что она у него была.

______

6. Уединение зенаны и все присущие ему обычаи обозначаются общим термином “Пурда”, что означает Экран.

7. Престиж невестки имеет первостепенное значение в высокопоставленной индуистской семье [Пер.].

III

ЕСЛИ бы кому-то пришлось мало-помалу заполнять промежуток между днем и ночью, на это ушла бы вечность. Но встает солнце, и тьма рассеивается — мгновения достаточно, чтобы преодолеть бесконечное расстояние.

Однажды в Бенгалии наступила новая эра Свадеши [8]; но относительно того, как это произошло, у нас не было четкого представления. Не было никакого постепенного спуска, соединяющего прошлое с настоящим. По этой причине, я полагаю, новая эпоха ворвалась подобно наводнению, разрушив дамбы и сметя все наше благоразумие и страх перед собой. У нас не было времени даже подумать или понять, что произошло или что должно было произойти.

Мое зрение и мой разум, мои надежды и мои желания покраснели от страсти этого нового века. Хотя до этого времени стены дома, который был для меня высшим миром, оставались нетронутыми, все же я стоял, глядя вдаль, и услышал голос с далекого горизонта, смысл которого был мне не совсем ясен, но чей зов проник прямо в мое сердце.

С тех пор, как мой муж был студентом колледжа, он пытался производить продукты, необходимые нашему народу, в нашей собственной стране. В нашем районе много финиковых деревьев. Он пытался изобрести устройство для извлечения сока и превращения его в сахар и патоку. Я слышал, что это имело большой успех, только денег на нем было больше, чем на соке. Через некоторое время он пришел к выводу, что наши попытки возродить промышленность не увенчались успехом из-за отсутствия собственного банка. В то время он пытался преподавать мне политическую экономию. Само по себе это не принесло бы большого вреда, но он также вбил себе в голову научить своих соотечественников принципам бережливости, чтобы проложить путь к созданию банка; а затем он действительно основал небольшой банк. Высокая процентная ставка, которая заставляла жителей деревни с таким энтузиазмом вкладывать свои деньги, привела к полному банкротству банка.

Старые офицеры поместья были встревожены и напуганы. В стане врага царило ликование. Из всей семьи только бабушка моего мужа оставалась невозмутимой. Она бранила меня, говоря: “Почему вы все так пристаете к нему? Вас беспокоит судьба поместья? Сколько раз я видел это имущество в руках судебного пристава! Похожи ли мужчины на женщин? Мужчины рождаются расточителями и умеют только транжирить. Послушай, дитя мое, считай, тебе повезло, что твой муж тоже не растрачивает себя попусту!”

Список благотворительных организаций моего мужа был длинным. Он помогал до самого горького конца любому, кто хотел изобрести новый ткацкий станок или машину для шелушения риса. Но больше всего меня раздражало то, как Сандип Бабу [9] обирал его под предлогом работы Свадеши. Всякий раз, когда он хотел основать газету, или путешествовать, проповедуя Правое Дело, или сменить обстановку по совету своего врача, мой муж беспрекословно снабжал его деньгами. Это было сверх обычного прожиточного минимума, который Сандип Бабу также получал от него. Самым странным во всем этом было то, что мой муж и Сандип Бабу не сошлись во мнениях.

Как только буря Свадеши добралась до моей крови, я сказала своему мужу: “Я должна сжечь всю свою иностранную одежду”.

“Зачем их сжигать?” - спросил он. “Тебе не нужно носить их столько, сколько тебе заблагорассудится”.

“Столько, сколько захочу! Не в этой жизни...”

“Очень хорошо, тогда не носи их до конца своей жизни. Но зачем все это дело с костром?”

- Ты бы помешал мне в моем решении?

“Я хочу сказать вот что: почему бы не попытаться что-нибудь создать? Вы не должны тратить даже десятую часть своей энергии на это разрушительное возбуждение”.

“Такое волнение придаст нам энергии для созидания”.

“Это все равно что сказать, что вы не сможете зажечь дом, пока не подожжете его”.

Затем случилась еще одна неприятность. Когда мисс Гилби впервые появилась в нашем доме, там поднялся большой переполох, который потом утих, когда они привыкли к ней. Теперь все это всколыхнулось с новой силой. Раньше я никогда не беспокоился о том, была ли мисс Гилби европейкой или индианкой, но теперь начал это делать. Я сказала своему мужу: “Мы должны избавиться от мисс Гилби”.

Он промолчал.

Я без умолку разговаривал с ним, и он ушел с опечаленным сердцем.

После приступа рыданий я почувствовала себя в более благоразумном настроении, когда мы встретились вечером. “Я не могу, ” сказал мой муж, “ смотреть на мисс Гилби сквозь туман абстракции только потому, что она англичанка. Неужели вы не можете преодолеть барьер ее имени после такого долгого знакомства? Неужели ты не понимаешь, что она любит тебя?”

Мне стало немного стыдно, и я ответил довольно резко: “Пусть она останется. Я не слишком горю желанием отсылать ее прочь. - И мисс Гилби осталась.

Но однажды мне сказали, что по дороге в церковь ее оскорбил молодой человек. Это был мальчик, которого мы поддерживали. Мой муж выгнал его из дома. В тот день не было ни единой души, которая могла бы простить моему мужу этот поступок — даже я. На этот раз мисс Гилби ушла по собственному желанию. Она пролила слезы, когда пришла попрощаться, но мое настроение не испортилось. Так клеветать на бедного мальчика — и на такого замечательного мальчика, который забывал о ежедневном мытье и еде в своем увлечении Свадеши.

Мой муж проводил мисс Гилби на вокзал в своем собственном экипаже. Я была уверена, что он зашел слишком далеко. Когда преувеличенные сообщения об этом инциденте вызвали общественный скандал, который попал в газеты, я почувствовал, что с ним поступили по справедливости.

Я часто беспокоилась о поступках моего мужа, но никогда раньше не испытывала стыда; и все же теперь мне приходилось краснеть за него! Я точно не знал, да меня и не интересовало, что плохого бедняжка Норен могла сделать мисс Гилби, а могла и не сделать, но сама мысль о том, чтобы судить по такому делу в такое время! Мне следовало отказаться заглушать тот дух, который побудил юного Норена бросить вызов англичанке. Я не могла не видеть в моем муже признака трусости, что он не понимает этой простой вещи. И поэтому я покраснела за него.

И все же дело было не в том, что мой муж отказывался поддерживать Свадеши или каким-либо образом был против этого Дела. Только он не смог всем сердцем принять дух Банде Матарам. [10]

“Я готов, ” сказал он, “ служить своей стране; но свое поклонение я оставляю за Правом, которое намного больше, чем моя страна. Поклоняться своей стране как богу - значит навлекать на нее проклятие”.

______

8. Националистическое движение, которое начиналось скорее как экономическое, чем политическое, имея своей главной целью поощрение местной промышленности [Пер.].

9. “Бабу” - это термин уважения, подобный “Отцу” или “мистеру”, но в колониальные времена он также означал человека, немного понимающего английский. [онлайн-ред.]

10. Букв.: “Радуйся, мать”; начальные слова песни Бэнкима Чаттерджи, знаменитого бенгальского писателя. Теперь эта песня стала национальным гимном, а "Банде Матарам" - национальным кличем со времен движения свадеши [Пер.].

OceanofPDF.com

Глава Вторая

История Бималы

Это было время, когда Сандип Бабу со своими последователями приехал в наш район проповедовать Свадеши.

В нашем храмовом павильоне состоится большое собрание. Мы, женщины, сидим там, с одной стороны, за ширмой. Торжествующие крики Банде Матарам доносятся все ближе, и от них я трепещу насквозь. Внезапно поток босоногих юношей в тюрбанах, одетых в аскетичную охру, врывается во двор, как покрасневший от ила ручеек в пересохшее русло реки при первом порыве дождя. Все это место заполнено огромной толпой, сквозь которую несут Сандипа Бабу, сидящего в большом кресле, поднятом на плечи десятью или двенадцатью юношами.

Банде Матарам! Банде Матарам! Банде Матарам! Кажется, что небеса вот-вот разорвутся и разлетятся на тысячу осколков.

Я уже видел фотографию Сандипа Бабу раньше. В его чертах было что-то, что мне не совсем понравилось. Не то чтобы он был дурнушкой — отнюдь: у него было великолепно красивое лицо. И все же, не знаю почему, мне показалось, что, несмотря на весь его блеск, на его изготовление ушло слишком много низкопробного сплава. Свет в его глазах как-то не сиял по-настоящему. Вот почему мне не нравилось, когда мой муж беспрекословно уступал всем его требованиям. Я могла бы вынести пустую трату денег, но мне было неприятно думать, что он навязывается моему мужу, пользуясь дружбой. Его осанка не была осанкой аскета и даже человека с умеренным достатком, но во всем он был щеголем. Любовь к комфорту, казалось ... Сегодня ко мне возвращается множество подобных размышлений, но пусть они будут.

Однако, когда в тот день Сандип Бабу начал говорить, и сердца толпы дрогнули и устремились к его словам, как будто они могли нарушить все границы, я увидел, что он чудесным образом преобразился. Особенно когда его черты внезапно осветил луч медленно заходящего солнца, опускающегося за линию крыши павильона, мне показалось, что боги отметили его как своего посланника к смертным мужчинам и женщинам.

От начала и до конца его речи каждое его высказывание было взрывом ярости. Уверенности его заверений не было предела. Я не знаю, как это произошло, но я обнаружил, что нетерпеливо отодвинул от себя ширму и устремил на него свой пристальный взгляд. И все же в этой толпе не было никого, кто обратил бы хоть какое-то внимание на мои действия. Только однажды я заметила, что его глаза, похожие на звезды в роковом небе Ориона, блеснули прямо на моем лице.

Я совершенно не осознавала себя. Я больше не была хозяйкой дома раджи, а единственной представительницей бенгальской женственности. И он был чемпионом Бенгалии. Поскольку небо пролило на него свой свет, он должен получить посвящение в виде женского благословения. . .

Мне казалось очевидным, что с тех пор, как он заметил меня, огонь в его словах разгорелся еще яростнее. Конь Индры [11] отказался сдерживаться, и раздался раскат грома и сверкнула молния. Я сказала про себя, что его язык загорелся огнем в моих глазах, ибо мы, женщины, не только божества домашнего очага, но и пламя самой души.

В тот вечер я вернулся домой, сияя от новой гордости и радости. Буря внутри меня переместила все мое существо из одного центра в другой. Подобно древнегреческим девушкам, я охотно отрезала бы свои длинные, роскошные локоны, чтобы сделать тетиву для лука моего героя. Если бы мои внешние украшения были связаны с моими внутренними чувствами, тогда мое ожерелье, мои нарукавники, мои браслеты разорвали бы свои путы и обрушились бы на это собрание подобно метеоритному дождю. Я чувствовал, что только некоторая личная жертва могла помочь мне вынести суматоху моего возвышения.

Когда позже мой муж вернулся домой, я дрожала, опасаясь, что он издаст звук, не гармонирующий с торжествующей песней, которая все еще звенела у меня в ушах, чтобы его фанатизм в отношении истины не заставил его выразить неодобрение всему, что было сказано в тот день. Потому что тогда я должен был открыто бросить вызов и унизить его. Но он не сказал ни слова ... что мне тоже не понравилось.

Ему следовало сказать: “Сандип привел меня в чувство. Теперь я понимаю, как ошибался все это время”.

Мне почему-то казалось, что он злобно молчит, что он упрямо отказывается проявлять энтузиазм. Я спросил, как долго Сандип Бабу собирается пробыть с нами.

- Завтра рано утром он уезжает в Рангпур, - сказал мой муж.

- Это обязательно должно быть завтра?

- Да, он уже приглашен выступить там.

Я немного помолчал, а потом снова спросил: “Неужели он не может остаться еще на денек?”

- Вряд ли это возможно, но почему?

- Я хочу пригласить его на ужин и сам за ним поухаживать.

Мой муж был удивлен. Он часто умолял меня присутствовать на ужине, когда у него были особые друзья, но я никогда не давала себя уговорить. Он молча с любопытством посмотрел на меня взглядом, который я не совсем понял.

Меня внезапно охватило чувство стыда. “Нет, нет, - воскликнул я, - так не пойдет!”

“Почему бы и нет?” - сказал он. “Я спрошу его сам, и, если это вообще возможно, он наверняка останется на завтра”.

Это оказалось вполне возможным.

Я скажу чистую правду. В тот день я упрекнула своего Создателя за то, что он не создал меня необыкновенно красивой — не для того, чтобы украсть чье-то сердце, а потому, что красота - это слава. В этот великий день мужчины страны должны осознать свою богиню в ее женственности. Но, увы, глаза мужчин неспособны распознать богиню, если отсутствует внешняя красота. Нашел бы Сандип Бабу, что во мне проявилась Шакти Родины? Или он просто принял бы меня за обычную домашнюю женщину?

В то утро я надушила свои распущенные волосы и собрала их в свободный узел, перевязанный искусно переплетенной красной шелковой лентой. Ужин, видите ли, должны были подать в полдень, и у меня не было времени высушить волосы после ванны и заплести их в косу обычным способом. Я надела белое сари с золотой каймой, и мой муслиновый жакет с короткими рукавами тоже был с золотой каймой.

Я чувствовал, что в моем костюме была определенная сдержанность и что ничего не могло быть проще. Но моя невестка, случайно проходившая мимо, остановилась как вкопанная передо мной, оглядела меня с головы до ног и, поджав губы, многозначительно улыбнулась. Когда я спросил ее о причине, “Я восхищаюсь твоим нарядом!” - ответила она.

- И что же в этом такого забавного? - Спросил я, изрядно раздосадованный.

“Оно великолепно”, - сказала она. “Я просто подумала, что один из этих английских корсажей с глубоким вырезом подошел бы к нему идеально”. Не только ее рот и глаза, но и все ее тело, казалось, сотрясалось от сдерживаемого смеха, когда она выходила из комнаты.

Я был очень, очень зол и хотел все изменить и надеть свою повседневную одежду. Но я не могу точно сказать, почему я не смог осуществить свой порыв. Женщины — украшение общества, так я рассуждала сама с собой, и моему мужу никогда бы не понравилось, если бы я предстала перед Сандипом Бабу в неподобающем виде.

Моя идея заключалась в том, чтобы появиться после того, как они сядут ужинать. В суете, связанной с сервировкой, первая неловкость прошла бы. Но ужин не был готов вовремя, и становилось поздно. Тем временем мой муж послал за мной, чтобы представить гостя.

Я ужасно стеснялся смотреть Сандипу Бабу в лицо. Однако мне удалось взять себя в руки настолько, чтобы сказать: “Мне очень жаль, что ужин запаздывает”.

Он смело подошел и сел прямо рядом со мной, ответив: “Я каждый день получаю какой-нибудь ужин, но Богиня Изобилия остается за кулисами. Теперь, когда появилась сама богиня, не имеет большого значения, задержится ли ужин.

Он был так же выразителен в своих манерах, как и в публичных выступлениях. Он не колебался и, казалось, привык безраздельно занимать выбранное им место. Он заявлял о праве на близость так уверенно, что, казалось бы, вина за это лежит на тех, кто должен оспаривать это.

Я был в ужасе, как бы Сандип Бабу не принял меня за съежившийся старомодный сгусток безумия. Но, хоть убей, я не мог блеснуть такими остротами, которые могли бы очаровать или ослепить его. "Что могло на меня нашло, - сердито спрашивал я себя, - появиться перед ним в таком нелепом виде?"

Я уже собирался удалиться, когда ужин закончился, но Сандип Бабу, смелый, как всегда, преградил мне путь.

“Вы не должны, - сказал он, “ считать меня жадным. Я остался не из-за ужина, а по вашему приглашению. Если бы ты сейчас сбежал, это было бы нечестно по отношению к твоему гостю.

Если бы он не произнес эти слова с небрежной легкостью, они были бы фальшивыми. Но, в конце концов, он был таким большим другом моего мужа, что я была ему как сестра.

Пока я изо всех сил пыталась взобраться на эту высокую волну близости, мой муж пришел на помощь, сказав: “Почему бы тебе не вернуться к нам после того, как поужинаешь?”

“Но вы должны дать свое слово, - сказал Сандип Бабу, - прежде чем мы вас отпустим”.

- Я приду, - сказал я с легкой улыбкой.

“Позвольте мне сказать вам, ” продолжал Сандип Бабу, “ почему я не могу вам доверять. Нихил женат уже девять лет, и все это время ты ускользала от меня. Если ты будешь делать это снова еще девять лет, мы больше никогда не встретимся.

Я подхватил смысл его замечания и, понизив голос, ответил: “Почему бы нам даже тогда не встретиться?”

“Мой гороскоп говорит мне, что я умру рано. Никто из моих предков не дожил до тридцати лет. Сейчас мне двадцать семь.

Он знал, что это дойдет до дома. На этот раз, должно быть, в моем тихом голосе прозвучала нотка беспокойства, когда я сказал: “Благословение всей страны, несомненно, предотвратит дурное влияние звезд”.

“ Тогда благословения стране должна произносить ее богиня. Вот причина моего беспокойства по поводу твоего возвращения, чтобы мой талисман начал действовать с сегодняшнего дня”.

Сандип Бабу умел брать все штурмом, и у меня не было возможности возмутиться тем, чего я никогда не допустил бы в другом человеке.

“Итак, - закончил он со смехом, - я собираюсь удерживать твоего мужа в качестве заложника, пока ты не вернешься”.

Когда я уходил, он воскликнул: “Могу я побеспокоить вас по пустяку?”

Я вздрогнул и обернулся.

“Не пугайтесь”, - сказал он. “Это всего лишь стакан воды. Возможно, вы заметили, что я не пил воду за ужином. Я заберу его чуть позже.

После этого мне пришлось проявить интерес и спросить его о причине. Он начал рассказывать историю своей диспепсии. Мне рассказали, как он был мучеником в течение семи месяцев и как после обычного череды неприятностей, включавших различные аллопатические и гомеопатические неудачи, он добился самых замечательных результатов местными методами.

“Знаете ли вы, - добавил он с улыбкой, - Бог устроил даже мои немощи таким образом, что они поддаются только бомбардировке пилюлями Свадеши”.

При этих словах мой муж нарушил молчание. “Вы должны сознаться, - сказал он, - что вас так же сильно привлекает иностранная медицина, как землю - метеориты. У тебя в гостиной три полки забиты ...

Вмешался Сандип Бабу: “Вы знаете, кто они? Это карательная полиция. Они приходят не потому, что их разыскивают, а потому, что они навязаны нам правилами этого современного века, требующими штрафов и ... наносящими увечья”.

Мой муж не выносил преувеличений, и я видела, что ему это не нравилось. Но все украшения - преувеличения. Они созданы не Богом, а человеком. Помню, однажды, защищая какую-то свою неправду, я сказала мужу: “Только деревья, звери и птицы говорят абсолютную правду, потому что у этих бедных созданий нет силы выдумывать. Этим мужчины демонстрируют свое превосходство над низшими существами, а женщины побеждают даже мужчин. Ни изобилие украшений не подобает женщине, ни изобилие лжи”.

Когда я вышла в коридор, ведущий в зенану, я увидела свою невестку, которая стояла у окна, выходящего в приемные, и подглядывала сквозь венецианские ставни.

“ Ты здесь? - Удивленно спросил я.

- Подслушивал! - ответила она.

______

11. Юпитер Плювиус из индуистской мифологии.

Когда я вернулся, Сандип Бабу нежно извинялся. “Боюсь, мы испортили вам аппетит”, - сказал он.

Мне стало очень стыдно. Действительно, я неприлично быстро управился с ужином. После небольшого подсчета стало бы совершенно очевидно, что мой отказ от еды превзошел прием пищи. Но я понятия не имел, что кто-то мог это намеренно подсчитывать.

Я полагаю, Сандип Бабу заметил мое чувство стыда, которое только усилило его. “Я был уверен, - сказал он, - что у тебя был порыв дикого оленя убежать, но это большое благо, что ты взяла на себя труд сдержать данное мне обещание”.

Я не мог придумать никакого подходящего ответа и поэтому, покраснев и чувствуя себя неловко, сел на край дивана. Видение, которое у меня было о себе как о воплощенной Шакти Женственности, венчающей Сандипа Бабу просто своим присутствием, величественным и бесстыдным, совершенно меня подвело.

Сандип Бабу намеренно затеял дискуссию с моим мужем. Он знал, что его острое остроумие лучше всего проявляется в споре. С тех пор я часто замечал, что он никогда не упускал возможности сразиться с оружием в руках, когда бы мне ни довелось присутствовать.

Он был знаком со взглядами моего мужа на культ Банде Матарам и начал в провокационной манере: “Значит, вы не допускаете, что в патриотической работе есть место для обращения к воображению?”

“ Я признаю, что у этого есть свое место, Сандип, но я не верю в то, что ему нужно уделять все место целиком. Я хотел бы узнать свою страну в ее откровенной реальности, и для этого мне одновременно страшно и стыдно использовать гипнотические тексты о патриотизме”.

“То, что вы называете гипнотическими текстами, я называю правдой. Я искренне верю, что моя страна - мой Бог. Я поклоняюсь человечеству. Бог проявляет Себя как в человеке, так и в его стране”.

“Если это то, во что вы действительно верите, для вас не должно быть разницы между человеком и человеком, а значит, и между страной и краем”.

“ Совершенно верно. Но мои силы ограничены, поэтому мое поклонение человечеству продолжается в поклонении моей стране.

“Я ничего не имею против вашего богослужения как такового, но как вы собираетесь проводить свое богослужение, ненавидя другие страны, в которых Он столь же явлен?”

Ненависть также является дополнением к поклонению. Арджуна завоевал расположение Махадевы, сражаясь с ним. Бог будет с нами в конце концов, если мы будем готовы дать Ему бой”.

“Если это так, то и те, кто служит, и те, кто наносит вред стране, являются Его преданными. Зачем же тогда утруждать себя проповедью патриотизма?”

“В случае с собственной страной все по-другому. Там сердце явно требует поклонения”.

“Если вы продолжите тот же аргумент, то сможете сказать, что, поскольку Бог проявляется в нас, нашему ”я" следует поклоняться прежде всего; потому что этого требует наш естественный инстинкт".

“ Послушай, Нихил, это всего лишь сухая логика. Неужели ты не можешь признать, что существует такая вещь, как чувство?

“Я говорю тебе правду, Сандип”, - ответил мой муж. “Это мои чувства возмущаются всякий раз, когда вы пытаетесь выдать несправедливость за долг, а неправедность - за моральный идеал. Тот факт, что я неспособен к воровству, объясняется не моими логическими способностями, а тем, что у меня есть некоторое чувство уважения к самому себе и любовь к идеалам”.

Я был вне себя от ярости. Наконец я не мог больше молчать. “Разве история каждой страны, - воскликнул я, - будь то Англия, Франция, Германия или Россия, не является историей воровства ради собственной страны?”

“Они должны ответить за эти кражи; они делают это даже сейчас; их история еще не закончилась”.

“ В любом случае, ” вмешался Сандип Бабу, “ почему бы нам не последовать его примеру? Давайте сначала наполним казну нашей страны украденными благами, а затем потратим столетия, как и эти другие страны, на то, чтобы ответить за них, если потребуется. Но я спрашиваю вас, где вы находите этот ”ответ" в истории?"

“Когда Рим отвечал за свой грех, никто этого не знал. Все это время, по-видимому, ее процветанию не было предела. Но разве вы не видите одного: как эти их политические мешки лопаются от лжи и предательства, ломая спины под их тяжестью?”

Никогда раньше у меня не было возможности присутствовать при обсуждении между моим мужем и его друзьями-мужчинами. Всякий раз, когда он спорил со мной, я чувствовала его нежелание загонять меня в угол. Это произошло из-за той самой любви, которую он питал ко мне. Сегодня я впервые увидел его мастерство фехтовальщика в дебатах.

Тем не менее, мое сердце отказывалось принимать позицию моего мужа. Я изо всех сил пыталась найти какой-нибудь ответ, но он не приходил. Когда в спор вступает слово “праведность”, некрасиво звучит утверждение, что вещь может быть слишком хороша, чтобы приносить пользу.

Внезапно Сандип Бабу обратился ко мне с вопросом: “Что ты на это скажешь?”

“Меня не волнуют тонкие различия”, - вырвалось у меня. “Я скажу вам в общих чертах, что я чувствую. Я всего лишь человек. Я алчный. У меня были бы хорошие вещи для моей страны. Если бы я был обязан, я бы схватил их и стащил. У меня есть гнев. Я был бы зол ради своей страны. Если необходимо, я бы наносил удары и убивал, чтобы отомстить за ее оскорбления. У меня есть желание быть очарованным, и очарование должно быть предоставлено мне моей страной в физической форме. Должно быть, у нее есть какой-то видимый символ, околдовывающий мой разум. Я бы сделал свою страну Личностью и назвал бы ее Матерью, Богиней, Дургой, в честь которой я бы окрасил землю жертвоприношениями. Я человек, а не богиня”.

Сандип Бабу вскочил на ноги с поднятыми руками и закричал “Ура!" — В следующее мгновение он исправился и закричал: “Банде Матарам”.

Тень боли пробежала по лицу моего мужа. Он сказал мне очень нежным голосом: “Я не божественный: я человек. И поэтому я не смею допустить, чтобы зло, которое есть во мне, было преувеличено в образе моей страны — никогда, никогда!”

Сандип Бабу воскликнул: “Смотри, Нихил, как в сердце женщины Истина обретает плоть и кровь. Женщина знает, как быть жестокой: ее ярость подобна слепой буре. Она прекрасна и страшна. В мужчине она уродлива, потому что в ее центре таятся гложущие черви разума и мысли. Говорю тебе, Нихил, именно наши женщины спасут страну. Сейчас не время для вежливых угрызений совести. Мы должны быть непоколебимо, безрассудно жестокими. Мы должны грешить. Мы должны давать нашим женщинам красную сандаловую пасту, чтобы помазать и возвести на престол наш грех. Разве ты не помнишь, что говорит поэт:

Приди, Син, О прекрасный Син,

Позволь твоим жгучим красным поцелуям влить огненно-красное вино в нашу кровь.

Трубите в трубу властного зла

И перекрестим наш лоб венком ликующего беззакония,

О Божество Осквернения,

Не стыдясь, пачкаем нашу грудь самой черной грязью дурной репутации.

Долой эту праведность, которая не может с улыбкой принести позор и разорение”.

Когда Сандип Бабу, стоя с высоко поднятой головой, в минутном порыве оскорбил все, что люди ценили как самое дорогое для себя во всех странах и во все времена, дрожь прошла прямо по моему телу.

Но, топнув ногой, он продолжил свою речь: “Я вижу, что ты тот прекрасный дух огня, который сжигает дом дотла и озаряет своим пламенем большой мир. Дай нам неукротимое мужество дойти до самого дна Гибели. Придай благодать всему пагубному”.

Неясно, кому Сандип Бабу адресовал свое последнее обращение. Возможно, это была та, кому он поклонялся своим Банде Матарам. Возможно, это была Женственность его страны. Или это могла быть ее представительница, женщина, стоявшая перед ним. Он продолжил бы в том же духе, но мой муж внезапно поднялся со своего места и, слегка коснувшись его плеча, сказал: “Сандип, Чандранатх Бабу здесь”.

Я вздрогнул и, обернувшись, увидел в дверях пожилого джентльмена, спокойного и исполненного достоинства, который сомневался, входить ему или удалиться. Его лица касался нежный свет, подобный лучам заходящего солнца.

Мой муж подошел ко мне и прошептал: “Это мой учитель, о котором я так часто тебе рассказывала. Поклонись ему”.

Я благоговейно склонилась и взяла пыль с его ног. Он благословил меня, сказав: “Пусть Бог всегда хранит тебя, моя маленькая мама”. В тот момент я остро нуждался в таком благословении.

История Нихила

Однажды у меня хватило веры поверить, что я смогу вынести все, что придет от моего Бога. У меня никогда не было испытания. Теперь я думаю, что это пришло.

Раньше я испытывал силу своего разума, воображая все виды зла, которое могло случиться со мной — бедность, тюремное заключение, бесчестье, смерть - даже Бималы. И когда я сказал себе, что смогу принять это с твердостью, я уверен, что не преувеличивал. Только я никогда не мог даже представить себе одну вещь, и сегодня именно об этом я думаю и задаюсь вопросом, действительно ли я смогу это вынести. Где-то в моем сердце торчит заноза, которая постоянно причиняет мне боль, пока я занимаюсь своей повседневной работой. Кажется, она сохраняется, даже когда я сплю. В тот самый момент, когда я просыпаюсь утром, я обнаруживаю, что с лица неба сошел румянец. Что это? Что случилось?

Мой разум стал настолько чувствительным, что даже моя прошлая жизнь, которая пришла ко мне под маской счастья, кажется, сжимает само мое сердце своей фальшью; и стыд и печаль, которые приближаются ко мне, теряют свой покров уединения, тем более что они пытаются скрыть свои лица. Мое сердце превратилось в сплошные глаза. То, что не должно быть видно, то, что я не хочу видеть, — это я должен увидеть.

Наконец-то настал день, когда моя несчастливая жизнь должна показать свою нищету в длинной череде разоблачений. Эта скудость, совершенно неожиданная, заняла свое место в сердце, где, казалось, царило изобилие. Плата, которую я заплатил заблуждению всего за девять лет своей юности, теперь должна быть возвращена с лихвой Истине до конца моих дней.

Какой смысл напрягаться, чтобы сохранить свою гордость? Что плохого, если я признаюсь, что во мне чего-то недостает? Возможно, это та неразумная напористость, которую женщины любят находить в мужчинах. Но является ли сила простым проявлением мускулатуры? Должна ли сила без зазрения совести топтать слабого ногами?

Но к чему все эти споры? Достоинство нельзя заслужить, просто споря о нем. И я недостоин, недостоин, недостоин.

Что, если я недостоин? Истинная ценность любви в том, что она всегда может одарить недостойных своей расточительностью. Для достойных есть много наград на Божьей земле, но Бог специально приберег любовь для недостойных.

До сих пор Бимала была моей домашней Бималой, продуктом ограниченного пространства и повседневной рутины мелких обязанностей. "Исходила ли любовь, которую я получал от нее, - спрашивал я себя, - из глубокого источника ее сердца, или это было просто похоже на ежедневный запас водопроводной воды, перекачиваемый муниципальной паровой машиной общества?"

Я страстно желал застать Бималу полностью расцветшей во всей своей истине и силе. Но вот что я забыл рассчитать, так это то, что человек должен отказаться от всех притязаний, основанных на общепринятых правах, если он хочет найти человека, которому свободно раскрывается истина.

Почему я не подумал об этом? Было ли это из-за гордости мужа за обладание своей женой? Нет. Это было потому, что я полностью доверял любви. Я был достаточно тщеславен, чтобы думать, что у меня хватит сил вынести зрелище истины в ее ужасной наготе. Это было искушением Провидения, но я все равно цеплялся за свою гордую решимость выйти победителем из испытания.

Бимала не смогла понять меня в одном. Она не могла полностью осознать, что я считаю слабостью любое применение силы. Только слабые осмеливаются не быть справедливыми. Они уклоняются от ответственности за справедливость и пытаются быстро добиться результатов с помощью коротких путей несправедливости. Бимала не терпит терпения. Ей нравится находить в мужчинах неспокойных, злых, несправедливых. В ее уважении, должно быть, есть элемент страха.

Я надеялся, что, когда Бимала окажется свободной во внешнем мире, она будет спасена от своей страсти к тирании. Но теперь я уверен, что это увлечение заложено глубоко в ее натуре. Она любит шумных. От кончика языка до низа живота у нее должно покалывать от красного перца, чтобы наслаждаться простой пищей жизни. Но моей решимости никогда не выполнять свой долг с неистовой порывистостью способствовал огненный напиток возбуждения. Я знаю, Бимале трудно уважать меня за это, она принимает мои угрызения совести за слабость — и она очень зла на меня, потому что я не обезумеваю, крича "Банде Матарам".

Если уж на то пошло, я стал непопулярен среди всех моих соотечественников, потому что не присоединялся к их пирушкам. Они уверены, что либо я мечтаю о каком-нибудь титуле, либо боюсь полиции. Полиция, со своей стороны, подозревает меня в том, что я вынашиваю какой-то скрытый замысел и слишком сильно протестую против своей мягкости.

Что я действительно чувствую, так это то, что те, кто не может найти пищу для своего энтузиазма в знании своей страны такой, какая она есть на самом деле, или те, кто не может любить мужчин только потому, что они мужчины, — кому нужно кричать и обожествлять свою страну, чтобы поддерживать свое возбуждение, — эти любят возбуждение больше, чем свою страну.

Пытаться поставить свое увлечение выше Истины - признак врожденного рабства. Там, где наш разум свободен, мы оказываемся потерянными. Наша умирающая жизненная сила должна иметь своим всадником либо какую-то фантазию, либо кого-то, облеченного властью, либо санкцию ученых мужей, чтобы заставить ее двигаться. До тех пор, пока мы невосприимчивы к истине и вынуждены поддаваться какому-то гипнотическому воздействию, мы должны знать, что нам не хватает способности к самоуправлению. Каким бы ни было наше состояние, нам понадобится либо какой-нибудь воображаемый призрак, либо какой-нибудь настоящий знахарь, чтобы терроризировать нас.

На днях, когда Сандип обвинил меня в недостатке воображения, сказав, что это мешает мне представить свою страну в видимом виде, Бимала согласился с ним. Я ничего не сказал в свою защиту, потому что победа в споре не ведет к счастью. Ее расхождение во мнениях происходит не из-за какого-либо неравенства в интеллекте, а скорее из-за несходства натур.

Они обвиняют меня в отсутствии воображения — то есть, по их словам, в моей лампе может быть масло, но нет пламени. Теперь это именно то обвинение, которое я выдвигаю против них. Я бы сказал им: “Вы темные, как кремень. Вы должны вступать в жестокие конфликты и поднимать шум, чтобы произвести свои искры. Но их разрозненные вспышки лишь помогают вашей гордыне, а не вашему ясному видению ”.

Я уже некоторое время замечаю, что в Сандипе есть явная алчность. Его плотские чувства заставляют его питать иллюзии относительно своей религии и подталкивают его к тиранической позиции в своем патриотизме. У него острый интеллект, но грубая натура, и поэтому он прославляет свои эгоистичные похоти под громкими именами. Дешевые утешения в ненависти ему так же необходимы, как и удовлетворение его аппетитов. В былые дни Бимала часто предупреждал меня о его жажде денег. Я понимал это, но не мог заставить себя торговаться с Сандипом. Мне было стыдно признаться даже самому себе, что он пытался воспользоваться мной.

Однако сегодня будет трудно объяснить Бимале, что любовь Сандипа к родине - это всего лишь другая фаза его алчной любви к себе. Преклонение Бималы перед героем Сандипом заставляет меня еще больше стесняться говорить с ней о нем, чтобы какой-нибудь укол ревности не привел меня невольно к преувеличению. Возможно, боль в моем сердце уже заставляет меня видеть искаженную картину Сандипа. И все же, возможно, лучше высказаться, чем держать свои чувства гложущими меня изнутри.

Я знаю своего учителя вот уже тридцать лет. Ни клевета, ни несчастье, ни сама смерть его не страшат. Ничто не могло бы спасти меня, рожденную в традициях нашей семьи, если бы не то, что он поместил свою собственную жизнь в центр моей, с ее миром, правдой и духовным видением, тем самым дав мне возможность осознать добро в его истине.

В тот день мой учитель пришел ко мне и сказал: “Нужно ли еще задерживать Сандипа здесь?”

Его натура была настолько чувствительна ко всем дурным предзнаменованиям, что он сразу все понял. Его было нелегко растрогать, но в тот день он почувствовал мрачную тень грядущих неприятностей. Разве я не знаю, как сильно он любит меня?

Во время чаепития я сказал Сандипу: “Я только что получил письмо из Рангпура. Они жалуются, что я эгоистично задерживаю вас. Когда ты собираешься туда?”

Бимала разливала чай. Ее лицо сразу вытянулось. Она бросила всего один вопросительный взгляд на Сандипа.

“Я тут подумал, ” сказал Сандип, “ что это блуждание вверх-вниз означает огромную трату энергии. Я чувствую, что если бы я мог работать из центра, то смог бы добиться более постоянных результатов ”.

С этими словами он поднял глаза на Бималу и спросил: “Ты тоже так думаешь?”

Бимала помедлил с ответом, а затем сказал: “Оба способа кажутся хорошими — выполнять работу из центра, а также путешествовать по городу. То, в чем вы находите большее удовлетворение, - это путь для вас”.

“Тогда позвольте мне высказать свое мнение”, - сказал Сандип. “Я еще никогда не находил ни одного источника вдохновения, которого мне хватило бы навсегда. Вот почему я постоянно в разъездах, пробуждая энтузиазм в людях, из которых, в свою очередь, черпаю свой собственный запас энергии. Сегодня вы передали мне послание моей страны. Такого огня я никогда не видел ни в одном человеке. Я смогу распространить огонь энтузиазма в моей стране, позаимствовав его у вас. Нет, не стыдитесь. Вы намного выше всякой скромности и неуверенности в себе. Вы - Пчелиная матка нашего улья, и мы, работники, должны сплотиться вокруг вас. Ты будешь нашим центром, нашим вдохновением”.

Бимала вся вспыхнула от застенчивой гордости, и ее рука дрожала, когда она продолжала разливать чай.

В другой раз мой учитель подошел ко мне и сказал: “Почему бы вам двоим для разнообразия не съездить в Дарджилинг? Ты неважно выглядишь. Ты достаточно выспался?”

Вечером я спросил Бималу, не хочет ли она отправиться в горы. Я знал, что ей очень хочется увидеть Гималаи. Но она отказалась ... Ради Блага страны, я полагаю!

Я не должен терять свою веру: я буду ждать. Переход из тесного мира в большой бурный. Когда она привыкнет к этой свободе, тогда я буду знать, где мое место. Если я обнаружу, что не вписываюсь в устройство внешнего мира, тогда я не стану спорить со своей судьбой, а молча уйду. . . Применю силу? Но для чего? Может ли сила одержать верх над Правдой?

История Сандипа

Бессильный человек говорит: “То, что выпало на мою долю, принадлежит мне”. И слабый человек соглашается. Но урок всего мира таков: “Это действительно мое, что я могу отобрать”. Моя страна не становится моей просто потому, что это страна моего рождения. Оно становится моим в тот день, когда я смогу завоевать его силой.

Каждый человек имеет естественное право на обладание, и поэтому жадность естественна. Мудрость природы не в том, что мы должны довольствоваться лишениями. То, чего жаждет мой разум, должно обеспечить мое окружение. Это единственное истинное понимание между нашей внутренней и внешней природой в этом мире. Пусть моральные идеалы останутся лишь для тех бедных, анемичных созданий, изголодавшихся по желаниям, чья хватка слаба. Те, кто может желать всей душой и наслаждаться всем сердцем, те, у кого нет колебаний или угрызений совести, именно они являются помазанниками Провидения. Природа распространяет свои богатства и прекраснейшие сокровища на их благо. Они переплывают ручьи, перепрыгивают через стены, пинками открывают двери, чтобы взять все, что стоит. Такому приобретению можно радоваться; такая борьба, как эта, придает ценность взятому.

Природа сдается, но только грабителю. Ибо она наслаждается этим сильным желанием, этим насильственным похищением. И поэтому она не надевает гирлянду своего принятия на худую, костлявую шею аскета. Звучит музыка свадебного марша. Я не должен упустить время свадьбы. Поэтому мое сердце жаждет. Ибо, кто жених? Это я. Место жениха принадлежит тому, кто с факелом в руке сможет прийти вовремя. Жених в свадебном зале Природы появляется неожиданно и без приглашения.

Стыдно? Нет, мне никогда не бывает стыдно! Я прошу все, что хочу, и я не всегда жду, пока попрошу, прежде чем беру это. Те, кто обделен собственной неуверенностью, величают свои лишения именем скромности. Мир, в котором мы рождены, - это мир реальности. Когда человек уходит с рынка реальных вещей с пустыми руками и желудком, просто набивая свою сумку громкими словами, я удивляюсь, зачем он вообще пришел в этот суровый мир. Получили ли эти люди свое назначение от эпикурейцев религиозного мира - играть заданные мелодии на сладостных, благочестивых текстах в том саду удовольствий, где цветет воздушное ничто? Я не влияю на эти мелодии и не нахожу никакой поддержки в этих цветах.

Того, чего я желаю, я желаю положительно, превосходно. Я хочу месить его обеими руками и обеими ногами; я хочу размазать его по всему телу; я хочу насытиться им до отвала. Скрипичные трубки тех, кто изнурял себя своими моральными постами до тех пор, пока они не становились плоскими и бледными, как изголодавшиеся паразиты, кишащие в давно покинутой постели, никогда не достигнут моего слуха.

Я бы ничего не стал скрывать, потому что это было бы трусостью. Но если я не могу заставить себя скрывать, когда это необходимо, это тоже трусость. Из-за вашей жадности вы возводите свои стены. Из-за моей жадности я прорываюсь сквозь них. Вы используете свою силу: я использую свое мастерство. Таковы реалии жизни. От них зависят королевства и империи и все великие предприятия людей.

Что же касается тех аватаров, которые спускаются из своего рая, чтобы поговорить с нами на каком—то священном жаргоне, - их слова ненастоящие. Поэтому, несмотря на все аплодисменты, которые они получают, эти их высказывания находят место только в укромных уголках слабых. Их презирают сильные, правители мира. Те, у кого хватило смелости увидеть это, добились успеха, в то время как те бедняги, которых природа тащит в одну сторону, а эти авантюристы - в другую, они одной ногой ступили в лодку реального, а другой - в лодку нереального, и поэтому находятся в плачевном положении, не способные ни продвинуться, ни удержать свое место.

Есть много людей, которые, кажется, родились только с навязчивой идеей умереть. Возможно, в этой затянувшейся смерти есть красота, подобная красоте заката, которая, кажется, завораживает их. Нихил живет такой жизнью, если это можно назвать жизнью. Много лет назад у меня был с ним большой спор по этому поводу.

“Это правда, ” сказал он, - что вы ничего не можете получить, кроме как силой. Но тогда что это за сила? И тогда также, что это за получение? Сила, в которую я верю, - это сила отречения”.

“Значит, вы, - воскликнул я, - помешались на славе банкротства”.

“Так же отчаянно, как цыпленок без ума от банкротства своей оболочки”, - ответил он. “Оболочка достаточно реальна, но ее отдают в обмен на неосязаемый свет и воздух. Полагаю, вы назвали бы это жалким обменом?”

Когда однажды Нихил переходит к метафоре, нет никакой надежды заставить его понять, что он имеет дело просто со словами, а не с реальностью. Ну, что ж, пусть он радуется своим метафорам. Мы - пожиратели плоти в этом мире; у нас есть зубы и когти; мы преследуем, хватаем и разрываем. Мы не довольствуемся тем, что жуем вечером травяную жвачку, которую съели утром. В любом случае, мы не можем позволить вашим торговцам метафорами преградить нам путь к пропитанию. В этом случае мы просто будем воровать или грабить, потому что мы должны жить.

Люди скажут, что я выдвигаю какую-то новую теорию только потому, что те, кто движется в этом мире, имеют привычку говорить по-другому, хотя на самом деле они все время действуют в соответствии с ней. Поэтому они не понимают, как понимаю я, что это единственный действующий моральный принцип. На самом деле, я знаю, что моя идея вовсе не пустая теория, поскольку она была доказана практической жизнью. Я обнаружил, что мой путь всегда покоряет сердца женщин, которые являются созданиями этого реального мира и не бродят по заоблачной стране, как это делают мужчины, на воздушных шарах, наполненных идеями.

Женщины находят в моих чертах лица, моих манерах, моей походке, моей речи властную страсть — не страсть, иссушенную жаром аскетизма, не страсть, лицо которой отворачивается на каждом шагу в сомнениях и спорах, но полнокровную страсть. Он ревет и катится дальше, как поток, с криком: “Я хочу, я хочу, я хочу”. В глубине души женщины чувствуют, что эта неукротимая страсть - источник жизненной силы мира, не признающий никаких законов, кроме самих себя, и потому побеждающий. По этой причине они так часто отдавали себя на растерзание приливу моей страсти, не обращая внимания на то, приведет ли это их к жизни или к смерти. Сила, которая покоряет этих женщин, - это сила могущественных мужчин, сила, которая покоряет мир реальности.

Те, кто воображает, что другой мир более желанен, просто переносят свои желания с земли на небеса. Еще неизвестно, на какой высоте будет играть их бьющий фонтан и как долго. Но одно несомненно: женщины не были созданы для этих бледных созданий — этих идеалистических пожирателей лотоса.

“Близость!” Когда это соответствовало моей нужде, я часто говорил, что Бог создал особые пары мужчин и женщин, и что союз таких пар - единственный законный союз, более высокий, чем все союзы, заключенные по закону. Причина этого в том, что, хотя человек хочет следовать природе, он не может находить в этом удовольствия, если не прикрывается какой-нибудь фразой — и именно поэтому этот мир так переполнен ложью.

“Сходство!” Почему должно быть только одно? Сходство может быть с тысячами. В моем соглашении с природой никогда не было того, чтобы я пренебрегал всеми своими бесчисленными склонностями ради одной-единственной. До сих пор я многое открывал для себя в своей собственной жизни, но это не закрыло дверь еще для одного — и этот отчетливо виден моим глазам. Она также обнаружила свою собственную близость ко мне.

А потом?

Тогда, если я не выиграю, я трус.

OceanofPDF.com

Глава Третья

История Бималы

Интересно, что могло случиться с моим чувством стыда. Дело в том, что у меня не было времени подумать о себе. Мои дни и ночи проносились в вихре, как водоворот, в центре которого был я сам. Не оставалось места для колебаний или деликатности.

Однажды моя невестка заметила моему мужу: “До сих пор женщины в этом доме постоянно плакали. А вот и очередь мужчин.

“Мы должны проследить, чтобы они этого не упустили”, - продолжила она, поворачиваясь ко мне. “Я вижу, ты рвешься в бой, Чота [12] Рани! Метайте свои стрелы прямо в их сердца”.

Ее проницательные глаза оглядели меня с ног до головы. Ни один из цветов, в которые расцвели мой туалет, мое платье, мои манеры, моя речь, не ускользнул от нее. Мне стыдно говорить об этом сегодня, но тогда я не испытывал стыда. Что-то внутри меня работало, о чем я даже не подозревал. Раньше я переодевалась, это правда, но больше как автомат, без особого дизайна. Без сомнения, я знал, какие мои усилия окажутся особенно приятными Сандипу Бабу, но для этого не требовалось интуиции, поскольку он открыто обсуждал это перед всеми ними.

Однажды он сказал моему мужу: “Знаешь, Нихил, когда я впервые увидела нашу Пчелиную матку, она сидела так скромно в своем сари с золотой каймой. Ее глаза вопросительно смотрели в пространство, как сбившиеся с пути звезды, как будто она целую вечность стояла на краю какой-то тьмы, высматривая что-то неизвестное. Но когда я увидел ее, то почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Мне показалось, что золотая кайма ее сари - это ее собственный внутренний огонь, вспыхивающий и обвивающий ее. Это то пламя, которое нам нужно, видимый огонь! Послушай, Пчелиная матка, ты действительно должна оказать нам услугу и снова нарядиться живым пламенем ”.

Так долго я был подобен маленькой реке на границе деревни. Мой ритм и мой язык отличались от того, что они есть сейчас. Но с моря поднялся прилив, и моя грудь вздымалась; мои берега обвалились, и громкий барабанный бой морских волн эхом отдавался в моем бешеном течении. Я не мог понять значения этого звука в моей крови. Где было мое прежнее "я"? Откуда взялся во мне этот бурлящий поток славы? Голодные глаза Сандипа горели, как молитвенные светильники перед моим святилищем. Весь его взгляд говорил о том, что я была чудом красоты и силы; и громкость его похвал, произнесенных и невысказанных, заглушила все остальные голоса в моем мире. Интересно, неужели Создатель создал меня заново? Хотел ли он теперь искупить то, что так долго пренебрегал мной? Я, которая раньше была некрасивой, внезапно стала красивой. Я, который раньше ничем не выделялся, теперь ощутил в себе все великолепие самой Бенгалии.

Ибо Сандип Бабу был не просто личностью. В нем слились миллионы умов страны. Когда он назвал меня Пчелиной Маткой улья, все наши работники-патриоты приветствовали меня хором похвал. После этого громкие шутки моей невестки больше не могли меня трогать. Мои отношения со всем миром претерпели изменения. Сандип Бабу ясно дал понять, что вся страна нуждается во мне. В то время мне было нетрудно поверить в это, поскольку я чувствовал, что у меня есть сила сделать все. Божественная сила снизошла на меня. Это было нечто, чего я никогда раньше не ощущал, что было выше моего понимания. У меня не было времени задавать вопросы, чтобы выяснить, какова ее природа. Казалось, он принадлежал мне и в то же время превосходил меня. Он охватил всю Бенгалию.

Сандип Бабу консультировался со мной по каждой мелочи, касающейся Дела. Сначала я чувствовал себя очень неловко и уклонялся, но вскоре это прошло. Что бы я ни предлагал, казалось, удивляло его. Он приходил в восторг и говорил: “Мужчины могут только думать. У вас, женщин, есть способ понимать, не думая. Женщина была создана по собственной прихоти Бога. Блин, Ему пришлось придавать форму молотком”.

На имя Сандипа Бабу обычно приходили письма со всех концов страны, которые представлялись мне для выяснения моего мнения. Иногда он не соглашался со мной. Но я не стал бы с ним спорить. Затем, через день или два, как будто его внезапно озарил новый свет, он послал бы за мной и сказал: “Это была моя ошибка. Ваше предложение было правильным ”. Он часто признавался мне, что везде, где он предпринимал шаги вопреки моим советам, он ошибался. Таким образом, я постепенно пришел к убеждению, что за всем происходящим стоял Сандип Бабу, а за Сандип Бабу стоял простой здравый смысл женщины. Ощущение огромной ответственности наполнило мое существо.

Моему мужу не было места в наших советах. Сандип Бабу относился к нему как к младшему брату, которого лично можно очень любить, но при этом не пользоваться его деловыми советами. Он нежно и с улыбкой рассказывал о детской невинности моего мужа, говоря, что его любопытная доктрина и извращенности ума имеют привкус юмора, который делает их еще более привлекательными. По-видимому, именно эта привязанность к Нихилу побудила Сандипа Бабу воздержаться от того, чтобы беспокоить его бременем, связанным со страной.

В аптеке природы есть много обезболивающих средств, которые она тайно применяет, когда коварно разрываются жизненно важные связи, чтобы никто не узнал об операции, пока, наконец, человек не проснется и не поймет, какая огромная потеря была нанесена. Когда нож был занят самым сокровенным в моей жизни, мой разум был настолько затуманен парами одурманивающего газа, что я ни в малейшей степени не осознавал, какая жестокая вещь происходила. Возможно, такова природа женщины. Когда в ней пробуждается страсть, она теряет чувствительность ко всему, что находится за ее пределами. Когда, подобно реке, мы, женщины, держимся своих берегов, мы питаемся всем, что у нас есть; когда мы переполняем их, мы разрушаем все, что мы есть.

______

12. Бимала. женой младшего брата была Чхота, или Младшая Рани.

История Сандипа

Я вижу, что что-то пошло не так. У меня появилось подозрение на днях.

С момента моего приезда гостиная Нихила превратилась в нечто земноводное — наполовину женские апартаменты, наполовину мужские: Бимала имел доступ в нее из зенаны, для меня она не была закрыта с внешней стороны. Если бы мы только действовали не спеша и пользовались своими привилегиями с некоторой сдержанностью, мы, возможно, не попали бы в неприятности с другими людьми. Но мы шли вперед так яростно, что не могли думать о последствиях.

Всякий раз, когда Би заходит в комнату Нихила, я каким-то образом узнаю об этом от своей. Слышно позвякивание браслетов и другие негромкие звуки; дверь, возможно, захлопнута с оттенком ненужной горячности; книжный шкаф немного жесткий и скрипит, если его рывком открыть. Когда я вхожу, то вижу Би, она стоит спиной к двери и очень занята выбором книги с полки. И когда я предлагаю ей помочь в этой трудной задаче, она вздрагивает и протестует; а затем мы, естественно, переходим к другим темам.

На днях, в неблагоприятный [13] четверг днем, я вышел из своей комнаты на зов тех же самых звуков. В коридоре стоял на страже мужчина. Я пошел дальше, даже не взглянув на него, но когда я подошел к двери, он преградил мне путь, сказав: “Не туда, сэр”.

“ Не так! Почему?

- Там Мать Рани.

“ О, очень хорошо. Скажи своей матери Рани, что ее хочет видеть Сандип Бабу.

“ Этого не может быть, сэр. Это противоречит приказу.

Я почувствовал сильное возмущение. “Я приказываю тебе!” Сказал я, повысив голос.

- Пойди и объяви обо мне.

Парень был несколько озадачен моим поведением. Тем временем я приблизился к двери. Я уже почти добрался до него, когда он последовал за мной и, взяв меня за руку, сказал: “Нет, сэр, вы не должны”.

Что? Быть тронутым лакеем! Я отдернул руку и нанес мужчине звучный удар. В этот момент Би вышла из комнаты и обнаружила мужчину, который собирался оскорбить меня.

Я никогда не забуду картину ее гнева! То, что Би прекрасна, - мое собственное открытие. Большинство наших людей ничего бы в ней не увидели. Ее высокую, стройную фигуру эти хамы назвали бы “долговязой”. Но именно этой ее гибкостью я восхищаюсь — подобно бьющему вверх фонтану жизни, бьющему прямо из глубин сердца Создателя. Цвет ее лица смуглый, но это блестящая темнота лезвия меча, острого и сверкающего.

- Нанку! - скомандовала она, стоя в дверях и указывая пальцем. - Оставь нас.

- Не сердитесь на него, - сказал я. - Если это противоречит приказу, то это я должен уйти в отставку.

Голос Би все еще дрожал, когда она ответила: “Ты не должен уходить. Входи.”

Это была не просьба, а опять же приказ! Я последовал за ней и, сев на стул, обмахнулся веером, который лежал на столе. Би нацарапала что-то карандашом на листе бумаги и, подозвав слугу, протянула ему листок, сказав: “Отнеси это Махарадже”.

“ Простите меня, ” повторил я. - Я не смог совладать с собой и ударил вашего человека.

- Ты правильно поступил с ним, - сказала Би.

“ Но, в конце концов, бедняга был не виноват. Он всего лишь выполнял приказ.

Тут вошел Нихил, и как только он это сделал, я быстрым движением встал со своего места, подошел и встал у окна спиной к комнате.

- Нанку, охранник, оскорбил Сандипа Бабу, - сказала Би Нихилу.

Нихил, казалось, был так искренне удивлен, что мне пришлось обернуться и уставиться на него. Даже возмутительно хорошему мужчине не удается сохранить свою гордость правдивостью перед своей женой — если она подходящая женщина.

“Он нагло встал на пути, когда Сандип Бабу входил сюда”, - продолжала Би. - Он сказал , что у него есть приказ ...

- Чьи приказы? - спросил Нихил.

- Откуда мне знать? - нетерпеливо воскликнула Би, ее глаза наполнились обидой.

Нихил послал за этим человеком и допросил его. “ Это была не моя вина, ” угрюмо повторил Нанку. - У меня был приказ.

- Кто отдал вам приказ?

“Мать Бара Рани”.

Некоторое время мы все молчали. После того, как мужчина ушел, Би сказала: “Нанку должен уйти!”

Нихил хранил молчание. Я видел, что его чувство справедливости не позволило бы этого. Его угрызениям совести не было конца. Но на этот раз он столкнулся с серьезной проблемой. Би была не из тех женщин, которые бросают все на произвол судьбы. Ей придется поквитаться со своей невесткой, наказав этого парня. И поскольку Нихил хранил молчание, ее глаза вспыхнули огнем. Она не знала, как выразить свое презрение к слабости духа своего мужа. Через некоторое время Нихил вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

На следующий день Нанку нигде не было видно. Наведя справки, я узнал, что его отправили в какую-то другую часть поместья и что его заработная плата не пострадала от такого перевода.

Я мог мельком увидеть разрушительные последствия шторма, бушевавшего над этим, за кулисами. Все, что я могу сказать, это то, что Нихил - любопытное существо, совершенно необычное.

Результатом было то, что после этого Пчела начала посылать за мной в гостиную поболтать, без всяких ухищрений или притворяясь, что это случайность. Таким образом, от простого предложения мы пришли к широкому намеку: подразумеваемое стало выражаться. Невестка княжеского дома живет в звездном регионе, настолько удаленном от обычного чужака, что там нет даже обычной дороги для его приближения. Каким триумфальным прогрессом Истины было то, что постепенно, но настойчиво отбрасывало завесу за завесой затемняющих обычаев, пока, наконец, не обнажилась сама Природа.

Правда? Конечно, это была правда! Влечение мужчины и женщины друг к другу имеет фундаментальное значение. Весь материальный мир, от пылинки и выше, лежит на боку. И все же люди прятали бы это с глаз долой, за тканью слов; и с помощью самодельных санкций и запретов превратили бы это в домашнюю утварь. Да ведь это так же абсурдно, как переплавить солнечную систему, чтобы сделать цепочку от часов для своего зятя! [14]

Когда, несмотря ни на что, реальность пробуждается по зову того, что является всего лишь голой правдой, какой же это скрежет зубов и биение грудей! Но можно ли продолжать ссору с бурей? Она никогда не утруждает себя ответом, она только вызывает дрожь.

Я наслаждаюсь зрелищем этой истины, поскольку она постепенно раскрывается. Эти дрожащие шаги, эти повороты лица милы мне; и сладки обманы, которые обманывают не только других, но и саму Би. Когда Реальности приходится сталкиваться с нереальным, обман является ее главным оружием; ибо ее враги всегда пытаются опозорить Реальность, называя ее грубой, и поэтому ей необходимо спрятаться или же надеть какую-нибудь маску. Обстоятельства таковы, что он не осмеливается откровенно признать: “Да, я груб, потому что я правдив. Я плоть. Я страсть. Я - голод, бесстыдный и жестокий”.

Теперь мне все ясно. Занавес колышется, и сквозь него я вижу приготовления к катастрофе. Маленькая красная ленточка, выглядывающая из-под пышной массы ее волос, с оттенком тайного желания, это высунутый язычок красного грозового облака. Я чувствую тепло каждого поворота ее сари, каждого намека на ее одежду, о котором даже тот, кто его носит, может не до конца осознавать.

Пчела была бессознательна, потому что она стыдилась реальности; которой люди дали дурное название, назвав ее сатаной; и поэтому ей приходится пробираться в райский сад в обличье змеи и нашептывать секреты в уши избраннице мужчины и делать ее непокорной; тогда прощай все удобства; и после этого приходит смерть!

Моя бедная маленькая Пчелиная матка живет во сне. Она не знает, по какому пути идет. Было бы небезопасно будить ее раньше времени. Для меня лучше всего притвориться таким же бессознательным.

На днях, за ужином, она как-то странно смотрела на меня, плохо понимая, что означают такие взгляды! Когда наши взгляды встретились, она, покраснев, отвернулась. “Вы удивлены моим аппетитом”, - заметил я. “Я могу скрыть все, кроме того, что я жадный! В любом случае, зачем утруждать себя тем, чтобы краснеть за меня, если я бесстыдна?”

Это только заставило ее покраснеть еще сильнее, когда она, запинаясь, пробормотала: “Нет, нет, я только...”

“ Я знаю, ” перебил я. “ Женщины питают слабость к жадным мужчинам, потому что именно наша жадность дает им преимущество. Снисходительность, которую я всегда получал из их рук, сделала меня еще более бесстыдным. Я ничуть не возражаю, что вы наблюдаете, как исчезают хорошие вещи. Я намерен наслаждаться каждым из них”.

На днях я читал английскую книгу, в которой сексуальные проблемы рассматривались в дерзкой реалистичной манере. Я оставил ее лежать в гостиной. Придя туда на следующий день за тем или иным делом, я застал Би сидящей с этой книгой в руках. Услышав мои шаги, она поспешно отложила его и прикрыла другой книгой — томиком стихов миссис Хеманс.

“Я никогда не мог понять, - начал я, - почему женщины так стесняются, когда их застают за чтением стихов. Нам, мужчинам — юристам, механикам или кому—то еще - вполне может быть стыдно. Если мы должны читать стихи, то это должно быть глубокой ночью, при закрытых дверях. Но вы, женщины, так склонны к поэзии. Сам Творец - поэт-лирик, и Джаядева [15], должно быть, практиковал божественное искусство, сидя у Его ног”.

Би ничего не ответила, а только неловко покраснела. Она сделала вид, что собирается выйти из комнаты. На что я запротестовал: “Нет, нет, прошу вас, читайте дальше. Я просто возьму книгу, которую оставил здесь, и сбегаю”. С этими словами я взял свою книгу со стола. - Хорошо, что тебе не пришло в голову полистать его страницы, - продолжил я, - иначе тебе захотелось бы отчитать меня.

“ В самом деле! Почему? - спросила Би.

“ Потому что это не поэзия, ” сказал я. “ Только грубые вещи, прямолинейно выраженные, без всякой изысканности. Я бы хотел, чтобы Нихил прочитал это.

Би слегка нахмурилась и пробормотала: “Что заставляет тебя желать этого?”

“ Видите ли, он мужчина, один из нас. Моя единственная ссора с ним заключается в том, что он наслаждается туманным видением этого мира. Разве вы не заметили, как эта его черта заставляет его смотреть на Свадеши так, словно это какое-то стихотворение, размер которого должен соблюдаться на каждом шагу? Мы, с дубинками нашей прозы, являемся иконоборцами метра”.

“Какое отношение ваша книга имеет к Свадеши?”

“ Ты бы понял, если бы только прочитал это. Нихил хочет придерживаться выдуманных принципов, как в Свадеши, так и во всем остальном; поэтому он на каждом шагу наталкивается на человеческую природу, а затем начинает злоупотреблять ею. Он никогда не поймет, что человеческая природа была создана задолго до появления фраз, и тоже переживет их”.

Би некоторое время молчала, а затем серьезно сказала: “Разве это не часть человеческой природы - пытаться превзойти себя?”

Я внутренне улыбнулся. “Это не твои слова”, - подумал я про себя. “Ты узнал их от Нихила. Ты здоровый человек. Твоя плоть и кровь откликнулись на зов реальности. В каждой твоей жилке горит огонь жизни — разве я этого не знаю? Как долго они должны охлаждать вас мокрым полотенцем моральных предписаний?”

“ Слабые составляют большинство, ” сказал я вслух. “ Они постоянно отравляют слух людей, повторяя эти небылицы. Природа лишила их силы — именно поэтому они пытаются ослабить других”.

“Мы, женщины, слабы”, - ответила Бимала. “Поэтому, я полагаю, мы должны присоединиться к заговору слабых”.

“Женщины слабы!” Воскликнула я со смехом. “Мужчины называют вас хрупкими, чтобы ввести вас в заблуждение и заставить считать себя слабыми. Но сильны именно вы, женщины. Мужчины прекрасно демонстрируете свою так называемую свободу, но те, кто знает свой внутренний мир, осознают свою зависимость. Они собственными руками сфабриковали Священные Писания, чтобы связать себя; самим своим идеализмом они сотворили золотые женские оковы, чтобы обмотать ими свое тело и разум. Если бы мужчины не обладали этой экстраординарной способностью запутываться в сетях собственного изобретения, ничто не смогло бы удержать их связанными. Но что касается вас, женщин, вы пожелали постичь реальность телом и душой. Вы породили реальность. Вы вскормили реальность грудью”.

Би была начитанной для женщины и нелегко поддалась бы моим доводам. “Если бы это было правдой, - возразила она, - мужчины не находили бы женщин привлекательными”.

“Женщины осознают опасность”, - ответил я. “Они знают, что мужчинам нравятся иллюзии, поэтому они дают им полную меру, заимствуя их собственные фразы. Они знают, что человек, пьяница, ценит опьянение больше, чем еду, и поэтому пытаются выдать себя за интоксиканта. На самом деле, но ради мужчины женщине не нужно никакого притворства”.

- Тогда почему вы беспокоитесь о том, чтобы разрушить иллюзию?

“За свободу. Я хочу, чтобы страна была свободной. Я хочу, чтобы человеческие отношения были свободными”.

______

13. Согласно индуистскому календарю [Пер.].

14. Зять - любимец в индуистском доме.

15. Вайшнавский поэт (санскрит), чьи тексты о поклонении Божеству также служат для выражения всех оттенков человеческой страсти.

III

Я знал, что внезапно будить лунатика небезопасно. Но я настолько импульсивен по натуре, что запинающаяся походка мне не подходит. Я знал, что в тот день перегнул палку. Я знал, что первый шок от таких идей может быть почти невыносимым. Но у женщин всегда побеждает смелость.

Как раз в тот момент, когда мы поладили, вошел не кто иной, как старый наставник Нихила Чандранатх Бабу. Мир был бы не таким уж плохим местом для жизни, если бы не эти школьные учителя, из-за которых хочется с отвращением уйти. Люди типа Нихил хотят, чтобы мир всегда оставался школой. Это воплощение школы появилось в тот день в самый психологический момент.

В каком-то уголке своего сердца мы все остаемся школьниками, и я, даже я, чувствовал себя несколько обделенным. Что же касается бедняжки Би, то она сразу же торжественно заняла свое место, как самая лучшая девочка в классе, на первой скамье. Внезапно она, казалось, вспомнила, что ей предстоит сдавать экзамен.

Некоторые люди так похожи на вечных стрелочников, подстерегающих в очереди, чтобы переключить ход своих мыслей с одного рельса на другой.

Едва войдя, Чандранатх Бабу стал искать какой -нибудь предлог удалиться, бормоча: “Прошу прощения, я ...”

Прежде чем он успел закончить, Би подошла к нему и отвесила глубокий поклон, сказав: “Прошу вас, не покидайте нас, сэр. Не присядете ли вы?” Она была похожа на тонущего человека, цепляющегося за него в поисках поддержки — маленькая трусиха!

Но, возможно, я ошибся. Вполне вероятно, что в этом был налет женской хитрости. Возможно, она хотела повысить свою ценность в моих глазах. Она могла бы многозначительно сказать мне: “Пожалуйста, ни на мгновение не воображай, что ты полностью покорил меня. Мое уважение к Чандранату Бабу еще больше”.

Что ж, проявляйте уважение любыми способами! Школьные учителя преуспевают в этом. Но, не будучи одним из них, я не нуждаюсь в этом пустом комплименте.

Чандранатх Бабу начал рассказывать о Свадеши. Я подумал, что позволю ему продолжать свои монологи. Нет ничего лучше, чем позволить старику выговориться самому. Это заставляет его чувствовать, что он сводит мир с ума, все время забывая, как далек реальный мир от его болтливого языка.

Но даже мой злейший враг не обвинил бы меня в терпении. И когда Чандранатх Бабу продолжил: “Если мы рассчитываем собрать плоды там, где не сеяли семян, тогда мы ... ” Мне пришлось прервать его.

“ Кто хочет фруктов? - Крикнул я. “Мы следуем Автору Гиты, который говорит, что нас интересует только действие, а не плоды наших деяний”.

“Тогда чего же ты все-таки хочешь?” - спросил Чандранатх Бабу.

“ Шипы! - Воскликнул я, - посадить которые ничего не стоит.

“Шипы мешают не только другим”, - ответил он. “Они могут поранить собственные ноги”.

“Для тетради это нормально”, - возразил я. “Но на самом деле у нас это горит в сердце. Сейчас нам остается только выращивать шипы для чужих подошв; впоследствии, когда они причинят нам боль, мы найдем время покаяться. Но зачем бояться даже этого? Когда, наконец, нам придется умереть, у нас будет достаточно времени, чтобы остыть. Пока мы в огне, давайте кипятиться”.

Чандранатх Бабу улыбнулся. “Кипи, как хочешь, - сказал он, - но не принимай это за работу или героизм. Нации, преуспевшие в мире, добились этого действием, а не азартом. Те, кто всегда пребывал в страхе перед работой, когда, вздрогнув, осознают свое плачевное положение, ищут спасения в коротких путях и побеге ”.

Я как раз готовился дать сокрушительный ответ, когда вернулся Нихил. Чандранатх Бабу встал и, посмотрев на Би, сказал: “А теперь позволь мне уйти, моя маленькая мама, мне нужно заняться кое-какой работой”.

Когда он уходил, я показал Нихилу книгу, которую держал в руке. - Я рассказывал Пчелиной матке об этой книге, - сказал я.

Девяносто девять процентов людей приходится вводить в заблуждение ложью, но это. легче ввести в заблуждение этого вечного ученика школьного учителя правдой. Его лучше всего обманывать открыто. Итак, в игре с ним самым простым было выложить свои карты на стол.

Нихил прочитал название на обложке, но ничего не сказал. “Эти писатели, ” продолжал я, “ заняты своими метлами, сметая пыль эпитетов, которыми люди покрыли наш мир. Итак, как я уже говорил, я бы хотел, чтобы вы это прочитали.

- Я читал это, - сказал Нихил.

- Ну, что ты на это скажешь?

“Все это очень хорошо для тех, кто действительно хочет думать, но отравляет тех, кто уклоняется от мысли”.

- Что вы имеете в виду?

“Те, кто проповедуют ‘Равные права собственности’, не должны быть ворами. Ибо, если бы это было так, они проповедовали бы ложь. Когда страсть в разгаре, такого рода книги неправильно понимаются”.

“Страсть, - ответил я, - это уличный фонарь, который направляет нас. Называть это неправдой так же безнадежно, как ожидать, что мы будем видеть лучше, вырывая наши естественные глаза ”.

Нихил заметно разволновался. “ Я принимаю истину страсти, “ сказал он, - только когда признаю истину сдержанности. Вдавливая то, что мы хотим увидеть, прямо в свои глаза, мы только травмируем их: мы не видим. Точно так же и неистовство страсти, которое не оставляет пространства между разумом и его объектом, сводит на нет его цель”.

“Это просто ваше интеллектуальное щегольство, - ответил я, - которое заставляет вас проявлять моральную деликатность, игнорируя грубую сторону истины. Это просто помогает вам мистифицировать вещи, и поэтому вы не в состоянии выполнять свою работу с какой-либо степенью усердия ”.

“ Вмешательство силы, ” нетерпеливо сказал Нихил, - там, где сила неуместна, не поможет вам в вашей работе ... Но почему мы спорим об этих вещах? Напрасные споры только смахивают свежий цветок истины”.

Я хотел, чтобы Би присоединилась к обсуждению, но до сих пор она не произнесла ни слова. Мог ли я слишком грубо шокировать ее, оставив терзаться сомнениями и желать заново усвоить урок от школьного учителя? Тем не менее, необходима основательная встряска. Человек должен начать с осознания того, что то, что считается незыблемым, может быть поколеблено.

“Я рад, что поговорил с тобой об этом, - сказал я Нихилу, - потому что я как раз собирался дать почитать эту книгу Пчелиной матке”.

“ Какой вред? ” спросил Нихил. “ Если я смог прочитать книгу, почему бы и Бимале не прочитать? Все, что я хочу сказать, это то, что в Европе люди смотрят на все с точки зрения науки. Но человек - это не просто физиология, не биология, не психология и даже не социология. Ради Бога, не забывай об этом. Человек бесконечно больше, чем естественная наука о самом себе. Ты смеешься надо мной, называя меня учеником школьного учителя, но это то, кем ты являешься, а не я. Вы хотите узнать правду о человеке от своих учителей естественных наук, а не от своего собственного внутреннего существа ”.

“ Но к чему весь этот ажиотаж? Я усмехнулся.

“Потому что я вижу, что ты склонен оскорблять человека и делать его мелочным”.

-Где, черт возьми, ты все это видишь?

“В воздухе, в моих возмущенных чувствах. Ты бы продолжал ранить великое, бескорыстное, прекрасное в человеке”.

- Что за безумная идея пришла тебе в голову?

Нихил внезапно встал. “ Говорю тебе откровенно, Сандип, - сказал он, ” человек может быть смертельно ранен, но он не умрет. Вот причина, по которой я готов вытерпеть все, зная все, с открытыми глазами”.

С этими словами он поспешно вышел из комнаты.

Я тупо смотрела на его удаляющуюся фигуру, когда звук книги, упавшей со стола, заставил меня обернуться и увидеть Би, следовавшую за ним быстрыми, нервными шагами, делая крюк, чтобы не проходить слишком близко от меня.

Любопытное создание, этот Нихил! Он чувствует опасность, угрожающую его дому, и все же почему он не выгонит меня? Я знаю, он ждет, когда Бимал подаст ему знак. Если Бимал скажет ему, что их спаривание было неудачным, он склонит голову и признает, что это, возможно, была грубая ошибка! У него не хватает силы духа, чтобы понять, что признать ошибку - величайшая из всех ошибок. Он - типичный пример того, как идеи приводят к слабости. Я не видел другого подобного ему — столь причудливого творения природы! Он вряд ли подошел бы на роль персонажа романа или драмы, не говоря уже о реальной жизни.

А Би? Боюсь, с сегодняшнего дня жизнь ее мечты закончилась. Она, наконец, поняла природу течения, которое несет ее вперед. Теперь она должна либо наступать, либо отступать, с открытыми глазами. Есть вероятность, что сейчас она продвинется на шаг вперед, а затем отступит на шаг назад. Но это меня не беспокоит. Когда человек охвачен пламенем, это метание туда-сюда делает пламя еще более яростным. Испуг, который она испытывает, только раздует ее страсть.

Возможно, мне лучше не говорить ей много, а просто выбрать для нее несколько современных книг. Пусть она постепенно придет к убеждению, что признавать и уважать страсть как высшую реальность — значит быть современной, не стыдиться ее, не восхвалять сдержанность. Если она найдет убежище в каком-нибудь таком слове, как “современный”, она обретет силу.

Как бы то ни было, я должен досмотреть это до конца Пятого акта. К сожалению, я не могу похвастаться тем, что я всего лишь зритель, сидящий в королевской ложе и время от времени аплодирующий. Мое сердце сжимается, каждый нерв сжимается. Когда я гашу свет и ложусь в свою постель, мимолетные прикосновения, мимолетные взгляды, мимолетные слова мелькают повсюду и заполняют темноту. Когда я встаю утром, я трепещу от радостных предвкушений, моя кровь, кажется, течет во мне в такт музыке. . .

На столе стояла двойная фоторамка с фотографией Би рядом с фотографией Нихила. Я достал ее фотографию. Вчера я показал Би пустую сторону и сказал: “Воровство становится необходимым только из-за скупости, поэтому его грех должен быть разделен между скупцом и вором. Ты так не думаешь?

- Это было не очень удачно, - просто заметила Би с легкой улыбкой.

“ Что же делать? ” спросил я. “ Портрет не может быть лучше портрета. Я должен быть доволен этим, таким, как оно есть”.

Би взяла книгу и начала перелистывать страницы. “Если вы недовольны, - продолжал я, - я должен сменить кого-нибудь, чтобы заполнить вакансию”.

Сегодня я пополнил его. Эта моя фотография была сделана в ранней юности. Тогда мое лицо было свежее, как и мой разум. Тогда я еще лелеял некоторые иллюзии относительно этого мира и загробного. Вера обманывает людей, но у нее есть одно большое достоинство: она придает сияние чертам лица.

Мой портрет теперь покоится рядом с портретом Нихила, ибо разве мы двое не старые друзья?

OceanofPDF.com

Глава Четвертая

История Нихила

III

Я никогда не БЫЛ застенчивым. Но сейчас я часто пытаюсь взглянуть на это со стороны — увидеть себя таким, каким меня видит Бимал. Какую мрачно-торжественную картину вырисовывает моя привычка относиться ко всему слишком серьезно!

Конечно, лучше смеяться над миром, чем заливать его слезами. На самом деле, так устроен мир. Мы наслаждаемся едой и отдыхом только потому, что можем отмахнуться, как от множества пустых теней, от печалей, разбросанных повсюду, как в доме, так и во внешнем мире. Если бы мы приняли их за истину, хотя бы на мгновение, где были бы наш аппетит, наш сон?

Но я не могу отмахнуться от себя как от одной из этих теней, и поэтому груз моей печали вечно лежит тяжким грузом на сердце моего мира.

Почему бы не выделиться на шоссе Вселенной и не почувствовать себя частью всего? Посреди огромного, многовекового скопления людей, что для вас Бимал? Ваша жена? Что такое жена? Мыльный пузырь с именем, раздуваемый твоим собственным дыханием, так тщательно охраняемый днем и ночью, но готовый лопнуть от любого булавочного укола извне.

Моя жена — и, следовательно, моя собственная! Если она скажет: “Нет, я — это я", - должен ли я ответить: “Как это может быть? Разве ты не моя?”

“Моя жена" — это что, аргумент, не говоря уже об истине? Можно ли заключить в это имя целую личность?

Моя жена!— Разве я не лелеял в этом маленьком мире все, что есть самого чистого и сладкого в моей жизни, ни на минуту не выпуская это из своей груди в прах? Какой фимиам поклонения, какую музыку страсти, какие цветы моей весны и моей осени я не приносил в жертву его святилищу? Если бы ее, как игрушечный бумажный кораблик, унесло в мутные воды сточной канавы - разве я бы тоже не... ?

Вот оно снова, моя неисправимая серьезность! Почему “грязная”? Какая “канава"? Имена, названные в порыве ревности, не меняют реальности мира. Если Бимал не моя, то и она не моя; и никакое кипение, или раздражение, или споры не докажут, что это так. Если мое сердце разбито — пусть оно разбивается! Это не сделает мир банкротом - и даже меня; ибо человек намного больше того, что он теряет в этой жизни. У самого океана слез есть свой другой берег, иначе никто бы никогда не плакал.

Но ведь есть Общество, с которым нужно считаться ... и пусть Общество считает! Если я плачу, то из-за себя, а не из-за Общества. Если Бимал скажет, что она не моя, какое мне дело, где может быть моя светская жена?

Страдания должны быть; но я должен спасти себя любыми средствами, которые в моих силах, от одной формы самоистязания: я никогда не должен думать, что моя жизнь теряет свою ценность из-за любого пренебрежения, которому она может подвергнуться. Вся ценность моей жизни не уходит на покупку моего узкого домашнего мирка; его великая коммерция не стоит и не рушится из-за какого-то мелкого успеха или неудачи в обмен на мои личные радости и печали.

Пришло время, когда я должен лишить Бималу всех идеальных украшений, которыми я ее украсил. Именно из-за моей собственной слабости я предавался такому идолопоклонству. Я был слишком жаден. Я создал ангела Бималы, чтобы преувеличить собственное наслаждение. Но Бимала такая, какая она есть. Нелепо ожидать, что она возьмет на себя роль ангела ради моего удовольствия. Творец не обязан снабжать меня ангелами только потому, что я жажду воображаемого совершенства.

Я должен признать, что я был всего лишь случайностью в жизни Бималы. Ее природа, возможно, может обрести истинное единение только с таким человеком, как Сандип. В то же время я не должен, из ложной скромности, принимать свой отказ как свою пустыню. Сандип, безусловно, обладает привлекательными качествами, которые оказали влияние и на меня; но все же, я уверен, он не более великий человек, чем я. Если венок победы выпадет на его долю сегодня, а меня не заметят, то перед судом предстанет тот, кто подал венок.

Я говорю это без чувства хвастовства. Чистая необходимость привела меня к выводу, что, чтобы обезопасить себя от полного опустошения, я должен признать всю ценность, которой я действительно обладаю. Поэтому, через ужасный опыт страдания, пусть на меня снизойдет радость освобождения — избавления от недоверия к себе.

Я научился отличать то, что есть во мне на самом деле, от того, что я по глупости воображал там. Отчет о прибылях и убытках был составлен, и то, что осталось, — это я сам - не искалеченное "я", одетое в лохмотья, не больное "я", за которым нужно ухаживать на неправильной диете, но дух, который прошел через худшее и выжил.

Минуту назад мой учитель проходил через мою комнату и сказал, положив руку мне на плечо: - Иди спать, Нихил, ночь уже далеко зашла.

Дело в том, что мне стало так трудно ложиться спать допоздна — до тех пор, пока Бимал крепко не уснет. Днем мы встречаемся и даже беседуем, но что мне сказать, когда мы остаемся наедине, в ночной тишине? — так стыдно мне становится душой и телом.

“ Как же так, сэр, вы еще не ушли на пенсию? - Спросил я в свою очередь. Уходя, мой учитель слегка улыбнулся и сказал: “Дни моего сна закончились. Теперь я достиг возраста бодрствования.

К этому времени я уже написал и собирался встать, чтобы отправиться спать, когда через окно передо мной увидел, как тяжелая пелена июльских облаков внезапно немного разошлась и сквозь нее просвечивает большая звезда. Казалось, оно говорило мне: “Узы Страны Грез завязаны, и узы страны грез разорваны, но я здесь навсегда — неугасимый светильник первой брачной ночи”.

Внезапно мое сердце наполнилось мыслью о том, что моя Вечная Любовь непоколебимо ждет меня на протяжении веков, за завесой материальных благ. На протяжении многих жизней, во многих зеркалах я видел ее отражение — разбитые зеркала, кривые зеркала, пыльные зеркала. Всякий раз, когда я пытался сделать зеркало своим собственным и запереть его в своей шкатулке, я терял изображение из виду. Но что из этого. Какое отношение я имею к зеркалу или даже к изображению?

Возлюбленный мой, твоя улыбка никогда не померкнет, и с каждым рассветом алая отметина на твоем лбу будет казаться мне все более свежей!

“Какая детская уловка самообмана”, - передразнивает какой—то дьявол из своего темного угла. - "глупая болтовня, чтобы заставить детей замолчать!”

Это возможно. Но миллионы и миллионы детей, с их миллионами криков, нужно заставить замолчать. Может быть, все это множество можно успокоить только ложью? Нет, моя Вечная Любовь не может обмануть меня, потому что она верна!

Она правдива; вот почему я видел ее и буду видеть так часто, даже в своих ошибках, даже сквозь самую густую пелену слез. Я видел ее и потерял в толпе на рыночной площади жизни, и нашел ее снова; и я найду ее еще раз, когда выберусь через лазейку смерти.

Ах, жестокая, не играй больше со мной! Если мне не удалось выследить тебя по следам твоих шагов на пути, по запаху твоих локонов, витающему в воздухе, не заставляй меня вечно оплакивать это. Раскрытая звезда говорит мне не бояться. То, что вечно, должно быть всегда рядом.

Теперь позволь мне пойти и посмотреть на мою Бималу. Она, должно быть, раскинула свои уставшие конечности на кровати, обмякла после борьбы и спит. Я оставлю поцелуй у нее на лбу, не разбудив ее, — это будет цветочное подношение в знак моего поклонения. Я верю, что мог бы забыть все после смерти — все свои ошибки, все свои страдания, — но какая-то вибрация памяти об этом поцелуе осталась бы; ибо венок, который сплетается из поцелуев многих последовательных рождений, должен увенчать Вечного Возлюбленного.

Когда на часах прозвенел гонг, отбивающий два часа, в комнату вошла моя невестка. “Что ты делаешь, дорогой брат?” [16] - воскликнула она. “Ради всего святого, иди спать и перестань так волноваться. Мне невыносимо смотреть на эту ужасную тень боли на твоем лице”. Слезы навернулись у нее на глаза и хлынули через край, когда она так умоляла меня.

Я не мог вымолвить ни слова, но, уходя спать, прихватил пыль с ее ног.

______

16. Когда отношения устанавливаются браком или взаимопониманием, возникающим на основе особой дружбы или привязанности, лица, связанные таким образом, называют друг друга в терминах таких отношений, а не по имени. [Пер.].

История Бималы

VII

Сначала я ничего не подозревал, ничего не боялся; я просто чувствовал себя преданным своей стране. Какая огромная радость была в этой безоговорочной капитуляции. Поистине, если бы я понял, как в тщательном саморазрушении человек может обрести высшее блаженство.

Насколько я знаю, это мое безумие могло бы прийти к постепенному, естественному завершению. Но Сандип Бабу этого не допустил бы, он настоял бы на раскрытии себя. Тон его голоса стал таким же интимным, как прикосновение, каждый взгляд бросался на колени в мольбе. И, несмотря на все это, в нем горела страсть, которая в своей ярости создавала впечатление, что вот-вот вырвет меня с корнем и потащит за собой за волосы.

Я не стану уклоняться от правды. Это катастрофическое желание влекло меня днем и ночью. Это казалось отчаянно заманчивым — подвергать себя опустошению. Каким позором это казалось, каким ужасным и в то же время каким милым! Затем было мое всепоглощающее любопытство, которому, казалось, не было предела. Тот, о ком я знала так мало, кто никогда не мог быть моим, чья юность пылала так ярко, сотнями огненных точек, — о, тайна его бурлящих страстей, таких необъятных, таких бурных!

Я начал с чувства поклонения, но это вскоре прошло. Я перестал даже уважать Сандипа; напротив, я начал смотреть на него свысока. Тем не менее, эта моя лютня из плоти и крови, созданная с учетом моего чувства и фантазии, нашла в нем мастера игры. Несмотря на то, что я отшатнулся от его прикосновения и даже возненавидел саму лютню, ее музыка все равно была вызвана в воображении.

Должен признаться, во мне было нечто такое, что ... как бы это сказать? ... что заставляет меня желать смерти!

Чандранатх Бабу, когда у него появляется свободное время, приходит ко мне. У него есть сила вознести мой разум на такую высоту, откуда я могу в одно мгновение увидеть границы своей жизни, простирающиеся во все стороны, и таким образом осознать, что линии, которые я провел за своими пределами, были всего лишь воображаемыми.

Но какой от всего этого прок? Действительно ли я желаю освобождения? Пусть страдание придет в наш дом; пусть лучшее во мне увянет и почернеет; но пусть это увлечение не покидает меня — такова, кажется, моя молитва.

Когда до моей женитьбы я видел своего шурина, ныне покойного, обезумевшего от пьянства — в исступлении избивающего свою жену, а затем рыдающего и воющего в слезливом раскаянии, клянящегося никогда больше не прикасаться к спиртному, и все же в тот же вечер садящегося пить и не переставая пить, — это наполняло меня отвращением. Но мое сегодняшнее опьянение еще более пугающее. Это вещество не нужно добывать или выливать: оно течет в моих венах, и я не знаю, как ему противостоять.

Должно ли это продолжаться до конца моих дней? Время от времени я вздрагиваю, смотрю на себя и думаю, что моя жизнь - это ночной кошмар, который внезапно исчезнет со всей своей неправдой. Это стало таким ужасно нелепым. Это никак не связано со своим прошлым. Что это такое, как могло случиться, я не могу понять.

Однажды моя невестка заметила с едким смехом: “Какая у нас удивительно гостеприимная Чхота Рани! Ее гостья ни за что не сдвинется с места. В наше время здесь тоже бывали гости; но за ними не так щедро ухаживали — мы были так нелепо увлечены своими мужьями. Бедный брат Нихил расплачивается за то, что родился слишком современным. Ему следовало бы приехать как гостю, если он хотел остаться. Теперь, похоже, ему пора уходить ... О ты, маленький демон, неужели твой взгляд никогда случайно не падает на его искаженное мукой лицо?”

Этот сарказм не тронул меня, ибо я знал, что эти женщины не способны понять природу причины моей преданности. Затем я был окутан защитной броней возвышения жертвоприношения, сквозь которую такие стрелы были бессильны достичь меня и пристыдить.

VIII

На некоторое время все разговоры о деле страны были прекращены. Наш разговор в настоящее время стал полон современных сексуальных проблем и различных других тем, с примесью поэзии, как древневайшнавской, так и современной английской, сопровождаемой плавным мелодичным звучанием, низким басом, такого я никогда в жизни раньше не слышал, в котором, как мне кажется, звучит истинно мужественная нота, нота силы.

Настал день, когда все укрытия исчезли. Больше не было даже намека на причину, по которой Сандип Бабу должен был задерживаться или почему я должен время от времени вести с ним конфиденциальные беседы. Я была очень недовольна собой, своей невесткой, порядком в этом мире и поклялась, что никогда больше не пойду во внешние покои, даже если мне придется умереть за это.

Целых два дня я не шевелился. Тогда я впервые обнаружил, как далеко я продвинулся. Моя жизнь казалась совершенно безвкусной. Ко всему, к чему я прикасался, мне хотелось оттолкнуть это прочь. Я чувствовал, что жду — от макушки до кончиков пальцев ног — чего-то, кого-то; моя кровь продолжала трепетать от какого-то ожидания.

Я попытался занять себя дополнительной работой. Пол в спальне был достаточно чистым, но я настоял на том, чтобы его снова отскребли у меня на глазах. Вещи были расставлены в шкафах в определенном порядке; я вытащил их все и переставил по-другому. В тот день у меня не нашлось времени даже на то, чтобы уложить волосы; я поспешно завязала их в свободный узел и пошла беспокоить всех, суетясь в кладовой. Запасов, похоже, не хватало, и, должно быть, в последнее время продолжались кражи, но я не мог набраться смелости, чтобы отчитать кого—то конкретного - ведь кому-то в голову могла прийти мысль: “Где были твои глаза все эти дни!”

Короче говоря, в тот день я вел себя как одержимый. На следующий день я попытался что-нибудь почитать. Понятия не имею, что я читал, но после некоторого периода рассеянности я обнаружил, что побрел с книгой в руке по коридору, ведущему во внешние покои, и остановился у окна, выходящего на веранду, идущую вдоль ряда комнат на противоположной стороне четырехугольника. Я почувствовал, что одна из этих комнат переправилась на другой берег, и паром перестал курсировать. Я чувствовал себя призраком самого себя двухдневной давности, обреченного оставаться там, где я был, и все же на самом деле меня там не было, я вечно безучастно смотрел вдаль.

Стоя там, я увидел, как Сандип вышел из своей комнаты на веранду с газетой в руке. Я заметил, что он выглядел чрезвычайно взволнованным. Внутренний двор, ограда перед домом, казалось, вызвали его гнев. Он отшвырнул газету жестом, который, казалось, хотел разорвать пространство перед ним.

Я почувствовала, что больше не могу сдерживать свою клятву. Я уже собиралась направиться в гостиную, когда обнаружила за спиной свою невестку. “О Господи, это превосходит все!” - воскликнула она, ускользая. Я не могла пройти во внешние покои.

На следующее утро, когда моя горничная пришла на зов: “Мама Рани, уже поздно раздавать припасы”, я бросила ей ключи, сказав: “Скажи Харимати, чтобы она позаботилась об этом”, - и продолжила вышивать английским узором, которым я занималась, сидя у окна.

Затем пришел слуга с письмом. “От Сандипа Бабу”, - сказал он. Какая безграничная смелость! Что должен был подумать гонец? В груди у меня все затрепетало, когда я вскрыл конверт. На письме не было адреса, только слова: "Срочное дело, касающееся дела". Сандип.

Я отбросила вышивку. Через мгновение я была на ногах, пару раз поправляя волосы перед зеркалом. Я сохранила сари, которое было на мне, сменив только куртку — потому что одна из моих курток вызывала у меня определенные ассоциации.

Мне пришлось пройти через одну из веранд, где моя невестка обычно сидела по утрам, нарезая орех бетель. Я отказалась чувствовать себя неловко. - Куда ты, Чхота Рани? - крикнула она.

-В гостиную снаружи.

“Так рано! A matinée, eh?”

И, когда я прошел мимо, не ответив больше ни слова, она напевала мне вслед легкомысленную песенку.

Когда я уже собирался войти в гостиную, я увидел Сандипа, погруженного в иллюстрированный каталог картин Британской академии, спиной к двери. Он считает себя большим экспертом в вопросах искусства.

Однажды мой муж сказал ему: “Если художникам когда-нибудь понадобится учитель, у них никогда не будет недостатка в нем, пока ты рядом”. Раньше у моего мужа не было привычки говорить резко, но в последнее время что-то изменилось, и он никогда не щадит Сандипа.

“С чего ты взял, что художникам не нужны учителя?” Возразил Сандип.

“Искусство - это творение”, - ответил мой муж. “Поэтому мы должны смиренно довольствоваться тем, что получаем уроки искусства из работ художника”.

Сандип посмеялся над этой скромностью, сказав: “Ты думаешь, что кротость - это своего рода капитал, который увеличивает твое богатство по мере того, как ты его используешь. Я убежден, что те, у кого нет гордости, всего лишь плавают в воде, как тростник, у которого нет корней в почве”.

Раньше, когда они так разговаривали, мой разум был полон противоречий. С одной стороны, мне хотелось, чтобы мой муж победил в споре и чтобы гордость Сандипа была посрамлена. Но, с другой стороны, именно беззастенчивая гордость Сандипа так привлекла меня. Он сиял, как драгоценный бриллиант, который не знает стеснения и сверкает в лучах самого солнца.

Я вошел в комнату. Я знал, что Сандип мог слышать мои шаги, когда я шел вперед, но он притворился, что не слышит, и не отрывал глаз от книги.

Я боялся его разговоров об искусстве, потому что не мог преодолеть свою деликатность в отношении картин, о которых он говорил, и того, что он говорил, и мне стоило больших усилий напустить на себя вид преувеличенной бесчувственности, чтобы скрыть свои угрызения совести. Итак, я был почти готов вернуться по своим следам, когда Сандип с глубоким вздохом поднял глаза и притворился пораженным при виде меня. - А, вы пришли! - сказал он.

В его словах, в его тоне, в его глазах был затаенный упрек, как будто претензии, которые он приобрел на меня, делали мое отсутствие, даже на эти два или три дня, тяжким преступлением. Я знал, что такое отношение было оскорблением для меня, но, увы, у меня не было сил возмущаться этим.

Я ничего не ответил, но, хотя смотрел в другую сторону, не мог отделаться от ощущения, что жалобный взгляд Сандипа уперся прямо мне в лицо и не потерпит отрицания. Мне так хотелось, чтобы он что-нибудь сказал, чтобы я могла укрыться за его словами. Не могу сказать, как долго это продолжалось, но, наконец, я больше не могла этого выносить. “Что это за дело, - спросил я, - о котором ты хочешь мне рассказать?”

Сандип снова изобразил удивление, сказав: “Неужели всегда должно быть какое-то дело? Является ли дружба сама по себе преступлением? О, пчелиная матка, подумать только, что ты так легкомысленно относишься к величайшему на земле! Неужели поклонение сердца должно быть отвергнуто, как бродячая дворняжка?”

Внутри меня снова была эта дрожь. Я чувствовал приближение кризиса, слишком назойливого, чтобы его можно было отложить. Радость и страх боролись за власть. "Будут ли мои плечи, - думал я, - достаточно широкими, чтобы выдержать такой удар, или он не оставит меня опрокинутым, лицом в пыль?"

Я весь дрожал. С усилием взяв себя в руки, я повторил: “Вы вызвали меня по делу, поэтому я оставил свои домашние обязанности, чтобы заняться этим”.

“Это как раз то, что я пытался объяснить”, - сказал он с сухим смешком. “Разве ты не знаешь, что я прихожу поклоняться? Разве я не говорил тебе, что в тебе я визуализирую Шакти нашей страны? География страны - это не вся правда. Никто не может отдать свою жизнь за карту! Когда я вижу вас перед собой, только тогда я понимаю, насколько прекрасна моя страна. Когда ты помажешь меня своими собственными руками, тогда я буду знать, что у меня есть санкция моей страны; и если с этим в сердце я паду, сражаясь, то это будет не на пыли какой-нибудь нанесенной на карту страны, а на любовно расстеленной юбке — ты знаешь, что это за юбка? — вроде того землисто-красного сари, которое ты носила на днях, с широкой кроваво-красной каймой. Смогу ли я когда-нибудь забыть это? Таковы видения, которые придают силу жизни и радость смерти!”

Глаза Сандипа загорелись, когда он продолжил, но был ли это огонь поклонения или страсти, я не мог сказать. Мне вспомнился тот день, когда я впервые услышал его речь, когда я не мог быть уверен, был ли он человеком или просто живым пламенем.

У меня не было сил вымолвить ни слова. Вы не можете укрыться за стенами приличия, когда в одно мгновение огонь вспыхивает и со сверканием своего меча и грохотом своего смеха уничтожает все запасы скряги. Я была в ужасе, что он забудется и возьмет меня за руку. Ибо он дрожал, как трепещущий язык пламени; его глаза осыпали меня обжигающими искрами.

“ Неужели вы навсегда решили, ” воскликнул он после паузы, “ превратить свои мелкие домашние обязанности в богов — вы, у кого хватает духу посылать нас на смерть? Следует ли скрывать эту твою силу в зенане? Отбрось всякий ложный стыд, я молю тебя; щелкни пальцами, чтобы остановить шепот вокруг. Окунитесь сегодня в свободу внешнего мира”.

Когда в призывах Сандипа его преклонение перед страной тонко переплетается с его преклонением передо мной, тогда моя кровь действительно начинает танцевать, и барьеры моих колебаний рушатся. Его разговоры об Искусстве и Сексе, его различия между Реальным и Нереальным лишь заглушали мои попытки ответить какой-то отвратительной гадостью. Однако теперь это снова вспыхнуло сиянием, перед которым мое отвращение исчезло. Я почувствовала, что моя блистательная женственность действительно сделала меня богиней. Почему бы его славе не вспыхнуть на моем челе видимым блеском? Почему мой голос не находит слов, какого-нибудь слышимого крика, который был бы подобен священному заклинанию для моей страны, посвященному огню?

Внезапно в комнату ворвалась моя служанка Хема, растрепанная. “Отдайте мне мое жалованье и отпустите меня”, - закричала она. - Никогда за всю свою жизнь я не была такой ... - Остаток ее речи потонул в рыданиях.

- В чем дело? - спросил я.

Тако, служанка Бара Рани, как оказалось, ни с того ни с сего оскорбила ее в невыразимых выражениях. Она была в таком состоянии, что бесполезно было пытаться успокоить ее, говоря, что я разберусь с этим делом позже.

Слизь домашней жизни, которая лежала под лотосовым покровом женственности, всплыла на поверхность. Вместо того чтобы позволить Сандипу долго любоваться этим зрелищем, мне пришлось поспешить обратно в дом.

Моя невестка была поглощена своими орешками бетеля, на ее губах играла подозрительная улыбка, как будто ничего предосудительного не произошло. Она все еще напевала ту же песню.

“Почему твой Тако обзывал бедную Кхему?” Я взорвался.

“ В самом деле? Негодница! Я прикажу вышвырнуть ее из дома. Какой позор портить себе утро подобным образом! Что касается Кхемы, где манеры этой потаскушки - лезть и мешать тебе, когда ты занят? В любом случае, Чхота Рани, не забивай себе голову этими домашними дрязгами. Предоставь их мне и возвращайся к своему другу.

Как внезапно ветер в парусах нашего разума меняет направление! Этот поход на встречу с Сандипом на улице казался, в свете кодекса зенаны, настолько необычным поступком, что я удалился в свою комнату, не зная, что ответить. Я знала, что это дело рук моей невестки и что она подговорила свою горничную устроить эту сцену. Но я довел себя до такого неустойчивого состояния, что не осмелился на свою интрижку.

Да ведь только на днях я обнаружила, что не могу до конца сохранять ту непреклонную надменность, с которой я требовала от своего мужа увольнения этого человека, Нанку. Я внезапно смутился, когда Бара Рани подошла и сказала: “Это действительно моя вина, дорогой брат. Мы старомодный народ, и мне не совсем понравились повадки вашего Сандипа Бабу, поэтому я сказал только охраннику ... Но откуда мне было знать, что наша Чхота Рани воспримет это как оскорбление?—Я думал, все будет наоборот! Просто моя неисправимая глупость!”

То, что кажется таким великолепным, если смотреть с высоты дела страны, выглядит таким грязным, если смотреть снизу. Человек начинает с того, что злится, а затем испытывает отвращение.

Я заперся в своей комнате, сел у окна и подумал, какой легкой была бы жизнь, если бы только можно было сохранять гармонию со своим окружением. Как просто старшая Рани сидит на своей веранде со своими орешками бетеля и каким недоступным для меня стало мое естественное место рядом с моими повседневными обязанностями! Когда же все это закончится, спросил я себя? Приду ли я когда-нибудь в себя, как в бреду, и забуду все это; или меня утащат в глубины, из которых не может быть выхода в этой жизни? Как, черт возьми, я умудрился упустить свою удачу и так испортить себе жизнь? Каждая стена моей спальни, в которую я впервые вошла девять лет назад, будучи невестой, смотрит на меня в смятении.

Когда мой муж вернулся домой после экзамена на степень магистра, он принес мне эту орхидею, принадлежащую какой-то далекой стране за морями. Из-под этих нескольких маленьких листочков прорастал такой каскад цветов, что казалось, будто они изливаются из какой-то перевернутой вазы Красоты. Мы вместе решили повесить его здесь, над этим окном. Он расцвел только один раз, но мы всегда надеялись, что это произойдет еще раз. Достаточно любопытно, что в эти дни я продолжал поливать его по привычке, и он все еще зеленый.

Прошло уже четыре года с тех пор, как я вставила фотографию моего мужа в рамку из слоновой кости и повесила ее вон в ту нишу. Если я случайно смотрю в ту сторону, мне приходится опускать глаза. До прошлой недели я регулярно клала туда цветы моего поклонения, каждое утро после ванны. Мой муж часто упрекал меня за это.

“Мне стыдно видеть, что вы ставите меня на высоту, к которой я не принадлежу”, - сказал он однажды.

“Что за чушь!”

“Мне не только стыдно, но и завидно!”

“ Ты только послушай его! Ревнуешь к кому, скажи на милость?

“Об этом фальшивом мне. Это только показывает, что я слишком мелочный для тебя, что ты хочешь какого-то необыкновенного мужчину, который сможет подавить тебя своим превосходством, и поэтому тебе нужно найти убежище в создании для себя другого ”я".

- Подобные разговоры только выводят меня из себя, - сказал я.

“Какой смысл злиться на меня?” он ответил. “Вини свою судьбу, которая не оставила тебе выбора, но заставила тебя схватить меня с завязанными глазами. Это заставляет тебя пытаться исправить свою ошибку, выставляя меня образцом для подражания ”.

Мне стало так больно от одной этой мысли, что в тот день у меня на глаза навернулись слезы. И всякий раз, когда я думаю об этом сейчас, я не могу поднять глаз на нишу.

А пока в моей шкатулке для драгоценностей есть еще одна фотография. На днях, убирая гостиную, я унесла ту двойную фоторамку, в которой портрет Сандипа стоял рядом с портретом моего мужа. К этому портрету у меня нет цветов поклонения, но он остается спрятанным под моими драгоценностями. Он обладает еще большим очарованием, потому что хранится в секрете. Я время от времени смотрю на него при закрытых дверях. Ночью я зажигаю лампу и сижу с ней в руке, все вглядываясь и вглядываясь. И каждую ночь я думаю о том, чтобы сжечь его в пламени лампы, покончить с ним навсегда; но каждую ночь я вздыхаю и снова прячу его в своих жемчугах и бриллиантах.

Ах, несчастная женщина! Какое богатство любви было вложено в каждую из этих драгоценностей! О, почему я еще не умерла?

Сандип убедил меня, что нерешительность не в природе женщины. Для нее не существует ни правого, ни левого — она только движется вперед. “Когда женщины нашей страны проснутся, - неоднократно настаивал он, - их голос будет безошибочно уверенным в том, что они произносят крик: ”Я хочу".

“Я хочу!” Однажды Сандип продолжил — это было изначальное слово, лежащее в основе всего творения. У него не было максимы, которая направляла бы его, но оно стало огнем и превратило себя в солнца и звезды. Его пристрастие ужасно. Поскольку у него было желание заполучить человека, он безжалостно приносил в жертву миллионы животных в течение миллионов лет, чтобы достичь этого желания. Это страшное слово “я хочу” воплотилось в женщине, и поэтому мужчины, которые являются трусами, изо всех сил пытаются сдержать это первобытное наводнение своими земляными дамбами. Они боятся, что, смеясь и танцуя на ходу, он смоет все живые изгороди и подпорки на их тыквенном поле. Люди во все века льстят себе мыслью, что они обеспечили себе эту силу в пределах своего удобства, но она накапливается и растет. Сейчас она спокойна и глубока, как озеро, но постепенно ее давление будет возрастать, дамбы уступят, и сила, которая так долго была безмолвной, устремится вперед с ревом: “Я хочу!”

Эти слова Сандипа отдаются эхом в моем сердце, как боевой барабан. Они заставляют замолчать все мои конфликты с самим собой. Какое мне дело до того, что люди могут подумать обо мне? Какую ценность представляют эта орхидея и та ниша в моей спальне? Какую власть они имеют, чтобы принижать меня, стыдить? Первобытный огонь творения горит во мне.

Я почувствовал сильное желание сорвать орхидею и выбросить ее из окна, обнажить нишу с ее картиной, обнажить беззастенчивый дух разрушения, который бушевал во мне. Моя рука была поднята, чтобы сделать это, но внезапная боль пронзила мою грудь, на глаза навернулись слезы. Я бросилась ниц и зарыдала: “Чем все это кончится, чем кончится?”

История Сандипа

Когда я читаю эти страницы истории моей жизни, я серьезно спрашиваю себя: это Сандип? Я состою из слов? Неужели я просто книга с обложкой из плоти и крови?

Земля - не мертвая вещь, как Луна. Она дышит. Ее реки и океаны поднимают пары, в которые она облачена. Она покрыта мантией из собственной пыли, которая разлетается по воздуху. Наблюдатель, смотрящий на землю снаружи, может видеть только свет, отраженный от этого пара и этой пыли. Следы могучих континентов отчетливо не видны.

Человек, который жив, как эта земля, точно так же всегда окутан туманом идей, которые он выдыхает. Его настоящие земля и вода остаются скрытыми, и кажется, что он состоит только из света и теней.

Мне кажется, что в этой истории моей жизни я, подобно живому растению, показываю картину идеального мира. Но я не просто то, чего я хочу, о чем я думаю, — я также то, чего я не люблю, кем я не хочу быть. Мое творение началось еще до моего рождения. У меня не было выбора в отношении моего окружения, и поэтому я должен использовать все лучшее, что попадется мне под руку.

Моя теория жизни убеждает меня, что быть справедливым — значит быть жестоким - это для обычных людей, а быть несправедливым - удел великих. Поверхность земли была ровной. Вулкан боднул его своим огненным рогом и обрел собственное величие — его справедливость была направлена не к препятствию, а к самому себе. Процветающая несправедливость и подлинная жестокость были единственными силами, благодаря которым человек или нация становились миллионерами или монархами.

Вот почему я проповедую великую дисциплину несправедливости. Я говорю всем: Освобождение основано на несправедливости. Несправедливость - это огонь, который должен продолжать что-то сжигать, чтобы не превратиться в пепел. Всякий раз, когда отдельный человек или нация становятся неспособными творить несправедливость, они выбрасываются на помойку мира.

Пока это только моя идея — это не совсем я. В броне есть щели, через которые выглядывает что-то чрезвычайно мягкое и чувствительное. Потому что, как я уже сказал, лучшая часть меня самого была создана до того, как я достиг этой стадии существования.

Время от времени я преподаю своим последователям урок жестокости. Однажды мы отправились на пикник. Мимо паслась коза. Я спросил их: “Кто из вас может отрезать ногу этому козлу, живому, этим ножом и принести ее мне?” Пока они все колебались, я пошел сам и сделал это. Один из них упал в обморок при виде этого. Но когда они увидели, что я не тронулся с места, они взяли пыль с моих ног, сказав, что я выше всех человеческих слабостей. Иными словами, в тот день они увидели прозрачную оболочку, которая была моей идеей, но не смогли разглядеть меня внутреннего, который по странному капризу судьбы был создан нежным и милосердным.

В нынешней главе моей жизни, интерес к которой вокруг Бималы и Нихила растет с каждым днем, также многое остается скрытым. Эта болезнь идей, которая поражает меня, формирует мою внутреннюю жизнь: тем не менее, большая часть моей жизни остается вне ее влияния; и таким образом, возникает несоответствие между моей внешней жизнью и ее внутренним замыслом, которое я изо всех сил стараюсь скрывать даже от самого себя; в противном случае это может разрушить не только мои планы, но и саму мою жизнь.

Жизнь неопределенна — клубок противоречий. Мы, мужчины, с нашими идеями стремимся придать им особую форму, переплавляя их в определенную форму — в определенность успеха. Все завоеватели мира, от Александра Македонского до американских миллионеров, лепили из себя меч или монетный двор и таким образом находили тот отчетливый образ самих себя, который является источником их успеха.

Главное противоречие между мной и Нихилом возникает вот из чего: хотя я говорю “познай самого себя”, и Нихил также говорит “познай самого себя”, в его интерпретации это “знание” равносильно “незнанию”.

“Добиться успеха такого рода, - однажды возразил Нихил, - значит добиться успеха ценой души, но душа важнее успеха”.

Я просто сказал в ответ: “Ваши слова слишком расплывчаты”.

- С этим я ничего не могу поделать, ” ответил Нихил. “ Машина достаточно отчетлива, но не жизнь. Если, чтобы обрести отчетливость, вы пытаетесь познать жизнь как машину, тогда такая простая отчетливость не может быть истиной. Душа не так отчетлива, как успех, и поэтому вы теряете свою душу, только если ищете ее в своем успехе ”.

“Где же тогда эта чудесная душа?”

“Где оно познает себя в бесконечности и превосходит свой успех”.

“Но как все это относится к нашей работе на благо страны?”

“Это одно и то же. Там, где наша страна ставит перед собой конечную цель, она добивается успеха ценой души. Там, где он признает Величайшего более великим, чем все остальные, там он может упустить успех, но обретает свою душу”.

- Есть ли какой-нибудь пример подобного в истории?

“Человек настолько велик, что может презирать не только успех, но и пример. Возможно, примера не хватает, так же как нет примера цветка в семени. Но в семени все равно есть сила цветка”.

Дело не в том, что я совсем не понимаю точку зрения Нихила; скорее в этом заключается моя опасность. Я родился в Индии, и яд ее духовности течет в моей крови. Как бы громко я ни провозглашал безумие хождения по пути самоотречения, я не могу полностью избежать этого.

Именно так происходят подобные любопытные аномалии в настоящее время в нашей стране. У нас должна быть наша религия, а также наш национализм; наша Бхагавадгита, а также наш Банде Матарам. В результате страдают и те, и другие. Это все равно что выступать с английским военным оркестром бок о бок с нашими индийскими праздничными трубами. Я должен сделать целью своей жизни прекращение этого отвратительного беспорядка.

Я хочу, чтобы преобладал западный военный стиль, а не индийский. Тогда нам не придется стыдиться флага нашей страсти, который мать-природа послала с нами в качестве знамени на поле битвы жизни. Страсть прекрасна и чиста — чиста, как лилия, пробивающаяся из илистой почвы. Она возвышается над своей скверной, и ей не нужно грушевое мыло, чтобы отмыться.

Последние несколько дней меня беспокоит вопрос. Почему я позволяю своей жизни переплетаться с жизнью Бималы? Я что, дрейфующее бревно, которое натыкается на любое препятствие?

Не то чтобы я испытывал какой-то ложный стыд из-за того, что Бимала становится объектом моего вожделения. Слишком ясно, как она меня хочет, и поэтому я считаю ее вполне законно своей. Плод висит на ветке у стебля, но это не причина, по которой требование стебля должно быть вечным. Созревший плод не может вечно клясться своей слабеющей прочностью на стебле. Вся его сладость была накоплена для меня; отдаться в мои руки - вот причина его существования, сама его природа, его истинная мораль. Поэтому я должен вырвать его, ибо мне подобает не делать это бесполезным.

Но что меня дразнит, так это то, что я запутываюсь. Разве я не рожден править? — Оседлать своего настоящего коня, толпу, и вести ее так, как я захочу; поводья в моей руке, цель, известная только мне, а за ней тернии, трясина на дороге? Этот конь теперь ждет меня у двери, перебирая копытами и чавкая удилами, его ржание наполняет небеса. Но где я и чем занимаюсь, упуская день за днем прекрасные возможности?

Раньше я думал, что я подобен буре — что сорванные цветы, которыми я устилал свой путь, не будут препятствовать моему продвижению. Но я всего лишь кружу вокруг цветка, как пчела, а не буря. Итак, как я уже говорил, окраска идей, которую человек придает себе, лишь поверхностна. Внутренний человек остается таким же обычным, как и всегда. Если бы кто-то, способный заглянуть прямо в меня, написал мою биографию, он бы изобразил меня ничем не отличающимся от этого неотесанного Панчу или даже от Нихила!

Прошлой ночью я листал страницы своего старого дневника ... Я только что закончил школу, и мой мозг разрывался от философии. Даже так рано я поклялся не питать никаких иллюзий, будь то мое собственное или чужое воображение, но строить свою жизнь на прочной основе реальности. Но какова же была ее реальная история с тех пор? Где его прочность? Это скорее сеть, где, хотя нить непрерывна, больше места занимают отверстия. Как бы я ни боролся, они не признают поражения. Как раз в тот момент, когда я поздравлял себя с тем, что неуклонно следую за нитью, я сильно запутался! Потому что я стал подвержен угрызениям совести.

“Я хочу это; это здесь; позвольте мне взять это" - это четкая, прямолинейная политика. Те, кто может энергично следовать своим курсом, должны в конце концов одержать победу. Но богам не хотелось, чтобы такое путешествие было легким, поэтому они призвали сирену Сочувствия, чтобы отвлечь путника, затуманить его зрение своим слезливым туманом.

Я вижу, что бедняжка Бимала бьется, как олень в силках. Какая жалкая тревога в ее глазах! Как она разрывается, натягивая свои путы! Это зрелище, конечно же, должно радовать сердце настоящего охотника. И я тоже радуюсь; но, с другой стороны, я также тронут; и поэтому я медлю и, стоя на краю пропасти, не решаюсь крепко затянуть петлю.

Я знаю, были моменты, когда я мог бы подскочить к ней, сжать ее руки и прижать к своей груди, не сопротивляясь. Если бы я так поступил, она бы не сказала ни слова. Она понимала, что надвигается какой-то кризис, который в одно мгновение изменит смысл всего мира. Стоя перед этой пещерой неисчислимого, но все же ожидаемого, она побледнела, а глаза ее загорелись страшным экстазом. В этот момент, когда он наступит, обретет форму вечность, которой, затаив дыхание, ждет наша судьба.

Но я упустил этот момент. Я не стал с бескомпромиссной силой превращать почти определенное в абсолютно уверенное. Теперь я ясно вижу, что некоторые скрытые элементы в моей натуре открыто выставили себя препятствиями на моем пути.

Именно так Равана, которого я считаю настоящим героем Рамаяны, встретил свою гибель. Он держал Ситу в своем саду Ашока, ожидая ее удовольствия, вместо того, чтобы отвести ее прямо в свой гарем. Это слабое место в его во всех остальных отношениях величественном характере сделало весь эпизод с похищением бесполезным. Еще один подобный приступ раскаяния заставил его пренебречь своим братом-предателем Бибхисаном и проявить снисходительность к нему только для того, чтобы его убили за его старания.

Таким образом, трагическое в жизни приходит само по себе. Вначале она лежит, маленькая вещица, в каком-то темном подземелье, а заканчивается тем, что рушится вся надстройка. Настоящая трагедия заключается в том, что человек не знает себя таким, какой он есть на самом деле.

И снова есть Нихил. Каким бы чудаком он ни был, как бы я ни смеялся над ним, я не могу избавиться от мысли, что он мой друг. Сначала я не придавал значения его точке зрения, но в последнее время мне стало стыдно и больно. Поэтому я пытался говорить и спорить с ним с тем же энтузиазмом, что и раньше, но это не звучит правдиво. Временами это даже доводит меня до такой степени неестественности, что я притворяюсь, что согласен с ним. Но подобное лицемерие не в моей натуре, как и не в натуре Нихила. По крайней мере, это то, что у нас есть общего. Вот почему в настоящее время я предпочел бы не сталкиваться с ним и стал избегать его присутствия.

Все это признаки слабости. Как только вы допускаете возможность неправоты, она становится реальной и хватает вас за горло, как бы вы ни пытались затем избавиться от всякой веры в нее. Что я хотел бы иметь возможность сказать Нихилу откровенно, так это то, что подобным событиям нужно смотреть в лицо — как великой Реальности — и нельзя позволять тому, что является Правдой, становиться между настоящими друзьями.

Нельзя отрицать, что я действительно ослаб. Не эта слабость покорила Бималу; она сожгла свои крылья в пламени всей силы моей решительной мужественности. Всякий раз, когда дым заслоняет их блеск, она тоже приходит в замешательство и отступает. Затем наступает полное отвращение, и она охотно забирает обратно гирлянду, которую надела мне на шею, но не может; и поэтому она только закрывает глаза, чтобы не видеть ее.

Но все же я не должен сворачивать с пути, который наметил. Никогда не следует отказываться от дела страны, особенно в настоящее время. Я просто сделаю Бималу единым целым с моей страной. Бурный западный ветер, который сорвал с совести страны покрывало, снесет покрывало жены с лица Бималы, и в этом разоблачении не будет стыда. Корабль будет раскачиваться, когда он понесет толпу через океан, развевая вымпел Банде Матарам, и он послужит колыбелью моей власти, а также моей любви.

Бимала увидит такое величественное видение освобождения, что ее путы спадут с нее без стыда, даже без того, чтобы она осознала это. Очарованная красотой этой ужасной разрушительной силы, она ни минуты не колеблясь проявит жестокость. Я увидел в натуре Бималы жестокость, которая является неотъемлемой силой существования, — жестокость, которая своей неумолимой мощью сохраняет красоту мира.

Если бы только женщины могли освободиться от искусственных оков, наложенных на них мужчинами, мы могли бы увидеть на земле живой образ Кали, бесстыдной, безжалостной богини. Я поклоняюсь Кали, и однажды я действительно буду поклоняться ей, возложив Бималу на ее алтарь Разрушения. Позволь мне подготовиться к этому.

Путь к отступлению абсолютно закрыт для нас обоих. Мы будем грабить друг друга, возненавидим друг друга, но никогда больше не будем свободны.

OceanofPDF.com

Глава Пятая

История Нихила

ВСЕ рябит и колышется от августовского половодья. Молодые побеги риса блестят, как конечности младенца. Вода вторглась в сад рядом с нашим домом. Утренний свет, как любовь голубого неба, щедро изливается на землю . . . Почему я не могу петь? Вода далекой реки мерцает светом; листья блестят; рисовые поля, порывисто вздрагивающие, переливаются золотыми бликами; и в этой симфонии Осени только я остаюсь безмолвным. Солнечный свет мира бьет в мое сердце, но не отражается обратно.

Когда я осознаю недостаток выразительности во мне, я понимаю, почему я этого лишен. Кто мог бы выносить мое общество день и ночь без перерыва? Бимала полна жизненной энергии, и поэтому за все эти девять лет нашей супружеской жизни она ни на минуту не стала для меня черствой.

В моей жизни есть только ее безмолвные глубины; но нет бурлящего порыва. Я могу только получать, а не передавать движение. И поэтому мое общество подобно посту. Сегодня я ясно осознаю, что Бимала томился из-за нехватки общения.

Тогда кого мне винить? Подобно Видьяпати, я могу только сокрушаться:

Сейчас август, небо разражается страстным дождем;

Увы, пуст мой дом.

Теперь я вижу, что мой дом был построен так, чтобы оставаться пустым, потому что его двери не могут открываться. Но до сих пор я не знал, что его божественность находилась снаружи. Я наивно верил, что она приняла мою жертву и даровала взамен свое благо. Но, увы, мой дом все это время был пуст.

Каждый год, примерно в это же время, у нас было в обычае плавать на лодке-домике по бродам Самалды. Я часто говорил Бимале, что песня должна возвращаться к своему припеву снова и снова. Первоначальный припев каждой песни звучит на Природе, где наполненный дождем ветер проносится над журчащим ручьем, где зеленая земля, набрасывая на лицо вуаль тени, держит ухо поближе к говорящей воде. Там, в начале времен, мужчина и женщина впервые встретились — не в стенах. И поэтому мы двое должны возвращаться к Природе, по крайней мере раз в год, чтобы заново настроить нашу любовь на первую чистую ноту встречи сердец.

Первые две годовщины нашей супружеской жизни я провел в Калькутте, где сдавал экзамены. Но со следующего года, в течение семи лет без перерыва, мы праздновали наш союз среди цветущих водяных лилий. Теперь начинается следующая октава моей жизни.

Мне было трудно игнорировать тот факт, что в этом году снова наступил тот же август. Интересно, Бимала помнит об этом? — она мне об этом не напомнила. Во мне все безмолвствует.

Сейчас август, небо разражается страстным дождем;

И пуст мой дом.

В доме, который пустеет из-за расставания влюбленных, в самом сердце его пустоты все еще остается музыка. Но дом, который пуст, потому что сердца разделены, ужасен в своей тишине. Даже крик боли здесь неуместен.

Этот крик боли должен утихнуть во мне. Пока я продолжаю страдать, у Бималы никогда не будет настоящей свободы. Я должен полностью освободить ее, иначе я никогда не обрету свободу от лжи...

Я думаю, что подошел к пониманию одной вещи. Человек настолько раздул пламя любви мужчин и женщин, что заставил его выйти за пределы своих законных владений, и теперь, даже во имя самого человечества, он не может вернуть его под контроль. Богослужение человека обожествило его страсть. Но в его святилище больше не должно быть человеческих жертвоприношений .

Сегодня утром я зашла в свою спальню, чтобы взять книгу. Прошло много времени с тех пор, как я была там днем. Острая боль пронзила меня, когда я оглядела его сегодня при утреннем свете. На вешалке для одежды висело сари Бималы, смятое, готовое к ношению. На туалетном столике лежали ее духи, расческа, заколки для волос, а вместе с ними - ее киноварная коробочка! Под ней были ее крошечные, расшитые золотом туфельки.

Однажды, в старые добрые времена, когда Бимала еще не преодолела свои возражения против обуви, я привез их из Лакхнау, чтобы соблазнить ее. В первый раз она была готова упасть от стыда, выйти в них даже из комнаты на веранду. С тех пор она износилась во многих туфлях, но берегла эту пару. Впервые показывая ей тапочки, я подшутил над ее любопытной практикой: “Я поймал тебя на том, что ты собирала пыль с моих ног, думая, что я сплю! Это подношения в знак моего поклонения, призванные уберечь пыль со стоп моей бодрствующей божественности”. “Ты не должен говорить такие вещи, - запротестовала она, - или я никогда не надену твои туфли!”

Эта моя спальня — в ней царит утонченная атмосфера, которая проникает прямо в мое сердце. Я никогда не осознавал, как сейчас, что мое жаждущее сердце пускало свои корни, чтобы цепляться за каждый знакомый предмет. Я вижу, что отрезания главного корня недостаточно, чтобы освободить жизнь. Даже эти маленькие тапочки служат сдерживающим фактором.

Мой блуждающий взгляд падает на нишу. Мой портрет там выглядит так же, как всегда, несмотря на то, что цветы, разбросанные вокруг него, были увядшими, черными! Из всех вещей в комнате их приветствие поражает меня искренностью. Они все еще здесь просто потому, что не было смысла даже убирать их. Не берите в голову; позвольте мне приветствовать правду, пусть и в таком убогом одеянии, и с нетерпением ждать того времени, когда я смогу делать это так же невозмутимо, как моя фотография.

Пока я стоял там, сзади подошел Бимал. Я поспешно перевела взгляд с ниши на полки и пробормотала: “Я пришла забрать дневник Амиэль”. - Зачем Ито было добровольно давать объяснения? Я чувствовал себя беззаконником, нарушителем границы, вторгающимся в тайну, не предназначенную для меня. Я не мог смотреть Бималу в лицо, но поспешил прочь.

Я только что сделал открытие, что бесполезно притворяться, что читаю в своей комнате на улице, а также, что мне в равной степени не под силу заниматься вообще чем—либо — так что все мои будущие дни готовы были слипнуться в одну сплошную массу и навеки тяжело осесть у меня на груди, - когда Панчу, арендатор соседнего заминдара, подошел ко мне с корзинкой, полной какао-орехов, и приветствовал меня глубоким поклоном.

“ Ну, Панчу, ” сказал я. - Для чего все это?

Я познакомился с Панчу через своего учителя. Он был чрезвычайно беден, и я был не в состоянии что-либо для него сделать; поэтому я предположил, что этот подарок предназначался для получения чаевых, которые помогли бы бедняге свести концы с концами. Я достал из кошелька немного денег и протянул ему, но он, сложив руки, запротестовал: “Я не могу взять это, сэр!”

- Почему, в чем дело? - спросил я.

“ Позвольте мне рассказать все начистоту, сэр. Однажды, когда мне пришлось туго, я стащил несколько какао-орехов из здешнего сада. Я старею и могу умереть в любой день, поэтому я пришел, чтобы отплатить им тем же”.

Дневник Амиэль не мог принести мне никакой пользы в тот день. Но эти слова Панчу облегчили мое сердце. В жизни есть нечто большее, чем союз или разлука мужчины и женщины. Огромный мир простирается далеко за его пределы, и человек может по-настоящему измерить свои радости и печали, стоя посреди него.

Панчу был предан моему учителю. Я достаточно хорошо знаю, как ему удается добывать средства к существованию. Каждый день он встает до рассвета и с корзинкой листьев пана, скрутками табака, цветной хлопчатобумажной пряжей, маленькими расческами, зеркалами и другими безделушками, любимыми деревенскими женщинами, переходит вброд болото по колено в воде и направляется к кварталам Намасудры. Там он обменивает свои товары на рис, который приносит ему немного больше, чем их цена в деньгах. Если он может вернуться достаточно скоро, то после торопливого ужина снова идет к продавцу сладостей, где помогает взбивать сахар для вафель. Как только он приходит домой, он садится за изготовление браслета из ракушек, часто засиживаясь до полуночи. Всем этим жестоким трудом он не зарабатывает себе и своей семье на простое двухразовое питание в течение гораздо более полугода. Его способ питания - начинать с хорошего питательного глотка воды, а основным продуктом питания является самый дешевый сорт проседающих бананов. И все же до конца года семье приходится питаться только один раз в день.

Одно время у меня была идея выделить ему благотворительное пособие, “Но, ” сказал мой учитель, “ твой дар может погубить человека, он не может разрушить тяготы его судьбы. У матери Бенгалии есть не только этот Панчу. Если молоко в ее груди иссякло, оно не может поступать извне ”.

Эти мысли заставляют задуматься, и я решил посвятить себя их проработке. В тот самый день я сказал Бималу: “Давайте посвятим наши жизни тому, чтобы искоренить корень этой печали в нашей стране”.

“Я вижу, ты мой принц Сиддхарта [17]”, - ответила она с улыбкой. “Но не позволяй потоку твоих чувств закончиться тем, что ты унесешь и меня!”

“Сиддхарта принял свои обеты в одиночку. Я хочу, чтобы у нас было совместное соглашение”.

Идея развеялась в разговорах. Дело в том, что в глубине души Бимала - то, что называется “леди”. Хотя ее собственный народ небогат, она родилась рани. У нее нет сомнений в том, что существует более низкая единица измерения испытаний и неприятностей “низших классов”. Хотеть - это, конечно, постоянная черта их жизни, но для них это не обязательно означает “хотеть”. Сама их малость защищает их, как берега защищают бассейн; при расширении границ обнажается только слизь.

Реальный факт таков, что Бимала всего лишь вошел в мой дом, а не в мою жизнь. Я так возвеличил ее, оставив ей такое большое место, что, когда я потерял ее, весь мой образ жизни стал узким и замкнутым. Я отодвинул все остальные предметы в угол— чтобы освободить место для Бималы, поглощенный тем, что украшал ее, одевал, давал образование и ходил вокруг нее день и ночь, забыв, как велика человечность и как благородно драгоценна человеческая жизнь. Когда реальность повседневных вещей берет верх над человеком, истина теряется из виду, а свобода упускается. Бимала придавал таким мучительно важным фактам, что истина оставалась скрытой от меня. Вот почему я не нахожу просвета в своем страдании и распространяю эту крошечную точку моей пустоты по всему миру. И вот уже несколько часов этим осенним утром в моих ушах звучал припев:

Сейчас август месяц, и небо разражается неистовым дождем;

Увы, мой дом пуст.

______

17. Имя, под которым Будда был известен, когда был принцем, до отречения от мира.

История Бималы

Перемена, которая в одно мгновение произошла в сознании Бенгалии, была огромной. Это было так, как если бы Ганг коснулся праха шестидесяти тысяч сыновей Сагара [18], который не мог разжечь ни огонь, ни другая вода снова превратить в живую глину. Пепел безжизненной Бенгалии внезапно заговорил: “Вот я”.

Я где-то читал, что в Древней Греции скульптору посчастливилось вдохнуть жизнь в изображение, созданное его собственной рукой. Однако даже в этом чуде присутствовал процесс формирования, предшествующий жизни. Но где было единство в этой куче бесплодного пепла? Если бы они были твердыми, как камень, у нас могла бы быть надежда на появление какой-то формы, даже когда Ахалья, хотя и превратилась в камень, наконец вернула себе человечность. Но этот рассеянный пепел, должно быть, превратился в пыль через щели в пальцах Создателя, чтобы ветер разносил его туда-сюда. Они были нагромождены, но никогда прежде не соединялись. И все же в этот день, который наступил в Бенгалии, даже это скопление раскованности обрело форму и громовым голосом провозгласило у самой нашей двери: “Я здесь”.

Как мы могли не думать, что все это было сверхъестественно? Этот момент нашей истории, казалось, упал нам в руки, как драгоценный камень из короны какого-то пьяного бога. Это не имело никакого сходства с нашим прошлым; и поэтому мы тешили себя надеждой, что все наши нужды и невзгоды исчезнут под действием какого-то волшебного заклинания, что для нас больше не существует никакой границы между возможным и невозможным. Казалось, все говорило нам: “Это приближается, это пришло!”

Таким образом, мы пришли к убеждению, что наша история не нуждается в коне, но что, подобно небесной колеснице, она будет двигаться с присущей ей силой — по крайней мере, возничему не придется платить жалованья; только его кубок с вином придется наполнять снова и снова. И тогда в каком-нибудь невозможном раю цель наших надежд была бы достигнута.

Мой муж не был совершенно равнодушен, но, несмотря на все наше волнение, печаль в нем становилась все глубже и глубже. Казалось, у него было видение чего-то за пределами бурлящего настоящего.

Я помню, как однажды в ходе постоянных споров, которые он вел с Сандипом, он сказал: “Удача приходит к нашим воротам и объявляет о себе только для того, чтобы доказать, что у нас нет сил принять ее — что мы не подготовили все, чтобы иметь возможность пригласить ее в наш дом”.

“Нет”, - был ответ Сандипа. “Ты говоришь как атеист, потому что не веришь в наших богов. Нам стало совершенно очевидно, что Богиня пришла со своим даром, и все же вы не доверяете очевидным признакам ее присутствия.

“Именно потому, что я твердо верю в своего Бога, - сказал мой муж, - я так уверена, что наши приготовления к поклонению Ему недостаточны. У Бога есть сила дать это благо, но у нас должны быть силы принять его”.

Подобные разговоры моего мужа только разозлили бы меня. Я не мог удержаться, чтобы не присоединиться: “Вы думаете, что это возбуждение - всего лишь пожар опьянения, но разве опьянение до определенного момента не придает сил?”

“Да”, - ответил мой муж. “Это может дать силу, но не оружие”.

“ Но сила - это дар Божий, ” продолжал я. - Оружие может быть изготовлено простыми механиками.

Мой муж улыбнулся. “Механики потребуют свою зарплату до того, как доставят оборудование”, - сказал он.

Сандип выпятил грудь и возразил: “Не беспокойтесь об этом. Их жалованье будет выплачено”.

“Я включу праздничную музыку на заказ, когда будет произведена оплата, не раньше”, - ответил мой муж.

“Вам не нужно воображать, что мы зависим от вашей щедрости за музыку”, - презрительно сказал Сандип. “Наш фестиваль превыше всех денежных выплат”.

И своим густым голосом он начал петь:

“Мой любитель бесценной любви, отвергающий платежи,

Играет на простой свирели, купленной за бесценок,

Уводит мое сердце прочь”.

Затем он с улыбкой повернулся ко мне и сказал: “Если я пою, Пчелиная матка, то только для того, чтобы доказать, что, когда в жизнь человека входит музыка, отсутствие хорошего голоса не имеет значения. Когда мы поем просто в силу своей мелодичности, песня принижается. Теперь, когда полный поток музыки захлестнул нашу страну, пусть Нихил поупражняется в своих гаммах, пока мы будоражим страну своими надтреснутыми голосами:

“Мой дом взывает ко мне: зачем выходить на улицу, чтобы потерять все?

Моя жизнь говорит: все, что у тебя есть, выбрось на ветер!

Если нам суждено потерять все, давайте потеряем это: чего это, в конце концов, стоит?

Если я должен разориться, позволь мне сделать это с улыбкой;

Ибо мои поиски - смертельный глоток бессмертия.

“ Правда в том, Нихил, что мы все потеряли свои сердца. Ничто больше не может удерживать нас в рамках легко возможного в нашем стремительном движении к безнадежно невозможному.

“Те, кто хотел бы вернуть нас назад,

Им неведома пугающая радость безрассудства.

Они не знают, что мы получили свое призвание

С конца извилистой тропинки.

Все хорошее, прямое и подтянутое —

Пусть он опрокинется в пыль”.

Я думала, что мой муж собирается продолжить дискуссию, но он молча поднялся со своего места и покинул нас.

То, что волновало меня внутри, было всего лишь разновидностью бурной страсти снаружи, охватившей страну от одного конца до другого. Машина вершителя моей судьбы быстро приближалась, и стук ее колес отдавался эхом в моем существе. У меня было постоянное ощущение, что в любой момент может произойти что-то экстраординарное, ответственность за которое, однако, буду нести не я. Разве я не был удален из плоскости, в которой должны учитываться добро и неправда, а также чувства других? Хотел ли я когда—нибудь этого - ждал ли я когда-нибудь или надеялся на что-либо подобное? Посмотрите на всю мою жизнь и скажите мне тогда, был ли я в чем-либо ответственен.

На протяжении всего моего прошлого я был последователен в своей преданности — но когда, наконец, дело дошло до получения дара, появился другой бог! И точно так же, как пробужденная страна с ее Банде Матарам трепещет, приветствуя лежащее перед ней нереализованное будущее, так и все мои вены и нервы посылают приветственные толчки немыслимому, неизвестному, назойливому Незнакомцу.

Однажды ночью я встала с постели и выскользнула из комнаты на открытую террасу. За оградой нашего сада раскинулись поля созревающего риса. Сквозь просветы в деревенских рощах к северу видны отблески реки. Вся сцена спала в темноте, как смутный зародыш какого-то будущего творения.

В том будущем я увидела свою страну, женщину, похожую на меня, стоящую в ожидании. Ее вытащил из родного угла внезапный зов Неизвестного. У нее не было времени остановиться, или поразмыслить, или зажечь себе факел, когда она устремлялась вперед, в темноту впереди. Я хорошо знаю, как сама ее душа откликается на далекие звуки флейты, которые зовут ее; как вздымается и опускается ее грудь; как она чувствует, что приближается к цели, более того, она уже принадлежит ей, так что не имеет значения, даже если она бежит с завязанными глазами. Она не мать. К ней не обращаются дети, когда они голодают, не зажигают свет в доме по вечерам, не выполняют домашнюю работу. Итак, она спешит на свое свидание, ибо это земля вайшнавских поэтов. Она ушла из дома, забыла о домашних обязанностях; у нее нет ничего, кроме непостижимого стремления, которое торопит ее вперед — каким путем, к какой цели, она не задумывается.

Я тоже охвачен точно таким же стремлением. Я также потерял свой дом и сбился с пути. И цель, и средства стали для меня одинаково призрачными. Остались только страстное желание и стремление вперед. Ах! несчастный скиталец сквозь ночь, когда забрезжит заря, ты не увидишь и следа пути назад. Но зачем возвращаться? Смерть тоже послужит тебе. Если Тьма, звучащая на флейте, должна привести к разрушению, зачем беспокоиться о загробной жизни? Когда я растворюсь в его черноте, ни меня, ни хорошего, ни плохого, ни смеха, ни слез больше не будет!

______

18. Состояние проклятия, превратившего их в пепел, было таково, что они могли быть возвращены к жизни только в том случае, если бы на них обрушился поток Ганга. [Пер.].

XII

Таким образом, в Бенгалии механизм времени внезапно заработал на полную мощность, вещи, которые были трудными, стали легкими, одна вскоре следовала за другой. Ничто больше нельзя было сдерживать, даже в нашем уголке страны. Вначале наш район был отсталым, потому что мой муж не хотел оказывать никакого давления на жителей деревни. “Те, кто приносит жертвы ради своей страны, действительно являются ее слугами, ” говорил он, “ но те, кто заставляет других приносить их во имя нее, являются ее врагами. Они подорвали бы свободу под корень, чтобы обрести ее на вершине”.

Но когда Сандип приехал и поселился здесь, а его последователи начали разъезжать по стране, выступая в городах и на рынках, волны возбуждения докатились и до нас. Группа местных молодых людей присоединилась к нему, некоторые даже были известны как позор деревни. Но сияние их неподдельного энтузиазма озарило их как внутри, так и снаружи. Стало совершенно ясно, что когда чистый ветерок великой радости и надежды проносится по земле, вся грязь и разложение смываются прочь. Мужчинам действительно трудно быть откровенными, прямодушными и здоровыми, когда их страна охвачена унынием.

Затем все взоры обратились на моего мужа, из единственного поместья которого не были изгнаны иностранные сахар, соль и ткани. Даже служащие поместья начали испытывать неловкость и стыд из-за этого. И все же некоторое время назад, когда мой муж начал ввозить в нашу деревню товары деревенского производства, его тайно и открыто подтрунивали над его глупостью как старые, так и молодые. Когда Свадеши еще не стал предметом хвастовства, мы презирали его всем сердцем.

Мой муж до сих пор затачивает карандаши индийского производства своим ножом индийского производства, пишет тростниковыми ручками, пьет воду из металлического сосуда и работает по ночам при свете старомодной лампы на касторовом масле. Но этот его скучный, молочно-водяной Свадеши нам никогда не нравился. Скорее, мы всегда стыдились неэлегантного, немодного убранства его приемных, особенно когда у него в гостях был судья или любой другой европеец.

Мой муж обычно не обращал внимания на мои протесты. “Зачем позволять таким пустякам расстраивать тебя?” - говорил он с улыбкой.

- Они сочтут нас варварами или, по крайней мере, лишенными утонченности.

“Если они это сделают, я отплачу им тем, что буду думать, что их утонченность не идет дальше их белой кожи”.

У моего мужа на письменном столе стоял обычный медный горшок, который он использовал как вазу для цветов. Часто случалось, что, когда я получал известия о каком-нибудь европейском госте, я прокрадывался в его комнату и ставил на ее место хрустальную вазу европейского производства. “Послушай, Бимала, - наконец возразил он, - этот медный горшок так же не осознает себя, как и эти цветы; но эта штука так громко заявляет о своем предназначении, что годится только для искусственных цветов”.

Бара Рани в одиночку потворствовала прихотям моего мужа. Однажды она прибежала, запыхавшись, и сказала: “О, брат, ты слышал? Появилось такое чудесное индийское мыло! Дни моей роскоши прошли; и все же, если в нем нет животного жира, я бы хотела попробовать немного ”.

От таких вещей мой муж весь сияет, а дом наполняется индийскими ароматами и мылом. Действительно, мылом! Они больше похожи на комочки каустической соды. И разве я не знаю, что моя невестка использует для себя старое европейское мыло, а его отдают горничным для стирки белья?

В другой раз это звучит так: “О, дорогой брат, купи мне, пожалуйста, несколько этих новых индийских держателей для ручек”.

Ее "брат” появляется, как обычно, и комната Бара Рани становится заваленной всевозможными ужасными палочками, которые называются держателями для ручек свадеши. Не то чтобы для нее это имело какое-то значение, потому что чтение и письмо не по ее части. До сих пор в ее письменном шкафу лежит тот же самый держатель для ручек из слоновой кости, единственный, с которым она когда-либо брала в руки.

Дело в том, что все это было задумано как удар по мне, потому что я не хотела составлять компанию своему мужу в его капризах. Бесполезно было пытаться показать неискренность моей невестки; лицо моего мужа стало бы таким суровым, если бы я едва коснулась этого. Человек только попадает в беду, пытаясь спасти таких людей от навязывания!

Бара Рани любит шить. Однажды я не удержалась и выпалила: “Какая же ты обманщица, сестра! Когда рядом твой ”брат", у тебя слюнки текут при одном упоминании ножниц для свадеши, но каждый раз, когда ты работаешь, это изделие английского производства ".

“Что плохого?” - ответила она. “Разве ты не видишь, какое удовольствие это ему доставляет? Мы выросли вместе в этом доме, с тех пор как он был мальчиком. Я просто не могу вынести, как и вы, вида улыбки, сходящей с его лица. Бедняжка, у него нет других развлечений, кроме этой игры в лавочника. Ты - его единственное развлечение, и ты еще погубишь его!”

“Что бы вы ни говорили, нехорошо быть двуличным”, - возразил я.

Моя невестка рассмеялась мне в лицо. “О, наша бесхитростная маленькая Чота Рани! — прямая, как розга школьного учителя, а? Но женщина устроена иначе. Она мягкая и податливая, так что может сгибаться, не кривясь”.

Я не мог забыть эти слова: “Ты - его разврат и станешь его погибелью!” Сегодня я чувствую — если мужчине необходимо какое-то опьяняющее средство, пусть это будет не женщина.

XIII

Суксар, расположенный в наших владениях, является одним из крупнейших торговых центров в округе. На одном берегу полоски воды проводится ежедневный базар, на другом - еженедельный. Во время дождей, когда этот участок воды соединяется с рекой и по нему могут проходить лодки, на продажу привозят большое количество хлопчатобумажной пряжи и шерстяных изделий для предстоящей зимы.

На пике нашего энтузиазма Сандип заявил, что все иностранные товары вместе с демоном иностранного влияния должны быть изгнаны с нашей территории.

“Конечно!” - сказал я, готовясь к драке.

“Я поговорил об этом с Нихилом”, - сказал Сандип. “Он говорит мне, что не возражает против высказываний, но он не потерпит принуждения”.

“Я позабочусь об этом”, - сказала я с гордым чувством власти. Я знала, как глубока любовь моего мужа ко мне. Если бы я был в здравом уме, я бы позволил разорвать себя на куски, а не заявлял о своих притязаниях на это в такое время. Но Сандип должен был быть впечатлен всей силой моей Шакти.

Сандип своим неотразимым способом донес до меня, как космическая Энергия раскрывается для каждого человека в форме какого-то особого сродства. Вайшнавская философия, сказал он, говорит о Шакти Восторга, обитающей в сердце творения и вечно привлекающей сердце своего Вечного Возлюбленного. Люди постоянно стремятся извлечь эту Шакти из скрытых глубин своей собственной природы, и те из нас, кому это удается, сразу же ясно понимают значение музыки, доносящейся до нас из Темноты. Он разразился пением:

“Моя флейта, которая была занята своей песней,

Теперь, когда мы стоим лицом к лицу, он молчит.

Мой зов разнесся в поисках тебя от неба к небу

Когда ты прячешься;

Но теперь все мои крики находят свою улыбку

Перед лицом моей возлюбленной.

Слушая его аллегории, я забыл, что я простой Бимала. Я был Шакти; а также воплощением Вселенской радости. Ничто не могло сковать меня, для меня не было ничего невозможного; все, к чему я прикасался, обретало новую жизнь. Мир вокруг меня был моим новым творением; ибо вот, до того, как отклик моего сердца коснулся его, в осеннем небе не было такого богатства золота! И этот герой, этот истинный слуга страны, этот мой преданный — этот пылающий интеллект, эта пылающая энергия, этот сияющий гений — его я тоже создавал от мгновения к мгновению. Разве я не видел, как мое присутствие раз за разом вливает в него свежую жизнь?

На днях Сандип умолял меня принять молодого парня по имени Амуля, его ревностного ученика. Через мгновение я увидел, как в глазах мальчика вспыхнул новый свет, и понял, что у него тоже было видение проявления Шакти, что моя созидательная сила начала свою работу в его крови. “Что это за твое колдовство!” - воскликнул Сандип на следующий день. “Амуля больше не мальчик, фитиль его жизни полностью горит. Кто может спрятать ваш огонь под крышей вашего дома? Рано или поздно она коснется каждого из них, и когда зажгутся все лампы, какой грандиозный карнавал Девали устроим мы в стране!”

Ослепленный блеском собственной славы, я решил даровать своему преданному это благо. Я была самонадеянно уверена, что никто не сможет помешать мне добиться того, чего я действительно хочу. Вернувшись в свою комнату после разговора с Сандипом, я распустила волосы и снова собрала их в пучок. Мисс Гилби научила меня зачесывать волосы от шеи и завязывать их узлом на голове. Этот фасон был любимым у моего мужа. “Жаль, ” сказал он однажды, “ что Провидение выбрало беднягу меня, а не поэта Калидаса, для раскрытия всех чудес женской шеи. Поэт, вероятно, сравнил бы это со стеблем цветка; но я чувствую, что это факел, высоко поднимающий черное пламя твоих волос”. С которым он ... Но почему, о, почему я возвращаюсь ко всему этому?

Я послала за своим мужем. В прежние времена я могла придумать сотню и один предлог, хороший или плохой, чтобы заставить его прийти ко мне. Теперь, когда все это прекратилось на несколько дней, я утратил искусство выдумывать.

История Нихила

Жена Панчу только что умерла от затяжной чахотки. Панчу должен пройти церемонию очищения, чтобы очиститься от греха и умилостивить свою общину. Община подсчитала и сообщила ему, что это будет стоить сто двадцать три рупии.

“ Какой абсурд! - Воскликнул я, крайне возмущенный. “ Не соглашайся на это, Панчу. Что они могут с тобой сделать?”

Подняв на меня свои терпеливые глаза, как у загнанного вьючного животного, он сказал: “Вот моя старшая дочь, сэр, ее придется выдавать замуж. И нужно провести последний обряд над моей бедной женой”.

- Даже если бы это был твой грех, Панчу, - размышлял я вслух, - ты, несомненно, уже достаточно пострадал за него.

“Это так, сэр”, - наивно согласился он. “Мне пришлось продать часть своей земли и заложить остальную, чтобы оплатить счета доктора. Но мне никуда не деться от подношений, которые я должен делать браминам”.

Какой смысл спорить? "Когда же придет время, - подумал я, - для очищения самих брахманов, которые могут принимать такие подношения?"

После болезни и похорон своей жены Панчу, который находился на грани голодной смерти, вышел за пределы своих возможностей. В отчаянной попытке обрести хоть какое-то утешение он стал сидеть у ног странствующего аскета и преуспел в познании философии настолько, что забыл о том, что его дети голодали. Какое-то время он держал себя погруженным в мысль, что мир - это суета, и если удовольствия в нем нет, то и боль - это иллюзия. И вот, наконец, однажды ночью он оставил своих малышей в их полуразрушенной лачуге и отправился странствовать сам по себе.

В то время я ничего не знал об этом, потому что как раз в тот момент в моем сознании происходило настоящее вспенивание океана богами и демонами. Мой учитель также не сказал мне, что он взял брошенных детей Панчу под свою крышу и заботился о них, хотя и был один в доме, а его школе приходилось заниматься целый день.

Через месяц Панчу вернулся, его аскетический пыл значительно поубавился. Его старшие мальчик и девочка прижались к нему, плача: “Где ты был все это время, отец?” Его младший сын сидел у него на коленях; вторая девочка склонилась над его спиной, обвив руками его шею; и они все заплакали вместе. “О господин!” - наконец всхлипнула Панчу, обращаясь к моему хозяину. “У меня нет сил дать этим малышам достаточно еды - я не волен убегать от них. В чем был мой грех, что меня так избили, связанного по рукам и ногам?”

Тем временем нить небольших торговых связей Панчу оборвалась, и он обнаружил, что не может возобновить их. Он вцепился в крышу дома моего хозяина, которая первой приняла его по возвращении, и ни словом не обмолвился о возвращении домой. “Послушай, Панчу”, - наконец решился сказать мой хозяин. “Если ты не позаботишься о своем коттедже, он совсем развалится. Я одолжу тебе немного денег, на которые ты сможешь немного поторговаться, и понемногу верну их мне”.

Панчу был не слишком доволен — неужели тогда на земле не существовало такого понятия, как благотворительность? И когда мой хозяин попросил его выписать расписку в получении денег, он почувствовал, что эта услуга, требующая возврата, вряд ли того стоила. Мой учитель, однако, не хотел делать внешний подарок, который накладывал бы внутренние обязательства. Уничтожить самоуважение - значит уничтожить касту, такова была его идея.

После подписания записки почтение Панчу к моему учителю значительно ослабло - вытирание пыли было опущено. Это заставило моего хозяина улыбнуться; он не попросил ничего лучшего, как о том, чтобы вежливость не опускалась так низко. “Оказываемое и принимаемое уважение действительно уравновешивает отношения между людьми, - так он выразился, - но почитание - это переплата”.

Панчу начал покупать ткань на рынке и продавать ее вразнос по деревне. Правда, наличными он получал немного, но то, что он мог реализовать натурой в виде риса, джута и других полевых продуктов, шло на оплату его счета. Через два месяца он смог выплатить часть долга моего хозяина, и вместе с этим глубина его лука соответственно уменьшилась. Должно быть, он начал чувствовать, что почитал как святого простого человека, который даже не поднялся над соблазном наживы.

Пока Панчу был занят этим, на него обрушился весь шок от наводнения Свадеши.

VII

Было время каникул, и многие молодые люди из нашей деревни и ее окрестностей вернулись домой из своих школ и колледжей. Они с энтузиазмом присоединились к руководству Сандипа, а некоторые из них в избытке рвения вообще бросили учебу. Многие мальчики были бесплатными учениками моей школы здесь, а некоторые получали мои стипендии в колледже в Калькутте. Они пришли всем скопом и потребовали, чтобы я изгнал иностранные товары с моего суксарского рынка.

Я сказал им, что не могу этого сделать.

Они были полны сарказма: “Почему, Махараджа, эта потеря не будет слишком большой для тебя?”

Я не обратил внимания на оскорбление в их тоне и уже собирался ответить, что убытки лягут на бедных торговцев и их покупателей, а не на меня, когда вмешался мой хозяин, который присутствовал при этом.

“Да, потеря будет его, а не вашей, это достаточно ясно”, — сказал он.

“Но ради своей страны...”

“Страна - это не земля, а люди на ней”, - снова перебил мой учитель. “Ты уже потратил хотя бы взгляд на то, что с ними происходило? Но теперь вы будете диктовать, какую соль они должны есть, какую одежду они должны носить. Почему они должны мириться с такой тиранией, и почему мы должны им позволять?”

- Но мы сами привыкли к индийской соли, сахару и тканям.

Ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, чтобы избавиться от раздражения, поддержать свой фанатизм. Ты богат, тебе не нужно беспокоиться о цене. Бедняки не хотят стоять у вас на пути, но вы настаиваете на том, чтобы они подчинились вашему принуждению. Как бы то ни было, каждое их мгновение - это борьба не на жизнь, а на смерть за жалкие гроши; вы даже представить себе не можете, какую разницу значат для них несколько пайсов — так мало у вас общего. Все свое прошлое ты провел в купе повышенной комфортности, а теперь спускаешься вниз, чтобы использовать их как инструмент для выражения своего гнева. Я называю это трусостью ”.

Все они были старыми учениками моего учителя, поэтому не осмелились проявить неуважение, хотя и дрожали от негодования. Они повернулись ко мне. “Неужели ты будешь единственным, Махараджа, кто будет чинить препятствия на пути к тому, чего добьется страна?”

“Кто я такой, чтобы осмеливаться на такое? Не предпочел бы я отдать свою жизнь, чтобы помочь этому?”

Студент магистратуры криво улыбнулся и спросил: “Можем мы поинтересоваться, что вы на самом деле делаете, чтобы помочь?”

“Я импортировал пряжу индийского производства и хранил ее для продажи на своем рынке в Суксаре, а также отправлял ее тюками на рынки, принадлежащие соседним заминдарам”.

“Но мы были на вашем рынке, Махараджа, - воскликнул тот же студент, - и не нашли никого, кто покупал бы эту пряжу”.

“Это не моя вина и не вина моего рынка. Это только показывает, что вся страна не приняла вашу клятву”.

“Это еще не все”, - продолжал мой учитель. “Это показывает, что то, что вы поклялись делать, - это только досаждать другим. Вы хотите, чтобы торговцы, которые не приняли вашего обета, купили эту пряжу; ткачи, которые не приняли вашего обета, изготовили ее; затем их товары в конечном итоге будут навязаны потребителям, которые также не приняли вашего обета. Метод? Ваш шум и притеснения заминдаров. Результат: вся праведность ваша, все лишения - их!”

“И далее, можем ли мы рискнуть спросить, какова была ваша доля в лишениях?” - продолжал студент-естествоиспытатель.

“Ты хочешь знать, не так ли?” - ответил мой учитель. “Нихилу самому приходится скупать эту индийскую пряжу; ему пришлось открыть школу ткачества, чтобы ее ткали; и, судя по его прошлым блестящим успехам в бизнесе, к тому времени, когда его хлопчатобумажные ткани сойдут с ткацкого станка, их стоимость будет равна стоимости золотой ткани; так что, возможно, они найдут применение только в качестве занавесок для его гостиной, даже если их непрочность не сможет защитить его. Когда вам надоест ваша клятва, вы будете громче всех смеяться над их художественным эффектом. И если их мастерство когда-нибудь по-настоящему оценят, то только иностранцы ”.

Я знаю своего учителя всю свою жизнь, но никогда не видел его таким взволнованным. Я могла видеть, что боль молча копилась в его сердце в течение некоторого времени из-за его всепоглощающей любви ко мне, и что его привычное самообладание было тайно подорвано до предела.

“Вы наши старшие”, - сказал студент-медик. “Неприлично, что мы перебрасываемся с вами словами. Но скажите нам, пожалуйста, наконец, полны ли вы решимости не вытеснять иностранные товары со своего рынка?”

“Я не буду, - сказал я, - потому что они не мои”.

“Потому что это принесет вам убытки!” - улыбнулся магистрант.

“Потому что тот, кто несет убытки, является лучшим судьей”, - возразил мой учитель.

С криком "Банде Матарам" они покинули нас.

OceanofPDF.com

Глава Шестая

История Нихила

VIII

Несколько дней спустя мой учитель привел Панчу ко мне. Оказалось, что его заминдар оштрафовал его на сто рупий и угрожал изгнанием.

“ За какую провинность? - Спросил я.

“Потому что, ” сказали мне, “ его поймали на продаже иностранной одежды. Он умолял Хариша Кунду, своего заминдара, позволить ему продать свои акции, купленные на заемные деньги, искренне обещая никогда больше этого не делать; но заминдар и слышать об этом не хотел и настоял на том, чтобы он сжег иностранные товары прямо здесь и сейчас, если он хочет, чтобы его отпустили. Панчу в отчаянии вызывающе выпалил: “Я не могу себе этого позволить! Вы богаты; почему бы вам не скупить это и не сжечь?” Это только заставило Хариша Кунду покраснеть, когда он закричал: “Негодяя нужно научить хорошим манерам, поколотите его ботинком!” Так что беднягу Панчу не только оштрафовали, но и оскорбили”.

-Что случилось с тканью? - спросил я.

“Весь тюк сгорел”.

-Кто еще там был? - спросил я.

“Сколько угодно людей, которые продолжали кричать "Банде Матарам". Сандип тоже был там. Он подобрал немного пепла, восклицая: ‘Братья! Это первый погребальный костер, зажженный в вашей деревне в честь последних обрядов внешней торговли. Это священный пепел. Намажьте себя ими в знак вашего обета Свадеши”.

- Панчу, - сказал я, поворачиваясь к нему, - ты должен подать жалобу.

“Никто не будет свидетельствовать обо мне”, - ответил он.

“ Никто не может свидетельствовать?—Сандип! Сандип!

На мой зов Сандип вышел из своей комнаты. “В чем дело?” спросил он.

- Не хотите ли вы засвидетельствовать сожжение одежды этого человека?

Сандип улыбнулся. “Конечно, я буду свидетелем по этому делу”, - сказал он. “Но я буду на противоположной стороне”.

“Что вы имеете в виду, ” воскликнул я, - говоря “быть свидетелем с той или иной стороны"? Неужели ты не будешь свидетельствовать об истине?”

“Является ли то, что происходит, единственной правдой?”

-Какие еще могут быть истины?

“То, что должно произойти! Правда, которую мы должны создать, потребует большого количества неправды в процессе. Те, кто проложил свой путь в мире, создали истину, а не слепо следовали ей”.

“И поэтому...”

“И поэтому я буду терпеть то, что вы, люди, с удовольствием называете лжесвидетельством, как это делали те, кто создавал империи, выстраивал социальные системы, основывал религиозные организации. Те, кто хочет править, не боятся лжи; оковы правды приберегаются для тех, кто попадет под их власть. Вы разве не читали историю? Разве вы не знаете, что в огромных котлах, где кипят масштабные политические события, ложь является главными ингредиентами?”

— Политическая кулинария в больших масштабах, несомненно, продолжается, но...

“ О, я знаю! Ты, конечно, никогда не будешь готовить. Вы предпочитаете быть одним из тех, чье горло будет забито готовящимся соусом. Они разделят Бенгалию и скажут, что это для вашего же блага. Они закроют двери образования и назовут это повышением стандартов. Но вы всегда останетесь хорошими мальчиками, хнычущими по своим углам. Однако мы, плохие люди, должны понять, не можем ли мы воздвигнуть оборонительное сооружение из лжи”.

“ Бесполезно спорить об этих вещах, Нихил, ” вмешался мой учитель. “Как могут те, кто не чувствует истины внутри себя, осознать, что вывести ее из мрака на свет — высшая цель человека, а не продолжать нагромождать материал снаружи?”

Сандип рассмеялся. “Верно, сэр!” - сказал он. “Вполне правильная речь для школьного учителя. Именно о таких вещах я читал в книгах; но в реальном мире я видел, что главное занятие человека - это накопление внешнего материала. Те, кто являются мастерами в этом искусстве, рекламируют самую большую ложь в своем бизнесе, вносят ложные отчеты в свои политические бухгалтерские книги своими самыми острыми ручками, ежедневно выпускают свои газеты, полные неправды, и посылают проповедников за границу распространять ложь, как мух, разносящих заразные микробы. Я скромный последователь этих великих. Когда я был связан с партией Конгресса, я без колебаний разбавлял десять процентов правды девяноста процентами неправды. И теперь, только потому, что я перестал принадлежать к этой партии, я не забыл основного факта, что целью человека является не истина, а успех”.

“Истинный успех”, - поправил мой учитель.

“Возможно, ” ответил Сандип, “ но плод истинного успеха созревает только при возделывании поля лжи, после того, как вы вспахали почву и растерли ее в пыль. Истина растет сама по себе, как сорняки и колючки, и только черви могут рассчитывать получить от нее плоды!” С этими словами он вылетел из комнаты.

Мой учитель улыбнулся, глядя на меня. “Знаешь, Нихил, — сказал он, - я верю, что Сандип не нерелигиозен - его религия находится на обратной стороне истины, как темная луна, которая все еще остается луной, несмотря на то, что ее свет перешел на другую сторону”.

“Вот почему, ” согласился я, “ я всегда испытывал к нему привязанность, хотя мы никогда не могли прийти к согласию. Я не могу презирать его даже сейчас, хотя он причинил мне сильную боль и может причинить еще большую.

“Я начал это понимать”, - сказал мой учитель. “Я долго удивлялся, как ты можешь продолжать терпеть его. Временами я даже подозревал тебя в слабости. Теперь я вижу, что, хотя вы двое не рифмуетесь, ваш ритм одинаков ”.

“В моем случае судьба, похоже, решила написать "Потерянный рай" белыми стихами, и поэтому ей не нужен друг-рифмоплет!” - Заметил я, развивая его тщеславие.

- А как же Панчу? - спросил мой хозяин.

“ Ты говоришь, что Хариш Кунду хочет изгнать его из владений его предков. Предположим, я выкуплю его, а потом оставлю его у себя в качестве арендатора?

-И с ним все в порядке?

- Как заминдар сможет осознать это, если станет моим арендатором?

- Его обгоревший тюк ткани?

“ Я достану ему другого. Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь мешает моему арендатору торговать, как ему заблагорассудится!

“Боюсь, сэр, - уныло вмешался Панчу, - пока вы, большие люди, будете драться, полиция и стервятники закона будут весело собираться вокруг, и толпа будет наслаждаться весельем, но когда дело дойдет до того, что меня убьют, настанет очередь только бедного меня!”

- Ну, какой тебе может быть вред?

“Они сожгут дотла мой дом, сэр, детей и все остальное!”

“Очень хорошо, я возьму на себя заботу о твоих детях”, - сказал мой хозяин. “Ты можешь заниматься любым ремеслом, каким захочешь. Они тебя не тронут.

В тот же день я выкупил холдинг Панчу и вступил в официальное владение. Потом начались неприятности.

Панчу унаследовал владения своего деда как единственный оставшийся в живых наследник. Все это знали. Но в этот момент откуда-то появилась тетя со своими коробками и узелками, четками и овдовевшей племянницей. Она уютно устроилась в доме Панчу и заявила, что проявляет жизненный интерес ко всему, что у него есть.

Панчу был ошеломлен. “Моя тетя умерла давным-давно”, - запротестовал он.

В ответ ему сказали, что он думал о первой жене своего дяди, но тот, не теряя времени, взял себе вторую.

“ Но мой дядя умер раньше моей тети! ” воскликнул Панчу, еще больше озадаченный. “Когда у него было время снова жениться?”

Этого никто не отрицал. Но Панчу напомнили, что никогда не утверждалось, что вторая жена появилась после смерти первой, но на первой был женат его дядя при жизни последней. Не прельщенная идеей жить с сожительницей, она оставалась в доме своего отца до смерти мужа, после чего приняла религию и удалилась в святой Бриндабан, откуда сейчас и направлялась. Эти факты были хорошо известны офицерам Хариша Кунду, а также некоторым из его арендаторов. И если вызов заминдара будет достаточно настоятельным, то придут даже некоторые из тех, кто принимал участие в свадебном пиршестве!

Однажды днем, когда я был особенно занят, в мой офис пришла весть, что Бимала прислал за мной. Я был поражен.

“ Кто, ты говоришь, послал за мной? - Спросил я посыльного.

“Мать Рани”.

- Та самая Бара Рани?

- Нет, сэр, мать Чхота Рани.

Чхота Рани! Казалось, прошел век с тех пор, как она посылала за мной. Я заставил их всех ждать там и ушел во внутренние покои. Когда я вошла в нашу комнату, я испытала еще одно потрясение, обнаружив там Бималу с явным намеком на то, что она принарядилась. В комнате, которая из-за постоянного пренебрежения в последнее время приобрела вид какой-то рассеянности, сегодня днем восстановился кое-какой прежний порядок. Я молча стоял, вопросительно глядя на Бималу.

Она слегка покраснела и некоторое время пальцами правой руки играла с браслетами на левой. Затем она резко нарушила молчание. “Послушайте! Правильно ли, что наш рынок должен быть единственным во всей Бенгалии, на который допускаются иностранные товары?”

“ Что же тогда было бы правильно сделать? - Спросил я.

“Прикажите убрать их отсюда!”

- Но товар не мой.

“Разве рынок не ваш?”

“Гораздо больше тех, кто использует это для торговли”.

- Тогда пусть они торгуют индийскими товарами.

“ Ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Но предположим, что они этого не сделают?

“ Вздор! Как они смеют быть такими дерзкими? Разве ты не...

“Я очень занят сегодня днем и не могу остановиться, чтобы обсудить это. Но я должен отказаться от тиранства”.

“Это была бы тирания не ради корыстной выгоды, а ради страны”.

“Тиранствовать ради страны - значит тиранствовать над страной. Но, боюсь, ты этого никогда не поймешь”. С этими словами я ушел.

Внезапно мир засиял для меня с новой ясностью. Казалось, я чувствовал это в своей крови, что Земля сбросила тяжесть своей приземленности, и ее ежедневная задача по поддержанию жизни больше не казалась бременем, поскольку благодаря чудесному притоку энергии она кружилась в пространстве, перебирая четки дней и ночей. Какая бесконечная работа, и при этом какая безграничная энергия свободы! Никто не остановит этого, о, никто никогда не сможет это остановить! Из глубин моего существа вырвался порыв радости, подобный водяному смерчу, поднявшемуся высоко, чтобы обрушиться на небеса.

Я неоднократно спрашивал себя, что означает этот взрыв чувств. Сначала вразумительного ответа не было. Тогда стало ясно, что связь, против которой я внутренне боролся день и ночь, разорвалась. К своему удивлению, я обнаружил, что мой разум освободился от всякого тумана. Я мог видеть все, что касалось Бималы, как будто живо изображенное на экране камеры. Было заметно, что она специально принарядилась, чтобы добиться от меня этого приказа. До этого момента я никогда не рассматривал украшение Бималы как нечто отдельное от нее самой. Но сегодня из-за того, что она тщательно уложила волосы по английской моде, они казались простым украшением. То, что раньше таило в себе тайну ее личности и было бесценно для меня, теперь выставлялось на продажу по дешевке.

Когда я вышел из этой сломанной клетки спальни на открытое золотое солнце, вдоль посыпанной гравием дорожки перед моей верандой простиралась аллея баухиниас, заливавшая небо розовым румянцем. Под деревьями шумно щебетала стайка скворцов. Вдалеке пустая повозка, запряженная волами, упиралась носом в землю, высоко задрав хвост — один из распряженных быков пасся, другой отдыхал на траве, опустив глаза для пущего комфорта, в то время как ворона у него на спине клевала насекомых на его теле.

Мне казалось, что я приблизился к сердцебиению великой земли во всей простоте ее повседневной жизни; ее теплое дыхание овевало меня вместе с ароматом цветов баухинии; и невыразимо сладкий гимн, казалось, доносился из этого мира, где я, в своей свободе, живу в свободе всего остального.

Мы, мужчины, рыцари, чьим стремлением является свобода, к которой призывают нас наши идеалы. Та, кто создает для нас знамя, под которым мы продвигаемся вперед, - настоящая Женщина для нас. Мы должны сорвать маску с той, кто плетет нашу колдовскую сеть дома, и узнать ее такой, какая она есть. Мы должны остерегаться облекать ее в колдовство наших собственных желаний и фантазий и таким образом позволять ей отвлекать нас от наших истинных поисков.

Сегодня я чувствую, что одержу победу. Я подошел к вратам простого; теперь я доволен тем, что вижу вещи такими, какие они есть. Я сам обрел свободу; я позволю свободу другим. В моей работе будет мое спасение.

Я знаю, что снова и снова мое сердце будет болеть, но теперь, когда я понимаю его боль во всей ее правде, я могу не обращать на нее внимания. Теперь, когда я знаю, что это касается только меня, какова, в конце концов, может быть его ценность? Страдания, которые принадлежат всему человечеству, будут моим венцом.

Спаси меня, Истина! Никогда больше не позволяй мне стремиться к ложному раю Иллюзии. Если я должен идти один, позволь мне хотя бы следовать твоим путем. Пусть удары барабана Истины приведут меня к Победе.

История Сандипа

VII

В тот день Бимала послала за мной, но какое-то время она не могла вымолвить ни слова; ее глаза были полны слез. Я сразу понял, что она потерпела неудачу с Нихилом. Она была так гордо уверена, что добьется своего, но я никогда не разделял ее уверенности. Женщина достаточно хорошо знает, где мужчина слаб, но она совершенно неспособна понять, где он силен. Дело в том, что мужчина является такой же загадкой для женщины, как и женщина для мужчины. Если бы это было не так, разделение полов было бы лишь пустой тратой энергии Природы.

Ах, гордость, гордыня! Беда была не в том, что необходимая вещь не была выполнена, а в том, что просьба, которая стоила ей таких усилий, должна была быть отклонена. Какое богатство красок и движений, внушения и обмана группируются вокруг этого “я” и “моего" в женщине. Именно в этом и заключается ее красота — она гораздо более индивидуальна, чем мужчина. Когда создавался человек, Творец был школьным учителем — Его сумка была полна заповедей и принципов; но когда Он пришел к женщине, Он сложил с себя директорство и стал художником, имея только кисть и коробку с красками.

Когда Бимала молча стояла там, раскрасневшаяся и заплаканная от своей сломленной гордости, подобно грозовой туче, отягощенной дождем и сверкающей молниями, опускающейся на горизонт, она выглядела такой абсолютно милой, что мне пришлось подойти прямо к ней и взять за руку. Оно дрожало, но она не выхватила его. “ Би, ” сказал я, - мы двое коллеги, потому что наши цели едины. Давайте сядем и все обсудим”.

Я подвел ее, не сопротивляющуюся, к креслу. Но странно! в этот самый момент порыв моей стремительности подвергся необъяснимой остановке — точно так же, как течение могучей Падмы, ревущее в своем неудержимом русле, внезапно отклоняется от берега, к которому оно рушится, из-за какого-то пустякового препятствия под поверхностью. Когда я пожал руку Бималы, мои нервы зазвенели музыкой, как настроенные струны; но симфония оборвалась на первой части.

Что стояло на пути? Ничего по отдельности; это была путаница множества вещей — ничего определенно ощутимого, но только это необъяснимое ощущение препятствия. Как бы то ни было, мне многое стало ясно, что я не могу поклясться в том, кто я есть на самом деле. Именно потому, что я являюсь такой загадкой для своего собственного разума, мое влечение к самому себе так сильно! Если бы однажды мне открылся весь я сам, я бы отбросил все это прочь — и достиг блаженства!

Когда Бимала села, она стала пепельно-бледной. Она тоже, должно быть, поняла, какой кризис пришел и ушел, оставив ее невредимой. Комета пролетела мимо, но взмах ее пылающего хвоста одолел ее. Чтобы помочь ей прийти в себя, я сказал: “Препятствия будут, но давайте преодолеем их и не будем унывать. Разве это не лучшее, королева?”

Бимала слегка откашлялась, но просто для того, чтобы пробормотать: “Да”.

- Давайте набросаем наш план действий, - продолжил я, доставая из кармана лист бумаги и карандаш.

Я начал составлять список рабочих, которые присоединились к нам из Калькутты, и распределять обязанности каждого. Бимала прервала меня прежде, чем я закончил, устало сказав: “Оставь это сейчас; я снова присоединюсь к тебе сегодня вечером”, а затем она поспешила выйти из комнаты. Было очевидно, что она не в том состоянии, чтобы чем-то заниматься. Ей нужно какое—то время побыть наедине с собой - возможно, прилечь на кровать и хорошенько выплакаться!

Когда она ушла от меня, мое опьянение начало усиливаться, подобно тому, как краски облаков становятся насыщеннее после захода солнца. Я чувствовал, что упустил момент из моментов. Каким ужасным трусом я был! Должно быть, она ушла от меня, испытывая явное отвращение к моим сомнениям — и она была права!

Пока я весь трепетал от этих размышлений, вошел слуга и доложил об Амуле, одном из наших мальчиков. Мне захотелось отослать его на время, но он вмешался прежде, чем я успел принять решение. Затем мы перешли к обсуждению новостей о драках, которые разгорелись в разных кварталах из-за ткани, сахара и соли; и вскоре воздух очистился от всех паров опьянения. Я чувствовал себя так, словно пробудился ото сна. Я вскочил на ноги, чувствуя себя вполне готовым к драке — Банде Матарам!

Новости были разными. Большинство торговцев, которые были арендаторами Хариш Кунду, перешли к нам. Многие чиновники Нихила также тайно были на нашей стороне, дергая за ниточки в наших интересах. Владельцы магазинов Марвари предлагали заплатить штраф, если только им позволят вывезти их нынешние запасы. Только некоторые магометанские торговцы все еще были упрямы.

Один из них вез домой несколько немецких шалей для своей семьи. Они были конфискованы и сожжены одним из наших деревенских парней. Это привело к неприятностям. Мы предложили купить ему индийские шерстяные изделия в их магазине. Но где взять дешевую индийскую шерсть? Мы не могли побаловать его кашемировыми шалями! Он пришел и пожаловался Нихилу, который посоветовал ему обратиться в суд. Конечно, люди Нихила позаботились о том, чтобы судебный процесс ни к чему не привел, даже его адвокат был на нашей стороне!

Суть в том, что если нам каждый раз приходится заменять сгоревшую иностранную одежду индийской тканью, и вдобавок ко всему бороться в судебном порядке, откуда брать деньги? И прелесть всего этого в том, что уничтожение иностранных товаров увеличивает спрос на них и увеличивает прибыль иностранцев — очень похоже на то, что случилось с удачливым владельцем магазина, чьи люстры набоб с удовольствием разбивал, радуясь звону бьющегося стекла.

Следующая проблема заключается в следующем: поскольку не существует такого понятия, как дешевые и безвкусные индийские шерстяные изделия, должны ли мы быть строги в нашем бойкоте иностранной фланели и памяток или сделать исключение в их пользу?

“Послушайте! ” сказал я наконец по первому пункту. - Мы не собираемся продолжать дарить индийские товары тем, у кого конфисковали их иностранные покупки. Наказание должно пасть на них, а не на нас. Если они обратятся в суд, мы должны отомстить, спалив дотла их зернохранилища!—Что тебя так напугало, Амуля? Меня восхищает не перспектива грандиозной иллюминации! Вы должны помнить, что это война. Если вы боитесь причинить страдание, займитесь любовью, вы никогда не справитесь с этой работой!”

Вторую проблему я решил, решив не допускать компромиссов с иностранными статьями ни при каких обстоятельствах. В старые добрые времена, когда эти ярко раскрашенные иностранные шали были неизвестны, наши крестьяне достаточно хорошо обходились простыми хлопчатобумажными одеялами — они должны научиться делать это снова. Возможно, они выглядят не так великолепно, но сейчас не время думать о внешности.

Большинство лодочников было уговорено отказаться перевозить иностранные товары, но главный из них, Мирджан, по-прежнему не подчинялся.

“Вы не могли бы потопить его лодку?” Я спросил нашего менеджера.

“Нет ничего проще, сэр”, - ответил он. “Но что, если впоследствии меня привлекут к ответственности?”

“Зачем быть таким неуклюжим, чтобы оставлять какую-либо лазейку для ответственности? Однако, если таковые возникнут, мои плечи будут рядом, чтобы вынести это”.

Лодка Мирджан была привязана недалеко от пристани после того, как ее груз был доставлен на рыночную площадь. На нем никого не было, так как управляющий устроил какое-то развлечение, на которое были приглашены все. С наступлением сумерек лодка, груженная мусором, получила пробоину и была пущена по течению. Он затонул на середине течения.

Мирджан все понял. Он пришел ко мне в слезах, моля о пощаде. “Я был неправ, сэр...” — начал он.

“ С чего ты вдруг это понял? Я усмехнулся.

Он не дал прямого ответа. “Лодка стоила две тысячи рупий”, - сказал он. “Теперь я вижу свою ошибку, и если на этот раз меня простят, я никогда...” с этими словами он бросился к моим ногам.

Я попросил его приехать через десять дней. Если бы только мы могли заплатить ему эти две тысячи рупий сразу, мы могли бы выкупить его тело и душу. Это как раз тот человек, который мог бы оказать нам огромную услугу, если бы его завоевали. Мы никогда не сможем добиться какого-либо прогресса, если не сможем заполучить в свои руки много денег.

Как только вечером Бимала вошла в гостиную, я сказал, вставая, чтобы встретить ее: “Королева! Все готово, успех близок, но у нас должны быть деньги.

“ Деньги? Сколько денег?

“Не так уж много, но всеми правдами и неправдами мы должны это получить!”

- Но сколько? - спросил я.

- На данный момент хватит всего пятидесяти тысяч рупий.

Бимала внутренне побледнела при виде этой фигуры, но постаралась не показать этого. Как она могла снова признать поражение?

“ Королева! ” воскликнул я. - Только ты можешь сделать невозможное возможным. На самом деле ты уже сделала это. О, если бы я мог показать вам масштабы ваших достижений — тогда вы бы это поняли. Но сейчас для этого не время. Сейчас нам нужны деньги!”

- Ты получишь это, - сказала она.

Я видел, что ей пришла в голову мысль продать свои драгоценности. Поэтому я сказал: “Ваши драгоценности должны оставаться про запас. Никогда нельзя сказать, когда они могут понадобиться”. А затем, поскольку Бимала молча тупо уставился на меня, я продолжил: “Эти деньги, должно быть, поступили из казны вашего мужа”.

Бимала была еще больше озадачена. После долгой паузы она спросила: “Но как Ито получит свои деньги?”

- Разве его деньги не принадлежат и вам?

- О нет! - воскликнула она, и ее уязвленная гордость снова почувствовала боль.

“Если нет, - воскликнул я, - то это принадлежит не ему, а его стране, которую он лишил этого в трудную минуту!”

- Но как я это получу? - повторила она.

“Получи это, ты должен. Ты лучше знаешь, как. Ты должен получить это для Той, кому это принадлежит по праву. Банде Матарам! Это волшебные слова, которые откроют дверцу его железного сейфа, пробьются сквозь стены его хранилища и приведут в замешательство сердца тех, кто неверен его зову. Скажи ”Банде Матарам", Би!"

“Банде Матарам!”

OceanofPDF.com

Глава Седьмая

История Сандипа

VIII

МЫ мужчины, мы короли, мы должны получать свою дань. С тех пор как мы пришли на Землю, мы грабили ее; и чем больше мы требовали, тем больше она подчинялась. С первобытных времен мы, люди, срывали плоды, рубили деревья, вскапывали почву, убивали зверей, птиц и рыб. Со дна моря, из-под земли, из самой пасти смерти, все это было взято, взято и взято - ни один сейф в кладовой Природы не был соблюден или оставлен нетронутым. Единственная радость этой Земли - удовлетворять требования тех, кто является мужчинами. Она стала плодородной, красивой и совершенной благодаря своим бесконечным жертвам ради них. Если бы не это, она затерялась бы в глуши, не зная себя, двери ее сердца были бы закрыты, ее бриллианты и жемчуга никогда не увидели бы света.

Точно так же, одной лишь силой своих притязаний мы, мужчины, раскрыли все скрытые возможности женщин. В процессе самоотдачи нам они когда-либо обретали свое истинное величие. Поскольку им пришлось принести все бриллианты своего счастья и жемчужины своего горя в нашу королевскую сокровищницу, они обрели свое истинное богатство. Итак, для мужчин принимать - значит по-настоящему отдавать; для женщин отдавать - значит по-настоящему приобретать.

Однако требование, которое я только что предъявил Бимале, действительно велико! Сначала я почувствовал угрызения совести; ибо разве это не привычка человеческого ума пребывать в бесцельном конфликте с самим собой? Я подумал, что поставил перед собой слишком трудную задачу. Моим первым побуждением было перезвонить ей и сказать, что я бы предпочел не портить ей жизнь, втягивая ее во все эти неприятности. На мгновение я забыл, что миссия мужчины - быть агрессивным, делать существование женщины плодотворным, разжигая беспокойство в глубине ее пассивности, делать весь мир благословенным, вспенивая неизмеримую бездну страданий! Вот почему руки мужчины такие сильные, его хватка такая твердая. Бимала всем сердцем желала, чтобы я, Сандип, потребовал от нее какой-нибудь великой жертвы — призвал ее на смерть. Как еще она могла быть счастлива? Разве она не ждала все эти томительные годы только возможности выплакать свое сердце — настолько пресыщена она была однообразием своего безмятежного счастья? И поэтому при одном виде меня горизонт ее сердца потемнел от дождевых туч надвигающихся дней страданий. Если я жалею ее и спасаю от ее печалей, то какова же тогда была цель моего рождения мужчиной?

Настоящая причина моих сомнений в том, что я требую денег. Это отдает нищенством, потому что деньги принадлежат мужчине, а не женщине. Вот почему мне пришлось назвать большую цифру. Тысяча или две будут походить на мелкую кражу. Пятьдесят тысяч - это все, что нужно для романтического разбоя. Ах, но богатство действительно должно было принадлежать мне! Так много моих желаний снова и снова останавливались на пути к осуществлению просто из-за нехватки денег. Это мне не идет! Если бы моя судьба была просто несправедливой, это можно было бы простить, но такой дурной вкус непростителен. То, что такой человек, как я, не может собраться с мыслями, чтобы заплатить за квартиру, или должен тщательно пересчитывать монеты за железнодорожный билет среднего класса, — это не просто трудность - это вульгарно!

Столь же очевидно, что отцовские владения Нихила являются для него излишеством. Для него вовсе не было бы неприличным быть бедным. Он бы с радостью впрягся в двойную упряжь неимущей посредственности вместе со своим драгоценным хозяином. Я бы с удовольствием получил, хотя бы раз, возможность потратить около пятидесяти тысяч рупий на служение своей стране и к собственному удовольствию. Я прирожденный набоб, и моя великая мечта - избавиться от этой маски бедности, хотя бы на один день, и увидеть себя в моем истинном обличье. Однако у меня серьезные опасения относительно того, что Бимала когда-нибудь получит эти пятьдесят тысяч рупий в пределах своей досягаемости, и, вероятно, на самом деле в руки попадет только тысяча или две. Да будет так. Мудрый человек довольствуется половиной буханки, или любой ее частью, если уж на то пошло, а не отсутствием хлеба. Я должен вернуться к этим моим личным размышлениям позже. Приходит известие, что меня срочно разыскивают. Что - то пошло не так . . .

Похоже, полиция напала на след человека, который ради нас потопил лодку Мирджан. Он был старым преступником. Они идут по его следу, но у него должны быть слишком опытные руки, чтобы попасться на проболтке. Впрочем, никогда нельзя знать наверняка. У Нихила есть поддержка, и его менеджер, возможно, не сможет поступить по-своему.

“Если у меня будут неприятности, сэр, - сказал управляющий, когда я увидел его, - мне придется втянуть вас в это дело!”

“ Где петля, с помощью которой ты можешь поймать меня? - Спросил я.

- У меня есть твое письмо и несколько писем Амуля Бабу. Я не мог понять, что письмо с пометкой “срочно”, на которое меня поторопили написать ответ, требовалось срочно только для этой цели! Я начинаю узнавать довольно много вещей.

Теперь дело в том, что необходимо подкупить полицию и выплатить Мирджану деньги за его лодку. Также становится очевидным, что большая часть затрат на это наше патриотическое предприятие пойдет в виде прибыли в карманы менеджера Нихила. Однако пока я должен закрыть на это глаза, ибо разве он не кричит "Банде Матарам" так же громко, как и я?

Такого рода работы всегда приходится выполнять с негерметичными сосудами, которые пропускают столько, сколько в них влезает. У каждого из нас есть скрытый запас моральных суждений, и поэтому я уже собирался возмутиться менеджером и занести в свой дневник тираду против ненадежности наших соотечественников. Но, если бог существует, я должен с благодарностью признать ему, что он дал мне ясновидящий разум, который не позволяет ничему внутри или снаружи себя оставаться неясным. Я могу вводить в заблуждение других, но никогда себя. Так что я не мог продолжать злиться.

Все, что истинно, не является ни хорошим, ни плохим, а просто правдой, и это наука. Озеро - это всего лишь остатки воды, которые не были засосаны в землю. Под культом Банде Матарам, как, впрочем, и в основе всех мирских дел, скрывается область слизи, с поглощающей способностью которой необходимо считаться. Менеджер возьмет то, что он хочет; у меня тоже есть свои желания. Эти меньшие потребности составляют часть потребностей великого Дела — лошадь должна быть накормлена, а колеса смазаны, если мы хотим добиться наилучшего прогресса.

Короче говоря, эти деньги у нас должны быть, и как можно скорее. Мы должны брать все, что подвернется под руку, потому что мы не можем позволить себе ждать. Я знаю, что сиюминутное часто поглощает конечное; что пять тысяч рупий сегодня могут задушить в зародыше пятьдесят тысяч рупий завтра. Но я должен принять наказание. Разве я не подшучивал часто над Нихилом, что те, кто идет по пути сдержанности, никогда не знали, что такое жертва? Это мы, жадные люди, должны жертвовать своей жадностью на каждом шагу!

Из главных грехов человека Желание присуще мужчинам, которые есть мужчины, но Заблуждение, свойственное только трусам, мешает им. Потому что заблуждение удерживает их в плену прошлого и будущего, но является тем самым проклятием, которое сбивает их с толку в настоящем. Те, кто всегда прислушивается к зову далекого, пренебрегая зовом неминуемого, подобны Сакунтале [19], поглощенной воспоминаниями о своем возлюбленном. Гость остается незамеченным, и на него нисходит проклятие, лишающее его самого объекта своего желания.

На днях я пожал руку Бималы, и это прикосновение до сих пор будоражит ее разум, так же как оно вибрирует в моем. Ее волнение не должно быть притуплено повторением, ибо тогда то, что сейчас является музыкой, опустится до простого спора. В настоящее время в ее голове нет места для вопроса “почему?” Поэтому я не должен лишать Бималу, одно из тех созданий, для которых иллюзия необходима, ее полного запаса ее.

Что касается меня, то у меня так много других дел, что пока мне придется довольствоваться пеной из кубка страсти. О мужчина желания! Обуздай свою жадность и потренируйся играть на арфе иллюзии до тех пор, пока не сможешь выявить все тонкие нюансы внушения. Сейчас не время осушать чашу до дна.

______

19. Сакунтала, после того как царь, ее возлюбленный, вернулся в свое королевство, пообещав послать за ней, была настолько погружена в мысли о нем, что не услышала зова своего гостя-отшельника. которая вслед за этим проклинала ее, говоря, что объект ее любви совсем забудет о ней. [Пер.].

Наша работа продвигается быстрыми темпами. Но хотя мы кричали до хрипоты, провозглашая мусульман нашими братьями, мы пришли к пониманию, что никогда не сможем полностью привлечь их на нашу сторону. Поэтому их нужно полностью подавить и дать понять, что мы - хозяева. Сейчас они скалят зубы, но однажды они будут танцевать, как ручные медведи, под мелодию, которую мы играем.

“Если идея Объединенной Индии верна, - возражает Нихил, - мусульмане являются ее необходимой частью”.

“Совершенно верно, - сказал я, - но мы должны знать их место и держать их там, иначе они будут постоянно доставлять неприятности”.

- Значит, ты хочешь устроить неприятности, чтобы предотвратить неприятности?

- В чем же тогда заключается ваш план?

- Есть только один хорошо известный способ избежать ссор, - многозначительно сказал Нихил.

Я знаю, что, подобно сказкам, написанным хорошими людьми, рассуждения Нихила всегда заканчиваются моралью. Странно то, что, несмотря на все его знакомство с моральными предписаниями, он все еще верит в них! Он неисправимый школьник. Его единственное достоинство - искренность. Беда таких людей, как он, в том, что они не признают окончательности даже смерти, но всегда устремляют свой взор на будущую жизнь.

Я давно вынашиваю план, который, если бы только я смог его осуществить, поджег бы всю страну. Истинный патриотизм никогда не пробудится в наших соотечественниках, если они не смогут представить себе родину. Мы должны сделать из нее богиню. Мои коллеги сразу поняли, в чем дело. “Давайте придумаем соответствующий образ!” - воскликнули они. “Это никуда не годится, если вы придумаете... это”, - предостерег я их. “Мы должны добиться того, чтобы один из нынешних образов был принят как представляющий страну — поклонение народа должно направляться к нему по глубоко укоренившимся обычаям”.

Но потребности Нихила должны оспариваться даже по этому поводу. “Мы не должны прибегать к помощи иллюзий”, - сказал он мне некоторое время назад,

“за то, что мы считаем истинной причиной”.

- Иллюзии необходимы для низших умов, - сказал я, - и к этому классу принадлежит большая часть мира. Вот почему божества установлены в каждой стране, чтобы поддерживать иллюзии людей, ибо люди слишком хорошо осознают свою слабость”.

“Нет”, - ответил он. “Бог необходим, чтобы рассеять наши иллюзии. Божества, которые поддерживают в них жизнь, - ложные боги”.

“ Ну и что из этого? Если понадобится, нужно призвать даже ложных богов, чтобы не допустить, чтобы работа пострадала. К несчастью для нас, наши иллюзии достаточно живы, но мы не знаем, как заставить их служить нашей цели. Посмотрите на брахманов. Несмотря на то, что мы относимся к ним как к полубогам и неустанно берем пыль с их стоп, они представляют собой силу, растрачиваемую впустую.

“Всегда будет существовать большой класс людей, склонных к пресмыкательству, которых никогда нельзя заставить что-либо сделать, пока они не будут запачканы пылью с чьих-то ног, будь то их головы или спины! Какая жалость, если после того, как все эти века в нашем арсенале хранились брахманы — энергичные и исправные, — их нельзя использовать, чтобы подстегнуть этот сброд во время нашей нужды ”.

Но вбить все это в голову Нихила невозможно. У него такое предубеждение в пользу истины — как будто существует такая объективная реальность! Как часто я пытался объяснить ему, что там, где неправда действительно существует, там она действительно является правдой. Это понимали в нашей стране в прежние времена, и поэтому у них хватило смелости заявить, что для тех, кто мало что понимает, неправда - это правда. Для них, которые могут искренне верить, что их страна - богиня, ее образ будет служить истине. С нашей природой и нашими традициями мы не в состоянии осознать нашу страну такой, какая она есть, но мы легко можем заставить себя поверить в ее образ. Те, кто хочет заниматься реальной работой, не должны игнорировать этот факт.

Нихил только разволновался. “Из-за того, что вы утратили способность идти по пути достижения истины, - воскликнул он, - вы продолжаете ждать какого-то чудесного дарования, которое упадет с небес! Вот почему, когда твоя служба стране просрочена на столетия, все, о чем ты можешь думать, - это сделать из этого образ и протянуть руки в ожидании безвозмездных услуг ”.

“Мы хотим совершить невозможное”, - сказал я. “Поэтому наша страна нуждается в том, чтобы ее превратили в бога”.

“Ты хочешь сказать, что у тебя нет сердца к возможным задачам”, - ответил Нихил. “Все, что уже есть, должно быть оставлено нетронутым; и все же должен быть сверхъестественный результат”:

- Послушай, Нихил, - сказал я наконец, окончательно выведенный из себя.

“То, что вы говорили, достаточно хорошо подходит в качестве моральных уроков. Эти идеи служили своей цели, как молоко для младенцев, на одном этапе эволюции человека, но больше не подойдут, теперь, когда у человека прорезались зубы.

“Разве мы не видим своими глазами, как со всех сторон прорастают вещи, семена которых мы даже не мечтали посеять? Какой силой? Это божество в нашей стране, которое начинает проявляться. Гений эпохи должен придать этому божеству его образ. Гений не спорит, он творит. Я лишь придаю форму тому, что воображает страна.

“ Я распространю слух, что богиня ниспослала мне сон. Я скажу браминам, что они были назначены ее жрецами и что их падение произошло из-за того, что они пренебрегли своим долгом и не следили за надлежащим отправлением ей богослужения. Вы хотите сказать, что я буду говорить неправду? Нет, говорю я, это правда - более того, правда, которую страна так долго ждала услышать из моих уст. Если бы только у меня была возможность передать свое послание, вы бы увидели потрясающий результат”.

“ Чего я боюсь, ” сказал Нихил, - так это того, что моя жизнь ограничена и результат, о котором ты говоришь, не окончательный. Это будет иметь последствия, которые могут проявиться не сразу ”.

“Я стремлюсь только к результату, - сказал я, - который принадлежит сегодняшнему дню”.

- Результат, к которому я стремлюсь, - ответил Нихил, - принадлежит всему времени.

Возможно, Нихилу и достался величайший дар Бенгалии — воображение, но он позволил экзотической добросовестности затмить и почти убить его. Только взгляните на поклонение Дурге, которое Бенгалия вознесла на такие высоты. Это одно из ее величайших достижений. Я могу поклясться, что Дурга - политическая богиня и была задумана как образ Шакти патриотизма в те дни, когда Бенгалия молилась об избавлении от мусульманского господства. Какой еще провинции Индии удалось придать такое замечательное визуальное выражение идеалу своих поисков?

Ничто так убедительно не свидетельствовало об утрате Нихилом божественного дара воображения, как его ответ мне. “Во времена мусульманского господства, - сказал он, - маратхи и сикхи просили фрукты с рук, которые они сами брали в руки. Бенгалиец довольствовался тем, что вкладывал оружие в руки своей богини и бормотал ей заклинания; и поскольку его страна на самом деле не была богиней, единственным плодом, который он получал, были отрубленные головы козлов и буйволов, приносимых в жертву. В тот день, когда мы будем стремиться к благу страны на пути праведности, Тот, кто больше нашей страны, дарует нам истинный плод”.

Самое печальное во всем этом то, что слова Нихила звучат так прекрасно, когда они изложены на бумаге. Мои слова, однако, предназначены не для того, чтобы быть записанными на бумаге, а для того, чтобы быть вбитыми в сердце страны. Пандит записывает свой Трактат о сельском хозяйстве типографской краской, но земледелец острием своего плуга глубоко впечатывает свои усилия в почву.

Когда я в следующий раз увидел Бималу, я без лишних слов высоко поднял свой ключ. “Были ли мы способны, - начал я, - верить всем своим сердцем в бога, для поклонения которому мы были рождены все эти миллионы лет, пока он действительно не стал видимым для нас?

“Как часто я говорил вам, - продолжал я, - что, если бы я не видел вас, я никогда бы не узнал всю свою страну как Единое Целое. Я еще не знаю, правильно ли вы меня поняли. Боги невидимы только на своих небесах — на земле они являют себя смертным”.

Бимала как-то странно посмотрела на меня и серьезно ответила: “Действительно, я понимаю тебя, Сандип”. Это был первый раз, когда она назвала меня просто Сандип.

“Кришна, ” продолжал я, “ которого Арджуна обычно знал только как возницу своей колесницы, также имел Свой вселенский аспект, о котором Арджуне тоже однажды было видение, и в тот день он увидел Истину. Я видел ваш Универсальный Аспект в моей стране. Ганг и Брахмапутра - это золотые цепи, которые обвиваются вокруг твоей шеи; на опушках лесов на дальних берегах темных вод реки я видел твои ресницы, потемневшие от кашля; изменчивый блеск твоего сари колышется для меня в игре света и тени среди колышущихся побегов зеленой кукурузы; и палящий летний зной, от которого все небо лежит, задыхаясь, как лев с красным языком в пустыне, - это не что иное, как твое жестокое сияние.

“Поскольку богиня удостоила своего почитателя своим присутствием в таком чудесном обличье, я должен провозгласить ее поклонение по всей нашей земле, и тогда страна обретет новую жизнь. ‘Твой образ создаем мы в храме за храмом’. [20] Но наш народ еще не полностью осознал это. Поэтому я хотел бы призвать их от твоего имени и предложить для поклонения образ, от веры в который никто не сможет отказаться. О, дай мне это благо, эту силу”.

Веки Бималы опустились, и она застыла на своем месте, как каменная фигура. Если бы я продолжил, она бы впала в транс. Когда я замолчал, она широко открыла глаза и прошептала с неподвижным взглядом, как будто все еще ошеломленная: “О Путник на пути Разрушения! Кто там может остановить твой прогресс? Разве я не вижу, что никто не встанет на пути твоих желаний? Короли возложат свои короны к твоим ногам; богатые поспешат открыть свои сокровища, чтобы ты принял их; те, у кого нет ничего другого, будут умолять позволить им пожертвовать своими жизнями. О мой король, мой бог! Что ты увидел во мне, я не знаю, но я увидел безмерность твоего величия в своем сердце. Кто я, что я такое в его присутствии? Ах, ужасная сила Опустошения! Я никогда не смогу жить по-настоящему, пока это не убьет меня окончательно! Я больше не могу этого выносить, мое сердце разрывается!”

Бимала соскользнула со своего места и упала к моим ногам, обхватив их руками, а потом рыдала, и рыдала, и рыдала.

Это действительно гипноз — очарование, способное подчинить мир! Ни материалов, ни оружия — просто иллюзия неотразимого внушения. Кто сказал, что “Истина восторжествует”?” [21] В конце концов, заблуждение победит. Бенгалиец понял это, когда задумал изображение десятирукой богини верхом на своем льве и распространил поклонение ей по всей стране. Теперь Бенгалия должна создать новый образ, чтобы очаровать и покорить мир. Банде Матарам!

Я осторожно усадил Бималу обратно в кресло и, чтобы не вызвать никакой реакции, начал снова, не теряя времени: “Королева! Божественная Мать возложила на меня обязанность установить поклонение ей на земле. Но, увы, я беден!”

Бимала все еще покраснела, ее глаза затуманились, ее акцент был сильным, когда она ответила: “Ты бедный? Разве все, что есть у каждого, не твое? Для чего мои шкатулки полны драгоценностей? Забери у меня все мое золото и драгоценные камни для своего поклонения. Они мне ни к чему!”

Однажды Бимала уже предлагала свои украшения. Обычно у меня нет привычки рисовать линии, но я почувствовала, что должна провести черту здесь. [22] Я знаю, почему я испытываю эту нерешительность. Мужчине подобает дарить украшения женщине; снимать их с нее ранит его мужественность.

Но я должен забыть о себе. Принимаю ли я их? Они предназначены для Божественной Матери, чтобы быть излитыми в поклонении к ее ногам. О, но это должна быть грандиозная церемония поклонения, какой страна никогда раньше не видела. Это должно стать вехой в нашей истории. Это будет моим высшим наследием нации. Невежественные люди поклоняются богам. Я, Сандип, создам их.

Но все это далеко не так. А как насчет срочного? По крайней мере, три тысячи совершенно необходимы — пяти тысяч вполне хватило бы. Но как, черт возьми, я могу упоминать о деньгах после того высокого полета, который мы только что совершили? И все же время дорого!

Я подавила все колебания, когда вскочила и сделала решительный шаг: “Королева! Наш кошелек пуст, наша работа вот-вот прекратится!”

Бимала поморщилась. Я видел, что она думает об этих невозможных пятидесяти тысячах рупий. Какой груз, должно быть, она несла в своей груди, возможно, борясь с ним бессонными ночами! Чем еще она могла выразить свое любящее поклонение? Лишенная возможности предложить свое сердце к моим ногам, она страстно желает сделать эту сумму денег, такую безнадежно большую для нее, носительницей своих заточенных чувств. Мысль о том, через что она, должно быть, прошла, причиняет мне острую боль; потому что теперь она полностью моя. Мучительный процесс вырывания растения с корнем закончен. Теперь нужен только тщательный уход и лелеяние.

“ Королева! ” воскликнул я. - эти пятьдесят тысяч рупий сейчас не особенно нужны. Я подсчитал, что в настоящее время хватит пяти тысяч или даже трех.

Облегчение заставило ее сердце подпрыгнуть. “Я принесу тебе пять тысяч”, — сказала она тоном, который казался взрывом песни - песни, которую пела Радхика из "вайшнавской лирики":

Вплету ли я в волосы своему любимому

Цветок, равного которому нет в трех мирах!

— это та же мелодия, та же песня: я принесу пять тысяч! Этот цветок я вплету в свои волосы!

Узкая сдержанность флейты подчеркивает это качество песни. Я не должен позволить давлению чрезмерной жадности раздавить тростинку, ибо тогда, как я боюсь, музыка уступит место вопросам “Зачем?” “Зачем так много?” “Как мне получить это?" — ни одно слово из которого не будет рифмоваться с тем, что пела Радхика! Итак, как я уже говорил, реальна только иллюзия — это сама флейта, в то время как истина - всего лишь ее пустое дупло. В последнее время Нихил почувствовал вкус этой чистой пустоты — это видно по его лицу, и это причиняет боль даже мне. Но это было хвастовство Нихила, что он хотел знать Правду, в то время как мое было то, что я никогда не выпущу иллюзию из своих рук. Каждый был подобран по своему вкусу, так зачем жаловаться?

Чтобы сохранить в сердце Бималы атмосферу разреженного идеализма, я прервал все дальнейшие разговоры о пяти тысячах рупий. Я вернулся к богине, уничтожающей демонов, и ее поклонению. Когда должна была состояться церемония и где? В Руимари, во владениях Нихила, ежегодно проводится большая ярмарка, на которую собираются сотни тысяч паломников. Это было бы великолепное место для начала поклонения нашей богине!

Бимала преисполнилась энтузиазма. Это не было сожжением чужеземной ткани или народных закромов, так что даже Нихил не мог возражать — так думала она. Но про себя я улыбнулся. Как мало эти два человека, которые были вместе днем и ночью целых девять лет, знают друг о друге! Возможно, они кое-что знают о своей домашней жизни, но когда дело доходит до внешних забот, они полностью теряются в догадках. Они лелеяли веру в то, что гармония дома с внешним миром идеальна. Сегодня они осознают, какой ценой им это обошлось, что уже слишком поздно исправлять то, чем они пренебрегали годами, и стремятся привести их в соответствие уже сейчас.

Какое это имеет значение? Пусть те, кто совершил ошибку, поймут свою ошибку, столкнувшись с миром. Зачем мне беспокоиться об их бедственном положении? В настоящее время я нахожу утомительным удерживать Бималу в воздухе гораздо дольше, подобно воздушному шару, находящемуся в плену, в неземных областях. Мне лучше покончить с этим делом.

Когда Бимала поднялся, чтобы уйти, и направился к двери, я заметил в своей самой небрежной манере: “Итак, о деньгах... ”

Бимала остановилась и, обернувшись, сказала: “По истечении месяца, когда наступит срок выплаты наших личных пособий ...”

- Боюсь, это было бы слишком поздно.

- Тогда когда ты этого хочешь?

-Завтра.

- Завтра ты получишь это.

______

20. Строка из национальной песни Банкима Чаттерджи "Банде Матарам".

21. Цитата из Упанишад.

22. С украшениями, которые носят женщины в Бенгалии, связан целый мир чувств.

Они не просто свидетельствуют о любви и уважении дарителя, но и их ношение символизирует все самое ценное в браке — постоянную заботу о благополучии мужа, успешное выполнение материальных и духовных обязанностей по ведению домашнего хозяйства, вверенного ее попечению. Когда муж умирает и ответственность за домашнее хозяйство переходит из рук в руки, все украшения сбрасываются в знак отказа вдовы от мирских забот. В любое другое время отказ от подарков всегда является признаком крайнего горя и как таковой остро взывает к рыцарскому чувству любого бенгальца, который может случайно стать свидетелем этого [Пер.].

OceanofPDF.com

Глава Восьмая

История Нихила

В местных газетах начали появляться статьи и письма против меня; мне сказали, что за этим последуют карикатуры и пасквили. Повсюду брызжут струи остроумия и юмора, и распространяемая таким образом ложь сотрясает всю страну. Они знают, что монополия на забрасывание грязью принадлежит им, и ни в чем не повинный прохожий не сможет уйти незапятнанным.

Они говорят, что жители моих поместий, от высших до низших, поддерживают Свадеши, но они не осмеливаются заявить о себе из страха передо мной. Те немногие, кто был достаточно храбр, чтобы бросить мне вызов, ощутили всю суровость моих преследований. Я состою в тайном сговоре с полицией и поддерживаю частную связь с мировым судьей, и мои отчаянные попытки добавить иностранный титул, заработанный мною самим, к тому, который я унаследовал, как полагают, не пропадут даром.

С другой стороны, газеты полны восхвалений этих преданных сынов родины, заминдаров Кунду и Чакраварти. Если бы только, говорят они, в стране было еще несколько таких стойких патриотов, заводам Манчестера пришлось бы затрубить свою собственную панихиду по Банде Матарам.

Затем приходит письмо, написанное кроваво-красными чернилами, в котором приводится список предателей-заминдаров, чьи сокровищницы были сожжены дотла из-за их неспособности поддержать Общее Дело. Далее говорится, что Священный Огонь был пробужден для выполнения своей священной функции очищения страны; и другие учреждения также работают над тем, чтобы те, кто не являются истинными сынами родины, перестали загромождать ее колени. Подпись - очевидный псевдоним.

Я понял, что это дело рук наших местных студентов. Поэтому я послал за некоторыми из них и показал им письмо.

Студент бакалавриата серьезно сообщил мне, что они также слышали о создании группы отчаянных патриотов, которые ни перед чем не остановятся, чтобы устранить все препятствия на пути к успеху Свадеши.

“Если, - сказал я, - хотя бы один из наших соотечественников уступит этим властным головорезам, это действительно будет поражением для страны!”

“Мы не понимаем тебя, Махараджа”, - сказал студент-историк. “Наша страна, — попытался я объяснить, - оказалась на пороге смерти из-за чистого страха - от страха перед богами до страха перед полицией; и если вы во имя свободы внушаете страх перед каким-то другим пугалом, как бы оно ни называлось; если вы хотите поднять свой победоносный штандарт над трусостью страны посредством откровенного угнетения, тогда ни один истинный любитель страны не сможет склониться перед вашим решением”.

- Есть ли какая-нибудь страна, сэр, - продолжал студент-историк, - где подчинение правительству не вызвано страхом?

“Свобода, которая существует в любой стране, - ответил я, “ может быть измерена масштабами этого царства страха. Там, где его угроза ограничивается теми, кто причиняет вред или грабит, там правительство может утверждать, что освободило человека от насилия со стороны человека. Но если страх должен регулировать, как люди должны одеваться, где они должны торговать или что они должны есть, тогда свобода воли человека полностью игнорируется, а мужественность уничтожается под корень ”.

“Разве подобное принуждение индивидуальной воли не наблюдается и в других странах?” - продолжил студент-историк.

“ Кто это отрицает? - воскликнул я. “Но в каждой стране человек разрушал себя до такой степени, что позволял процветать рабству”.

“Разве это скорее не показывает, — вмешался магистр искусств, - что торговля рабством присуща человеку - фундаментальный факт его природы?”

“Сандип Бабу все разъяснил”, - сказал выпускник. “Он привел нам пример Хариша Кунду, вашего соседнего заминдара. Из его поместий вы не сможете выудить ни грамма иностранной соли. Почему? Потому что он всегда правил железной рукой. Для тех, кто по природе своей рабы, отсутствие сильного хозяина - величайшее из всех бедствий”.

“Почему, сэр? — вмешался студент. - Разве вы не слышали о буйном арендаторе Чакраварти, другом заминдаре поблизости, - как над ним издевались, пока он не оказался в крайней нужде?” Когда, наконец, ему стало нечего есть, он начал продавать серебряные украшения своей жены, но никто не осмеливался их покупать. Тогда менеджер Чакраварти предложил ему пять рупий за лот. Они стоили больше тридцати, но ему пришлось согласиться или умереть с голоду. Забрав у него сверток, менеджер хладнокровно сказал, что эти пять рупий будут зачислены в счет его арендной платы! После этого нам захотелось больше не иметь ничего общего с Чакраварти или его менеджером, но Сандип Бабу сказал нам, что если мы выбросим всех живых людей, то у нас останутся только трупы с мест сожжения, с которыми можно будет продолжать работу! Эти живые люди, указал он, знают, чего они хотят и как этого добиться — они прирожденные правители. Те, кто не знает, как желать для себя, должны жить в соответствии с желаниями таких людей или умереть благодаря им. Сандип Бабу противопоставлял их — Кунду и Чакраварти - тебе, Махараджа. ”Вам, - сказал он, - несмотря на все ваши благие намерения, никогда не удастся посадить Свадеши на своей территории".

“Это мое желание, ” сказал я, - посадить нечто большее, чем Свадеши. Мне нужны не мертвые бревна, а живые деревья, и им потребуется время, чтобы вырасти ”.

“Боюсь, сэр, - усмехнулся студент-историк, - что вы не получите ни бревна, ни дерева. Сандип Бабу справедливо учит, что для того, чтобы получить, нужно урвать. Всем нам требуется некоторое время, чтобы научиться этому, потому что это противоречит тому, чему нас учили в школе. Я видел своими собственными глазами, что, когда сборщик арендной платы у Хариша Кунду обнаружил, что у одного из арендаторов нет ничего, что можно было бы продать, чтобы заплатить за квартиру, его заставили продать свою молодую жену! Недостатка в покупателях не было, и требование заминдара было удовлетворено. Говорю вам, сэр, вид страдания этого человека не давал мне спать целыми ночами! Но, почувствовав это так, как почувствовал я, я понял, что человек, который знает, как получить деньги, за которыми он гонится, даже продав жену своего должника, лучше меня. Признаюсь, это выше моих сил — я слабак, мои глаза наполняются слезами. Если кто-то и может спасти нашу страну, так это эти Кунду, эти Чакраварти и их чиновники!”

Я был потрясен до глубины души. “Если то, что вы говорите, правда, - воскликнул я, - я ясно вижу, что это должно быть единственной попыткой в моей жизни - спасти страну от этих самых Кунду, Чакраварти и чиновников. Рабство, въевшееся в самые наши кости, при такой возможности вырывается наружу в виде ужасающей тирании. Вы так привыкли подчиняться господству через страх, что пришли к убеждению, что заставлять других подчиняться - это своего рода религия. Я буду бороться с этой слабостью, с этой чудовищной жестокостью!” Эти вещи, которые так просты для обычных людей, так извращаются в умах наших бакалавров и магистров, единственная цель которых в исторических измышлениях, кажется, состоит в том, чтобы исказить правду!

Я беспокоюсь о фальшивой тете Панчу. Опровергнуть ее будет трудно, потому что, хотя свидетелей реального события может быть мало или даже их не хватает, всегда можно собрать бесчисленные доказательства того, чего не происходило. Цель этого шага, очевидно, состоит в том, чтобы отложить продажу мне холдинга Panchu's holding. Не имея другого выхода, я подумывал о том, чтобы позволить Панчу постоянно проживать в моих владениях и построить ему коттедж на этой территории. Но мой хозяин этого не допустил. "Я не должен был бы так легко поддаваться этой гнусной тактике", - возразил он и предложил заняться этим делом самому.

“ Вы, сэр! - Воскликнул я, изрядно удивленный.

- Да, я, - повторил он.

Я совершенно ясно не представлял, что мой хозяин мог бы сделать, чтобы противодействовать этим юридическим махинациям. В тот вечер, в то время, когда он обычно приходил ко мне, он не появился. На мои расспросы его слуга сказал, что он ушел из дома с несколькими вещами, упакованными в небольшой сундук, и постельными принадлежностями, сказав, что вернется через несколько дней. Я подумал, что он, возможно, отправился на поиски свидетелей в деревню дяди Панчу. Однако в том случае так оно и было. уверен , что его поиски были бы безнадежными . . .

Днем я забываюсь в своей работе. По мере того, как день подходит к концу, краски неба становятся мутными, как и чувства моего разума. В этом мире есть много людей, чьи умы обитают в кирпичных домах - они могут позволить себе игнорировать то, что называется внешним миром. Но мой разум живет под деревьями на открытом воздухе, непосредственно воспринимает послания, приносимые свободными ветрами, и откликается от всего сердца на все музыкальные ритмы света и тьмы.

Пока день ясен и мир в погоне за своими бесчисленными задачами толпится вокруг, кажется, что в моей жизни больше ничего не нужно. Но когда краски неба исчезают и жалюзи опускаются на небесных окнах, тогда мое сердце говорит мне, что вечер наступает только для того, чтобы отгородиться от мира, отметить время, когда темнота должна быть заполнена Единым. Это цель, ради которой сговариваются земля, небо и воды, и я не могу заставить себя отказаться от принятия ее значения. Поэтому, когда мрак сгущается над миром, подобно взгляду темных глаз возлюбленной, тогда все мое существо говорит мне, что работа сама по себе не может быть правдой жизни, что работа - это не все и не конечная цель человека, ибо человек не просто раб, даже если рабство Истинно и Благое.

Увы, Нихил, неужели ты навсегда расстался с тем своим "я", которое раньше было свободным при свете звезд, чтобы погрузиться в бесконечные глубины ночной тьмы после того, как дневная работа была сделана? Как ужасно одинок тот, кому не хватает общения среди многообразия жизни.

На днях, когда полдень достиг точки пересечения дня и ночи, у меня не было ни работы, ни желания работать, и не было моего учителя, который составил бы мне компанию. С моим пустым, дрейфующим сердцем, жаждущим зацепиться за что-нибудь, я направила свои шаги к внутренним садам. Я очень любила хризантемы, и у меня были ряды их всех сортов в горшках у одной из садовых стен. Когда они были в цвету, это выглядело как зеленая волна, разбивающаяся о радужную пену. Прошло некоторое время с тех пор, как я в последний раз была в этой части сада, и меня охватило радостное предвкушение встречи со своими хризантемами после нашей долгой разлуки.

Когда я вошел, полная луна только что выглянула из-за стены, и ее косые лучи оставили ее подножие в глубокой тени. Казалось, она подошла на цыпочках сзади и прикрыла глаза от темноты, озорно улыбаясь. Когда я подошел к клумбе с хризантемами, я увидел фигуру, распростертую на траве впереди. Мое сердце внезапно глухо забилось. Фигура, вздрогнув, тоже села при моих шагах.

Что было делать дальше? Я задавался вопросом, стоит ли поспешно отступать. Бимала, несомненно, тоже искал какой-нибудь способ сбежать. Но уходить было так же неловко, как и оставаться! Прежде чем я успел принять решение, Бимала встала, натянула через голову край своего сари и направилась во внутренние покои.

Этой короткой паузы было достаточно, чтобы я осознал жестокий груз страданий Бималы. Жалобы на мою собственную жизнь исчезли в одно мгновение. Я позвал: “Бимала!”

Она вздрогнула и остановилась, но не обернулась. Я обошел вокруг и встал перед ней. Ее лицо было в тени, лунный свет падал на мое. Ее глаза были опущены, руки сжаты.

“Бимала, ” сказал я, - почему я должен стремиться удержать тебя в моей закрытой клетке? Разве я не знаю, что таким образом ты не можешь не тосковать и не унывать?”

Она стояла неподвижно, не поднимая глаз и не произнося ни слова.

“ Я знаю, - продолжал я, - что, если я буду настаивать на том, чтобы держать тебя в кандалах, вся моя жизнь превратится в сплошную железную цепь. Какое удовольствие это может доставить мне?”

Она по-прежнему молчала.

“Итак, ” заключил я, “ я говорю тебе правду, Бимала, ты свободен. Кем бы я ни был для тебя, я отказываюсь быть твоими оковами”. С этими словами я удалился во внешние покои.

Нет, нет, это не было ни великодушным порывом, ни безразличием. Я просто пришел к пониманию, что никогда не стану свободным, пока не смогу освободиться. Пытаться сохранить Бималу в качестве гирлянды у себя на шее означало бы продолжать держать тяжесть на сердце. Разве я не молился изо всех сил, чтобы, если счастье не может быть моим, пусть оно уйдет; если горе должно стать моим уделом, пусть оно придет; но пусть меня не держат в рабстве? Цепляться за то, что не соответствует действительности, как если бы это было правдой, значит только душить себя. Да буду я спасен от такого саморазрушения.

Войдя в свою комнату, я обнаружил, что мой учитель ждет меня там. Мои взволнованные чувства все еще бушевали во мне. “Свобода, сэр, ” начал я бесцеремонно, без приветствия или вопроса, - свобода - это самое большое, что есть у человека. Ничто не может сравниться с ней — совсем ничто!”

Удивленный моей вспышкой, мой учитель молча посмотрел на меня.

“Из книг ничего не поймешь”, - продолжал я. “Мы читаем в Священных Писаниях, что наши желания - это узы, сковывающие нас так же, как и других. Но такие слова сами по себе так пусты. Только когда мы доходим до того, что выпускаем птицу из клетки, мы можем осознать, насколько свободными нас сделала птица. Что бы мы ни посадили в клетку, оно сковывает нас желанием, узы которого крепче железных цепей. Говорю вам, сэр, это как раз то, чего мир не смог понять. Все они стремятся изменить что-то вне себя. Но реформы нужны только в собственных желаниях, нигде больше, нигде больше!”

“Мы думаем, — сказал он, - что мы сами себе хозяева, когда получаем в свои руки объект нашего желания, но на самом деле мы сами себе хозяева только тогда, когда способны выбросить свои желания из головы”.

“Когда мы облекаем все это в слова, сэр, ” продолжал я, “ это звучит как какое-то бессмысленное предписание, но когда мы осознаем хотя бы малую его часть, мы обнаруживаем, что это амрита, которую боги выпили и стали бессмертными. Мы не можем увидеть Красоту, пока не отпустим ее. Мир покорил Будда, а не Александр — это неправда, если изложить это сухой прозой — о, когда же мы сможем воспеть это? Когда все эти самые сокровенные истины Вселенной хлынут со страниц печатных книг и выплеснутся священным потоком, подобным Гангу из Ганготри?”

Мне внезапно напомнили об отсутствии моего учителя в течение последних нескольких дней и о моем невежестве относительно его причины. Я почувствовал себя несколько глупо, когда спросил его: “А где вы были все это время, сэр?”

“Остаюсь с Панчу”, - ответил он.

“В самом деле!” Воскликнул я. “Ты был там все эти дни?”

“ Да. Я хотел прийти к взаимопониманию с женщиной, которая называет себя его тетей. Она с трудом могла поверить, что среди благородных людей может быть такой странный персонаж, как тот, кто искал их гостеприимства. Когда она поняла, что я действительно собираюсь остаться, ей стало немного стыдно за себя. ‘Мама, - сказал я, - ты не избавишься от меня, даже если будешь меня оскорблять! И пока я остаюсь, Панчу тоже остается. Ибо ты понимаешь, не так ли, что я не могу стоять в стороне и смотреть, как его малютки, оставшиеся без матери, отправляются на улицы?"

“Она слушала мои выступления в таком напряжении пару дней, не говоря ни "да", ни "нет". Этим утром я застал ее за тем, как она перевязывала свои узлы. ‘Мы возвращаемся в Бриндабан", - сказала она. ‘Позвольте нам оплатить наши расходы на дорогу’. Я знал, что она не поедет в Бриндабан, а также, что стоимость ее путешествия будет значительной. Поэтому я пришел к тебе.

“Требуемая стоимость будет оплачена”, - сказал я.

“ Старуха неплохая, ” задумчиво продолжал мой хозяин. Панчу не был уверен в ее касте и не позволял ей прикасаться к кувшину с водой или вообще к чему-либо из своих вещей. Поэтому они постоянно ссорились. Когда она обнаружила, что я не возражаю против ее прикосновений, она преданно заботилась обо мне. Она великолепно готовит!

“ Но все остатки уважения Панчу ко мне исчезли! До последнего он думал, что я, по крайней мере, простой человек. Но вот я был здесь, без зазрения совести рискуя своей кастой, чтобы завоевать расположение старухи для достижения своей цели. Если бы я попытался обвести ее вокруг пальца, обучая свидетеля на суде, это было бы совсем другое дело. На тактику следует отвечать тактикой. Но хитрость в ущерб православию - это больше, чем он может вынести!

“ В любом случае, я должен остаться на несколько дней у Панчу даже после того, как женщина уедет, потому что Хариш Кунду может затеять какую-нибудь дьявольщину. Он говорил своим спутникам, что был доволен тем, что обеспечил Панчу тетей, но я пошел на все, чтобы обеспечить его отцом. Теперь он хотел бы посмотреть, сколько его отцов смогут спасти его!”

“Возможно, нам удастся спасти его, а возможно, и нет, - сказал я. - но если мы погибнем в попытке спасти страну от тысячи и одной ловушки — религии, обычаев и эгоизма, — которую эти люди усердно распространяют, мы, по крайней мере, умрем счастливыми”.

История Бималы

XIV

Кто бы мог подумать, что так много всего произойдет в этой единственной жизни? У меня такое чувство, словно я прошла через целую серию рождений, время летело так быстро, что я вообще не чувствовала его движения, пока на днях не испытала шок.

Я знала, что между нами возникнут разногласия, когда решила попросить своего мужа запретить импортные товары с нашего рынка. Но я был твердо убежден, что мне не нужно было отвечать аргументом на аргумент, потому что магия витала в самом воздухе вокруг меня. Разве такой великий человек, как Сандип, не пал беспомощно к моим ногам, подобно волне могучего моря, разбивающейся о берег? Звал ли я его? Нет, это было вызвано моим волшебным заклинанием. И Амуля, бедный дорогой мальчик, когда он впервые пришел ко мне — как течение его жизни вспыхнуло красками, как река на рассвете! Я действительно понял, что чувствует богиня, когда смотрит на сияющее лицо своего приверженца.

С уверенностью, порожденной этими доказательствами моей силы, я была готова встретить своего мужа, как тучу, пронизанную молнией. Но что же произошло? Никогда за все эти девять лет я не видел такого отстраненного, обезумевшего взгляда в его глазах — как небо пустыни, — в котором не было ни собственной милосердной влаги, ни даже отражения цвета от того, на что оно смотрело. Я бы испытала огромное облегчение, если бы его гнев выплеснулся наружу! Но я не могла найти в нем ничего, к чему могла бы прикоснуться. Я чувствовал себя таким же нереальным, как сон — сон, от которого останется только чернота ночи, когда все закончится.

В прежние времена я завидовала своей невестке из-за ее красоты. Тогда я привыкла чувствовать, что Провидение не дало мне никакой собственной силы, что вся моя сила заключалась в любви, которую дарил мне мой муж. Теперь, когда я до дна осушил чашу власти и не мог обойтись без ее опьянения, я внезапно обнаружил, что она разбилась вдребезги у моих ног, не оставив мне ничего, ради чего стоило бы жить.

Как лихорадочно я сидела, укладывая волосы в тот день. О, позор, позор мне, полный позор! Моя невестка, проходя мимо, воскликнула: “Ага, Чхота Рани! Кажется, твои волосы вот-вот растреплются. Не позволяй этому увлечь тебя с головой”.

А потом, на днях в саду, как легко моему мужу было сказать мне, что он освободил меня! Но может ли свобода — пустая свобода — быть дана и взята так легко, как все это? Это все равно что выпустить рыбу на волю в небе — ибо как я могу двигаться или жить вне атмосферы любящей заботы, которая всегда поддерживала меня?

Когда я сегодня вошла в свою комнату, я увидела только мебель — только спинку кровати, только зеркало, только вешалку для одежды - а не всепроникающее сердце, которое раньше было здесь, над всем. Вместо этого была свобода, только свобода, пустота! Пересохший ручей с обнаженными камнями и галькой. Никаких чувств, только мебель!

Когда я пришел в состояние крайнего замешательства, задаваясь вопросом, осталось ли в моей жизни что-нибудь настоящее и где это могло быть, я снова случайно встретил Сандипа. Затем жизнь столкнулась с жизнью, и искры полетели тем же старым способом. Здесь была правда — безудержная правда, — которая ворвалась внутрь и перелила все границы, правда, которая была в тысячу раз правдивее, чем Бара Рани с ее служанкой Тако и ее глупыми песенками, и все остальные, кто болтал, смеялся и бродил вокруг ...

“Пятьдесят тысяч!” Сандип потребовал.

“Что такое пятьдесят тысяч?” - кричало мое опьяненное сердце. “Ты получишь их!”

Как это получить, где это достать, были второстепенные моменты, из-за которых не стоило беспокоиться. Посмотри на меня. Разве я не поднялся в одно мгновение из своего ничтожества на высоту над всем? Так и все вещи придут по моему первому зову. Я добьюсь этого, добьюсь, добьюсь — не может быть никаких сомнений.

Таким образом я на днях покинул Сандип. Затем, когда я огляделся вокруг, где же оно было — дерево изобилия? О, почему этот внешний мир так оскорбляет сердце?

И все же я должен получить это; как, мне все равно; ибо греха быть не может. Грех заражает только слабых; я со своей Шакти вне его досягаемости. Только простолюдин может быть вором, король побеждает и забирает свою законную добычу ... Я должен выяснить, где находится казна, кто принимает деньги, кто их охраняет.

Я провел полночи, стоя на внешней веранде и вглядываясь в ряд офисных зданий. Но как вырвать эти пятьдесят тысяч рупий из лап этих железных прутьев? Если бы с помощью какого—нибудь мантрама я мог заставить всех этих охранников упасть замертво на своих местах, я бы не колебался - таким безжалостным я себя чувствовал!

Но в то время как целая банда разбойников, казалось, танцевала военный танец в бурлящем мозгу своей Рани, великий дом Раджасов спал в мире. Часовой гонг звучал час за часом, а небо над головой безмятежно взирало на происходящее.

Наконец я послал за Амулей.

“Для Дела нужны деньги”, - сказал я ему. “Вы не можете получить их из казначейства?”

“Почему бы и нет?” - сказал он, выпятив грудь.

Увы! разве я не сказал “Почему бы и нет” Сандипу точно так же? Уверенность бедняги не могла пробудить в моем сознании никаких надежд.

- И как ты это сделаешь? - Спросил я.

Дикие планы, которые он начал вынашивать, вряд ли выдержали бы повторения за пределами страниц "ужасного пенни".

“Нет, Амуля, - строго сказал я, - ты не должна вести себя по-детски”.

“Очень хорошо, тогда, - сказал он, - позволь мне подкупить этих сторожей”.

“Откуда взять деньги?”

“Я могу ограбить базар”, - выпалил он, не моргнув глазом.

“ Оставь все это в покое. У меня есть украшения, они подойдут.

“Но, - сказал Амуля, - мне кажется, что кассира невозможно подкупить. Не бери в голову, есть другой, более простой способ.

- Что это? - спросил я.

- Зачем тебе это слышать? Это довольно просто.

- И все же я хотел бы знать.

Амуля пошарил в кармане своей туники и вытащил сначала небольшое издание "Гиты", которое положил на стол, а затем маленький пистолет, который показал мне, но больше ничего не сказал.

Ужас! Ему не потребовалось и секунды, чтобы решиться убить нашего старого доброго кассира! [23] Глядя на его открытое лицо, никто бы не подумал, что он способен обидеть муху, но насколько иными были слова, слетевшие с его губ. Было ясно, что место кассира в мире ничего реального для него не значило; это была просто пустота, безжизненная, лишенная чувств, с обычными фразами из Гиты - Кто убивает тело, тот не убивает ничего!

“Что ты имеешь в виду, Амуля?” - Что ты имеешь в виду? - воскликнул я наконец. - Разве ты не знаешь, что у милого старика есть жена и дети и что он ...

“ Где нам найти мужчин, у которых нет жен и детей? он перебил: “Послушай, Махарани, то, что мы называем жалостью, в сущности, всего лишь жалость к самим себе. Мы не можем ранить наши собственные нежные инстинкты, и поэтому мы вообще не наносим ударов — настоящая жалость! Верх трусости!”

Услышав фразы Сандипа из уст этого простого мальчика, я был ошеломлен. Он был таким восхитительно, очаровательно незрелым — из того возраста, когда в добро еще можно верить как в добро, из того возраста, когда человек действительно живет и растет. Во мне проснулась Мать.

Для меня больше не существовало ни хорошего, ни плохого — только смерть, прекрасная манящая смерть. Но услышать, как этот юноша спокойно говорит об убийстве безобидного старика как о правильном поступке, заставило меня содрогнуться всем телом. Чем яснее я видел, что в его сердце нет греха, тем ужаснее казался мне грех его слов. Мне казалось, что я вижу грех родителей, павших на невинное дитя.

Вид его огромных глаз, сияющих верой и энтузиазмом, тронул меня за живое. Очарованный, он направлялся прямо в пасть питона, из которой, попав туда, возврата не было. Как ему было спастись? Почему моя страна хоть раз не станет настоящей Матерью — не прижмет его к своей груди и не воскликнет: “О, дитя мое, дитя мое, какая польза от того, что ты спасешь меня, если так случится, что я не смогу спасти тебя?”

Я знаю, я знаю, что вся Власть на земле возрастает благодаря договору с сатаной. Но Мать здесь, хотя и одна, чтобы презирать этот дьявольский прогресс и противостоять ему. Мать заботится не о простом успехе, каким бы великим он ни был — она хочет давать жизнь, спасать жизнь. Сама моя душа сегодня протягивает свои руки в страстном желании спасти этого ребенка.

Некоторое время назад я предложила ему ограбление. Что бы я сейчас ни сказала против этого, это будет списано на женскую слабость. Они любят нашу слабость только тогда, когда она затягивает мир в свои сети!

“Тебе вообще ничего не нужно делать, Амуля, я позабочусь о деньгах”, - сказал я ему наконец. Когда он почти дошел до двери, я окликнул его.

“ Амуля, - сказал я, - я твоя старшая сестра. Сегодня не День Братьев [24] по календарю, но все дни в году на самом деле являются Днями Братьев. Да пребудет с вами мое благословение, да хранит вас Бог всегда”.

Эти неожиданные слова, слетевшие с моих губ, застали Амулью врасплох. Некоторое время он стоял неподвижно. Затем, придя в себя, он распростерся у моих ног в знак признания наших отношений и оказал мне почтение. Когда он поднялся, его глаза были полны слез. . . О мой младший брат! Я быстро иду навстречу своей смерти — позволь мне забрать все твои грехи с собой. Пусть никакая моя зараза никогда не запятнает твоей невинности!

Я сказал ему: “Пусть твоим подношением в знак почтения будет этот пистолет!”

- Чего ты хочешь от этого, сестра?

“Я буду практиковать смерть”.

“Правильно, сестра. Наши женщины тоже должны знать, как умирать, как справляться со смертью!” - с этими словами Амуля протянула мне пистолет. Сияние его юного лица, казалось, окрасило мою жизнь прикосновением нового рассвета. Я убрал пистолет под одежду. Пусть это подношение почтения станет последним средством в моем отчаянном положении . . .

Дверь в материнскую комнату в моем женском сердце однажды открылась, и я думала, что она всегда останется открытой. Но этот путь к высшему благу был закрыт, когда хозяйка заняла место матери и снова заперла его. Уже на следующий день я увидел Сандипа, и безумие, обнаженное и необузданное, заплясало в моем сердце.

Что это было? Было ли это моим истинным "я"? Никогда! Я никогда раньше не знал этого бесстыдного, этого жестокого внутри меня. Пришел заклинатель змей, притворившись, что вытаскивает эту змею из складок моей одежды, но ее там никогда не было, она все время принадлежала ему. Какой—то демон овладел мной, и то, что я делаю сегодня, является результатом его деятельности - это не имеет ко мне никакого отношения.

Этот демон в обличье бога пришел со своим красным факелом, чтобы позвать меня в тот день, сказав: “Я - твоя Страна. Я - твой Сандип. Я для тебя больше, чем что-либо еще из твоего окружения. Банде Матарам!” И, сложив руки, я ответил: “Ты - моя религия. Ты - мой рай. Все остальное, что принадлежит мне, будет сметено перед моей любовью к тебе. Банде Матарам!”

Хватит пяти тысяч? Пусть будет пять тысяч! Ты хочешь это завтра? Завтра ты это получишь! В этой отчаянной оргии дар в пять тысяч долларов будет подобен винной пене — и тогда начнется буйное веселье! Неподвижный мир покачнется у нас под ногами, огонь вспыхнет в наших глазах, буря будет реветь в наших ушах, то, что есть или чего нет впереди, станет таким же тусклым. И тогда нетвердыми шагами мы устремимся навстречу своей смерти — через мгновение весь огонь погаснет, пепел будет развеян, и ничего не останется позади.

______

23. Кассир - это чиновник, который больше всего общается с дамами из семьи заминдара, непосредственно принимает их заявки на товары для дома и делает для них покупки, и поэтому он становится большим членом семьи, чем другие. [Пер.].

24. Дочь хозяина дома пользуется особой любовью в бенгальской семье (возможно, и в индуистских семьях по всей Индии), потому что, согласно обычаю, она должна быть выдана замуж так рано. Таким образом, она уносит соответствующие воспоминания с собой в дом своего мужа, где ей приходится начинать как незнакомке, прежде чем она сможет занять свое место. Возникшее в результате чувство хозяйки своего нового дома к тому, который она покинула, приняло церемониальную форму Дня братьев, на который братьев приглашают в дома замужних сестер. Если сестра старшая, она предлагает свое благословение и получает почтение брата, и наоборот. Происходит обмен подарками, называемыми подношениями почтения (или благословением). [Пер.].

OceanofPDF.com

Глава Девятая

История Бималы

КАКОЕ-то время я был в полной растерянности, не зная, как раздобыть эти деньги. Затем, на днях, в свете сильного волнения, внезапно вся картина четко встала передо мной.

Каждый год мой муж делает почтительное подношение в размере шести тысяч рупий моей невестке во время Дурга-пуджи. Каждый год они зачисляются на ее счет в банке в Калькутте. В этом году пожертвование было сделано как обычно, но оно еще не отправлено в банк, а пока хранится в железном сейфе в углу маленькой гардеробной, примыкающей к нашей спальне.

Каждый год мой муж сам относит деньги в банк. В этом году у него еще не было возможности съездить в город. Как я мог не увидеть в этом руку Провидения? Деньги были задержаны, потому что этого хочет страна — у кого может быть власть забрать их у нее в банке? И как у меня может хватить силы отказаться взять деньги? Богиня, упивающаяся разрушением, протягивает свою чашу с кровью, взывая: “Дай мне пить. Я хочу пить”. Я отдам ей кровь своего сердца за эти пять тысяч рупий. Мама, тот, кто потеряет эти деньги, едва ли почувствует потерю, но меня ты окончательно разоришь!

Много раз в старые времена я мысленно называла старшую Рани воровкой, потому что обвиняла ее в вымогательстве денег у моего доверчивого мужа. После смерти мужа она часто забирала вещи, принадлежавшие поместью, для собственного использования. Я часто указывала на это своему мужу, но он хранил молчание. Я бы разозлился и сказал: “Если ты чувствуешь себя щедрым, делай подарки во что бы то ни стало, но зачем позволять себя грабить?” Значит, Провидение, должно быть, улыбнулось этим моим жалобам, потому что сегодня вечером я собираюсь ограбить сейф моего мужа и забрать деньги моей невестки. У моего мужа был обычай оставлять ключи в карманах, когда он раздевался на ночь, оставляя их в гардеробной. Я достала ключ из сейфа и открыла его. Легкий звук, который он издал, казалось, разбудил весь мир! От внезапного озноба у меня заледенели руки и ноги, и я задрожал всем телом.

Внутри сейфа был выдвижной ящик. Открыв его, я обнаружил деньги, но не в банкнотах, а в золоте, завернутом в бумагу. У меня не было времени сосчитать, что я хочу. Там было двадцать булочек, все я взяла и завернула в уголок своего сари.

Какой это был груз. Бремя кражи разнесло мое сердце в пух и прах. Возможно, записки сделали бы это менее похожим на воровство, но все это было золотом.

После того, как я прокрался в свою комнату, как вор, она больше не казалась мне моей собственной. Все самые ценные права, которые у меня были на нее, исчезли при прикосновении к моей краже. Я начал бормотать себе под нос, как будто повторяя мантры: Банде Матарам, Банде Матарам, моя Страна, моя золотая Страна, все это золото для тебя, ни для кого другого!

Но ночью разум слаб. Я вернулась в спальню, где спал мой муж, проходя через нее, закрыла глаза и вышла на открытую террасу, на которой лежала ничком, прижимая к груди конец сари, повязанный поверх золота. И каждый булочек вызывал у меня приступ боли.

Безмолвная ночь стояла с поднятым указательным пальцем. Я не мог думать о своем доме отдельно от своей страны: я ограбил свой дом, я ограбил свою страну. За этот грех мой дом перестал быть моим, моя страна также отдалилась от меня. Если бы я умер, прося милостыню за свою страну, даже безуспешно, это было бы поклонением, приемлемым для богов. Но воровство никогда не является поклонением — как же тогда я могу предложить это золото? Ах я! Я сам обречен на смерть, неужели я должен осквернять свою страну своим нечестивым прикосновением? Способ вернуть деньги для меня закрыт. У меня нет

хватило бы сил вернуться в комнату, снова взять ключ, еще раз открыть сейф — я бы упала в обморок на пороге комнаты моего мужа. Единственная оставшаяся дорога - это дорога впереди. У меня также нет сил намеренно сесть и пересчитать монеты. Пусть они остаются под своими покрывалами: я не могу считать.

В зимнем небе не было ни облачка тумана. Ярко сияли звезды. Если бы, думал я про себя, лежа там, мне пришлось красть эти звезды одну за другой, как золотые монеты, для моей страны — эти звезды, так бережно хранимые в недрах тьмы, — тогда небо ослепло бы, ночь овдовела бы навсегда, и моя кража ограбила бы весь мир. Но разве то, что я сделал, не было также ограблением всего мира — не только денег, но и доверия, праведности?

Я провел ночь, лежа на террасе. Когда, наконец, наступило утро и я была уверена, что мой муж встал и вышел из комнаты, только накинув на голову шаль, я смогла вернуться в спальню.

Моя невестка была поблизости со своим медным горшком и поливала растения. Когда она увидела меня вдалеке, она крикнула: “Ты слышала новости, Чхота Рани?”

Я остановилась молча, вся дрожа. Мне показалось, что рулоны соверенов выпирают из-под шали. Я боялся, что они лопнут и разлетятся звенящим дождем, выставив на всеобщее обозрение всех слуг дома воровку, которая довела себя до нищеты, присвоив собственное богатство.

- Ваша банда грабителей, - продолжала она, - прислала анонимное сообщение с угрозой ограбления казны.

Я молчал, как вор.

“ Я советовала брату Нихилу обратиться к тебе за защитой, ” шутливо продолжила она. “ Отзови своих приспешников, королева разбойников! Мы принесем жертвы твоему Банде Матарам, если ты только спасешь нас. Что творится в наши дни! — но, ради Бога, избавьте наш дом хотя бы от кражи со взломом”.

Ничего не ответив, я поспешил в свою комнату. Я наступил ногой на зыбучий песок и теперь не мог ее вытащить. Борьба только погрузила бы меня еще глубже.

Если бы только пришло время, когда я мог бы передать деньги Сандипу! Я больше не мог этого выносить, его вес пробивал мне ребра.

Было еще рано, когда я получил известие, что Сандип ждет меня. Сегодня я не думал об украшении. Закутавшись в шаль, я вышла во внешние покои. Войдя в гостиную, я увидела там Сандипа и Амулью вместе. Все мое достоинство, вся моя честь, казалось, пробежали мурашками по моему телу с головы до ног и растворились в земле. Мне пришлось бы обнажить крайний женский стыд перед этим мальчиком! Могли ли они обсуждать мой поступок в месте своей встречи? Был ли оставлен для меня хоть какой-то след приличия?

Нам, женщинам, никогда не понять мужчин. Когда они стремятся проложить путь к какому-то достижению, они не задумываются о том, чтобы разбить сердце мира на куски, чтобы проложить его для продвижения своей колесницы. Когда они сходят с ума от опьянения созиданием, они радуются разрушению творения Творца. Этот мой душераздирающий позор не привлечет их внимания. У них нет чувства к самой жизни — все их рвение направлено к своей цели. Кто я для них, как не луговой цветок на пути разлившегося потока?

Какую пользу принесет Сандипу мое исчезновение? Всего пять тысяч рупий? Разве я не годился на что-то большее, чем всего лишь пять тысяч рупий? Да, действительно! Разве я не научился этому от самого Сандипа, и разве я не мог в свете этого знания презирать все остальное в моем мире? Я был дарителем света, жизни, Шакти, бессмертия — в этой вере, в этой радости я преодолел все свои границы и вышел на простор. Если бы кто-нибудь тогда исполнил для меня эту радость, я бы жил после своей смерти. Я бы ничего не потерял, потеряв все.

Хотят ли они сейчас сказать мне, что все это было ложью? Псалом моей хвалы, который пели так преданно, низвел ли он меня с моих небес не для того, чтобы сотворить небеса из земли, а только для того, чтобы сравнять сами небеса с пылью?

XVI

“ Деньги, королева? - спросил Сандип, не сводя проницательного взгляда с моего лица.

Амуля тоже пристально посмотрел на меня. Пусть он и не сын моей собственной матери, но этот милый мальчик мне брат, потому что мать есть мать во всем мире. Со своим бесхитростным лицом, своими нежными глазами, своей невинной юностью он смотрел на меня. А я, женщина пола его матери, как я могла передать ему яд только потому, что он попросил об этом?

“ Деньги, королева! Дерзкое требование Сандипа звенело у меня в ушах. От стыда и досады мне захотелось швырнуть это золото в голову Сандипу. Я с трудом развязала узел своего сари, так дрожали мои пальцы. Наконец рулоны бумаги упали на стол.

Лицо Сандипа потемнело ... Должно быть, он подумал, что булочки серебряные ... Какое презрение было в его взгляде. Какое крайнее отвращение к своей неспособности. Это было почти так, как если бы он мог ударить меня! Он, должно быть, заподозрил, что я пришел вести с ним переговоры, предложить дополнить его требование о пяти тысячах рупий несколькими сотнями. Был момент, когда я подумал, что он схватит булочки и выбросит их в окно, заявив, что он не нищий, а король, требующий дани.

“И это все?” - спросил Амуля с такой жалостью в голосе, что мне захотелось разрыдаться вслух. Я сдержал свое сердце и просто кивнул головой. Сандип потерял дар речи. Он не притронулся к булочкам и не издал ни звука.

Мое унижение ранило мальчика прямо в сердце. С внезапным наигранным энтузиазмом он воскликнул: “Этого достаточно. Сойдет великолепно. Ты спас нас”. С этими словами он разорвал обертку одного из рулонов.

Соверены засияли. И через мгновение черное покрывало, казалось, спало и с лица Сандипа. Радость отразилась на его чертах. Не в силах совладать со своим внезапным отвращением, он вскочил со своего места и направился ко мне. Я не знаю, что он имел в виду. Я метнул молниеносный взгляд в сторону Амули — краска отхлынула от лица мальчика, как от удара кнута. Затем со всей силы оттолкнул Сандипа от себя. Когда он отшатнулся, его голова ударилась о край мраморного стола, и он упал на пол. Некоторое время он лежал неподвижно. Измученный своими усилиями, я откинулся на спинку сиденья.

Лицо Амули озарилось радостным сиянием. Он даже не повернулся к Сандипу, но подошел прямо, взял пыль с моих ног, а затем остался там, сидя на полу передо мной. О мой младший брат, мое дитя! Это твое почтение - последнее прикосновение небес, оставшееся в моем опустевшем мире! Я больше не могла сдерживаться, и мои слезы потекли рекой. Я закрыла глаза краем своего сари, которое прижала к лицу обеими руками, и рыдала, и рыдала. И каждый раз, когда я чувствовала на своих ногах его нежное прикосновение, пытающееся утешить меня, мои слезы хлестали с новой силой.

Через некоторое время, когда я пришел в себя и отнял руки от лица, я увидел, что Сандип вернулся за стол и как ни в чем не бывало собирает соверены в свой носовой платок. Амуля поднялся со своего места у моих ног, его влажные глаза блестели.

Сандип холодно взглянул мне в лицо и заметил: “Это шесть тысяч”.

“ Зачем нам так много всего нужно, Сандип Бабу? ” воскликнул Амуля. - Три тысячи пятьсот - это все, что нам нужно для нашей работы.

“Мы хотим не только это место”, - ответил Сандип. “Мы захотим все, что сможем получить”.

“ Может быть, и так, ” сказал Амуля. - Но в будущем я обязуюсь доставать тебе все, что ты захочешь. Из этого, Сандип Бабу, пожалуйста, верни лишние две тысячи пятьсот долларов Махарани”.

Сандип вопросительно взглянул на меня.

“Нет, нет!” - воскликнул я. “Я никогда больше не прикоснусь к этим деньгам. Делай с ними, что хочешь”.

- Может ли мужчина когда-нибудь отдавать так, как может женщина? - спросил Сандип, глядя на Амулью.

“Они богини!” - с энтузиазмом согласилась Амуля.

“Мы, мужчины, в лучшем случае можем отдать часть своей силы”, - продолжил Сандип. “Но женщины отдают себя. Из своей собственной жизни они дают рождение, из своей собственной жизни они дают пропитание. Такие дары - единственно настоящие дары ”. Затем, повернувшись ко мне, он сказал: “Королева!” - “Если бы то, что вы нам дали, было всего лишь деньгами, я бы к ним не прикоснулся. Но ты отдал то, что для тебя дороже самой жизни!”

Внутри мужчин, должно быть, есть две разные личности. Одна из них во мне может понять, что Сандип пытается ввести меня в заблуждение; другая довольна тем, что ее вводят в заблуждение. У Сандипа есть сила, но нет силы праведности. Его оружие, пробуждающее жизнь, снова разит ее до смерти. У него есть неизменный колчан богов, но стрелы в нем принадлежат демонам.

Носовой платок Сандипа был недостаточно велик, чтобы вместить все монеты. “Королева, - попросил он, - ты можешь дать мне еще?” Когда я отдал ему свой, он благоговейно коснулся им своего лба, а затем внезапно опустился на колени и отвесил мне поклон. “ Богиня! ” сказал он. - Я подошел к тебе, чтобы выразить свое почтение, но ты оттолкнула меня и повергла в прах. Пусть будет так, я принимаю ваш отпор как ваше благо для меня, я поднимаю его к своей голове в знак приветствия!” - с этими словами он указал на место, где ему причинили боль.

Неужели я тогда неправильно понял его? Могло ли быть так, что его протянутые руки действительно были направлены к моим ногам? И все же, несомненно, даже Амуля видел страсть, которая пылала в его глазах, на его лице. Но Сандип настолько искусен в создании музыки для своих хвалебных песнопений, что я не могу спорить; я теряю способность видеть истину; мое зрение затуманивается, как глаза наркомана, употребляющего опиум. И вот, в конце концов, он вернул мне вдвое больше в обмен на удар, который я ему нанес — рана на его голове закончилась тем, что у меня обливалось кровью сердце. Когда я удостоился почтения Сандипа, моя кража, казалось, обрела достоинство, а золото, сверкавшее на столе, рассеяло всякий страх позора, все угрызения совести.

Как и я, Амуля тоже был отвоеван. Его преданность Сандипу, которая на мгновение ослабла, вспыхнула с новой силой. Цветочная ваза в его сознании снова наполнилась подношениями для поклонения Сандипу и мне. Его простая вера сияла в его глазах чистым светом утренней звезды на рассвете.

После того, как я предложил поклонение и получил поклонение, мой грех стал сияющим. И когда Амуля посмотрел на мое лицо, он поднял сложенные руки в приветствии и воскликнул Банде Матарам! Я не могу ожидать, что это обожание будет окружать меня вечно; и все же это стало единственным средством сохранить мое самоуважение.

Я больше не могу войти в свою спальню. Изголовье кровати, кажется, протягивает ко мне неприступную руку, железный сейф хмуро смотрит на меня. Я хочу избавиться от этого постоянного оскорбления в свой адрес, которое терзает меня изнутри. Я хочу продолжать бегать к Сандипу, чтобы услышать, как он поет мне дифирамбы. Есть только один маленький алтарь поклонения, который сохранил свою вершину над всепроникающими глубинами моего бесчестия, и поэтому я хочу прилепляться к нему день и ночь; ибо с какой бы стороны я ни отошел от него, там только пустота.

Хвала, хвала, я хочу непрестанной хвалы. Я не смогу жить, если моя чаша с вином останется пустой хоть на мгновение. Итак, ценой своей жизни я хочу, чтобы Сандип стал самым дорогим человеком в мире сегодня.

XVII

Когда мой муж в настоящее время приходит обедать, я чувствую, что не могу сидеть перед ним; и все же мне так стыдно не быть рядом с ним, что я чувствую, что и этого не могу сделать. Поэтому я сажусь так, чтобы мы не могли смотреть друг другу в лицо. Именно так я сидел на днях, когда к нам подошла Бара Рани.

“Это очень хорошо для тебя, брат, - сказала она, - что ты смеешься над этими письмами с угрозами. Но они так пугают меня. Вы перевели деньги, которые дали мне, в калькуттский банк?

“Нет, у меня еще не было времени убрать его”, - ответил мой муж.

“Ты такой беспечный, дорогой брат, тебе лучше быть осторожнее...”

“Но это в железном сейфе прямо во внутренней гардеробной”, - сказал мой муж с ободряющей улыбкой.

- А что, если они проникнут туда? Никогда нельзя сказать наверняка!

- Если они зайдут так далеко, то вполне могут унести и тебя!

“Не бойся, никто не придет за бедной мной. Настоящая достопримечательность - в твоей комнате! Но шутки в сторону, не рискуйте, храня деньги в комнате подобным образом ”.

“Через несколько дней они повезут государственную выручку в Калькутту; я отправлю эти деньги в банк под тем же сопровождением”.

“ Очень хорошо. Но смотри, не забывай об этом, ты такой рассеянный.

“Даже если эти деньги потеряются, находясь в моей комнате, потеря не может быть твоей, сестра Рани”.

“Ну-ну, брат, ты меня очень рассердишь, если будешь так говорить. Разве я делал какую-то разницу между твоим и моим? Что, если ваши деньги будут потеряны, разве это не причинит мне боли? Если Провидение сочло нужным лишить меня всего, это не оставило меня бесчувственным к ценности самого преданного брата, известного со времен Лакшмана”. [25]

“Ну что, Младшая Рани, ты превратилась в деревянную куклу? Ты еще не произнесла ни слова. Знаешь, брат, наша Младшая Рани думает, что я пытаюсь тебе польстить. Если бы дело дошло до этого, я бы без колебаний поступил так, но я знаю, что моему дорогому старому брату это не нужно!”

Таким образом, старшая Рани продолжала болтать, не забывая время от времени привлекать внимание своего брата к тому или иному особому деликатесу среди подаваемых блюд. У меня все время кружилась голова. Кризис быстро приближался. Нужно было что-то делать с заменой этих денег. И по мере того, как я продолжала спрашивать себя, что можно сделать и как это сделать, непрекращающаяся скороговорка моей невестки казалась все более и более невыносимой.

Хуже всего было то, что ничто не могло укрыться от проницательных глаз моей невестки. Время от времени она бросала на меня косые взгляды. Не знаю, что она могла прочесть на моем лице, но мне показалось, что там все было написано слишком ясно.

Тогда я совершил бесконечно опрометчивый поступок. Изобразив легкий, веселый смешок, я сказал: “Все подозрения Старшей Рани, как я вижу, относятся только ко мне — ее страхи перед ворами и разбойницами - всего лишь уловка”.

Старшая Рани озорно улыбнулась. “Ты права, сестра моя. Кража женщины - самая фатальная из всех краж. Но как ты можешь ускользнуть от моей бдительности? Разве я мужчина, чтобы ты морочил мне голову?”

“ Если ты так боишься меня, ” возразил я, “ позволь мне оставить в твоих руках все, что у меня есть, в качестве гарантии. Если я причиню тебе убытки, ты сможешь возместить их сам”.

“ Ты только послушай ее, нашу простую маленькую Младшую Рани! ” рассмеялась она в ответ, поворачиваясь к моему мужу. “Разве она не знает, что есть потери, которые никакая безопасность не может компенсировать ни в этом мире, ни в следующем?”

Мой муж не присоединился к нашему разговору. Закончив, он удалился во внешние покои, потому что теперь он не отдыхает в полдень в нашей комнате.

Все мои наиболее ценные драгоценности были сданы на хранение в сокровищницу, находящуюся в ведении кассира. И все же то, что я хранил при себе, должно было стоить тридцать или сорок тысяч. Я отнесла свою шкатулку с драгоценностями в комнату Бара Рани и открыла ее перед ней, сказав: “Я оставляю это тебе, сестра. Они будут держать вас в полной безопасности от всех тревог ”.

Бара Рани сделала жест притворного отчаяния. “ Ты положительно поражаешь меня, Чота Рани! - сказала она. - Ты действительно думаешь, что я провожу бессонные ночи из-за страха быть ограбленной тобой?

“ Что плохого, если у тебя был вполне обоснованный страх передо мной? Кто-нибудь знает кого-нибудь еще в этом мире?

“ Ты хочешь преподать мне урок, доверившись мне? Нет, нет! Я достаточно озабочен, чтобы знать, что делать со своими драгоценностями, не заботясь о твоих. Забери их, дорогая, вокруг столько любопытных слуг.

Из комнаты невестки я сразу же направилась в гостиную и послала за Амулей. Вместе с ним пришел и Сандип. Я очень спешил и сказал Сандипу: “Если ты не возражаешь, я хотел бы перекинуться парой слов с Амулей. Не мог бы ты...”

Сандип криво улыбнулся. “ Значит, в твоих глазах мы с Амулей - разные люди? Если вы собираетесь отлучить его от меня, я должен признаться, что у меня нет сил удержать его.

Я ничего не ответил, но стоял и ждал.

“Да будет так”, - продолжил Сандип. “Закончи свою особую беседу с Амулей. Но тогда ты должен поговорить со мной по-особому и только с самим собой, иначе это будет означать поражение для меня. Я могу вынести все, но не поражение. Моя доля всегда должна быть львиной. Это был мой постоянный спор с Провидением. Я одержу победу над Вершителем моей судьбы, но не приму поражение от его рук ”. Бросив сокрушительный взгляд на Амулью, Сандип вышел из комнаты.

“Амуля, мой родной младший брат, ты должен сделать для меня одну вещь”, - сказал я.

- Я поставлю свою жизнь на карту, выполняя любой долг, который ты возложишь на меня, сестра.

Я достала из складок шали шкатулку с драгоценностями и положила ее перед ним. “Продай или заложи это, - сказал я, - и достань мне шесть тысяч рупий как можно быстрее”.

“Нет, нет, сестра Рани”, - сказала Амуля, тронутая за живое. “Оставь эти драгоценности в покое. Я все равно достану тебе шесть тысяч”.

“О, не говори глупостей”, - нетерпеливо сказал я. “У нас нет времени на всякую ерунду. Возьми эту коробку. Уезжай в Калькутту ночным поездом. И обязательно привези мне деньги послезавтра.

Амуля достал из шкатулки бриллиантовое колье, поднес его к свету и мрачно положил обратно.

“Я знаю, ” сказал я ему, “ что вы никогда не получите за эти бриллианты надлежащей цены, поэтому я дарю вам драгоценности стоимостью около тридцати тысяч. Мне все равно, уйдут ли они все, но я должен получить эти шесть тысяч в обязательном порядке”.

“Знаешь ли ты, сестра Рани, - сказал Амуля, - я поссорился с Сандипом Бабу из-за тех шести тысяч рупий, которые он взял у тебя?" Я не могу передать вам, как мне было стыдно. Но Сандип Бабу сказал бы, что мы должны отказаться даже от нашего стыда за страну. Может быть, и так. Но это как-то по-другому. Я не боюсь умереть за страну, убивать ради страны — столько Шакти было дано мне. Но я не могу забыть позор от того, что взял у вас деньги. Там Сандип Бабу впереди меня. У него нет ни сожалений, ни угрызений совести. Он говорит, что мы должны избавиться от мысли, что деньги принадлежат тому, в чьей шкатулке они случайно оказались — если мы не можем, то где же магия Банде Матарам?”

Продолжая говорить, Амуля набирался энтузиазма. Он всегда воодушевляется, когда я становлюсь его слушателем. “Гита говорит нам, ” продолжил он, “ что никто не может убить душу. Убийство - это просто слово. То же самое относится и к отнятию денег. Чьи это деньги? Никто не создавал его. Никто не может забрать его с собой, когда он покидает эту жизнь, ибо это не часть его души. Сегодня это мое, завтра - моего сына, послезавтра - его кредитора. Поскольку, по сути, деньги никому не принадлежат, почему какие-либо упреки должны быть возложены на наших патриотов, если вместо того, чтобы оставить их какому-то никчемному сыну, они используют их в своих целях?”

Когда я слышу слова Сандипа, произносимые этим мальчиком, я весь дрожу. Пусть заклинатели змей играют со змеями; если им причинят вред, они готовы к этому. Но эти мальчики такие невинные, что весь мир готов со своим благословением защитить их. Они играют со змеей, не зная ее природы, и когда мы видим, как они улыбаются, доверчиво протягивают руки в пределах досягаемости ее клыков, тогда мы понимаем, насколько ужасно опасна змея. Сандип прав, когда подозревает, что, хотя я сам, возможно, готов умереть от его руки, этого мальчика я отлучу от него и спасу.

“Значит, деньги нужны для использования вашими патриотами?” Я спросил с улыбкой.

“Конечно, это так!” - гордо сказал Амуля. “Разве они не наши короли? Бедность лишает их королевской власти. Вы знаете, мы всегда настаиваем на том, чтобы Сандип Бабу путешествовал первым классом? Он никогда не уклоняется от королевских почестей — он принимает их не для себя, а во славу всех нас. Сандип Бабу сказал нам, что величайшее оружие тех, кто правит миром, - это гипнотизм их демонстрации. Принять обет бедности было бы для них не просто покаянием — это означало бы самоубийство”.

В этот момент в комнату бесшумно вошел Сандип. Я быстрым движением накинула шаль на шкатулку с драгоценностями.

“ Разговор с глазу на глаз еще не закончен? спросил он с насмешкой в голосе.

“Да, мы уже закончили”, - извиняющимся тоном сказал Амуля. “Ничего особенного”.

“Нет, Амуля, - сказал я, - мы еще не совсем закончили”.

“Я полагаю, ты покидаешь Сандип во второй раз?” - спросил Сандип.

- Если вы не возражаете.

“А что касается возвращения Сандипа .

“ Не сегодня. У меня нет времени.

“Понятно!” - сказал Сандип, и его глаза сверкнули. “Не будем терять времени, только для специальных бесед!”

Ревность! Там, где сильный мужчина проявляет слабость, слабый пол не может не бить в барабаны победы. Поэтому я твердо повторил: “У меня действительно нет времени”.

Сандип ушел мрачный. Амуля был сильно встревожен. “Сестра Рани, - взмолился он, - Сандип Бабу раздражен”.

“ У него нет ни причин, ни права раздражаться, ” сказал я с некоторой горячностью. “ Позволь мне предостеречь тебя об одной вещи, Амуля. Ничего не говори Сандипу Бабу о продаже моих драгоценностей, клянусь своей жизнью”.

- Нет, я этого не сделаю.

“ Тогда вам лучше больше не откладывать. Вы должны уехать сегодняшним поездом.

Мы с Амулей вышли из комнаты вместе. Когда мы вышли на веранду, там стоял Сандип. Я видел, что он ждал, чтобы подстеречь Амулю. Чтобы предотвратить это, мне пришлось привлечь его к ответственности. “ Что ты хотел мне сказать, Сандип Бабу? - Спросил я.

“ Мне нечего сказать особенного, обычная светская беседа. И поскольку у вас нет времени...

- Я могу дать тебе совсем немного.

К этому времени Амуля ушел. Когда мы вошли в комнату, Сандип спросил: “Что это была за коробка, которую унес Амуля?”

От его глаз не ускользнула шкатулка. Я оставался тверд. “Если бы я мог сказать вам, это было бы передано ему в вашем присутствии!”

- Так ты думаешь, Амуля мне не скажет?

- Нет, он этого не сделает.

Сандип больше не мог скрывать свой гнев. Ты думаешь, что сможешь взять надо мной верх? он вспыхнул. “Этого никогда не будет. Там Амуля умер бы счастливой смертью, если бы я соизволил растоптать его ногами. Я никогда, пока жив, не позволю тебе поставить его на ноги!”

О, слабые! слабые! Наконец-то Сандип понял, что он слаб передо мной! Вот почему происходит эта внезапная вспышка гнева. Он понял, что не может противостоять силе, которой я обладаю, простой силой. Одним взглядом я могу разрушить его самые сильные укрепления. Поэтому ему необходимо прибегнуть к бахвальству. Я просто улыбнулся в презрительном молчании. Наконец-то я поднялся на уровень выше него. Я никогда не должен терять эту выгодную позицию; никогда больше не опускаться ниже. Несмотря на всю мою деградацию, эта частичка достоинства должна остаться у меня!

- Я знаю, - сказал Сандип после паузы, - это была твоя шкатулка для драгоценностей.

- Можете гадать, как вам угодно, - сказал я, - но от меня вы ничего не добьетесь.

“Значит, ты доверяешь Амуле больше, чем мне? Знаешь ли ты, что этот мальчик — тень моей тени, эхо моего эха, что он ничто, если я не рядом с ним?”

“Там, где он не твое эхо, он - это он сам, Амуля. И вот тут я доверяю ему больше, чем твоему эхо!”

“Ты не должен забывать, что ты дал обещание отдать мне все свои украшения для поклонения Божественной Матери. На самом деле твое подношение уже сделано”.

“Все украшения, которые боги оставят мне, будут предложены богам. Но как я могу предложить то, что у меня украли?”

“ Послушайте, бесполезно пытаться ускользнуть от меня таким образом. Настало время для тяжелой работы. Доведи эту работу до конца, и тогда ты сможешь демонстрировать свои женские хитрости сколько душе угодно — а я помогу тебе в твоей игре.

В тот момент, когда я украла деньги своего мужа и заплатила их Сандипу, музыка, которая была в наших отношениях, прекратилась. Я не только уничтожил всю свою ценность, обесценив себя, но и силы Сандипа потеряли возможность для полноценного использования. Вы не можете применить свою меткость против предмета, который находится прямо у вас под рукой. Итак, Сандип утратил свой облик героя; в его словах появился оттенок низкой сварливости.

Сандип не сводил своих блестящих глаз с моего лица, пока мне не показалось, что они пылают всей жаждой полуденного неба. Раз или два он заерзал на месте, как будто хотел встать со своего места, как будто хотел прыгнуть прямо на меня. Все мое тело, казалось, плыло, вены пульсировали, горячая кровь прилила к ушам; я чувствовал, что если останусь там, то вообще никогда не встану. Неимоверным усилием я оторвался от стула и поспешил к двери.

Из пересохшего горла Сандипа вырвался приглушенный крик: “Куда бы ты убежала, королева?” В следующее мгновение он вскочил со своего места, намереваясь схватить меня. Однако при звуке шагов за дверью он быстро отступил и упал обратно в свое кресло. Я остановилась возле книжной полки, где остановилась, уставившись на названия книг.

Когда мой муж вошел в комнату, Сандип воскликнул: “Послушай, Нихил, разве ты не держишь Браунинга здесь, среди своих книг? Я только что рассказывал Пчелиной королеве о нашем студенческом клубе. Ты помнишь наше соревнование по переводу этих строк из Браунинга? Ты не помнишь?

- Ей не следовало смотреть на меня,

Если она имела в виду, что я не должен ее любить,

Есть много ... мужчин, которых вы называете таковыми,

Я полагаю ... она может обнаружить

Всей душой, если ей заблагорассудится,

И все же оставила многое таким, каким она их нашла:

Но я не такой, и она это знала

Когда она остановила меня, оглядев их.

“Мне каким-то образом удалось подобрать слова, чтобы перевести это на бенгальский, но вряд ли результатом стала бы "радость навеки’ для народа Бенгалии. Одно время я действительно думал, что вот-вот стану поэтом, но Провидение было достаточно добрым, чтобы спасти меня от этой катастрофы. Ты помнишь старую Дакшину? Если бы он не стал солевым инспектором, он был бы поэтом. Я до сих пор помню его перевод ...

“Нет, пчелиная матка, нет смысла рыться на этих книжных полках. Нихил перестал читать стихи после женитьбы — возможно, у него больше нет в этом необходимости. Но я полагаю, что ”приступ поэтической лихорадки", как говорится на санскрите, вот-вот снова нападет на меня ".

“Я пришел предупредить тебя, Сандип”, - сказал мой муж.

- О приступе поэтической лихорадки?

Мой муж не обратил внимания на эту попытку пошутить. “В течение некоторого времени, ” продолжал он, “ магометанские проповедники пытались расшевелить местных мусульман. Они все без ума от тебя и могут напасть в любой момент.

- Вы пришли посоветовать полет?

- Я пришел сообщить вам информацию, а не давать советы.

“Если бы эти поместья были моими, такое предупреждение было бы необходимо проповедникам, а не мне. Если бы вместо того, чтобы пытаться напугать меня, вы дали им попробовать на вкус свое запугивание, это было бы лучше и для вас, и для меня. Знаешь ли ты, что твоя слабость ослабляет и твоих соседних заминдаров?”

“ Я не давал тебе своего совета, Сандип. Я бы тоже хотел, чтобы ты воздержался от того, чтобы давать мне свой. Кроме того, это бесполезно. И есть еще одна вещь, которую я хочу вам сказать. Вы и ваши последователи тайно беспокоили и угнетали моих арендаторов. Я больше не могу этого допускать. Поэтому я должен попросить вас покинуть мою территорию.

“Из страха перед мусульманами или есть еще какие-то опасения, которыми ты можешь мне угрожать?”

“Есть страхи, недостаток которых - трусость. Во имя этих страхов я говорю тебе, Сандип, ты должен уйти. Через пять дней я отправляюсь в Калькутту. Я хочу, чтобы вы сопровождали меня. Вы, конечно, можете остановиться в моем доме — против этого нет возражений”.

“Хорошо, тогда у меня есть еще пять дней”. А пока, пчелиная матка, позволь мне спеть тебе мою песню о расставании с твоим медовым ульем. Ах, ты, поэт современной Бенгалии! Распахни свои двери и позволь мне завладеть твоими словами. Кража действительно твоя, потому что это моя песня, которую ты сделал своей собственной — пусть название будет твоим во что бы то ни стало, но песня моя ”. С этими словами Сандип завел глубоким, хрипловатым голосом, который грозил сорваться, песню в стиле бхайрави:

“Весной твоего королевства, моя королева,

Встречи и расставания преследуют друг друга в своих бесконечных прятках,

И цветы распускаются вслед за теми, что поникли и умирают в тени.

Весной твоего королевства, моя Королева,

У моей встречи с тобой были свои песни,

Но разве при моем прощании я не могу предложить вам никакого подарка?

Этот дар - моя тайная надежда, которую я храню в тени твоего цветущего сада,

Чтобы июльские дожди смягчили твой огненный июнь”.

Его смелость была безмерна — смелость, которая не имела завесы, но была обнажена, как огонь. Человек не находит времени, чтобы остановить это: это все равно что пытаться противостоять удару грома: сверкает молния: она смеется над любым сопротивлением.

Я вышел из комнаты. Когда я проходил по веранде во внутренние покои, внезапно появился Амуля, подошел и встал передо мной.

“Ничего не бойся, сестра Рани”, - сказал он. “Я ухожу сегодня вечером и не вернусь безуспешным”.

- Амуля, - сказал я, глядя прямо в его серьезное, юное лицо, - я ничего не боюсь за себя, но пусть я никогда не перестану бояться за тебя.

Амуля повернулся, чтобы уйти, но прежде чем он скрылся из виду, я окликнул его и спросил: “У тебя есть мама, Амуля?”

- У меня есть.

- Сестра?

“ Нет, я единственный ребенок у своей матери. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким.

- Тогда возвращайся к своей матери, Амуля.

- Но, сестра Рани, теперь у меня есть и мать, и сестра.

“Тогда, Амуля, прежде чем ты уйдешь сегодня вечером, приходи поужинать сюда”.

“ На это не будет времени. Позволь мне взять в дорогу немного еды, освященной твоим прикосновением.

- Что тебе особенно нравится, Амуля?

“Если бы я была с мамой, у меня было бы много пышных пирожных. Сделай что-нибудь для меня своими руками, сестра Рани!”

______

25. Из Рамаяны. История его преданности своему старшему брату Раме и его жене Сите стала притчей во языцех.

OceanofPDF.com

Глава Десятая

История Нихила

XII

Я УЗНАЛ от своего учителя, что Сандип объединил силы с Харишем Кунду, и должно было состояться грандиозное празднование поклонения Богине, уничтожающей демонов. Хариш Кунду вымогал деньги у своего арендатора. Пандитам Кавиратне и Видьявагишу было поручено сочинить гимн с двойным смыслом.

Мой учитель только что поссорился по этому поводу с Сандипом. “Эволюция действует и среди богов”, - говорит Сандип. “Внук должен переделать богов, созданных дедом, по своему вкусу, иначе он останется атеистом. Моя миссия - модернизировать древние божества. Я рожден спасителем богов, чтобы освободить их от рабства прошлого”.

Я с детства видел, какой Сандип жонглер идеями. Он не заинтересован в открытии истины, но то, что он шутливо демонстрирует ее, радует его сердце. Если бы он родился в дебрях Африки, то провел бы великолепное время, изобретая аргумент за аргументом, чтобы доказать, что каннибализм - лучшее средство содействия истинному общению между людьми. Но те, кто имеет дело с заблуждениями, в конце концов вводят в заблуждение самих себя, и я полностью верю, что каждый раз, когда Сандип создает новую логическую ошибку, он убеждает себя, что нашел истину, какими бы противоречивыми ни были его творения . будьте друг для друга.

Однако я не стану протягивать руку помощи в создании ликеро-водочного завода в моей стране. Молодые люди, готовые предложить свои услуги на благо своей страны, не должны впадать в привычку к опьянению. Люди, которые хотят добиться успеха с помощью наркотических методов, больше ценят возбуждение, чем опьяняющие умы.

Мне пришлось сказать Сандипу в присутствии Бималы, что он должен уйти. Возможно, и то, и другое придаст мне неверный мотив. Но я также должен освободиться от всякого страха быть неправильно понятым. Пусть даже Бимала неправильно поймет меня . . .

Из Дакки присылают несколько магометанских проповедников. Мусульмане на моей территории испытывали почти такое же отвращение к убийству коров, как и индусы. Но сейчас случаи убийства коров возникают то тут, то там. Первыми я получил новости от некоторых моих арендаторов-мусульман, выразивших свое неодобрение. Я понимал, что это была ситуация, с которой будет трудно справиться. В основе лежало притворство фанатизма, которое перестало бы быть притворством, если бы ему помешали. Вот тут-то и проявилась изобретательность хода!

Я послал за некоторыми из моих главных арендаторов-индусов и попытался заставить их взглянуть на дело в надлежащем свете. “Мы можем быть непоколебимы в наших собственных убеждениях, - сказал я, - но мы не можем контролировать убеждения других. Несмотря на то, что многие из нас вайшнавы, те из нас, кто являются Шактами, все равно продолжают приносить в жертву животных. С этим ничего не поделаешь. Точно так же мы должны позволить мусульманам поступать так, как они считают нужным. Поэтому, пожалуйста, воздержитесь от любых беспорядков”.

“Махараджа, - ответили они, - об этих безобразиях так долго никто не знал”.

“Это было так, ” сказал я, “ потому что таково было их спонтанное желание. Давайте вести себя так, чтобы то же самое могло снова стать правдой. Но нарушение мира - это не способ добиться этого”.

“Нет, Махараджа, - настаивали они, - те старые добрые времена прошли. Это никогда не прекратится, пока ты не положишь этому конец сильной рукой ”.

“Угнетение, - ответил я, - не только не предотвратит убийство коров, но может привести и к убийству людей”.

Один из них получил английское образование. Он научился повторять фразы того времени. “Это не только вопрос ортодоксальности”, - утверждал он. “Наша страна в основном сельскохозяйственная, и коровы...”

- Буйволы в этой стране, - перебил я, - также дают молоко и используются для пахоты. И поэтому, пока мы танцуем неистовые танцы на тротуарах наших храмов, измазанные их кровью, с их отрубленными головами, которые несем на своих плечах, религия будет только смеяться над нами, если мы будем ссориться с мусульманами во имя нее, и ничто, кроме самой ссоры, не останется истинным. Если только корова должна считаться священной после забоя, а не буйвол, то это фанатизм, а не религия”.

“ Но разве вы не знаете, сэр, что стоит за всем этим? ” продолжал арендатор, знающий английский. “Это стало возможным только потому, что мусульманину гарантирована безопасность, даже если он нарушает закон. Разве вы не слышали о деле Пачура?”

“Почему это возможно, - спросил я, “ использовать мусульман таким образом, как орудие против нас? Не потому ли, что мы сделали их такими из-за нашей собственной нетерпимости? Вот как Провидение наказывает нас. Наши накопленные грехи падают на наши собственные головы ”.

“О, что ж, если это так, пусть они обрушатся на нас. Но мы отомстим. Мы подорвали то, что было величайшей силой властей, их преданность собственным законам. Когда-то они были настоящими королями, вершащими правосудие; теперь они сами станут нарушителями закона, а значит, ничем не лучше грабителей. Возможно, это не войдет в историю, но мы навсегда сохраним это в наших сердцах ...”

Злые слухи обо мне, которые распространяются из газеты в газету, делают меня печально известным. Пришло известие, что мое изображение было сожжено на месте сожжения Чакраварти на берегу реки с подобающими церемониями и энтузиазмом; рассматриваются и другие оскорбления. Проблема заключалась в том, что они пришли попросить меня приобрести акции Хлопчатобумажной фабрики, которую они хотели открыть. Мне пришлось сказать им, что я не так уж сильно возражаю против потери своих собственных денег, но я не стал бы участвовать в причинении убытков стольким бедным акционерам.

“Следует ли нам понимать, Махараджа, - сказали мои гости, - что процветание страны тебя не интересует?”

“Промышленность может привести к процветанию страны, - объяснил я, - но простое стремление к ее процветанию не приведет к успеху в промышленности. Даже когда у нас были холодные головы, наша промышленность не процветала. Почему мы должны предполагать, что они будут процветать только потому, что мы обезумели?”

- Почему бы вам прямо не сказать, что вы не будете рисковать своими деньгами?

“Я вложу свои деньги, когда увижу, что вас побуждает к этому трудолюбие. Но из того, что вы разожгли костер, еще не следует, что у вас есть еда, чтобы готовить на нем”.

XIII

Что это? Наше казначейство в Чакуа разграблено! Оттуда в штаб-квартиру должен был поступить перевод в размере семи тысяч пятисот рупий. Местный кассир обменял наличные деньги в Государственном казначействе на мелкие банкноты для удобства ношения и держал их наготове в пачках. Посреди ночи вооруженная банда ворвалась в комнату и ранила Касима, охранника. Самым любопытным во всем этом было то, что они взяли только шесть тысяч рупий, а остальные оставили разбросанными по полу, хотя и это было бы так же легко унести. Как бы то ни было, набег бандитов закончился; теперь должен был начаться полицейский рейд. О мире не могло быть и речи.

Войдя внутрь, я обнаружил, что новость распространилась раньше меня. “Какая ужасная вещь, брат”, - воскликнул Бара Рани. - Что же нам делать? - спросил я.

Я отнесся к этому легкомысленно, чтобы успокоить ее. “У нас еще кое-что осталось”, - сказал я с улыбкой. “Мы как-нибудь справимся”.

“Не шути об этом, дорогой брат. Почему они все так злы на тебя? Неужели ты не можешь их ублажить? Зачем всех выставлять на улицу?”

“Я не могу позволить стране развалиться, даже если это всем понравится”.

“Это была шокирующая вещь, которую они совершили на месте сожжения. Ужасно стыдно так с тобой обращаться. Чхота Рани избавилась от всех своих страхов благодаря учению англичанки, но что касается меня, то мне пришлось послать за священником, чтобы предотвратить дурное предзнаменование, прежде чем я смог обрести хоть какое-то душевное спокойствие. Ради меня, дорогая, уезжай в Калькутту. Я дрожу при мысли о том, что они могут сделать, если ты останешься здесь”.

Искренняя тревога моей невестки глубоко тронула меня.

“И, брат, ” продолжала она, - разве я не предупреждала тебя, что нехорошо хранить столько денег в своей комнате? Они могут пронюхать об этом в любой день. Дело не в деньгах — но кто знает. . .”

Чтобы успокоить ее, я пообещал немедленно перевести деньги в казначейство, а затем переправить их в Калькутту с первым сопровождающим. Мы вместе пошли в мою спальню. Дверь раздевалки была закрыта. Когда я постучал, Бимала крикнул: “Я одеваюсь”.

“Удивляюсь, как Чхота Рани, - воскликнула моя невестка, -одевается так рано! Полагаю, это одно из их собраний в Банде Матарам. Королева разбойников! ” в шутку обратилась она к Бимале. - Ты внутри считаешь свою добычу?

- Я займусь деньгами чуть позже, - сказал я, выходя к себе в кабинет.

Я обнаружил, что полицейский инспектор ждет меня. “ Есть какие-нибудь следы бандитов? - Спросил я.

- У меня есть кое-какие подозрения.

- От кого? - спросил я.

- Касим, охранник.

“ Касим? Но разве он не был ранен?

“ Сущий пустяк. Поверхностная рана на ноге. Вероятно, нанесенная самому себе.

“ Но я не могу заставить себя поверить в это. Он такой надежный слуга.

“Возможно, вы и доверяли ему, но это не мешает ему быть вором. Разве я не видел, как люди, которым доверяли двадцать лет вместе, внезапно развивались. . .”

“ Даже если бы это было так, я не смог бы отправить его в тюрьму. Но почему он должен был оставить остальные деньги валяться где попало?

Чтобы сбить нас со следа. Что бы ты ни говорил, Махараджа, он, должно быть, опытный игрок в этой игре. Он стоит на страже во время своего дежурства, это верно, но я уверен, что он имеет отношение ко всем безобразиям, творящимся по соседству.

С этими словами Инспектор перешел к перечислению различных методов, с помощью которых можно было напасть на бандитов в двадцати или тридцати милях от них и при этом вовремя вернуться на службу.

“ Ты привел сюда Касима? - Спросил я.

“Нет, ” последовал ответ, “ он в изоляторе. Мировой судья должен приступить к расследованию”.

- Я хочу его увидеть, - сказал я.

Когда я вошел в его камеру, он упал к моим ногам и заплакал. “Во имя Бога, - сказал он, - клянусь, я этого не делал”.

“ Я не сомневаюсь в тебе, Касим, ” заверил я его. - Ничего не бойся. Они ничего не смогут тебе сделать, если ты невиновен”.

Касим, однако, не смог дать связного отчета об инциденте. Он явно преувеличивал. Четыреста или пятьсот человек, большие пушки, бесчисленное количество мечей фигурировали в его рассказе. Должно быть, это было либо его расстроенное душевное состояние, либо желание объяснить свое легкое поражение. Он был уверен, что это дело рук Хариша Кунду; он даже был уверен, что слышал голос Экрама, главного вассала Кунду.

“Послушай, Касим, - мне пришлось предупредить его, - не втягивай других людей в свои истории. Вы не обязаны возбуждать дело против Хариша Кунду или кого-либо еще”.

XIV

Вернувшись домой, я попросил своего учителя зайти. Он серьезно покачал головой. “Я не вижу в этом ничего хорошего, — сказал он, - в том, чтобы пренебречь совестью и поставить страну на место. Теперь все грехи страны вырвутся наружу, отвратительные и бесстыдные”.

- Как ты думаешь , кто мог ...

“Не спрашивай меня. Но грех свирепствует. Отправь их всех прочь, прямо отсюда”.

“ Я дал им еще один день. Они уезжают послезавтра.

И еще одно. Увези Бималу в Калькутту. Отсюда у нее становится слишком узкий взгляд на внешний мир, она не может видеть людей и вещи в их истинных пропорциях. Позволь ей увидеть мир — мужчин и их работу, — дай ей возможность заглянуть за границу”.

- Это именно то, о чем я думал.

“ Ну, тогда не затягивай с этим. Я говорю тебе, Нихил, история человека должна строиться объединенными усилиями всех рас мира, и поэтому эта продажа совести по политическим причинам — это превращение своей страны в фетиш - никуда не годится. Я знаю, что Европа в глубине души этого не признает, но там она не имеет права выдавать себя за нашего учителя. Люди, которые умирают за истину, становятся бессмертными: и если целый народ сможет умереть за истину, он также достигнет бессмертия в истории человечества. Здесь, на этой земле Индии, среди издевательского смеха сатаны, пронзающего небо, пусть чувство этой истины станет реальным! Какая ужасная эпидемия греха была принесена в нашу страну из- за рубежа...”

Весь день прошел в суматохе расследования. Я был измотан, когда лег спать. Я отложил отправку денег моей невестки в казну до следующего утра.

Я проснулся глубокой ночью. В комнате было темно. Мне показалось, что я слышал где-то стоны. Кто-то, должно быть, плакал. Послышались рыдания, тяжелые от слез, похожие на порывистые порывы ветра дождливой ночью. Мне показалось, что крик исходит из самого сердца моей комнаты. Я был один. Несколько дней Бимала спала в другой комнате, смежной с моей. Я встал и, выйдя, обнаружил ее на балконе, лежащей ничком на голом полу.

Это то, что невозможно описать словами. Это знает только тот, кто сидит на лоне мира и принимает все его муки в Свое собственное сердце. Небо немо, звезды немы, ночь тиха, и посреди всего этого один бессонный крик!

Мы даем этим страданиям названия, плохие или хорошие, в соответствии с классификацией книг, но у этой агонии, которая вырывается из разорванного сердца, изливаясь в бездонную тьму, есть ли у нее какое-нибудь название? Когда в ту полночь, стоя под безмолвными звездами, я взглянул на эту фигуру, мой разум преисполнился благоговейного трепета, и я сказал себе: “Кто я такой, чтобы судить ее?” О жизнь, о смерть, о Бог бесконечного существования, я в молчании склоняю голову перед тайной, которая пребывает в тебе.

Один раз я подумал, что мне следует повернуть назад. Но я не мог. Я сел на землю рядом с Бималой и положил руку ей на голову. При первом прикосновении все ее тело, казалось, напряглось, но в следующий момент твердость отступила, и из глаз хлынули слезы. Я нежно провел пальцами по ее лбу. Внезапно ее руки, нащупавшие мои ноги, схватили их и притянули к себе, прижимая к груди с такой силой, что я подумал, что ее сердце разорвется.

История Бималы

XVIII

Амуля должен вернуться из Калькутты сегодня утром. Я попросил слуг сообщить мне, как только он прибудет, но не смог усидеть на месте. Наконец я вышел на улицу, чтобы подождать его в гостиной.

Когда я отправил его продавать драгоценности, я, должно быть, думал только о себе. Мне даже в голову не приходило, что такой юный юноша, пытающийся продать такие ценные украшения, сразу попадет под подозрение. Мы, женщины, настолько беспомощны, что вынуждены перекладывать на других бремя нашей опасности. Когда мы идем навстречу своей смерти, мы тащим за собой тех, кто рядом с нами.

Я с гордостью сказал, что спасу Амулю — как будто она, тонущая, могла спасти других. Но вместо того, чтобы спасти его, я послал его на верную гибель. Мой младший брат, я была тебе такой сестрой, что Смерть, должно быть, улыбнулась в тот День Братьев, когда я дала тебе свое благословение — я, кто блуждает, рассеянный бременем своих собственных злодеяний.

Сегодня я чувствую, что на человека временами нападает зло, как чума. Откуда-то проникает какой-то микроб, и затем в течение одной ночи приходит Смерть. Почему пораженного человека нельзя держать подальше от остального мира? Я, по крайней мере, осознал, насколько ужасна эта зараза — подобно огненному факелу, который горит так, что может поджечь весь мир.

Пробило девять. Я не мог избавиться от мысли, что Амуля попал в беду, что он попал в лапы полиции. В полицейском управлении, должно быть, большое волнение — чьи это драгоценности?— где он их взял? И в конце концов мне придется дать ответ публично, перед всем миром.

Каким должен быть этот ответ? Наконец-то настал твой день, Бара Рани, ты, кого я так долго презирал. Вы, в лице общественности, всего мира, отомстите. О Боже, спаси меня на этот раз, и я брошу всю свою гордость к ногам моей невестки.

Я больше не мог этого выносить. Я направился прямо к Бара Рани. Она была на веранде, приправляла себя листьями бетеля, рядом с ней стоял Тако. Вид Тако заставил меня на мгновение отпрянуть, но я преодолел все колебания и, низко поклонившись, взял пыль со стоп моей старшей невестки.

“Благослови мою душу, Чхота Рани, “ воскликнула она, - что на тебя нашло? Откуда это внезапное почтение?”

“Сегодня мой день рождения, сестра”, - сказал я. “Я причинил тебе боль. Дай мне сегодня свое благословение, чтобы я никогда больше этого не делал. Мой разум так мал”. Я повторил свой поклон и поспешно покинул ее, но она позвала меня обратно.

“Ты никогда раньше не говорила мне, что сегодня твой день рождения, Чотик, дорогая! Обязательно приходи пообедать со мной сегодня днем. Ты определенно должен.

О Боже, пусть сегодня действительно будет мой день рождения. Разве я не могу родиться заново? Очисти меня, Боже мой, и очисти меня, и дай мне еще одно испытание!

Я снова пошел в гостиную, чтобы найти там Сандипа. Чувство отвращения, казалось, отравило саму мою кровь. В его лице, которое я увидел в утреннем свете, не было и тени волшебного сияния гения.

- Не могли бы вы выйти из комнаты? - выпалил я.

Сандип улыбнулся. “Поскольку Амули здесь нет, - заметил он, - я бы подумал, что пришла моя очередь для особого разговора”.

Моя судьба возвращалась ко мне. Как это могло лишить меня права, которое я сам дал. - Я бы побыл один, - повторил я.

“Королева, - сказал он, - присутствие другого человека не мешает вам оставаться одной. Не принимайте меня за одного из толпы. Я, Сандип, всегда одинок, даже когда окружен тысячами людей”.

“ Пожалуйста, приходите в другой раз. Сегодня утром я...

“Ждешь Амулю?”

Я повернулся, чтобы выйти из комнаты, совершенно раздосадованный, когда Сандип вытащил из складок своего плаща мою шкатулку с драгоценностями и со стуком поставил ее на мраморный стол. Я был совершенно поражен. “Значит, Амуля не ушел?” Воскликнул я.

- Куда ушел?- спросил я.

- В Калькутту?

- Нет, - усмехнулся Сандип.

Ах, значит, мое благословение сбылось, несмотря ни на что. Он был спасен. Пусть Божья кара падет на меня, вора, лишь бы Амуля была в безопасности.

Перемена в моем лице вызвала презрение Сандипа. “Я так доволен, королева!” - усмехнулся он. “Эти драгоценности такие драгоценные? Как же тогда ты заставила себя предложить их Богине? Твой дар действительно был сделан. Не могла бы ты теперь забрать его обратно?”

Гордость умирает тяжело и скалит клыки до последнего. Мне было ясно, что я должен показать Сандипу, что мне наплевать на эти драгоценности. “Если они возбудили твою жадность, - сказал я, - ты можешь их получить”.

“Моя жадность сегодня охватывает богатство всей Бенгалии”, - ответил Сандип. “Есть ли сила более великая, чем жадность?" Это скакун великих мира сего, как и слон Айрауат, скакун Индры. Значит, эти драгоценности мои?”

Когда Сандип поднял шкатулку и спрятал ее обратно под плащ, в комнату ворвался Амуля. Под глазами у него были темные круги, губы пересохли, волосы растрепались: свежесть его юности, казалось, увяла за один день. Боль сжала мое сердце, когда я посмотрела на него.

“ Моя шкатулка! ” крикнул он и направился прямо к Сандипу, даже не взглянув на меня. - Ты взяла шкатулку с драгоценностями из моего сундука?

- Твоя шкатулка с драгоценностями? - насмешливо спросил Сандип.

“Это был мой сундук!”

Сандип разразился смехом. “Твои различия между моими и твоими становятся довольно тонкими, Амуля”, - воскликнул он. - Я вижу, ты еще умрешь религиозным проповедником.

Амуля опустился на стул, закрыв лицо руками. Я подошел к нему и, положив руку ему на голову, спросил: “Что с тобой, Амуля?”

Он выпрямился и ответил: “Я твердо решил, сестра Рани, собственноручно вернуть вам ваши драгоценности. Сандип Бабу знал это, но он опередил меня”.

“Какое мне дело до моих драгоценностей?” - Сказал я. “ Отпусти их. Никто не пострадал.

“Идти? Куда?” - спросил озадаченный мальчик.

“Драгоценности мои”, - сказал Сандип. “Знаки отличия, пожалованные мне моей королевой!”

“ Нет, нет, нет, ” дико воскликнул Амуля. “ Никогда, сестра Рани! Я вернул их тебе. Ты не должен отдавать их никому другому”.

- Я принимаю твой дар, мой маленький брат, - сказал я. - Но пусть тот, кто жаждет их, удовлетворит свою жадность.

Амуля уставился на Сандипа, как хищный зверь, и прорычал: “Послушай, Сандип Бабу, ты знаешь, что даже повешение меня не пугает. Если ты посмеешь забрать шкатулку с драгоценностями ...

Попытавшись саркастически рассмеяться, Сандип сказал: “К этому времени ты также должен был бы знать, Амуля, что я не тот человек, который должен тебя бояться”.

“ Пчелиная матка, - продолжал он, поворачиваясь ко мне, - я пришел сюда сегодня не для того, чтобы забрать эти драгоценности, я пришел отдать их тебе. Ты поступил бы неправильно, приняв мой подарок из рук Амулии. Чтобы предотвратить это, я должен был сначала сделать их своими. Теперь эти мои драгоценности - мой подарок тебе. Вот они! Наладьте любое взаимопонимание с этим мальчиком, который вам нравится. Я должен идти. Все эти дни вы были на своих специальных беседах вместе, оставив меня в стороне. Если сейчас произойдут особые события, не вините меня.

“ Амуля, - продолжал он, - я отправил твои сундуки и вещи на квартиру. Не храни больше никаких своих вещей в моей комнате ”. С этим прощальным выстрелом Сандип вылетел из комнаты.

XIX

“У меня не было покоя в душе, Амуля, - сказал я ему, - с тех пор, как я отправил тебя продавать мои драгоценности”.

-Почему, сестра Рани?

“ Я боялся, что у тебя с ними будут неприятности, что они заподозрят тебя в воровстве. Я бы предпочел обойтись без этих шести тысяч. Теперь ты должен сделать для меня еще кое—что - немедленно отправляйся домой, к своей матери.

Амуля достал небольшой сверток и сказал: “Но, сестра, у меня есть шесть тысяч”.

- Откуда? - спросил я.

“Я изо всех сил пытался добыть золото, ” продолжал он, не отвечая на мой вопрос, “ но не смог. Так что мне пришлось занести это в заметки”.

- Скажи мне правду, Амуля, поклянись мной, откуда у тебя эти деньги?

- Этого я тебе не скажу.

Казалось, все потемнело у меня перед глазами. “ Что ужасного ты натворил, Амуля? Я плакала. “Значит , это ... ”

“Я знаю, вы скажете, что я получил эти деньги неправильно. Очень хорошо, я признаю это. Но я сполна заплатил за свой проступок. Так что теперь деньги мои”.

У меня больше не было желания узнавать об этом больше. Сами мои кровеносные сосуды сузились, заставляя все мое тело сжиматься внутри себя.

“ Убери это, Амуля, ” взмолился я. - Положи туда, откуда взял.

- Это было бы действительно трудно!

“Это не сложно, дорогой брат. Это был тяжелый момент, когда ты впервые пришел ко мне. Даже Сандип не смог причинить тебе такого вреда, какой причинил я.

Имя Сандипа, казалось, пронзило его.

“Сандип!” - закричал он. “Только благодаря тебе я узнал этого человека таким, какой он есть. Знаешь ли ты, сестра, что он не потратил ни гроша из тех соверенов, которые взял у тебя? Он заперся в своей комнате после того, как ушел от вас, и злорадствовал над золотом, высыпав его кучей на пол. ‘Это не деньги, ’ воскликнул он, ‘ а лепестки божественного лотоса власти; кристаллизованные звуки музыки из свирелей, играющих в раю богатства! Я не могу найти в своем сердце силы изменить их, потому что они, кажется, жаждут исполнить свое предназначение - украшать шею Красавицы. Амуля, мальчик мой, не смотри на это своим плотским взором, это улыбка Лакшми, милостивое сияние царицы Индры. Нет, нет, я не могу отдать их этому грубияну менеджеру. Я уверен, Амуля, он говорил нам неправду. Полиция не нашла человека, который потопил ту лодку. Менеджер хочет что-то из этого извлечь. Мы должны забрать у него эти письма.

Я спросил его, как нам это сделать; он сказал мне применить силу или угрозы. Я предложил сделать это, если он вернет золото. Это, сказал он, мы могли бы обсудить позже. Я не буду утруждать тебя, сестра, рассказом о том, что я сделал, чтобы напугать этого человека, заставить его отдать те письма и сжечь их — это долгая история. В ту же ночь я пришел в Сандип и сказал: ‘Теперь мы в безопасности. Отдай мне соверены, чтобы я вернул их завтра моей сестре, Махарани’. Но он воскликнул: ‘Что это за увлечение с твоей стороны? Юбка твоей драгоценной сестры готова скрыть от тебя всю страну. Произнесите банде Матарам и изгоните злого духа".

“ Ты знаешь, сестра Рани, силу магии Сандипа. Золото осталось у него. И я провел всю темную ночь на ступеньках для купания у озера, бормоча "Банде Матарам".

“Потом, когда ты отдал мне свои драгоценности на продажу, я снова пошел к Сандипу. Я видел, что он зол на меня. Но он старался не показывать этого. ‘Если они еще хранятся у меня в каком-нибудь ящике, можешь взять их", - сказал он, бросая мне ключи. Их нигде не было видно. ‘Скажи мне, где они", - попросил я. ‘Я сделаю это, - ответил он, - когда пойму, что твое увлечение прошло. Не сейчас".

Когда я обнаружил, что не могу сдвинуть его с места, мне пришлось прибегнуть к другим методам. Затем я попытался получить у него соверены в обмен на свои банкноты на шесть тысяч рупий. ‘Ты получишь их", - сказал он и исчез в своей спальне, оставив меня ждать снаружи. Там он взломал мой сундук и направился прямо к тебе с твоим гробом через какой-то другой проход. Он не позволил мне принести его, а теперь смеет называть это своим подарком. Как я могу сказать, сколького он меня лишил? Я никогда не прощу его.

“Но, о сестра, его власть надо мной была полностью разрушена. И это ты разрушила ее!”

“Дорогой брат, - сказал я, - если это так, то моя жизнь оправдана. Но многое еще предстоит сделать, Амуля. Недостаточно того, что заклинание было разрушено. Его пятна должны быть смыты. Не откладывайте больше, немедленно идите и верните деньги туда, откуда вы их взяли. Ты не можешь этого сделать, дорогая?”

- С твоего благословения все возможно, сестра Рани.

Помни, это будет искуплением не только твоим, но и моим. Я женщина; внешний мир закрыт для меня, иначе я ушла бы сама. Мое самое тяжелое наказание заключается в том, что я должен возложить на тебя бремя моего греха”.

“Не говори так, сестра. Путь, по которому я шел, не был твоим путем. Он привлек меня своими опасностями и трудностями. Теперь, когда твой путь зовет меня, пусть он будет в тысячу раз сложнее и опаснее, пыль с твоих стоп поможет мне одержать победу. Значит ли это по вашему приказу, что эти деньги должны быть заменены?”

- Не мой приказ, брат мой, а приказ свыше.

Об этом я ничего не знаю. Мне достаточно того, что это повеление свыше исходит из твоих уст. И, сестра, я думал, что получил приглашение сюда. Я не должен потерять это. Ты должен дать мне свой прасад [26], прежде чем я уйду. Тогда, если у меня получится, я закончу свое дежурство вечером.

Слезы навернулись мне на глаза, когда я попыталась улыбнуться и сказала: “Да будет так”.

______

26. Пища, освященная прикосновением почитаемого человека.

OceanofPDF.com

Глава одиннадцатая

История Бималы

С отъездом Амулии мое сердце упало. В какое опасное приключение я отправил этого единственного сына его матери? О Боже, почему мое искупление должно быть таким пышным и обстоятельным? Разве нельзя было позволить мне страдать одному, не приглашая всю эту толпу разделить мое наказание? О, пусть это невинное дитя не станет жертвой Твоего гнева.

Я окликнул его в ответ: "Амуля!”

Мой голос прозвучал так слабо, что до него не дошло.

Я подошел к двери и снова позвал: “Амуля!”

Он ушел.

- Кто там? - спросил я.

“Мать Рани!”

- Иди и скажи Амуля Бабу, что он мне нужен.

Что именно произошло, я не мог разобрать — возможно, мужчине не было знакомо имя Амуля, — но он вернулся почти сразу же, сопровождаемый Сандипом.

“В тот самый момент, когда вы отослали меня, - сказал он, входя, - у меня было предчувствие, что вы позовете меня обратно. Притяжение одной и той же луны вызывает как приливы, так и отливы. Я был настолько уверен, что за мной послали, что на самом деле ждал в коридоре. Как только я увидела вашего человека, выходящего из вашей комнаты, я сказала: ‘Да, да, я иду, я иду немедленно!’ — прежде чем он успел вымолвить хоть слово. Могу вам сказать, что этот деревенский мужлан был удивлен! Он уставился на меня, открыв рот, как будто думал, что я владею магией.

“ Все битвы в мире, пчелиная матка, ” бессвязно продолжал Сандип, “ на самом деле являются битвами между гипнотическими силами. Заклинание против заклинания — бесшумное оружие, поражающее даже невидимые цели. Наконец-то я встретил в тебе достойного противника. Я знаю, что твой колчан полон, ты, искусная королева-воительница! Ты единственный в мире, кто смог выгнать Сандипа и призвать его обратно, по своей воле. Что ж, твоя добыча у твоих ног. Что ты теперь будешь с ним делать? Нанесешь ли ты ему смертельный удар или оставишь в своей клетке? Позволь мне предупредить тебя заранее, королева, ты обнаружишь, что зверя так же трудно убить сразу, как держать в неволе. В любом случае, зачем терять время на испытание своего волшебного оружия?

Сандип, должно быть, почувствовал тень приближающегося поражения, и это заставило его попытаться выиграть время, болтая без умолку, не дожидаясь ответа. Я полагаю, он знал, что я послал гонца за Амулей, чье имя, должно быть, упомянул тот человек. Несмотря на это, он намеренно сыграл эту шутку. Теперь он пытался не дать мне возможности сказать ему, что мне нужен Амуля, а не он. Но его уловка была тщетной, потому что я мог видеть его слабость. Я не должен уступать ни на йоту ту землю, которую завоевал.

“Сандип Бабу, ” сказал я, - я удивляюсь, как ты можешь произносить эти бесконечные речи без остановки. Ты заранее заучиваешь их наизусть?

Лицо Сандипа мгновенно вспыхнуло.

“ Я слышал, ” продолжал я, “ что у наших профессиональных чтецов есть целая книга всевозможных готовых речей, которые можно подогнать под любую тему. У вас тоже есть книга?”

Сандип процедил свой ответ сквозь зубы. “Бог для начала дал вам, женщинам, обильный запас кокетства, и вдобавок ко всему у вас есть модистка и ювелир, которые помогут вам; но не думайте, что мы, мужчины, настолько беспомощны ... ”

“ Тебе лучше вернуться и посмотреть свою книгу, Сандип Бабу. Ты совершенно неправильно излагаешь свои слова. В этом-то и проблема, когда пытаешься повторять что-то наизусть ”.

“ Ты! ” заорал Сандип, теряя всякий контроль над собой. “ Ты так оскорбляешь меня! Что еще осталось от тебя, чего я не знаю до конца? Что ... - Он потерял дар речи.

Сандип, владеющий магическими заклинаниями, оказывается в полном бессилии всякий раз, когда его заклинание отказывается работать. Из короля он опустился до уровня хама. О, какая радость видеть его слабость! Чем суровее он становился в своей грубости, тем больше во мне поднималось радости. Его змеиные кольца, которыми он заманивал меня в ловушку, истощены — я свободен. Я спасен, спасен. Будь груб со мной, оскорбляй меня, ибо это показывает твою истинность; но избавь меня от своих хвалебных песен, которые были фальшивыми.

В этот момент вошел мой муж. Сандипу не хватило гибкости, чтобы мгновенно прийти в себя, как он делал раньше. Мой муж некоторое время удивленно смотрел на него. Если бы это случилось несколько дней назад, мне было бы стыдно. Но сегодня я была довольна, что бы там ни думал мой муж. Я хотел довести дело до конца с моим слабеющим противником.

Обнаружив, что мы оба молчаливы и скованы, мой муж немного поколебался, а затем сел на стул. “Сандип, - сказал он, - я искал тебя, и мне сказали, что ты здесь”.

“Я здесь”, - сказал Сандип с некоторым нажимом. “Пчелиная матка прислала за мной сегодня рано утром. И я, скромный работник улья, оставил все остальное, чтобы явиться на ее зов.

“ Завтра я уезжаю в Калькутту. Ты поедешь со мной.

“ И почему, скажите на милость? Вы принимаете меня за одного из своей свиты?

“О, очень хорошо, считайте, что вы едете в Калькутту и что я ваш последователь”.

- Мне там нечего делать.

“ Тем больше причин для поездки. У тебя здесь слишком много дел.

- Я не собираюсь мешать.

- Тогда я предлагаю тебя сместить.

- Насильно?

“Насильно”.

“Очень хорошо, тогда я сделаю первый шаг. Но мир не разделен между Калькуттой и вашими поместьями. На карте есть и другие места.

- Судя по тому, как вы себя вели, вряд ли можно было подумать, что в мире есть какое-то другое место, кроме моих поместий.

Сандип встал. “Иногда случается, ” сказал он, - что весь мир человека сводится к одному месту. Я осознал свою вселенную в этой вашей гостиной, вот почему я был здесь неотъемлемой частью”.

Затем он повернулся ко мне. “Никто, кроме тебя, Пчелиная матка, — сказал он, - не поймет моих слов - возможно, даже ты. Я приветствую тебя. С поклонением в сердце я покидаю тебя. Мой лозунг изменился с тех пор, как ты наткнулась на мое видение. Это больше не Банде Матарам (Приветствую Мать), но Приветствую Возлюбленную, Приветствую Чаровницу. Мать защищает, любовница ведет к разрушению — но сладостно это разрушение. Ты заставил звенеть в моем сердце звон браслетов танца смерти. Ты изменил для меня, твоего преданного, представление, которое у меня сложилось о нашей Бенгалии — ’мягкой, охлаждаемой легким бризом земле чистой воды и сладких фруктов’. [27] В тебе нет жалости, мой возлюбленный. Ты пришел ко мне со своей чашей с ядом, и я осушу ее, чтобы либо умереть в агонии, либо жить, торжествуя над смертью.

“Да”, - продолжил он. “День матери прошел. О любовь, любовь моя, ты превратила для меня в ничто истину, право и само небо. Все обязанности превратились в тени: все правила и ограничения порвали свои путы. О любовь, любовь моя, я мог бы поджечь весь мир за пределами этой земли, на которую ты ступила своими изящными ножками, и танцевать в безумном веселье на пепелище ... Это кроткие люди. Это хорошие люди. Они сделали бы добро всем - как будто все это было реальностью! Нет, нет! В мире нет реальности, кроме этой моей единственной настоящей любви. Я преклоняюсь перед тобой. Моя преданность тебе сделала меня жестоким; мое поклонение тебе зажгло во мне бушующее пламя разрушения. Я не праведен. У меня нет никаких убеждений, я верю только в нее, которую я смог осознать превыше всего на свете”.

Чудесно! Это было действительно чудесно. Всего минуту назад я всем сердцем презирала этого человека. Но то, что я считал мертвым пеплом, теперь пылало живым огнем. Огонь в нем истинный, в этом нет сомнений. О, почему Бог создал человека таким смешанным созданием? Было ли это только для того, чтобы продемонстрировать свою сверхъестественную ловкость рук? Всего несколько минут назад я думал, что Сандип, которого я когда-то считал героем, был всего лишь сценическим героем мелодрамы. Но это не так, совсем не так. Даже за театральными декорациями иногда может скрываться настоящий герой.

В Сандипе много грубого, чувственного, фальшивого, много того, что слой за слоем покрывается плотским покровом. И все же ... все же лучше всего признать, что в глубине его души есть многое, чего мы не понимаем, не можем понять — многое и в самих себе. Удивительная вещь - человек. Какую великую таинственную цель он преследует, знает только Ужасный [28], а пока мы стонем под тяжестью этого. Шива - Владыка Хаоса. Он - сама Радость. Он разрушит наши узы.

Я не могу не чувствовать снова и снова, что во мне есть две личности. Один отшатывается от Сандипа в его ужасном аспекте Хаоса — другой чувствует, что само это видение сладостно заманчиво. Тонущий корабль увлекает за собой всех, кто плавает вокруг него. Сандип - как раз такая разрушительная сила. Его безмерное влечение овладевает человеком прежде, чем страх успевает прийти на помощь, и тогда, в мгновение ока, человека неудержимо уносит прочь от всего света, от всего добра, от всей свободы неба, от всего воздуха, которым можно дышать — от накоплений, накопленных за всю жизнь, от повседневных забот — прямо на дно растворения.

Из какого-то царства бедствий пришел Сандип в качестве его посланника; и когда он бродит по земле, бормоча нечестивые заклинания, к нему стекаются все мальчики и юноши. Мать, восседающая в лотосовом сердце Страны, рыдает навзрыд, потому что они взломали ее кладовую, чтобы устраивать там свои пьяные кутежи. Ее винтажный напиток для бессмертных они разольют в пыль; ее освященные веками сосуды они разобьют вдребезги. Правда, я чувствую себя с ней солидарным, но в то же время я не могу не заразиться их волнением.

Сама Истина послала нам это искушение, чтобы проверить нашу доверчивость в соблюдении ее заповедей. Опьянение маскируется под небесные одежды и танцует перед паломниками, говоря: “Глупцы вы, что следуете бесплодным путем отречения. Его путь долог, его время течет медленно. Итак, Обладательница Молнии послала меня к тебе. Смотри, я, прекрасная, страстная, я приму тебя — в моих объятиях ты найдешь удовлетворение”.

После паузы Сандип снова обратился ко мне: “Богиня, пришло время мне покинуть тебя. Это хорошо. Работа твоей близости была выполнена. Если мы будем медлить дольше, то мало-помалу все снова пойдет прахом. Все потеряно, если в своей жадности мы попытаемся принизить то, что является величайшей вещью на земле. То, что вечно в пределах мгновения, становится мелким, только если растянуться во времени. Мы были готовы испортить наше бесконечное мгновение, когда на помощь пришла твоя вознесенная молния. Вы вмешались, чтобы спасти чистоту вашего собственного богослужения — и, поступив таким образом, вы также спасли своего поклонника. Сегодня, когда я прощаюсь, ваше богослужение выделяется больше всего. Богиня, я тоже освобождаю тебя сегодня. Мой земляной храм больше не мог удерживать тебя — каждое мгновение он был на грани разрушения. Сегодня я ухожу, чтобы поклониться твоему большому изображению в еще большем храме. Я могу завоевать тебя вернее, только находясь на расстоянии от тебя самого. Здесь я пользовался только твоей благосклонностью, там я буду удостоен твоей милости”.

Моя шкатулка с драгоценностями лежала на столе. Я поднял его высоко над головой и сказал: “Я приказываю тебе передать эти мои драгоценности объекту моего поклонения, которому я посвятил их через тебя”.

Мой муж хранил молчание. Сандип вышел из комнаты.

______

27. Цитата из Национальной песни—Банде Матарам.

28. Рудра, Грозный, имя Шивы. [Пер.].

XXI

Я как раз села печь пирожные для Амули, когда на сцену вышла Бара Рани. “О боже, - воскликнула она, - неужели дошло до того, что ты должен сам печь торты на свой день рождения?”

“Неужели нет никого другого, для кого я мог бы их сделать?” - Спросил я.

“Но сейчас не тот день, когда тебе следует думать о том, чтобы угощать других. Мы должны угощать тебя. Я как раз думал о том, чтобы что-нибудь придумать [29], когда услышал ошеломляющую новость, которая полностью расстроила меня. Говорят, банда из пятисот или шестисот человек совершила налет на одно из наших хранилищ и унесла шесть тысяч рупий. Они ожидают, что следующим будет разграблен наш дом”.

Я почувствовал огромное облегчение. Значит, это все-таки были наши собственные деньги. Я хотела немедленно послать за Амулей и сказать ему, что ему нужно только передать эти записки моему мужу, а объяснения предоставить мне.

“ Ты чудесное создание! ” воскликнула моя невестка, увидев перемену в моем лице. - Значит, у вас действительно нет такого понятия, как страх?

“Я не могу в это поверить”, - сказал я. “Зачем им грабить наш дом?”

“ В самом деле, не поверю! Кто бы мог подумать, что они нападут и на нашу сокровищницу?

Я ничего не ответила, но склонилась над пирожными, накладывая какао-ореховую начинку.

“Ну, я пошел”, - сказал Бара Рани после долгого пристального взгляда на меня. “Я должен повидаться с братом Нихилом и что-нибудь сделать с отправкой моих денег в Калькутту, пока не стало слишком поздно”.

Как только она ушла, я оставила пирожные на произвол судьбы и бросилась в свою гримерную, закрывшись изнутри. Туника моего мужа с ключами в кармане все еще висела там - таким забывчивым он был. Я сняла ключ от железного сейфа с кольца и держала его при себе, спрятав в складках платья.

Затем раздался стук в дверь. “ Я одеваюсь, ” крикнула я. Я слышал, как Бара Рани говорила: “Всего минуту назад я видел, как она готовит пирожные, а сейчас она занята переодеванием. Интересно, что дальше? Я полагаю, сейчас проходит одно из их собраний в Банде Матарам. Послушай, королева разбойников, ” обратилась она ко мне, “ ты оцениваешь свою добычу?

Когда они ушли, я даже не знаю, что заставило меня открыть сейф. Возможно, была затаенная надежда, что все это может быть сном. Что, если, выдвинув внутренний ящик, я найду там золотые рулоны, как и раньше? ... Увы, все было пусто, как обманутое доверие.

Мне пришлось пройти через фарс с переодеванием. Мне пришлось заново укладывать волосы, без всякой необходимости. Когда я вышла, моя невестка набросилась на меня: “Сколько раз ты собираешься сегодня переодеваться?”

“Мой день рождения!” - Сказал я.

“О, любой предлог кажется достаточно веским”, - продолжала она. “Много тщеславных людей я повидал на своем веку, но ты победил их всех наповал”.

Я уже собирался позвать слугу, чтобы тот послал за Амулей, когда один из мужчин подошел с небольшой запиской, которую он вручил мне. Оно было от Амули. “Сестра, - написал он, - ты пригласила меня сегодня днем, но я подумал, что мне не следует ждать. Позволь мне сначала выполнить твою просьбу, а потом прийти за моим прасадом. Возможно, я немного опоздаю.

Кому он мог вернуть эти деньги? в какую новую переделку вляпался бедный мальчик? О несчастная женщина, ты можешь только послать его прочь, как стрелу, но не отозвать, если промахнешься мимо цели.

Мне следовало бы сразу заявить, что я стою за этим ограблением. Но женщины живут за счет доверия своего окружения — это весь их мир. Если однажды выяснится, что это доверие было тайно предано, их место в их мире будет потеряно. Тогда им приходится стоять на осколках того, что они сломали, и его зазубренные края продолжают ранить их на каждом шагу. Согрешить достаточно легко, но искупить это прежде всего трудно для женщины.

В течение некоторого времени все легкие подходы к общению с моим мужем были закрыты для меня. Как же тогда я могла обрушиться на него с этой потрясающей новостью? Сегодня он очень поздно пришел на ужин — почти в два часа. Он был рассеян и почти не притронулся к еде. Я даже потерял право настаивать, чтобы он съел еще немного. Мне пришлось отвернуться, чтобы вытереть слезы.

Мне так хотелось сказать ему: “Пожалуйста, зайди в нашу комнату и отдохни немного; ты выглядишь таким усталым”. Я только что слегка откашлялся, когда вбежал слуга и сказал, что полицейский инспектор доставил Панчу во дворец. Мой муж, с еще большей тенью на лице, оставил свой ужин недоеденным и вышел.

Чуть позже появилась Бара Рани. “Почему ты не сообщил мне, когда пришел брат Нихил?” - пожаловалась она. “Поскольку он опаздывал, я подумала, что тем временем могу закончить мыться. Как ему удалось так быстро покончить с едой?”

- А что, он тебе для чего-нибудь был нужен?

Что это за разговор о том, что вы оба завтра уезжаете в Калькутту? Все, что я могу сказать, это то, что я не собираюсь оставаться здесь одна. Я бы всю жизнь вздрагивала при каждом звуке, когда вокруг столько бандитов. Ты уже решила, что поедешь завтра?

“ Да, - сказал я, хотя услышал это только сейчас; и хотя, более того, я вовсе не был уверен, что до завтра наша история не примет такого поворота, что будет все равно, уедем мы или останемся. После этого я совершенно не представлял, каким будет наш дом, наша жизнь — все казалось таким туманным и призрачным.

Теперь, всего через несколько часов, моя невидимая судьба станет видимой. Неужели не было никого, кто мог бы продолжать откладывать течение этих часов изо дня в день и таким образом сделать их достаточно долгими, чтобы я мог все исправить, насколько это было в моих силах? Время, в течение которого семя находится под землей, долгое — настолько долгое, что человек забывает о какой-либо опасности его прорастания. Но как только его побег показывается над поверхностью, он растет и разрастается так быстро, что нет времени прикрыть его ни юбкой, ни телом, ни даже самой жизнью.

Я постараюсь больше не думать об этом, а сидеть тихо — пассивно и бессердечно - и позволить катастрофе произойти, когда она может произойти. К послезавтрашнему дню все закончится — огласка, смех, стенания, вопросы, объяснения — все.

Но я не могу забыть лицо Амули — прекрасное, сияющее преданностью. Он не стал в отчаянии ждать удара судьбы, а бросился в самую гущу опасности. В своем несчастье я преклоняюсь перед ним. Он мой мальчик-бог. Под предлогом своей игривости он снял с меня тяжесть моего бремени. Он спасет меня, приняв предназначенное мне наказание на свою голову. Но как мне перенести эту ужасную милость моего Бога?

О, дитя мое, дитя мое, я преклоняюсь перед тобой. Младший брат мой, я преклоняюсь перед тобой. Ты чист, ты прекрасен, я преклоняюсь перед тобой. Пусть ты придешь в мои объятия в следующем рождении как мой собственный ребенок — вот моя молитва.

______

29. Любые лакомства, которые будут предложены в торжественной обстановке, должны быть приготовлены самой хозяйкой дома. [Пер.].

XXII

Слухи распространились со всех сторон. Полиция постоянно входила и выходила. Слуги в доме были в большом волнении.

Хема, моя служанка, подошла ко мне и сказала: “О, мать Рани! ради бога, ”убери мое золотое ожерелье и браслеты в свой железный сейф”. Кому было объяснять, что Рани сама плела всю эту сеть неприятностей и тоже попалась в нее? Мне пришлось разыграть роль доброго защитника и взять на себя заботу об украшениях Кхемы и сбережениях Тако. Молочница, в свою очередь, принесла с собой и хранила в моей комнате коробку, в которой лежало бенаресское сари и еще кое-что из ее ценных вещей. “Я получила это на твою свадьбу”, - сказала она мне.

Когда завтра мой железный сейф будет открыт в присутствии этих людей — Кхемы, Тако, молочницы и всех остальных... Дай мне не думать об этом! Позвольте мне лучше попытаться представить, на что это будет похоже, когда по прошествии года наступит третий день Мага. Будут ли все раны моей семейной жизни тогда такими же свежими, как и прежде? . . .

Амуля пишет, что придет позже вечером. Я не могу оставаться наедине со своими мыслями, ничего не делая. Поэтому я снова сажусь печь для него пирожные. Я закончила готовить довольно много, но все равно должна продолжать. Кто будет их есть? Я раздам их слугам. Я должна сделать это сегодня же вечером. Сегодня мой предел. Завтрашний день будет не в моих руках.

Я неутомимо жарила пирог за пирогом. Время от времени мне казалось, что со стороны моих комнат наверху доносится какой-то шум. Могло ли быть так, что мой муж забыл ключ от сейфа, и Бара Рани собрал всех слуг, чтобы помочь ему найти его? Нет, я не должна обращать внимания на эти звуки. Позволь мне закрыть дверь.

Я поднялся, чтобы сделать это, когда Тако, тяжело дыша, вошел: “Мать Рани, о, мать Рани!”

“ О, убирайся! - Рявкнула я, обрывая ее на полуслове. - Не приставай ко мне.

“ Мать Бара Рани зовет тебя, - продолжала она. “ Ее племянник привез из Калькутты такую замечательную машину. Она говорит как мужчина. Приходите и послушайте это!”

Я не знал, плакать мне или смеяться. Итак, из всего, что нужно граммофону, он должен выйти на сцену именно в такое время, повторяя при каждом заводке гнусавый напев своих театральных песен! Какая страшная вещь получается, когда машина подражает человеку.

Начали опускаться вечерние тени. Я знал, что Амуля не замедлит сообщить о себе — и все же я не мог ждать. Я позвал слугу и сказал: “Пойди и скажи Амуля Бабу, чтобы он пришел прямо сюда”. Мужчина вернулся через некоторое время и сказал, что Амули нет дома — он не возвращался с тех пор, как ушел.

“Исчез!” Последнее слово ударило по моим ушам, как вопль в сгущающейся темноте. Амуля исчез! Неужели тогда он появился, как луч заходящего солнца, только для того, чтобы исчезнуть навсегда? Все виды возможных и невозможных опасностей промелькнули в моей голове. Это я послал его на смерть. Что, если бы он был бесстрашным? Это только показало величие его собственного сердца. Но как после этого я мог продолжать жить в полном одиночестве?

У меня не было никаких воспоминаний об Амуле, кроме этого пистолета - подношения его преподобия. Мне показалось, что это знак, данный Провидением. Это чувство вины, которое осквернило мою жизнь в самом ее корне — мой Бог в образе ребенка оставил мне средство избавиться от него, а затем исчез. О дар любви — спасительная могила, которая была скрыта в нем!

Я открыл свою шкатулку, достал пистолет и благоговейно поднес его ко лбу. В этот момент в храме, пристроенном к нашему дому, раздались удары гонга. Я простерся ниц в знак приветствия.

Вечером я угостила всю семью своими пирожными. “Ты прекрасно справилась с празднованием дня рождения - и к тому же совершенно одна!” - воскликнула моя невестка. “Но вы должны оставить нам какое-нибудь занятие”. С этими словами она включила свой граммофон и разнесла по всему залу пронзительный дискант калькуттских актрис. Это было похоже на конюшню, полную ржущих кобылок.

Было уже довольно поздно, когда пир закончился. Внезапно мне захотелось завершить празднование своего дня рождения, припав к праху ног моего мужа. Я поднялась в спальню и обнаружила, что он крепко спит. У него был такой тревожный, изматывающий день. Я очень, очень осторожно приподняла край москитной занавески и положила голову ему на ноги. Должно быть, мои волосы коснулись его, потому что он пошевелил ногами во сне и оттолкнул мою голову.

Затем я вышел и сел на западной веранде. Вдали стояло шелковисто-хлопковое дерево, сбросившее все свои листья, похожее на скелет. За ним садился полумесяц. Внезапно у меня возникло ощущение, что даже звезды на небе боятся меня — что весь ночной мир косо смотрит на меня. Почему? Потому что я был один.

Нет ничего более странного в творении, чем одинокий человек. Даже тот, чьи близкие умерли один за другим, не одинок — общение приходит к нему из-за завесы смерти. Но тот, чьи родственники здесь, но больше не рядом, кто выпал из всего многообразия дружеских отношений полноценного дома — сама звездная вселенная, кажется, ощетинивается, глядя на него в его темноте.

Там, где я есть, меня нет. Я далеко от тех, кто меня окружает. Я живу и двигаюсь над всемирной пропастью разделения, неустойчивый, как капля росы на листе лотоса.

Почему мужчины не меняются полностью, когда они меняются? Когда я заглядываю в свое сердце, я нахожу все, что было там, по-прежнему там - только все перевернуто вверх дном. Вещи, которые были хорошо упорядочены, пришли в беспорядок. Драгоценные камни, которые были нанизаны на ожерелье, теперь рассыпаются в пыль. И поэтому мое сердце разбито.

Я чувствую, что хочу умереть. И все же в моем сердце все по—прежнему живет - и даже в смерти я не вижу конца всему этому: скорее, в смерти, кажется, еще больше сожалений. С тем, что должно быть покончено, должно быть покончено в этой жизни — другого выхода нет.

О, прости меня только один раз, только на этот раз, Господи! Все, что ты дал в мои руки как богатство моей жизни, я превратил в свое бремя. Я не могу ни терпеть это дольше, ни отказаться от этого. О Господь, зазвучи еще раз те звуки флейты, которые ты играл для меня давным—давно, стоя на розовом краю моего утреннего неба, - и пусть все мои сложности станут простыми и непринужденными. Ничто, кроме музыки твоей флейты, не может восстановить то, что было разбито, и очистить то, что было запятнано. Создай мой дом заново своей музыкой. Другого пути я не вижу.

Я бросилась ничком на землю и громко зарыдала. Я молился о милосердии — о какой-нибудь маленькой милости откуда-нибудь, о каком-нибудь убежище, о каком-нибудь знаке прощения, о какой-нибудь надежде, которая могла бы приблизить конец. “Господи, - поклялся я себе, - я буду лежать здесь и ждать, не прикасаясь ни к еде, ни к питью, до тех пор, пока твое благословение не достигнет меня”.

Я услышал звук шагов. Кто сказал, что боги не являются смертным людям? Я не поднимал лица, чтобы посмотреть вверх, чтобы вид этого не разрушил чары. Приди, о, приди, приди, и пусть твои ноги коснутся моей головы. Приди, Господь, и поставь свою ногу на мое трепещущее сердце, и в этот момент позволь мне умереть.

Он подошел и сел у моего изголовья. Кто? Мой муж! При первом же прикосновении к нему я почувствовала, что сейчас упаду в обморок. И тогда боль в моем сердце вырвалась наружу ошеломляющим потоком слез, разрывая все мои закупоренные вены и нервы. Я прижала его ступни к своей груди — о, почему их отпечаток не мог остаться там навсегда?

Он нежно погладил меня по голове. Я получил его благословение. Теперь я смогу понести наказание в виде публичного унижения, которое постигнет меня завтра, и со всей искренностью принести его к ногам моего Бога.

Но что продолжает сокрушать мое сердце, так это мысль о том, что праздничные флейты, которые звучали на моей свадьбе девять лет назад, приветствуя меня в этом доме, никогда больше не зазвучат для меня в этой жизни. Какая суровая епитимья может послужить тому, чтобы я снова, как невеста, украшенная для своего мужа, заняла свое место на том же самом брачном троне? Сколько лет, сколько эпох, эонов должно пройти, прежде чем я смогу найти свой путь обратно в тот день девятилетней давности?

Бог может создавать новое, но в силах ли даже Он заново создать то, что было разрушено?

OceanofPDF.com

Глава двенадцатая

История Нихила

СЕГОДНЯ мы едем в Калькутту. Наши радости и печали ложатся тяжелым бременем на нас, если мы просто продолжаем их накапливать. Сохранять их и накапливать одинаково фальшиво. Как хозяин дома, я нахожусь в искусственном положении — на самом деле я путник на жизненном пути. Вот почему истинному Хозяину Дома причиняют боль на каждом шагу, и в конце концов наступает величайшая боль - смерть.

Мой союз с тобой, любовь моя, был лишь обочиной; он был достаточно хорош, пока мы шли одной дорогой; он будет только мешать нам, если мы попытаемся сохранить его и дальше. Сейчас мы оставляем его узы позади. Мы начинаем наше путешествие за пределы, и будет достаточно, если мы сможем бросить друг на друга быстрый взгляд или мимоходом почувствовать прикосновение рук друг друга. После этого? После этого начинается более широкий мировой путь, бесконечный поток вселенской жизни.

В конце концов, как немногого ты можешь лишить меня, любовь моя? Всякий раз, когда я прикладываю к ней ухо, я слышу играющую флейту, ее фонтан мелодии, бьющий из флейтовых замков разлуки. Бессмертный напиток богини никогда не иссякает. Иногда она разбивает чашу, из которой мы пьем, только для того, чтобы улыбнуться, видя, как мы безутешны из-за пустяковой потери. Я не остановлюсь, чтобы подобрать свою разбитую чашу. Я буду идти вперед, хотя и с неудовлетворенным сердцем.

Пришла Бара Рани и спросила меня: “Что означает, брат, что все эти книги упакованы и отправлены целыми коробками?”

“Это всего лишь означает, - ответил я, - что я еще не смог преодолеть свою привязанность к ним”.

“ Я только хотел бы, чтобы ты сохранил свою любовь и к другим вещам! Ты хочешь сказать, что никогда не вернешься домой?

“Я буду приходить и уходить, но больше не буду замуровывать себя здесь”.

“О, конечно! Тогда просто пойдем в мою комнату и посмотрим, к скольким вещам я не смог избавиться от своей привязанности”. С этими словами она взяла меня за руку и повела прочь.

В комнатах моей невестки я обнаружила бесчисленное количество готовых коробок и свертков. Она открыла одну из коробочек и сказала: “Смотри, брат, посмотри на все мои приспособления для приготовления сковородок. В этом флаконе у меня порошок катеху с ароматом пыльцы цветов сосны. Эти маленькие жестяные коробочки предназначены для разных видов специй. Я также не забыла свои игральные карты и шашечную доску. Если вы двое будете слишком заняты, я найду там других друзей, которые подскажут мне игру. Ты помнишь эту расческу? Это был один из гребней свадеши , которые ты принес для меня...

“ Но для чего все это, сестра Рани? Зачем ты собирала все эти вещи?

- Ты думаешь, я не пойду с тобой?

“Какая экстраординарная идея!”

“Не бойся! Я иду туда не для того, чтобы флиртовать с тобой или ссориться с Чхота Рани! Рано или поздно человек должен умереть, и с таким же успехом можно оказаться на берегу священного Ганга, пока не стало слишком поздно. Слишком ужасно думать о том, что меня кремируют на вашем жалком месте сожжения здесь, под этим коренастым баньяновым деревом - вот почему я отказывался умирать и мучил вас все это время”.

Наконец-то я смогла услышать настоящий голос дома. Бара Рани вошла в наш дом в качестве невесты, когда мне было всего шесть лет. Мы играли вместе дремотными вечерами в уголке террасы на крыше. Я бросила ей зеленый амра с верхушки дерева, чтобы из него получились восхитительные чатни, которые невозможно переварить, если нарезать их ломтиками с горчицей, солью и ароматными травами. В мои обязанности входило собрать для нее все запрещенные вещи из кладовой, чтобы использовать их на свадебном торжестве ее куклы, ибо по уголовному кодексу моей бабушки я один был освобожден от наказания. И раньше меня назначали ее посыльным к моему брату всякий раз, когда она хотела вытянуть из него что-то особенное, потому что он не мог устоять перед моей назойливостью. Я также помню, как, когда я страдал от строгого режима врачей тех дней, которые не разрешали ничего, кроме теплой воды и засахаренных зерен кардамона во время приступов лихорадки— моя невестка не могла выносить моих лишений и тайком приносила мне деликатесы. Какой нагоняй она получила однажды, когда ее поймали!

А потом, когда мы выросли, наши общие радости и печали приобрели более глубокие оттенки близости. Как мы ссорились! Иногда конфликты мирских интересов вызывали подозрения и ревность, создавая трещины в нашей любви; и когда между нами вставала Чхота Рани, казалось, что эти трещины никогда не заживут, но всегда оказывалось, что целительные силы в глубине оказывались более мощными, чем раны на поверхности.

Так между нами выросли настоящие отношения, начиная с нашего детства и до сих пор, и их ветвистая листва распространилась по каждой комнате, веранде и террасе этого большого дома. Когда я увидел, что Бара Рани готовится со всеми своими пожитками покинуть наш дом, все узы, которые связывали нас, до самых кончиков, испытали шок.

Мне была ясна причина, по которой она решила отправиться навстречу неизвестности, разорвав все свои пожизненные оковы повседневных привычек и самого дома, который она не покидала ни на день с тех пор, как впервые вошла в него в возрасте девяти лет. И все же именно этой реальной причине она не могла позволить сорваться с ее губ, предпочитая выдвигать любые другие ничтожные оправдания.

У нее остались только эти единственные отношения во всем мире, и бедная, несчастная, овдовевшая и бездетная женщина лелеяла их со всей нежностью, накопленной в ее сердце. Насколько глубоко она переживала нашу предполагаемую разлуку, я никогда не осознавал так остро, как тогда, когда стоял среди ее разбросанных коробок и свертков.

Я сразу понял, что небольшие разногласия, которые раньше были у нее с Бималой по поводу денежных вопросов, проистекали не из какой-то грязной мирской суеты, а потому, что она чувствовала, что ее претензии в отношении этих единственных отношений в ее жизни были отвергнуты и их узы ослабли для нее из-за появления между ними этой другой женщины бог знает откуда! Ей причиняли боль на каждом шагу, и все же она не имела права жаловаться.

А Бимала? Она также чувствовала, что притязания Старшей Рани на меня были основаны не только на наших социальных связях, но и гораздо глубже; и она завидовала этим связям между нами, уходящим корнями в наше детство.

Сегодня мое сердце тяжело колотилось о стенки моей груди. Я опустился на один из ящиков и сказал: “Как бы я хотел, сестра Рани, вернуться в те дни, когда мы впервые встретились в нашем старом доме”.

“Нет, дорогой брат, ” ответила она со вздохом, “ я бы не стала жить своей жизнью снова - по крайней мере, как женщина! Пусть то, что мне пришлось вынести, закончится этим единственным рождением. Я не смог бы вынести это снова”.

Я сказал ей: “Свобода, к которой мы приходим через горе, больше, чем само горе”.

“ Может быть, это и так для вас, мужчин. Свобода - для вас. Но мы, женщины, будем держать других связанными. Мы бы предпочли сами попасть в рабство. Нет, нет, брат, ты никогда не освободишься от наших пут. Если тебе нужно расправить крылья, тебе придется взять нас с собой; мы отказываемся оставаться позади. Вот почему я собрал весь этот вес багажа. Никогда не следовало позволять мужчинам бегать налегке ”.

“Я чувствую весомость ваших слов, - сказал я, смеясь, - и если мы, мужчины, не жалуемся на ваше бремя, то это потому, что женщины так щедро платят нам за то, что они заставляют нас нести”.

“Ты носишь это, - сказала она, - потому что оно состоит из множества мелких предметов. От какого бы из них ты ни отказался, он говорит, что он такой легкий. И так с большой легкостью мы утяжеляем вас ... Когда мы начинаем?”

“ Поезд отправляется сегодня в половине двенадцатого. У нас будет еще много времени.

Послушай, будь умницей хоть раз и послушай одно мое слово. Хорошенько вздремни сегодня днем. Ты же знаешь, что в поезде никогда не спится. Ты выглядишь такой подавленной, что можешь развалиться на части в любой момент. Пойдем, сначала прими ванну.

Когда мы направлялись в мою комнату, к нам подошла горничная Кхема и, подчеркнуто скромно поправив вуаль, сказала нам нарочито тихим голосом, что полицейский инспектор прибыл с заключенным и хочет видеть Махараджу.

“Является ли Махараджа вором или разбойницей, ” вспылила Бара Рани, “ что полиция натравливает на него подобным образом? Пойди и скажи Инспектору, что Махараджа принимает ванну”.

“Позвольте мне просто пойти и посмотреть, в чем дело”, - взмолился я. “Возможно, что-то срочное”.

“Нет, нет”, - настаивала моя невестка. “Наша Чота Рани вчера вечером пекла кучу пирожных. Я пошлю немного инспектору, чтобы он не шумел, пока ты не будешь готова. С этими словами она втолкнула меня в мою комнату и закрыла за мной дверь.

У меня не было сил противостоять такой тирании — так редко она встречается в этом мире. Пусть Инспектор коротает время, поедая пирожные. Что, если бизнесом немного пренебрегают?

Последние несколько дней полиция была в отличной форме, арестовывая то этого, то того. Каждый день приводили того или иного невиновного человека, чтобы оживить собрание в моем кабинете. Я предположил, что в тот день, должно быть, привели еще одного такого несчастного. Но зачем угощать пирожными только инспектора? Это совсем не годится. Я энергично постучал в дверь.

“Если ты сходишь с ума, поторопись и вылей себе на голову немного воды — это тебя охладит”, - сказала моя невестка из коридора.

“Принесите пирожные на двоих”, - крикнул я. “Человек, которого задержали как вора, вероятно, заслуживает лучшего. Скажи этому человеку, чтобы он дал ему хорошую порцию, побольше”.

Я поспешила принять ванну. Когда я вышла, то обнаружила Бимала сидящим на полу снаружи. [30] Может ли это быть мой старый Бимал, мой гордый, чувствительный Бимал?

О какой услуге она могла просить, сидя вот так у моей двери?

Когда я резко остановился, она встала и мягко сказала, опустив глаза: “Я хотела бы поговорить с тобой”.

- Тогда заходи внутрь, - сказал я.

- Но вы отправляетесь по какому-то конкретному делу?

“ Так и было, но пусть будет так. Я хочу услышать...

“ Нет, сначала закончи свои дела. Мы поговорим после того, как ты поужинаешь.

Я отправился в свою гостиную и обнаружил, что тарелка полицейского инспектора совершенно пуста. Однако человек, которого он привел с собой, все еще был занят едой.

“ Привет! - Воскликнул я от удивления. - Ты, Амуля?

“Это я, сэр”, - сказал Амуля с набитым пирогом ртом. “У меня был настоящий пир. И если вы не возражаете, я возьму остальное с собой. - С этими словами он завернул оставшиеся пирожные в носовой платок.

“ Что это значит? - Спросил я, уставившись на инспектора.

Мужчина рассмеялся. “Мы ничуть не приблизились, сэр, “ сказал он, ” к разгадке проблемы вора: тем временем тайна кражи становится еще глубже”. Затем он достал что-то, завернутое в тряпку, в которой, когда ее развязали, обнаружилась пачка банкнот. “Это, Махараджа, - сказал Инспектор, - ваши шесть тысяч рупий!”

- Где это было найдено? - спросил я.

“ В руках Амуля Бабу. Вчера вечером он пошел к менеджеру вашего филиала в Чакне, чтобы сообщить ему, что деньги найдены. Управляющий, казалось, был в большем трепете по поводу выздоровления, чем во время ограбления. Он боялся, что его заподозрят в том, что он скрылся с записями и теперь выдумывает нелепую историю, опасаясь, что его разоблачат. Он попросил Амулью подождать под предлогом того, что ему нужно чего-нибудь перекусить, и направился прямо в полицейское управление. Я сразу же уехал, оставив Амулью при себе, и был занят с ним все утро. Он отказывается сказать нам, откуда у него деньги. Я предупредил его, что он будет находиться под стражей, пока не сделает этого. В таком случае, он сообщил мне, что ему придется солгать. Очень хорошо, сказал я, он может это сделать, если пожелает. Затем он заявил, что нашел деньги под кустом. Я указал ему, что солгать не так-то просто. Под каким кустом? Где это место? Почему он был там?— Все это тоже следовало бы изложить. ”Не волнуйся, - сказал он, - у нас еще достаточно времени, чтобы все это изобрести".

“Но, инспектор, - сказал я, - почему вы пристаете к такому респектабельному молодому джентльмену, как Амуля Бабу?”

“У меня нет ни малейшего желания беспокоить его”, - сказал инспектор. “Он не только джентльмен, но и сын Нибарана Бабу, моего школьного товарища. Позволь мне рассказать тебе, Махараджа, что именно должно было произойти. Амуля знает вора, но хочет выгородить его, навлекая подозрение на себя. Это как раз тот вид бравады, которому он любит предаваться. ” Инспектор повернулся к Амуле. “Послушайте, молодой человек, ” продолжал он, “ мне тоже когда-то было восемнадцать, и я был студентом Рипонского колледжа. Я чуть не угодил в тюрьму, пытаясь спасти водителя наемного такси от полицейского констебля. Я был на волосок от смерти ”. Затем он снова повернулся ко мне и сказал: “Махараджа, настоящий вор теперь, вероятно, сбежит, но я думаю, что могу сказать тебе, кто стоит за всем этим”.

“ Тогда кто же это? - Спросил я.

- Управляющий в сговоре с охранником Касимом.

Когда Инспектор, аргументировав свою теорию к собственному удовлетворению, наконец ушел, я сказал Амуль: “Если ты скажешь мне, кто взял деньги, я обещаю тебе, что никто не пострадает”.

“Я так и сделал”, - сказал он.

“ Но как это может быть? А как насчет банды вооруженных людей?..

“Это был я, сам по себе, один!”

То, что Амуля потом рассказал мне, было действительно экстраординарным. Управляющий только что закончил ужинать и был на веранде, прополаскивая рот. В заведении было несколько темновато. В каждом кармане у Амули было по револьверу, один заряжен холостыми патронами, другой - пулевыми. На лице у него была маска. Он направил фонарь в лицо управляющему и выстрелил холостым. Мужчина потерял сознание. Подбежали несколько охранников, которые были не на дежурстве, но когда Амуля произвел в них еще один холостой выстрел, они, не теряя времени, укрылись. Затем Касим, который был на дежурстве, подошел, размахивая посохом. На этот раз Амуля прицелился ему в ноги, и, почувствовав попадание, Касим рухнул на пол. Затем Амуля заставил дрожащего менеджера, который пришел в себя, открыть сейф и достать шесть тысяч рупий. Наконец, он взял одну из лошадей поместья и ускакал галопом на несколько миль, там выпустил животное на волю и спокойно направился сюда, к нам.

“ Что заставило тебя сделать все это, Амуля? - Спросил я.

“На то была серьезная причина, Махараджа”, - ответил он.

- Но почему же тогда вы пытались вернуть деньги?

“ Пусть придет та, по чьему приказу я это сделал. В ее присутствии я признаюсь во всем начистоту.

- И кто же может быть “она”?

- Моя сестра, Чхота Рани!

Я послала за Бималой. Она пришла нерешительно, босиком, с белой шалью на голове. Я никогда раньше не видела своего Бимала таким. Казалось, она окуталась утренним светом.

Амуля простерся ниц в знак приветствия и взял пыль с ее стоп. Затем, поднявшись, он сказал: “Твое приказание выполнено, сестра. Деньги возвращены”.

- Ты спас меня, мой маленький брат, - сказал Бимал.

“Имея твой образ в своем сознании, я не произнес ни единой лжи”, - продолжил Амуля. “Мой девиз "Банде Матарам" был брошен к вашим ногам навсегда. Я также получил свою награду, твой прасад, как только пришел во дворец”.

Бимал непонимающе посмотрел на него, не в силах разобрать его последние слова. Амуля достал свой носовой платок и, развязав его, показал ей спрятанные внутри пирожные. “Я съел их не все”, - сказал он. “Я сохранил это, чтобы съесть после того, как вы помогли мне своими руками”.

Я видел, что меня здесь не ждали. Я вышел из комнаты. Я мог только проповедовать и дальше, размышлял я, и сжечь свое изображение за мои страдания. Я еще не смог вернуть ни одну душу с пути смерти. Те, у кого есть сила, могут сделать это простым знаком. Мои слова не имеют такого невыразимого значения. Я не пламя, а только черный уголь, который погас. Я не могу зажечь лампу. Вот что показывает история моей жизни — мой ряд ламп остался незажженным.

______

30. Сидеть на голом полу - признак траура, а значит, по ассоциации идей, и низменного настроя ума. [Пер.].

XVI

Я медленно вернулся во внутренние покои. Комната Бара Рани, должно быть, снова притягивала меня. В тот день для меня стало абсолютной необходимостью почувствовать, что эта моя жизнь смогла затронуть какую-то реальную, какую-то отзывчивую струну в какой-то другой арфе жизни. Человек не может осознать свое собственное существование, оставаясь внутри себя — его нужно искать вовне.

Когда я проходила мимо комнаты моей невестки, она вышла и сказала: “Я боялась, что ты снова опоздаешь сегодня днем. Однако. Я заказал ужин, как только услышал, что вы идете. Его подадут через минуту.

“А пока, - сказал я, - позвольте мне взять ваши деньги и держать их наготове, чтобы мы могли взять их с собой”.

Когда мы шли к моей комнате, она спросила меня, подавал ли полицейский инспектор какое-либо заявление об ограблении. У меня почему-то не было желания рассказывать ей все подробности о том, как эти шесть тысяч вернулись. “Именно из-за этого весь сыр-бор”, - уклончиво ответил я.

Когда я зашел в свою гардеробную и достал связку ключей, я не нашел ключа от железного сейфа на кольце. Каким же абсурдно рассеянным человеком я был, если быть точным! Только этим утром я открывал так много коробок и вещей и никогда не замечал, что этого ключа там нет.

“Что случилось с твоим ключом?” она спросила меня.

Я продолжал шарить то в одном кармане, то в другом, но не мог дать ей ответа. Я охотился в одном и том же месте снова и снова. До нас обоих дошло, что это не могло быть связано с потерей ключа. Кто-то, должно быть, снял его с кольца. Кто бы это мог быть? Кто еще мог войти в эту комнату?

“Не беспокойся об этом”, - сказала она мне. “Сначала поужинай. Должно быть, Чхота Рани сохранила его сама, видя, каким рассеянным ты становишься.

Однако я был сильно встревожен. Бимал никогда не брал у меня ключи, не сказав мне об этом. В тот день Бимал не присутствовала при моем приеме пищи: она была занята приготовлением Амули в своей комнате. Моя невестка хотела послать за ней, но я попросила ее не делать этого.

Я как раз заканчивал ужинать, когда вошел Бимал. Я бы предпочел не обсуждать вопрос о ключе в присутствии Бара Рани, но как только она увидела Бимал, то спросила ее: “Ты знаешь, дорогая, где ключ от сейфа?”

“У меня это есть”, - последовал ответ.

“ Разве я этого не говорила? - торжествующе воскликнула моя невестка. “Наша Чота Рани делает вид, что ее не волнуют эти ограбления, но все равно потихоньку принимает меры предосторожности”.

Выражение лица Бимала заставило меня задуматься. “ Пусть ключ будет сейчас, - сказал я. “Я заберу эти деньги вечером”.

“Ну вот, ты опять откладываешь это”, - сказала Бара Рани. “Почему бы не вынуть его и не отправить в казначейство, пока у тебя это на уме?”

- Я уже вынул его, - сказал Бимал.

Я был поражен.

“Тогда где же вы его хранили?” - спросила моя невестка.

- Я их потратил.

“ Ты только послушай ее! На что ты потратил все эти деньги?

Бимал ничего не ответила. Я больше ни о чем ее не спрашивал. Бара Рани, казалось, собиралась сделать еще какое-то замечание Бимале, но сдержалась. “Ну, в любом случае, все в порядке”, - сказала она наконец, посмотрев на меня. “Точно так же я обычно поступала со свободными деньгами моего мужа. Я знала, что оставлять его у него бесполезно — его сотня и один прихлебатель наверняка завладели бы им. Ты почти не изменилась, дорогая! Сколько способов, которыми вы, мужчины, умеете распоряжаться деньгами, вы знаете. Мы можем спасти их от вас, только если сами их украдем! А теперь пойдем. Отправляемся с тобой в постель.

Бара Рани привела меня в мою комнату, но я почти не понимал, куда иду. Она села у моей кровати после того, как я растянулся на ней, и, улыбнувшись Бималу, сказала: “Дай мне одну из своих сковородок, Чотик, дорогой — что? У тебя их нет! Ты стал настоящим мем-сахибом. Тогда пошли за чем-нибудь из моей комнаты”.

“ Но вы уже поужинали? - Что? - с тревогой спросил я.

“О, давным—давно”, - ответила она, явно солгав.

Она продолжала болтать у моей постели о самых разных вещах. Пришла горничная и сказала Бимал, что ее ужин подан и остывает, но она не подала виду, что слышала это. “Вы еще не ужинали? Что за чушь! Уже ужасно поздно”. С этими словами Бара Рани забрала Бимала с собой.

Я мог бы предположить, что была какая-то связь между изъятием этих шести тысяч и ограблением другой. Но у меня нет желания узнавать природу этого. Я никогда не спрошу.

Провидение оставляет нашу жизнь в грубом виде — его цель состоит в том, чтобы мы сами внесли последние штрихи, придав ей окончательную форму по нашему вкусу. Во мне всегда было страстное желание выразить какую-нибудь великую идею в процессе придания моей жизни формы, предложенной Создателем. В этом стремлении я провел все свои дни. Как строго я обуздывал свои желания, подавлял себя на каждом шагу, знает только тот, кто Ищет Сердце.

Но трудность в том, что жизнь принадлежит не только человеку. Тот, кто хочет ее создать, должен сделать это с помощью своего окружения, иначе он потерпит неудачу. Так что это была моя постоянная мечта - привлечь Бимала, чтобы он присоединился ко мне в этой работе по созданию самого себя. Я любил ее всей душой; исходя из этого, я не мог не преуспеть в том, чтобы склонить ее к своей цели — в этом было мое твердое убеждение.

Затем я обнаружил, что те, кто мог просто и естественно вовлекать окружающую среду в процесс своего самосозидания, принадлежали к одному виду рода “человек”, а я — к другому. Я получил жизненную искру, но не смог передать ее. Те, кому я отдал всего себя, забрали все мое, но не меня вместе с этим.

Мое испытание действительно тяжелое. Как раз в тот момент, когда я больше всего нуждаюсь в помощнике, я оказываюсь один на один с самим собой. Тем не менее, я записываю свою клятву, что даже в этом испытании я одержу победу. Итак, в одиночестве я пройду свой тернистый путь до конца этого жизненного путешествия. . .

Я начал подозревать, что во мне с самого начала была жилка тирании. В моем желании придать моим отношениям с Бималой жесткую, четкую, совершенную форму был какой-то деспотизм. Но жизнь человека не предназначалась для того, чтобы ее отливали в форму. И если мы попытаемся придать добру форму простого материала, оно отомстит нам ужасной смертью.

Все это время я не осознавал, что, должно быть, именно моя бессознательная тирания заставила нас постепенно отдалиться друг от друга. Жизнь Бималы, не обретшая своего истинного уровня из-за моего давления сверху, была вынуждена найти выход, подорвав свои берега на дне. Ей пришлось украсть эти шесть тысяч рупий, потому что она не могла быть откровенна со мной, потому что чувствовала, что в некоторых вещах я деспотически отличаюсь от нее.

Такие люди, как я, одержимые одной идеей, действительно заодно с теми, кто может договориться с нами; но те, кто этого не делает, могут ладить с нами, только обманывая нас. Это наше непреклонное упрямство толкает даже самые простые поступки на извилистые пути. Пытаясь обзавестись помощницей, мы балуем жену.

Разве я не мог бы вернуться к началу? Тогда, действительно, я должен был бы следовать путем простого. Я не должен пытаться сковать спутника моей жизни своими идеями, но играть на радостных свирелях моей любви и говорить: “Ты любишь меня? Тогда ты можешь стать верным себе в свете своей любви. Пусть мои предположения будут подавлены, пусть Божий замысел, который есть в вас, восторжествует, а мои идеи отступят в смятении”.

Но может ли даже забота Природы залечить открытую рану, в которую прорвались наши накопленные разногласия? Покрывающая завеса, под уединением которой могут действовать только безмолвные силы Природы, была разорвана в клочья. Раны должны быть перевязаны — разве мы не можем перевязать нашу рану нашей любовью, чтобы настал день, когда ее шрама больше не будет видно? Еще не слишком поздно? Так много времени было потеряно из-за непонимания; до сих пор требовалось прийти к пониманию; сколько еще времени потребуется для исправления? Что, если рана в конце концов заживет?— можно ли когда-нибудь исправить причиненные этим разрушения?

Возле двери раздался легкий звук. Обернувшись, я увидел удаляющуюся фигуру Бималы в открытом дверном проеме. Должно быть, она ждала у двери, колеблясь, входить или нет, и, наконец, решила вернуться. Я вскочил и бросился к двери, крича: “Бимал”.

Она остановилась по пути. Она стояла ко мне спиной. Я подошел, взял ее за руку и повел в нашу комнату. Она уткнулась лицом в подушку и все рыдала и рыдала. Я ничего не сказал, но держал ее за руку, сидя у ее изголовья.

Когда буря ее горя улеглась, она села. Я попытался привлечь ее к своей груди, но она оттолкнула мои руки и опустилась на колени у моих ног, несколько раз коснувшись их головой в знак почтения. Я поспешно убрал ноги, но она обхватила их руками, говоря задыхающимся голосом: “Нет, нет, нет, ты не должен убирать свои ноги. Позволь мне совершить свое богослужение”.

Я не двигался. Кто я такой, чтобы останавливать ее? Разве я бог, которому она поклоняется, чтобы у меня были какие-то сомнения?

История Бималы

XXIII

Давай, давай! Сейчас самое время отправиться в плавание к тому великому слиянию, где река любви встречается с морем поклонения. В этой чистой синеве тонет и исчезает вся тяжесть ее мутности.

Теперь я ничего не боюсь — ни себя, ни кого-либо другого. Я прошел сквозь огонь. То, что было легко воспламеняемым, сгорело дотла; то, что осталось, бессмертно. Я посвятил себя стопам того, кто принял все мои грехи в глубину своей собственной боли.

Сегодня вечером мы отправляемся в Калькутту. Мои внутренние проблемы так долго мешали мне присматривать за своими вещами. Теперь позвольте мне привести их в порядок и упаковать.

Через некоторое время я обнаружила, что вошел мой муж и принялся собирать вещи.

“Так не пойдет”, - сказал я. “Разве ты не обещал мне, что будешь спать?”

“Я мог бы дать обещание, - ответил он, - но мой сон этого не сделал, и его нигде не было видно”.

“Нет, нет, ” повторил я, “ так не пойдет. Приляг, по крайней мере, ненадолго”.

- Но как ты сможешь пройти через все это в одиночку?

- Конечно, могу.

“Ну, ты можешь хвастаться, что можешь обойтись без меня. Но, честно говоря, я не могу обойтись без тебя. Даже сон отказывался приходить ко мне, одному, в той комнате.” Затем он снова принялся за работу.

Но тут вмешался слуга, который пришел и сказал, что звонил Сандип Бабу и просил доложить о нем. Я не осмелился спросить, кого он хочет. Казалось, свет на небе внезапно погас, как листья чувствительного растения.

“Пойдем, Бимал”, - сказал мой муж. “Пойдем и послушаем, что Сандип хочет нам сказать. Поскольку он снова вернулся после своего ухода, ему, должно быть, есть что сказать особенное”.

Я пошел, просто потому, что остаться было бы еще более неловко. Сандип уставился на картину на стене. Когда мы вошли, он сказал: “Вы, должно быть, удивляетесь, почему этот парень вернулся. Но вы же знаете, что призрака никогда не кладут, пока не завершены все обряды”. С этими словами он достал из кармана что-то, завязанное в носовой платок, и, положив на стол, развязал узел. Это были те самые соверены.

“ Не пойми меня превратно, Нихил, ” сказал он. “Вы не должны воображать, что зараза вашего общества внезапно сделала меня честным; я не тот человек, который возвращается со слюнявым раскаянием, чтобы вернуть нечестно полученные деньги. Но ...

Он оставил свою речь незаконченной. После паузы он повернулся к Нихилу, но сказал мне: “После всех этих дней, Пчелиная матка, призрак раскаяния нашел вход в мою доселе невозмутимую совесть. Поскольку мне приходится бороться с этим каждую ночь, после того как я засыпаю в первый раз, я не могу назвать это фантомом моего воображения. Даже для меня нет спасения, пока долг не будет выплачен. Поэтому позволь мне возместить ущерб в руках этого духа. Богиня! У тебя, единственной во всем мире, я ничего не смогу отнять. Я не избавлюсь от тебя, пока не останусь совсем без денег. Возьми это обратно!”

В то же время он достал из-под туники шкатулку с драгоценностями и поставил ее на пол, а затем покинул нас торопливыми шагами.

- Послушай меня, Сандип, - крикнул ему вслед мой муж.

“ У меня нет времени, Нихил, ” сказал Сандип, остановившись у двери. “Мусульмане, как мне сказали, приняли меня за бесценный драгоценный камень и замышляют ограбить меня и спрятать на своем кладбище. Но я чувствую, что мне необходимо жить. У меня есть всего двадцать пять минут, чтобы успеть на поезд, идущий на Север. Итак, пока я должен уйти. Мы поговорим при первой же удобной возможности. если ты последуешь моему совету, тоже не медли с отъездом. Я приветствую тебя, Пчелиная матка, Королева истекающих кровью сердец, Королева опустошения!”

Затем Сандип ушел почти бегом. Я застыл как вкопанный; я никогда раньше не осознавал таким образом, насколько тривиальными, ничтожными были это золото и эти драгоценности. Совсем недавно я был так занят, думая, что мне взять с собой и как это упаковать. Теперь я чувствовал, что вообще не нужно ничего брать. Отправиться в путь и идти вперед было самым важным делом.

Мой муж встал со своего места, подошел и взял меня за руку. “Становится поздно”, - сказал он. “Осталось не так много времени, чтобы завершить наши приготовления к путешествию”.

В этот момент неожиданно вошел Чандранатх Бабу. Увидев нас обоих вместе, он на мгновение отступил. Затем он сказал: “Прости меня, моя маленькая мама, если я вторгаюсь. Нихил, мусульмане отбились от рук. Они грабят казну Хариша Кунду. Это не так уж и важно. Но что невыносимо, так это насилие, которое совершается по отношению к женщинам в их доме ”.

“Я ухожу”, - сказал мой муж.

“ Что вы можете там сделать? - взмолился я, держа его за руку. “ О, сэр, ” обратился я к его хозяину. - А ты не скажешь ему, чтобы он не уезжал?

“Моя маленькая мама, - ответил он, - у меня нет времени заниматься чем-то другим”.

- Не пугайся, Бимал, - сказал мой муж, уходя от нас.

Когда я подошла к окну, то увидела, что мой муж ускакал верхом, без оружия в руках.

В следующую минуту прибежала Бара Рани. “Что ты наделала, Чоти, дорогая”, - закричала она. - Как ты мог его отпустить?

- Немедленно позовите Девана, - сказала она, обращаясь к слуге.

Рани никогда не появлялись перед Деваном, но Бара Рани в тот день не думала о внешнем виде.

“Немедленно пошлите всадника за Махараджей”, - сказала она, как только подошел Деван.

“Мы все умоляли его остаться, мать Рани, - сказал Деван, - но он отказался возвращаться”.

- Скажи ему, что Бара Рани больна, что она при смерти! - в отчаянии закричала моя невестка.

Когда Деван ушел, она набросилась на меня со вспышкой ярости. “О, ты ведьма, ты людоедка, ты не могла умереть сама, но нужда должна послать его на смерть! . . .”

Дневной свет начал меркнуть. Солнце село за пушистую листву цветущего дерева Сайна. Я и сегодня вижу все оттенки того заката. Две массы облаков по обе стороны от опускающегося светила делали его похожим на огромную птицу с распростертыми крыльями, оперенными огненным оперением. Мне казалось, что этот судьбоносный день совершает свой полет, чтобы пересечь океан ночи.

Становилось все темнее и темнее. Подобно пламени горящей далекой деревни, время от времени взмывающему над горизонтом, отдаленный гул повторяющимися волнами накатывался в темноту.

Из нашего храма донесся звон колоколов к вечернему богослужению. Я знал, что Бара Рани сидит там, сложив ладони в безмолвной молитве. Но я не мог отойти ни на шаг от окна.

Дороги, деревня за ними и еще более отдаленная опушка деревьев становились все более и более расплывчатыми. Озеро на нашей территории смотрело в небо тусклым блеском, как глаз слепого. Слева башня, казалось, вытягивала шею, чтобы разглядеть что-то происходящее.

Ночные звуки принимают самые разные обличья. Хрустит ветка, и кажется, что кто-то спасается бегством. Хлопает дверь, и человек чувствует, что это внезапный удар сердца испуганного мира.

Огни внезапно вспыхивали в тени далеких деревьев, а затем снова гасли. Время от времени цокали лошадиные копыта, но это оказывались всадники, выезжающие из ворот дворца.

У меня постоянно было чувство, что, если бы я только мог умереть, всей этой суматохе пришел бы конец. Пока я был жив, мои грехи продолжали свирепствовать, сеяли разрушение со всех сторон. Я вспомнил о пистолете в моем ящике. Но мои ноги отказывались отходить от окна в поисках его. Разве я не ждал своей судьбы?

Гонг на часах торжественно пробил десять. Немного позже вдалеке появились группы огней, и огромная толпа, подобно какой-то огромной змее, двинулась по дорогам в темноте к воротам дворца.

Услышав этот звук, Деван бросился к воротам. В этот момент галопом прискакал всадник. - Какие новости, Джата? - спросил Деван.

“Нехорошо”, - последовал ответ.

Я отчетливо слышал эти слова из своего окна. Но затем кто-то прошептал что-то, чего я не смог разобрать.

Затем появился паланкин, за ним - носилки. Доктор шел рядом с паланкином.

- Что вы думаете, доктор? - спросил Деван.

“Пока не могу сказать”, - ответил врач. “Рана в голове серьезная”.

-А Амуля Бабу? - спросил я.

“ У него пуля в сердце. Ему конец.

OceanofPDF.com

Король Темной комнаты

Перевод Кшитиша Чандры Сена

OceanofPDF.com

[Улица. Несколько путников и ГОРОДСКАЯ СТРАЖА]

Первый человек. Эй, сэр!

Городская стража. Чего ты хочешь?

Второй мужчина. В какую сторону нам идти? Мы здесь чужие. Пожалуйста, скажите нам, по какой улице нам следует идти.

Городская стража. Куда ты хочешь пойти?

Третий мужчина. Туда, где будут проходить большие празднества, ты знаешь. В какую сторону нам идти?

Городская стража. Здесь одна улица ничем не хуже другой. Любая улица приведет вас туда. Идите прямо, и вы не пропустите это место. [Выход.]

Первый мужчина. Только послушайте, что говорит этот дурак: “Любая улица приведет вас туда!” В чем же тогда заключался бы смысл наличия такого количества улиц?

Второй мужчина. Не стоит так сильно расстраиваться из-за этого, дружище. Страна вольна устраивать свои дела по-своему. Что касается дорог в нашей стране — что ж, их все равно что не существует; узкие и извилистые переулки, лабиринт колей. Наш король не верит в открытые магистрали; он думает, что улицы - это просто множество возможностей для его подданных улететь из его королевства. Здесь все совсем наоборот; никто не стоит у вас на пути, никто не возражает против того, чтобы вы ушли куда-нибудь еще, если захотите; и все же люди далеки от того, чтобы покинуть это королевство. С такими улицами наша страна, несомненно, в мгновение ока обезлюдела бы.

Первый мужчина. Мой дорогой Джанардан, я всегда замечал, что это большой недостаток в твоем характере.

Джанардан. Что это?

Первый человек. Что ты всегда испытываешь пристрастие к своей стране. Как ты можешь думать, что открытые автомагистрали могут быть полезны для страны? Посмотри сюда, Каундилья; вот человек, который действительно верит, что открытые автомагистрали - это спасение страны.

Каундилья. Нет необходимости, Бхавадатта, в моем повторном указании на то, что Джанардан наделен на редкость извращенным интеллектом, который, несомненно, когда-нибудь подвергнет его опасности. Если король услышит о нашем достойном друге, ему будет довольно трудно найти кого-нибудь, кто совершит над ним похоронные обряды, когда он умрет.

Бхавадатта. Невольно чувствуешь, что жизнь в этой стране становится обузой; скучаешь по радостям уединения на этих улицах — эта толкотня и соприкосновение плеч с незнакомыми людьми днем и ночью заставляет тосковать по ванне. И никто не может точно сказать, с какими людьми вы встречаетесь на этих дорогах общего пользования — тьфу!

Каундилья. И именно Джанардан убедил нас приехать в эту драгоценную страну! У нас в семье никогда не было второго такого человека, как он. Вы, конечно, знали моего отца; он был великим человеком, набожным человеком, если таковой вообще существовал. Всю свою жизнь он провел в круге радиусом 49 локтей, начерченном с неукоснительным соблюдением предписаний Священных Писаний, и ни разу, ни на один день, не пересекал этот круг. После его смерти возникла серьезная трудность — как кремировать его в пределах 49 локтей и при этом вне дома? В конце концов священники решили, что, хотя мы и не могли выйти за пределы числа, указанного в Священных Писаниях, единственным выходом из затруднения было перевернуть цифру и сделать ее 94 локтя; только так мы могли кремировать его вне дома, не нарушая священных книг. Честное слово, это было строгое соблюдение! Мы действительно не обычная страна.

Бхавадатта. И все же, хотя Джанардан происходит из той же самой земли, он считает разумным заявить, что открытые автомагистрали лучше всего подходят для страны.

[Входит ДЕДУШКА с группой мальчиков]

Дедушка. Мальчики, сегодня нам придется соревноваться с диким южным бризом - и мы не потерпим поражения. Мы будем петь до тех пор, пока не затопим все улицы нашим весельем и песнями.

Песня.

Южные ворота не заперты. Приди, моя весна, приди!Ты будешь качаться на качелях моего сердца, приди, моя весна, приди!Приди в шелестящих листьях, в юной покорности цветов; Приди в песнях флейты и задумчивых вздохах лесов!Пусть твоя расстегнутая мантия дико развевается на пьяном ветру! Приди, моя весна, приди!

[Exeunt.]

[Войти в группу ГРАЖДАН]

Первый гражданин. В конце концов, нельзя не пожелать, чтобы король позволил увидеть себя хотя бы в этот день. Какая великая жалость - жить в его королевстве и все же не видеть его ни одного дня!

Второй гражданин. Если бы вы только знали истинное значение всей этой тайны! Я мог бы рассказать вам, если вы сохраните секрет.

Первый гражданин. Дорогой мой, мы оба живем в одном квартале города, но ты когда-нибудь видел, чтобы я выдавал чей-то секрет? Конечно, дело о том, что ваш брат нашел спрятанное состояние во время раскопок колодца — Ну, вы достаточно хорошо знаете, почему я должен был его отдать. Вы знаете все факты.

Второй гражданин. Конечно, я знаю. И именно потому, что я знаю, я спрашиваю, сможете ли вы сохранить секрет, если я расскажу вам? Знаешь, это может означать гибель для всех нас, если ты хоть раз проговоришься об этом.

Третий гражданин. В конце концов, ты хороший человек, Вирупакша! Почему вы так стремитесь предотвратить катастрофу, которая еще только может произойти? Кто будет отвечать за сохранение вашего секрета всю свою жизнь?

Вирупакша. Это только потому, что всплыла тема — ну, тогда я ничего не буду говорить. Я не тот человек, чтобы говорить что-то просто так. Вы сами подняли вопрос о том, что король никогда не показывался; и я только заметил, что король не зря закрылся от посторонних глаз.

Первый гражданин. Прошу, скажи нам почему, Вирупакша.

Вирупакша. Конечно, я не против рассказать тебе - ведь мы все хорошие друзья, не так ли? Вреда быть не может. (Тихо.) На короля—отвратительно—смотреть, поэтому он решил никогда не показываться на глаза своим подданным.

Первый гражданин. Ха! вот и все! Должно быть, так. Мы всегда удивлялись ... Почему простой вид короля во всех странах заставляет душу человека трепетать, как осиновый лист, от страха; но почему ни одна смертная душа никогда не должна была видеть нашего Короля? Даже если бы он, по крайней мере, вышел и отправил нас всех на виселицу, мы могли бы быть уверены, что наш король не был мистификацией. В конце концов, в объяснении Вирупакши есть многое, что звучит достаточно правдоподобно.

Третий гражданин. Ни капельки — я не верю ни единому слову из этого.

Вирупакша. Что, Вишу, ты хочешь сказать, что я лжец?

Вишу. Я не совсем это имел в виду, но я не могу принять вашу теорию. Извините, я ничего не могу поделать, если кажусь немного грубым или невежливыми.

Вирупакша. Неудивительно, что ты не можешь поверить моим словам — ты, считающий себя достаточно мудрым, чтобы отвергать мнение своих родителей и начальства. Как ты думаешь, как долго ты мог бы оставаться в этой стране, если бы король не продолжал скрываться? Ты ничем не лучше отъявленного еретика.

Вишу. Мой дорогой столп православия! Думаешь, любой другой король не решился бы отрезать тебе язык и сделать его пищей для собак? И у тебя хватает наглости говорить, что на нашего короля страшно смотреть!

Вирупакша. Послушай, Вишу. ты можешь обуздать свой язык?

Вишу. Было бы излишне указывать, чей язык нуждается в укрощении.

Первый гражданин. Тише, мои дорогие друзья — это выглядит довольно скверно. . . . Кажется, они решили подвергнуть опасности и меня. Я не собираюсь участвовать во всем этом.[Уходит.]

[Входят несколько мужчин, таща за собой ДЕДУШКУ, в буйном возбуждении]

Второй гражданин. Дедушка, меня сегодня кое-что поразило...

Дедушка. Что это?

Второй гражданин. В этом году каждая страна прислала своих людей на наш фестиваль, но каждый спрашивает: “Все хорошо и прекрасней, но где ваш король?” и мы не знаем, что ответить. Это единственный большой пробел, который не может не ощущаться каждым жителем нашей страны.

Дедушка. “Пропасть”, - говоришь ты! Да ведь вся страна заполнена, забита и набита Королем, а вы называете его “пробелом”! Да ведь он сделал каждого из нас коронованным Королем!

Поет.

Мы все короли в королевстве нашего Короля.Если бы это было не так, как могли бы мы надеяться в нашем сердце встретиться с ним!Мы делаем то, что нам нравится, и в то же время мы делаем то, что нравится ему; Мы не связаны цепью страха у ног короля-рабовладельца.Если бы это было не так, как могли бы мы надеяться в глубине души встретиться с ним!Наш Король чтит каждого из нас, а значит, чтит самого себя.Да, никакая мелочь не сможет удержать нас взаперти в стенах неправды.Если бы это было не так, как могли бы мы надеяться в нашем сердце встретиться с ним!Мы боремся и прокладываем свой собственный путь, чтобы в конце концов достичь его пути.Мы никогда не сможем заблудиться в бездне темной ночи.Если бы это было не так, как могли бы мы надеяться в нашем сердце встретить его!

Третий гражданин. Но, честно говоря, я не выношу абсурдных вещей, которые люди говорят о нашем короле просто потому, что его не видят на публике.

Первый гражданин. Только представьте! Любой, кто клевещет на меня, может быть наказан, в то время как никто не может заткнуть рот любому негодяю, который вздумает клеветать на короля.

Дедушка. Клевета не может коснуться короля. Простым вдохом вы можете задуть пламя, которое лампа унаследовала от солнца, но если весь мир подует на само солнце, его сияние останется таким же тусклым и неизменным, как и прежде.

[Входят ВИШВАВАСУ и ВИРУПАКША]

Вишу. Вот дедушка! Смотрите сюда, этот человек ходит и рассказывает всем, что наш король не выходит, потому что он уродлив.

Дедушка. Но почему это тебя злит, Вишу? Его Царь, должно быть, уродлив, потому что как еще Вирупакша мог обладать такими чертами в своем царстве? Он создает своего Царя по своему образу, который он видит в зеркале.

Вирупакша. Дедушка, я не буду называть имен, но никому и в голову не придет не верить человеку, который сообщил мне эту новость.

Дедушка. Кто может быть более высоким авторитетом, чем ты!

Вирупакша. Но я мог бы привести вам доказательства. . .

Первый гражданин. Наглость этого парня не знает границ! Не довольствуясь распространением ужасных слухов с беззастенчивым лицом, он предлагает мерить свою ложь наглостью!

Второй гражданин. Почему бы не заставить его измерить свой рост на земле?

Дедушка. К чему столько шума, друзья мои? Бедняга собирается провести свой собственный праздничный день, воспевая уродство своего Короля. Иди вперед, Вирупакша, ты найдешь множество людей, готовых поверить тебе: пусть ты будешь счастлив в их компании.[Exeunt.]

[Вернуться в группу ИНОСТРАНЦЕВ]

Бхавадатта. Меня поражает, Каундилья, что у этих людей вообще нет Короля. Им каким-то образом удавалось поддерживать этот слух на плаву.

Каундилья. Я думаю, ты прав. Мы все знаем, что главное, что бросается в глаза в любой стране, - это король, который, конечно же, не упускает возможности проявить себя.

Джанардан. Но посмотрите на прекрасный порядок и регулярность, царящие повсюду — как вы объясните это без короля?

Бхавадатта. Так вот к какой мудрости ты пришел, так долго живя под властью правителя! Зачем был бы нужен король, если бы порядок и гармония уже существовали?

Джанардан. Все эти люди собрались, чтобы порадоваться этому празднику. Как вы думаете, они могли бы вот так объединиться в стране анархии?

Ршавадатта. Мой дорогой Джанардан, ты, как обычно, уклоняешься от сути дела. Не может быть никаких сомнений в порядке и регулярности, и праздничное ликование тоже достаточно очевидно: пока что никаких трудностей нет. Но где король? Вы его видели? Просто скажите нам это.

Джанардан. Я хочу сказать вот что: вы знаете по своему опыту, что может царить хаос и анархия, даже если присутствует Король; но что мы здесь видим?

Каундилья. Ты всегда возвращаешься к своим придиркам. Почему вы не можете дать прямой ответ на вопрос Бхавадатты — видели вы Царя или нет? Да или нет? [Exeunt.]

[Входит группа МУЖЧИН, поющих]

Песня.

Мой возлюбленный всегда в моем сердце Вот почему я вижу его повсюду, Он в зрачках моих глаз Вот почему я вижу его повсюду.Я ушел далеко, чтобы услышать его собственные слова, Но, ах, это было напрасно!Когда я вернулся, я услышал их В своих собственных песнях.Кто ты такой, что ищешь его, как нищий, от двери к двери!Приди в мое сердце и увидь его лицо в слезах на моих глазах!

[Входят ГЕРОЛЬДЫ и АВАНГАРД КОРОЛЯ]

Первый герольд. Отойдите! Отойдите все с улицы!

Первый гражданин. Эй, парень, кем ты себя возомнил? Ты, конечно, не родился с такими высокими шагами, друг мой?— Почему мы должны стоять в стороне, мой дорогой сэр? Почему мы должны отступать? Мы что, уличные псы, что ли?

Второй герольд. Наш король направляется сюда.

Второй гражданин. Король? Какой король?

Первый герольд. Наш король, король этой страны.

Первый гражданин. Что, этот парень сошел с ума? Кто-нибудь слышал о том, что наш король выходит, провозглашенный этими крикливыми дворянами?

Второй герольд. Король больше не будет отказывать в себе своим подданным. Он прибывает, чтобы лично руководить празднествами.

Второй гражданин. Брат, это так?

Второй герольд. Смотрите, вон там развевается его знамя.

Второй гражданин. Ах, да, это действительно флаг.

Второй Вестник. Вы видите красный цветокКимшук, нарисованный на нем?

Второй гражданин. Да, да, это Кимшук действительно!—какой ярко-алый цветок!

Первый вестник. Ну что? теперь вы нам верите?

Второй гражданин. Я никогда не говорил, что нет. Этот парень Кумбха затеял всю эту шумиху. Я сказал хоть слово?

Первый вестник. Возможно, хоть он и пузатый человек, внутри он совершенно пуст; знаете, пустой сосуд звучит лучше всего.

Второй герольд. Кто он? Он твой родственник?

Второй гражданин. Вовсе нет. Он всего лишь двоюродный брат тестя нашего деревенского старосты, и он даже не живет с нами в одной части нашей деревни.

Второй Вестник. Именно так: он вполне похож на седьмого кузена чьего-то тестя, и его понимание, похоже, также несет на себе печать дядюшкиности.

Кумбха. Увы, друзья мои, многие горькие печали вскружили голову моему бедному уму, прежде чем он стал таким. Только на днях пришел Король и прошелся парадом по улицам, выставив перед собой столько же титулов, сколько барабанов, которые своим грохотом наводили ужас на город ... Чего только я не делал, чтобы служить ему и ублажать его! Я осыпал его подарками, я увивался за ним, как нищий, — и в конце концов обнаружил, что нагрузка на мои ресурсы слишком велика, чтобы ее выносить. Но каков был конец всей этой помпезности и величия? Когда люди просили у него гранты и подарки, он никак не мог найти благоприятный день в Календаре: хотя все дни были красными буквами, когда мы должны были платить налоги!

Второй герольд. Вы хотите сказать, что наш король - фальшивый король, подобный тому, которого вы описали?

Первый Вестник. Мистер дядя со свекровью, я думаю, вам пришло время попрощаться с тетушкой со свекровью.

Кумбха. Пожалуйста, господа, не обижайтесь. Я бедное создание — приношу свои искренние извинения, господа: я сделаю все, чтобы меня оправдали. Я вполне готов уехать так далеко, как вам заблагорассудится.

Второй герольд. Хорошо, подойдите сюда и постройтесь в шеренгу. Король сейчас придет — мы пойдем и подготовим для него дорогу. [Они выходят.]

Второй гражданин. Мой дорогой Кумбха, однажды твой язык станет твоей смертью.

Кумбха. Друг Мадхав, это не мой язык, это судьба. Когда появился фальшивый король, я не сказал ни слова, хотя это не помешало мне ударить себя по ногам со всей самоуверенностью невиновного. И теперь, когда, возможно, пришел настоящий король, я просто обязан заявить об измене. Это судьба, мой дорогой друг!

Мадхав. Моя вера заключается в том, чтобы продолжать повиноваться королю — не имеет значения, настоящий он или притворный. Что мы знаем о королях, чтобы судить их! Это как бросать камни в темноте — ты почти уверен, что попадешь в цель. Я продолжаю повиноваться и признавать — если это настоящий Король, хорошо: если нет, то какой в этом вред?

Кумбха. Я бы не возражал, если бы камни были ничем не лучше камней. Но часто это ценные вещи: здесь, как и везде, расточительность приводит нас к бедности, мой друг.

Мадхав. Смотри! Вон идет король! Ах, действительно король! Что за фигура, что за лицо! Кто бы видел такую красоту — лилейно-белую, кремово-нежную! Что теперь, Кумбха? Что ты теперь думаешь?

Кумбха. Он выглядит нормально — да, он может быть настоящим Королем, насколько я знаю.

Мадхав. Он выглядит так, словно его вылепили для царствования, фигура слишком изысканная и хрупкая для обычного дневного света.

[Входит “КОРОЛЬ”]

Мадхав. Процветание и победа сопутствуют тебе, о царь! Мы стоим здесь, чтобы увидеть тебя с раннего утра. Не забывайте нас, ваше величество, в ваших милостях.

Кумбха. Тайна становится еще глубже. Я пойду позову дедушку.(Выходит.]

[Входит другая группа МУЖЧИН]

Первый мужчина. Король, король! Пойдемте, быстрее, король идет сюда.

Второй человек. Не забывай меня, о король! Я Виваджадатта, внук Удаядатты из Кушаливасту. Я пришел сюда при первом известии о твоем прибытии — я не остановился, чтобы послушать, что говорят люди: вся моя преданность устремилась к тебе, о Монарх, и ты привел меня сюда.

Третий мужчина. Чушь! Я пришел сюда раньше тебя — до петушиного пения. Где ты был тогда? О царь, я Бхадрасена из Викрамастхали. Соблаговоли сохранить память о твоем слуге!

Король. Я очень доволен вашей верностью и преданностью.

Виваджадатта. Ваше величество, мы должны высказать вам множество обид и упреков: к кому мы могли бы так долго обращаться с нашими молитвами, когда мы не могли приблизиться к вашему августейшему присутствию?

Король. Все ваши обиды будут устранены. [Уходит.]

Первый человек. Не стоит отставать, ребята — король потеряет нас из виду, если мы смешаемся с толпой.

Второй мужчина. Смотрите-ка, что делает этот дурак Нароттам! Он протолкался сквозь всех нас и теперь усердно обмахивает короля пальмовым листом!

Мадхав. В самом деле! Так, так, от одной только наглости этого человека захватывает дух.

Второй человек. Нам придется вышвырнуть этого парня вон — годится ли он стоять рядом с королем?

Мадхав. Ты думаешь, король не раскусит его? Его преданность, очевидно, слишком показная и расточительная.

Первый мужчина. Чушь! Короли не могут чуять лицемеров так, как мы, — я не удивлюсь, если король будет обманут усердным обмахиванием этого дурака.

[Входят КУМБХА с ДЕДУШКОЙ]

Кумбха. Говорю вам — он только что проходил по этой улице.

Дедушка . Это очень безошибочный тест на царственность?

Кумбха. О нет, он не прошел незамеченным: не один и не два человека, а сотни и тысячи по обе стороны улицы видели его собственными глазами.

Дедушка. Именно это и делает все дело подозрительным. Когда это наш король намеревался ослепить народ пышностью и зрелищем? Он не король, чтобы поднимать такой шум по поводу своего продвижения по стране.

Кумбха. Но, возможно, он просто решил сделать это по такому важному поводу: вы не можете точно сказать.

Дедушка. О да, ты можешь! Мой король не дорожит фантазиями флюгера, фантастической жилкой.

Кумбха. Но, дедушка, я хотел бы только описать его! Такой мягкий, нежный и изысканный, как восковая кукла! Когда я смотрела на него, мне страстно хотелось укрыть его от солнца, защитить всем своим телом.

Дедушка. Дурак, какой же ты драгоценный осел! Мой король - восковая кукла, и ты защищаешь его!

Кумбха. Но если серьезно, дедушка, он - превосходный бог, чудо красоты: я не нахожу ни одной другой фигуры в этом огромном собрании, которая могла бы сравниться с его несравненной красотой.

Дедушка. Если бы мой король решил показаться, твои глаза бы его не заметили. Он не стал бы так выделяться среди других — он один из людей, он смешивается с простыми людьми.

Кумбха. Но разве я не говорил тебе, что видел его знамя?

Дедушка. Что вы видели на его знамени?

Кумбха. На нем был нарисован красный цветокКимшук — яркий и сверкающий алый цвет ослепил мои глаза.

Дедушка. У моего короля на флаге нарисована молния в виде лотоса.

Кумбха. Но все говорят, что Король присутствует на этом празднике: все до единого.

Дедушка. Конечно, так оно и есть, но у него нет ни герольдов, ни армии, ни свиты, ни музыкальных оркестров, ни огней, которые сопровождали бы его.

Кумбха. Похоже, никто не мог узнать его в его инкогнито.

Дедушка. Возможно, есть несколько таких, которые могут.

Кумбха. А те, кто может узнать его, — дарует ли им Царь все, о чем они просят?

Дедушка. Но они никогда ничего не просят. Ни один нищий никогда не узнает Короля. Великий нищий предстает перед глазами меньшего нищего как Король. О глупец, человек, который вышел сегодня, одетый в малиновое с золотом, чтобы просить у тебя милостыню, — это тот, о ком ты трубишь как о своем Короле! ... А, вот и мой безумный друг! О, придите, братья мои! мы не можем провести день в праздных спорах и болтовне — давайте теперь немного порезвимся, немного насладимся!

[Входит БЕЗУМНЫЙ ДРУГ, который поет]

Вы улыбаетесь, друзья мои? Вы смеетесь, братья мои? Я брожу в поисках золотого оленя! Ах да, видение быстроногого, которое всегда ускользает от меня!

О, он мелькает, как вспышка, а потом исчезает, неукротимый бродяга по диким местам! Приблизься к нему, и он в мгновение ока исчезнет, оставив перед твоими глазами облако тумана и пыли!

И все же я брожу в поисках золотого оленя, хотя, возможно, мне никогда не поймать его в этих дебрях! О, я все брожу и брожу по лесам, полям и безымянным землям, как неугомонный бродяга, никогда не заботящийся о том, чтобы повернуться спиной.

Вы все приходите и покупаете на рынке и возвращаетесь по домам, нагруженные товарами и провизией; но меня коснулись и поцеловали дикие ветры неприступных высот — о, я не знаю, когда и где!

Я расстался со всем, что у меня было, чтобы получить то, что никогда не было моим! И все же подумайте, что мои стоны и слезы вызваны тем, чего я таким образом лишился!

Со смехом и песней в сердце я оставил все печали далеко позади: О, я брожу и блуждаю по лесам, полям и безымянным землям, никогда не заботясь о том, чтобы повернуться к своему бродяге спиной!

OceanofPDF.com

[Темная комната. КОРОЛЕВА СУДАРШАНА. Ее подружка невесты, СУРАНГАМА]

Сударшана. Свет, свет! Где свет? Неужели в этой комнате никогда не зажгут лампу?

Сурангама. Моя королева, все твои комнаты освещены — неужели тебе никогда не захочется сбежать от света в такую темную комнату, как эта?

Сударшана. Но почему в этой комнате должно быть темно?

Сурангама. Потому что иначе вы не знали бы ни света, ни тьмы.

Сударшана. Живя в этой темной комнате, ты научился говорить мрачно и странно — я не могу понять тебя, Сурангама. Но скажите мне, в какой части дворца расположена эта комната? Я не могу разглядеть ни входа, ни выхода из этой комнаты.

Сурангама. Эта комната расположена глубоко внизу, в самом сердце земли. Король построил эту комнату специально для тебя.

Сударшана. Да ведь у него нет недостатка в комнатах — зачем ему понадобилось создавать эту темную комнату специально для меня?

Сурангама. Ты можешь встречаться с другими в освещенных комнатах, но только в этой темной комнате ты можешь встретиться со своим господом.

Сударшана. Нет, нет - я не могу жить без света — мне неспокойно в этой удушающей темноте. Сурангама, если ты сможешь зажечь свет в этой комнате, я подарю тебе это мое ожерелье.

Сурангама. Это не в моей власти, о королева. Как я могу принести свет в место, которое он всегда держал бы во тьме?

Сударшана. Странная преданность! И все же, разве это неправда, что царь наказал твоего отца?

Сурангама. Да, это правда. Мой отец любил играть. Вся молодежь страны обычно собиралась в доме моего отца - и они обычно пили и играли в азартные игры.

Сударшана. И когда царь отправил твоего отца в изгнание, разве это не заставило тебя чувствовать себя горько угнетенным?

Сурангама. О, это привело меня в ярость. Я был на пути к разорению: когда этот путь был закрыт для меня, я, казалось, остался без всякой поддержки, без какого-либо убежища. Я бушевал и бесновался, как дикий зверь в клетке, — как мне хотелось разорвать всех на куски в своем бессильном гневе!

Сударшана. Но откуда у тебя такая преданность тому же Царю?

Сарангама . Откуда мне знать? Возможно, я мог положиться на него, потому что он был таким жестким, таким безжалостным!

Сударшана. Когда произошла эта смена чувств?

Сурангама. Я не могу вам сказать — я сам этого не знаю. Настал день, когда весь бунтарь во мне почувствовал себя побежденным, и тогда вся моя натура склонилась в смиренном смирении в прах земной. И тогда я увидела... Я увидела, что он был столь же бесподобен в красоте, как и в ужасе. Ох. Я была спасена, я была спасена.

Сударшана. Скажи мне, Сурангама, я умоляю тебя, не скажешь ли ты мне, на что похож Царь? Я не видел его еще ни одного дня. Он приходит ко мне в темноте и снова оставляет меня в этой темной комнате. Скольких людей я только не спрашивал — но все они дают расплывчатые и мрачные ответы - мне кажется, что все они что-то недоговаривают.

Сурангама. По правде говоря, королева, я не могу точно сказать, какой он. Нет, он не из тех, кого мужчины называют красивыми.

Сударшана. Ты так не говоришь? Некрасивый!

Сурангама. Нет, моя королева, он не красив. Назвать его красивым значило бы сказать о нем слишком мало.

Сударшана. Все твои слова такие - темные, странные и расплывчатые. Я не могу понять, что ты имеешь в виду.

Сурангама. Нет, я бы не назвала его красивым. И именно потому, что он не красив, он такой замечательный, такой превосходный, такой чудесный!

Сударшана. Я не совсем понимаю тебя, хотя мне нравится слышать, как ты говоришь о нем. Но я должна увидеть его любой ценой. Я даже не помню тот день, когда мы с ним поженились. Я слышал, как мама говорила, что перед моей женитьбой пришел мудрый человек и сказал: “У того, кто женится на твоей дочери, нет второго на этой земле”. Сколько раз я просил ее описать мне его внешность, но она отвечала лишь расплывчато и говорила, что не может сказать — она видела его сквозь вуаль, смутно. Но если он лучший среди людей, как я могу сидеть спокойно, не видя его?

Сурангама. Вы не чувствуете, как дует слабый ветерок?

Сударшана. Ветерок? Где?

Сурангама. Ты не чувствуешь запаха мягких духов?

Сударшана. Нет, не знаю.

Сурангама. Большая дверь открылась ... Он идет; мой Король входит.

Сударшана. Как ты можешь воспринимать, когда он приходит?

Сурангама. Не могу сказать: кажется, я слышу его шаги в своем собственном сердце. Будучи его слугой в этой темной комнате, я развил в себе чутье - я могу знать и чувствовать, не видя.

Сударшана. Если бы у меня тоже было это чувство, Сурангама!

Сурангама. Ты получишь это, о Королева ... Однажды это чувство пробудится в тебе. Ваше страстное желание увидеть его делает вас беспокойным, и поэтому весь ваш ум напряжен и извращен в этом направлении. Когда вы преодолеете это состояние лихорадочного беспокойства, все станет довольно легко.

Сударшана. Как так получается, что тебе, слуге, легко, а мне, царице, так трудно?

Сурангама. Именно потому, что я простой слуга, меня не останавливают никакие трудности. В первый день, когда он оставил эту комнату на мое попечение, сказав: “Сурангама, ты всегда будешь держать эту комнату наготове для меня: это вся твоя задача”, тогда я даже в мыслях не сказал: “О, дай мне работу тех, кто поддерживает освещение в других комнатах”. Нет, но как только я сосредоточил весь свой разум на своей задаче, во мне проснулась и выросла сила, которая без сопротивления овладела каждой частичкой меня ... О, вот и он! ... он стоит снаружи, перед дверью. Господи! О царь!

Песня снаружи.

Открой свою дверь. Я жду.Переправа света от рассвета к темноте завершена на этот день, Взошла вечерняя звезда.Собрала ли ты свои цветы, заплела волосы и надела ли на ночь свое белое одеяние?Скот вернулся в свои загоны, а птицы - в свои гнезда.Перекрестки, ведущие во все стороны, слились в темноте в один. Открой свою дверь. Я жду.

Сурангама. О царь, кто может запереть от тебя твои собственные двери? Они не заперты и не заперты на засов — они широко распахнутся, если ты только коснешься их пальцами. Неужели ты даже не прикоснешься к ним? Неужели ты не войдешь, пока я не пойду и не открою двери?

Песня.

Одним дыханием ты можешь снять с меня покрывала, мой господин!Если я усну в пыли и не услышу твоего зова, ты подождешь, пока я проснусь?Разве грохот колес твоей колесницы не заставил бы содрогнуться землю?Разве ты не распахнул бы дверь и не вошел в свой собственный дом без приглашения?

Тогда иди, о царица, и открой ему дверь: иначе он не войдет.

Сударшана. Я ничего отчетливо не вижу в темноте — я не знаю, где находятся двери. Ты здесь все знаешь — иди и открой мне двери.

[СУРАНГАМА открывает дверь, кланяется КОРОЛЮ и выходит. КОРОЛЬ будет оставаться невидимым на протяжении всей этой пьесы.]

Сударшана. Почему ты не позволяешь мне увидеть тебя при свете?

Король. Значит, ты хочешь увидеть меня посреди тысячи событий средь бела дня! Почему я не должен быть единственным, что ты можешь чувствовать в этой темноте?

Сударшана. Но я должен увидеть тебя — я жажду увидеть тебя.

Король. Ты не сможешь вынести моего вида — это причинит тебе только боль, острую и непреодолимую.

Сударшана. Как ты можешь говорить, что я не смогу вынести твоего вида? О, я чувствую даже в этой темноте, какая ты милая и чудесная: почему я должен бояться тебя при свете? Но скажи мне, ты видишь меня в темноте?

Король. Да, я могу.

Сударшана. Что ты видишь?

Король. Я вижу, что тьма бесконечных небес, вызванная к жизни силой моей любви, втянула в себя свет мириад звезд и воплотилась в форму плоти и крови. И в этой форме, какие чудеса мысли и стремления, невыразимые стремления к безграничным небесам, бесчисленные дары бесчисленных времен года!

Сударшана. Неужели я такой замечательный, такой красивый? Когда я слышу, как ты так говоришь, мое сердце наполняется радостью и гордостью. Но как я могу верить чудесным вещам, которые ты мне рассказываешь? Я не могу найти их в себе!

Король. Ваше собственное зеркало не отразит их — оно принижает вас, ограничивает, заставляет выглядеть маленьким и незначительным. Но если бы вы могли увидеть свое отражение в моем собственном сознании, каким величественным вы бы предстали! В моем собственном сердце вы больше не тот повседневный индивидуум, которым вы себя считаете, — вы воистину мое второе "я".

Сударшана. О, покажи мне на мгновение, как видеть твоими глазами! Неужели для тебя нет ничего лучше темноты? Мне страшно, когда я думаю об этом. Эта тьма, которая для меня реальна и сильна, как смерть, — неужели для тебя это просто ничто? Тогда как между нами вообще может быть союз в таком месте, как это? Нет, нет - это невозможно: между нами двумя есть барьер: не здесь, нет, не в этом месте. Я хочу найти тебя и увидеть там, где я вижу деревья и животных, птиц, камни и землю

Король. Очень хорошо, ты можешь попытаться найти меня - но никто не укажет тебе на меня. Вам придется узнать меня, если сможете, самим. И даже если кто-то утверждает, что показал вам меня, как вы можете быть уверены, что он говорит правду?

Сударшана. Я узнаю тебя; я узнаю тебя. Я найду тебя среди миллиона людей. Я не могу ошибиться.

Король. Очень хорошо, тогда сегодня ночью, во время праздника весеннего полнолуния, ты попытаешься найти меня с высокой башни моего дворца — найди меня своими собственными глазами в толпе людей.

Сударшана. Будешь ли ты там, среди них?

Король. Я буду показывать себя снова и снова, со всех сторон. Сурангама!

[Входит СУРАНГАМА]

Сурангама. В чем твое благоволение, господь?

Король. Сегодня ночью весенний праздник полнолуния.

Сурангама. Что мне делать сегодня вечером?

Король. Сегодня праздничный день, а не рабочий. Сады удовольствий в полном расцвете — вы присоединитесь там к моему празднеству.

Сурангама. Я сделаю так, как ты пожелаешь, господь.

Король. Королева хочет увидеть меня сегодня собственными глазами.

Сурангама. Где королева примет вас?

Король. Где музыка будет играть во всей своей сладости, где воздух будет тяжелым от цветочной пыли — там, в роще наслаждений, наполненной серебристым светом и мягким сумраком.

Сурангама. Что можно увидеть в игре в прятки тьмы и света? Там ветер дикий и неугомонный, все вокруг — танец и стремительное движение - разве это не озадачит взор?

Король. Королеве любопытно узнать обо мне.

Сурангама. Curiosity придется вернуться сбитым с толку и в слезах!

Песня.

Ах, они улетели бы прочь, беспокойные бродячие глаза, дикие лесные птицы!Но придет время их капитуляции, их полеты туда-сюда прекратятся, Когда чарующая музыка будет преследовать их и проникнет в их сердца. Увы, дикие птицы улетят в пустыню!

OceanofPDF.com

III

[Перед Садами Удовольствий. Входят АВАНТИ, КОШАЛА, КАНЧИ и другие ЦАРИ]

Avanti. Неужели король этого места не примет нас?

Канчи. Что это за способ управления страной? Король устраивает праздник в лесу, куда могут легко добраться даже самые подлые и заурядные люди!

Кошала. Нам следовало бы выделить отдельное место и подготовить его для нашего приема.

Канчи. Если он еще не подготовил такое место, мы заставим его построить его для нас.

Кошала. Все это, естественно, заставляет задуматься, действительно ли у этих людей есть какой—либо Король - похоже, что необоснованные слухи ввели нас в заблуждение.

Avanti. Может быть, это и так в отношении короля, но здешняя королева Сударшана вовсе не является необоснованным слухом.

Кошала. Только ради нее я вообще решился приехать. Я не возражаю против того, чтобы не увидеть того, кто никогда не показывается на глаза, но было бы глупо уходить, не увидев того, кого в высшей степени стоит посетить.

Канчи. Тогда давайте разработаем какой-нибудь определенный план.

Avanti. План - отличная вещь, до тех пор, пока вы сами в нем не запутались.

Канчи. Черт возьми, что это за паразиты копошатся здесь? Сюда! кто ты?

[Входят ДЕДУШКА и мальчики]

Дедушка. Мы - Веселая компания Бездельников.

Avanti. Представление было излишним. Но вы отойдете немного дальше и оставите нас в покое.

Дедушка. Мы никогда не страдаем от нехватки места: мы можем позволить себе предоставить вам столько места, сколько вы пожелаете. То немногое, чего нам достаточно, никогда не становится яблоком раздора между соперничающими претендентами. Не так ли, мои маленькие друзья? [Они поют.]

Песня.

У нас ничего нет, на самом деле у нас совсем ничего нет! Мы весело поем fol de rol de rol!Некоторые возводят высокие стены своих домов На болоте золотых песков.Мы стоим перед ними и поем Fol de rol de rol.Карманники вьются вокруг нас И удостаивают нас алчными взглядами.Мы трясем своими пустыми карманами и поем Fol de rol de rol.Когда смерть, старая карга, крадется к нашим дверям. Мы щелкаем пальцами у ее лица И поем хором с веселыми завитушками Fol de rol de rol.

Канчи. Посмотри туда, Кошала, кто это идет сюда? Пантомима? Кто-то вышел, маскируясь под Короля.

Кошала. Король этого места может терпеть все это дурачество, но мы - нет.

Avanti. Возможно, это какой-нибудь сельский староста.

[Входят пешие ОХРАННИКИ]

Канчи. Из какой страны родом ваш король?

Первый солдат. Он король этой страны. Он будет командовать празднествами. [Они выходят.]

Кошала. Что? Король этой страны выходит на торжества!

Avanti. В самом деле! Тогда нам придется вернуться— увидев только его, оставив восхитительную Королеву незамеченной.

Канчи. Ты действительно думаешь, что этот парень говорил правду? Любой может выдать себя за короля этой страны без короля. Разве вы не видите, что этот человек похож на разодетого короля — слишком разодетого?

Avanti. Но он выглядит симпатичным — его внешность не лишена определенной приятной привлекательности.

Канчи. Он может быть приятен вашему глазу, но если вы присмотритесь к нему достаточно внимательно, то не сможете ошибиться в нем . Вы увидите, как я разоблачу его перед всеми вами.

[Входит сфабрикованный “КОРОЛЬ”.]

“Король”. Добро пожаловать, принцы, в наше королевство! Надеюсь, мои чиновники должным образом позаботились о вашем приеме?

Короли. (с притворной вежливостью) О да, на приеме не было недостатка ни в чем.

Канчи. Если и был какой-то недостаток, то он был восполнен честью лицезреть ваше Величество.

“Король”. Мы не показываемся широкой публике, но ваша огромная преданность нам доставила нам удовольствие не отказывать вам в себе.

Канчи. Нам действительно тяжело, ваше величество, нести груз ваших милостей.

“Король”. Мы боимся, что не сможем задерживаться здесь надолго.

Канчи. Я уже так думал: ты не совсем соответствуешь этому.

“Король”. А пока, если у вас есть к нам какие-нибудь просьбы

Канчи. У нас есть: но мы хотели бы еще немного поговорить наедине.

“Король”. [своим слугам] Отойдите немного от нашего присутствия. (Они удаляются.) Теперь вы можете выражать свои желания без всяких оговорок.

Канчи. С нашей стороны не будет никакой сдержанности — мы опасаемся только того, что вы сочтете сдержанность необходимой для себя.

“Король”. О нет, на этот счет тебе не нужно стесняться.

Канчи. Тогда подойди, окажи нам честь, склонив голову перед нами на землю.

“Царь”. Кажется, мои слуги слишком щедро распределили духи Варуни по приемным лагерям.

Канчи. Самозванец, это ты страдаешь от передозировки высокомерных духов. Твоя голова скоро ляжет в пыль.

“Король”. Принцы, эти грубые шутки недостойны короля.

Канчи. Те, кто будет правильно шутить с вами, совсем рядом. Генерал!

“Король”. Не надо больше, умоляю вас. Я ясно вижу, что обязан отдать дань уважения всем вам. Голова склоняется сама по себе — нет необходимости применять какие-либо резкие методы, чтобы опустить ее. Итак, здесь я выражаю свое почтение всем вам. Если вы любезно позволите мне сбежать, я не стану долго задерживать вас своим присутствием.

Канчи. Зачем тебе убегать? Мы сделаем тебя королем этого места — давай доведем нашу шутку до законного завершения. У вас есть какие-нибудь подписчики?

“Король”. У меня есть. Каждый, кто видит меня на улицах, устремляется за мной. Когда у меня была скудная свита, сначала все относились ко мне с подозрением, но теперь, с увеличением толпы, их сомнения ослабевают и растворяются. Толпа загипнотизирована собственной величиной. Сейчас мне ничего не нужно делать.

Канчи. Это превосходно! С этого момента мы все обещаем помогать и поддерживать вас. Но взамен вам придется оказать нам одну услугу.

“Король”. Ваши приказы и корона, которую вы наденете на мою голову, будут одинаково обязательны и священны для меня.

Канчи. В настоящее время мы ничего так не хотим, как увидеть королеву Сударшану. Вам придется позаботиться об этом.

“Король”. Я не пожалею усилий для этого.

Канчи. Мы не можем слишком полагаться на ваши усилия — вы будете руководствоваться исключительно нашими инструкциями. Но теперь вы можете пойти и присоединиться к празднеству в королевской беседке со всей возможной пышностью.[Они выходят.]

[Входят ДЕДУШКА и группа людей]

Первый гражданин. Дедушка, я не могу не сказать — да, и повторяю это пятьсот раз, — что наш король - совершенный мошенник.

Дедушка. Почему только пятьсот раз? Нет необходимости практиковать такой героический самоконтроль — вы можете повторять это пять тысяч раз, если это добавит вам удовольствия.

Второй гражданин. Но вы не можете вечно поддерживать мертвую ложь.

Дедушка. Это сделало меня живым, мой друг.

Третий гражданин. Мы объявим всему миру, что наш Король - ложь, ничтожнейшая тень!

Первый гражданин. Мы все будем кричать с крыш наших домов, что у нас нет Короля — пусть он делает все, что ему заблагорассудится, если он существует.

Дедушка. Он вообще ничего не будет делать.

Второй гражданин. Мой сын безвременно скончался в возрасте двадцати пяти лет от сильной лихорадки через семь дней. Могло ли такое бедствие постигнуть меня при правлении добродетельного короля?

Дедушка. Но у тебя все еще осталось двое сыновей, в то время как я потерял всех своих пятерых детей одного за другим.

Третий гражданин. Что вы теперь скажете?

Дедушка. Что тогда? Неужели я потеряю и своего короля, потому что потеряла своих детей? Не принимай меня за такого большого дурака.

Первый гражданин. Хорошо спорить о том, есть король или нет, когда человек просто умирает с голоду от нехватки еды! Спасет ли нас король?

Дедушка. Брат, ты прав. Но почему бы не найти Короля, которому принадлежит вся еда? Вы, конечно, не найдете своими воплями дома.

Второй гражданин. Посмотрите на правосудие нашего короля! Этот Бхадрасен — вы знаете, какой трогательный вид он представляет, когда говорит о своем Короле, — сентиментальный идиот! Он доведен до такой нищеты, что даже летучие мыши, наводнившие его дом, находят его слишком неуютным местом.

Дедушка. Посмотри на меня! Я день и ночь вкалываю на благо моего короля, но пока не получил за свои труды и медного фартинга.

Третий гражданин. Итак, что вы об этом думаете?

Дедушка. Что я должен подумать? Награждает ли кто-нибудь своих друзей? Идите, друзья мои, и, если хотите, говорите, что нашего Короля нигде нет. Это также часть нашей церемонии празднования этого праздника.

OceanofPDF.com

[Башня королевского дворца. СУДАРШАНА и ее подруга РОХИНИ]

Сударшана. Ты можешь ошибаться, Рохини, но я не могу ошибаться: разве я не Королева? Это, конечно, должен быть мой Король.

Рохини. Тот, кто оказал тебе такую высокую честь, не заставит себя долго ждать, чтобы показаться тебе.

Сударшана. Сам его облик заставляет меня беспокоиться, как птицу в клетке. Ты хорошо постарался выяснить, кто он?

Рохини. Да, это так. Каждый, кого я спрашивал, говорил, что он Король.

Сударшана. Королем какой страны он является?

Рохини. Наша страна, Царь этой земли.

Сударшана. Ты уверен, что говоришь о том, у кого над головой навес из цветов?

Рохини. Тот самый: тот, на чьем флаге нарисован цветокКимшук.

Сударшана. Я, конечно, сразу узнал его, но это у тебя были сомнения.

Рохини. Мы склонны совершать ошибки, моя королева, и мы боимся обидеть тебя, если окажемся неправы.

Сударшана. Если бы здесь был Сурангама! Тогда не осталось бы места для сомнений.

Рохини. Ты думаешь, она умнее любого из нас?

Сударшана. О нет, но она бы сразу узнала его.

Рохини. Я не могу поверить, что она могла бы. Она просто притворяется, что знает его. Некому проверить ее знания, если она заявляет, что знакома с Королем. Если бы мы были такими же бесстыдными, как она, нам не составило бы труда похвастаться нашим знакомством с Королем.

Сударшана. Но нет, она никогда не хвастается.

Рохини . Это чистое притворство, все целиком: которое часто проходит дальше, чем открытое хвастовство. Она способна на всевозможные уловки: вот почему она никогда не могла нам понравиться.

Сударшана. Но что бы вы ни говорили, мне хотелось спросить ее, здесь ли она.

Рохини. Очень хорошо, королева. Я приведу ее сюда. Ей, должно быть, повезло, если она незаменима для того, чтобы королева знала короля.

Сударшана. О нет, это не для этого, но я хотел бы услышать это от каждого.

Рохини. Разве не все это говорят? Да ведь, только послушайте, возгласы людей достигают даже такой высоты!

Сударшана. Тогда сделай одну вещь: положи эти цветы на лист лотоса и отнеси их ему.

Рохини. И что мне сказать, если он спросит, кто их отправляет?

Сударшана. Тебе не придется ничего говорить — он и так все знает. Он думал, что я не смогу узнать его: я не могу отпустить его, не показав, что раскусил его. [РОХИНИ уходит с цветами.]

Сударшана. Сегодня ночью мое сердце трепещет и неспокойно: я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Белый, серебристый свет полной луны заливает небеса и разливается со всех сторон, как пузырящаяся пена вина ... Он охватывает меня, как страстное желание, как опьяняющее опьянение. Вот, кто здесь?

[Входит СЛУГА]

Слуга. Что вам угодно, ваше величество?

Сударшана. Ты видишь этих веселых мальчиков, которые поют и движутся по аллеям среди манг? Позовите их сюда, приведите их ко мне: я хочу послушать, как они поют. [СЛУГА выходит и входит с мальчиками.] Придите, живые эмблемы молодой весны, начните свою праздничную песню! Сегодня вечером весь мой разум и тело - песня и музицирование, но невыразимая мелодия срывается с моего языка: тогда пой ради меня!

Песня.

Моя печаль сладка мне в эту весеннюю ночь.Моя боль ударяется в аккорды моей любви и тихо поет. Видения рождаются в моих тоскующих глазах и порхают в залитом лунным светом небе.Запахи из глубин леса затерялись в моих снах.Слова шепотом доходят до моих ушей, я не знаю откуда, И колокольчики на моих ножных браслетах дрожат и звенят в такт трепету моего сердца.

Сударшана. Хватит, хватит — я больше не могу этого выносить! Твоя песня наполнила мои глаза слезами . . . . Мне приходит в голову фантазия — это желание никогда не достигнет своей цели — ему никогда не нужно ее достигать. Какой милый лесной отшельник научил тебя этой песне? О, если бы мои глаза могли видеть того, чью песню слышали мои уши! О, как бы я хотел, как бы я хотел бродить восхищенный и прекрасный в густых лесных беседках сердца! Дорогие мальчики из эрмитажа! как мне вознаградить вас? Это ожерелье сделано из драгоценных, твердых камней — их твердость причинит вам боль — у меня нет ничего лучше гирлянд из цветов, которые на вас. [Мальчики кланяются и выходят.]

[Входит РОХИНИ]

Сударшана. Я поступил нехорошо - я поступил нехорошо, Рохини. Мне стыдно спрашивать тебя, что произошло. Я только что осознал, что никакая рука не может действительно преподнести величайший из даров. Тем не менее, позвольте мне услышать все.

Рохини. Когда я подарил королю эти цветы, он, казалось, ничего не понял.

Сударшана. Ты так не говоришь? Он не понял

Рохини. Нет, он сидел там, как кукла, не произнося ни единого слова. Я думаю, он не хотел показывать, что ничего не понимает, поэтому просто придержал язык.

Сударшана. Тьфу на меня! Мое бесстыдство было справедливо наказано. Почему ты не вернул мои цветы?

Рохини. Как я мог? Король Канчи, очень умный человек, который сидел рядом с ним, оценил все с первого взгляда, и он просто слегка улыбнулся и сказал: “Император, королева Сударшана шлет вашему Величеству свои приветствия с этими цветами — цветами, которые принадлежат Богу Любви, другу Весны”. Король, казалось, вздрогнув, проснулся и сказал: “Это венец всей моей царственной славы сегодня ночью”. Я возвращался с расстроенным видом, когда король Канчи снял с себя это ожерелье из драгоценных камней и сказал мне: “Друг, королевская гирлянда отдается тебе в обмен на счастливую судьбу, которую ты принес”.

Сударшана. Что, Канчи должен был заставить короля понять все это! Горе мне, сегодняшний праздник широко распахнул передо мной двери позора! Чего еще я мог ожидать? Оставь меня в покое, Рохини; Я хочу на время побыть в одиночестве. РОХИНИ выходит.] Сильный удар разнес мою гордость на атомы сегодня, и все же ... Я не могу стереть из памяти эту прекрасную, завораживающую фигуру! Во мне не осталось гордости - я разбит, побежден, совершенно беспомощен. . . . Я даже не могу отвернуться от него. О, какое желание возвращается ко мне снова и снова — попросить ту гирлянду у Рохини! Но что бы она подумала! Рохини!

[Входит РОХИНИ]

Рохини. Чего ты хочешь?

Сударшана. Какой награды ты заслуживаешь за свои сегодняшние услуги?

Рохини. От тебя ничего — но я получил награду от короля, как и должно быть.

Сударшана. Это не бесплатный дар, а вымогательство награды. Мне не нравится видеть, как ты надеваешь то, что было дано так равнодушно. Сними это — я отдам тебе свои браслеты, если ты оставишь это здесь. Возьми эти браслеты и уходи сейчас. [РОХИНИ выходит.] Еще одно поражение! Я должен был выбросить это ожерелье, но я не мог! Оно колет меня, как терновая гирлянда, но я не могу его выбросить. Вот что бог праздника подарил мне сегодня вечером — это ожерелье позора!

OceanofPDF.com

[ДЕДУШКА у дверей Дома удовольствий. Компания мужчин]

Дедушка. Вам это надоело, друзья?

Первый мужчина. О, более того, дедушка. Только посмотри, я весь покраснел от них. Ни один не сбежал.

[Примечание автора: Во время весеннего фестиваля в Индии люди бросают друг в друга красный порошок. В этой пьесе этот красный порошок был взят за символ страсти любви.]

Дедушка. Нет? А королей они тоже посыпали красной пылью?

Второй человек. Но кто мог подойти к ним? Все они были в безопасности внутри ограждений.

Дедушка. Значит, они сбежали от тебя! Неужели ты не мог хоть немного приукрасить их? Тебе следовало пробиться туда силой.

Третий мужчина. Мой дорогой старина, у них есть особый сорт красного, специально для себя. Их глаза красные; тюрбаны их стражи и свиты тоже красные. И последние так размахивали своими мечами, что еще немного близости с нашей стороны означало бы щедрую демонстрацию основного красного цвета.

Дедушка. Молодцы, друзья — всегда держите их на расстоянии. Они изгнанники с Земли, и мы должны сохранить их такими.

Третий мужчина. Я иду домой, дедушка; уже за полночь.(Выходит.]

[Входит ГРУППА ПЕВЦОВ, они поют.]

Все черное и белое потеряли свои различия и стали красными — красными, как оттенок ваших ног.Красный - мой лиф и красные - мои мечты, Мое сердце колышется и трепещет, как красный лотос.

Дедушка. Отлично, друзья мои, великолепно! Значит, вы действительно приятно провели время!

Певцы. О, великолепно! Все было красным, красным! Только луна в небе ускользнула от нас — она оставалась белой.

Дедушка. Он только выглядит таким невинным со стороны. Если бы вы только сняли с него белую маску, вы бы увидели его хитрость. Я наблюдал, какие красные краски он разбрасывает по Земле сегодня ночью. И все же, представьте себе, он все это время оставался белым и бесцветным!

Песня.

С тобой моя игра, любимая, моя любовь!Мое сердце безумно, оно никогда не признает поражения, Думаешь, тебе удастся избежать самозащиты, покраснив меня красной пудрой?Не мог бы я раскрасить твое одеяние красной пыльцой цветка моего сердца?

[Они выходят.]

[Входят “КОРОЛЬ” и КАНЧИ.]

Канчи. Ты должен делать в точности то, что я тебе сказал. Пусть не будет никакой ошибки.

“Король”. Ошибки быть не должно.

Канчи. Особняки королевы Сударшаны находятся в ...

“Король”. Да, сир, я хорошо осмотрел это место.

Канчи. Все, что вам нужно сделать, это поджечь сад, и тогда вы воспользуетесь суетой и неразберихой, чтобы сразу же достичь своей цели.

“Король”. Я запомню.

Канчи. Послушайте, сэр Претендент, я не могу отделаться от мысли, что нас беспокоит напрасный страх — в этой стране на самом деле нет короля.

“Король”. Моя единственная цель - избавить эту страну от этой анархии. Обычный человек не может жить без короля, будь то настоящий король или мошенник! Анархия всегда является источником опасности.

Канчи. Благочестивый благодетель народа, твое замечательное самопожертвование действительно должно быть примером для всех нас. Я подумываю о том, чтобы самому оказать людям эту экстраординарную услугу. [Они выходят.]

OceanofPDF.com

Рохини. В чем дело? Я не могу понять, что все это значит! (Обращаясь к садовникам.) Куда вы все уезжаете в такой спешке?

Первый садовник. Мы выходим из сада.

Рохини. Где?

Второй садовник. Мы не знаем— куда - король призвал нас.

Рохини. Да ведь царь в саду. Какой царь позвал тебя?

Первый садовник. Мы не можем сказать.

Второй садовник. Король, которому мы служили всю нашу жизнь, конечно.

Рохини. Вы все пойдете?

Первый садовник. Да, все, мы должны ехать немедленно. Иначе у нас могут быть неприятности. [Они выходят.]

Рохини. Я не понимаю их слов. . . . Я боюсь. Они убегают прочь, как дикие животные, которые убегают как раз перед тем, как берег реки обрывается в воду.

[Входит КОРОЛЬ КОШАЛЫ]

Кошала. Рохини, ты знаешь, куда ушли твой король и Канчи?

Рохини. Они где-то в саду, но я не могу сказать вам, где.

Кошала. Я не могу по-настоящему понять их намерения. Я поступил нехорошо, доверившись Канчи. [Уходит.]

Рохини. Что за темные дела творятся среди этих королей? Скоро произойдет что-то ужасное. Должен ли я тоже быть втянут в это дело? [Входит АВАНТИ]

Avanti. Рохини, ты не знаешь, где другие принцы?

Рохини. Трудно сказать, кто из них где находится. Король Кошалы только что проходил мимо в этом направлении.

Avanti. Я не думаю о Кошале. Где твой король и Канчи?

Рохини. Я давно их не видел.

Avanti. Канчи всегда избегает нас. Он определенно планирует обмануть нас всех. Я поступил нехорошо, вмешавшись в эту путаницу. Друг, не мог бы ты любезно подсказать мне какой-нибудь выход из этого сада?

Рохини. У меня их нет.

Avanti. Неужели здесь нет человека, который показал бы мне выход?

Рохини. Все слуги покинули сад.

Avanti. Почему они так поступили?

Рохини. Я не совсем понял, что они имели в виду. Они сказали, что король приказал им немедленно покинуть сад.

Avanti. Король? Какой король? Рохини, Они не могли точно сказать.

Avanti. Звучит не очень хорошо. Я должен найти выход любой ценой. Я не могу больше оставаться здесь ни минуты.(Поспешно выходит.]

Рохини. Где мне найти короля? Когда я подарила ему цветы, присланные королевой, он, казалось, не очень заинтересовался мной в то время; но с того самого часа он осыпает меня подарками. Эта беспричинная щедрость пугает меня еще больше. . . . Куда летят птицы в такой поздний час? Что их всех так внезапно напугало? Конечно, это не обычное время их бегства. . . Почему ручной олень королевы бежит в ту сторону? Чапата! Чапата! Она даже не слышит моего зова. Я никогда не видел такой ночи! Горизонт со всех сторон внезапно становится красным, как глаз безумца! Кажется, что солнце садится в этот неурочный час со всех сторон одновременно. Что это за безумие Всемогущего! . . . О, я боюсь! . . . Где мне найти короля?

OceanofPDF.com

VII

[У дверей КОРОЛЕВСКОГО дворца]

“Король”. Что это ты натворил, Канчи?

Канчи. Я хотел поджечь только эту часть сада рядом с дворцом. Я понятия не имел, что это так быстро распространится во все стороны. Скажи мне, быстро, как выбраться из этого сада.

“Король”. Я ничего не могу вам сказать об этом. Те, кто привел нас сюда, все сбежали.

OceanofPDF.com

VII

Канчи. Ты уроженец этой страны — ты должен знать дорогу.

“Король”. Я никогда раньше не входил в эти внутренние королевские сады.

Канчи. Я не желаю об этом слышать — ты должен показать мне путь, или я разорву тебя на половинки.

“Король”. Ты можешь лишить меня жизни таким способом, но это был бы очень ненадежный способ найти выход из сложившейся ситуации. сад.

Канчи. Тогда почему ты говорил, что ты король этой страны?

“Король”. Я не король — я не король. [Бросается на землю, сложив руки.] Где ты, мой король? Спаси меня, о, спаси меня! Я мятежник — накажите меня, но не убивайте!

Канчи. Какой смысл кричать и пресмыкаться перед пустотой? Это гораздо лучший способ потратить время на поиск пути.

“Король”. Я лягу здесь - не сдвинусь ни на дюйм. Будь что будет, я не буду жаловаться.

Канчи. Я не допущу всей этой чепухи. Если мне суждено сгореть заживо, ты будешь моим спутником до самого конца.

Извне. О, спаси нас, спаси нас, наш Король! Огонь окружает нас со всех сторон!

Канчи. Дурак, вставай, не теряй больше времени.

Сударшана. [входит] Царь, о мой царь! спаси меня, спаси меня от смерти! Я окружен огнем.

“Король”. Кто король? Я не король.

Сударшана. Ты не царь?

“Король”. Нет, я лицемер, я негодяй. [Бросает свою корону на землю.] Пусть мой обман и лицемерие обратятся в прах! [Уходит с КАНЧИ.]

Сударшана. Нет Короля! Он не Король? Тогда, о ты, Бог огня, сожги меня, преврати меня в пепел! Я отдам себя в твои руки, о ты, великий очиститель; сожги дотла мой стыд, мое стремление, мое желание.

Рохини. [входит] Королева, куда ты идешь? Все твои внутренние покои окутаны бушующим огнем — не входи туда.

Сударшана. Да! Я войду в эти пылающие чертоги! Это огонь моей смерти! [Входит во дворец.]

OceanofPDF.com

VIII

[Темная комната. КОРОЛЬ и СУДАРШРАНА]

Король. Не бойся — у тебя нет причин для страха. Огонь не доберется до этой комнаты.

Сударшана. Я не испытываю страха - но, о, стыд сопровождал меня, как бушующий огонь. Его пламя опаляет мое лицо, мои глаза, мое сердце, каждую часть моего тела.

Король. Пройдет некоторое время, прежде чем ты справишься с этим жжением.

Сударшана. Этот огонь никогда не утихнет - никогда не утихнет!

Король. Не унывай, королева!

Сударшана. О царь, я ничего не скрою от тебя. . . . У меня на шее чужая гирлянда.

Король. Эта гирлянда тоже моя — как еще он мог ее заполучить? Он украл ее из моей комнаты.

Сударшана. Но это его подарок мне: и все же я не мог выбросить эту гирлянду! Когда огонь с ревом охватил меня со всех сторон, я подумала о том, чтобы бросить эту гирлянду в огонь. Но нет, я не могла. Мой разум прошептал: “Пусть эта гирлянда будет на тебе в твоей смерти”. . . . Что это за огонь, о царь, в который я, вышедший увидеть тебя, прыгнул, как мотылек, который не может устоять перед пламенем? Какая это боль, о, какая агония! Огонь продолжает гореть так же яростно, как и прежде, но я продолжаю жить в его пламени!

Король. Но ты наконец—то увидел меня - твое желание исполнилось.

Сударшана. Но искал ли я встречи с тобой посреди этой страшной гибели? Я не знаю, что я видел, но мое сердце все еще учащенно бьется от страха.

Король. Что ты видел?

Сударшана. Ужасно, — о, это было ужасно! Я боюсь даже думать об этом снова. Черный, черный — о, ты черен, как вечная ночь! Я смотрел на тебя только одно ужасное мгновение. Отблеск костра упал на твои черты — ты была похожа на ту ужасную ночь, когда комета устрашающе влетела в наш кен — о, тогда я закрыла глаза — я больше не могла смотреть на тебя. Черный, как грозная грозовая туча, черный, как безбрежное море с призрачным красным оттенком сумерек на его бурных волнах!

Король. Разве я не говорил тебе раньше, что никто не может вынести моего взгляда, если он уже не подготовлен ко мне? От меня хотелось бы убежать на край света. Разве я не видел этого бесчисленное количество раз? Вот почему я хотел раскрываться вам медленно и постепенно, не слишком внезапно.

Сударшана. Но пришел грех и разрушил все твои надежды — сама возможность союза с тобой теперь стала для меня немыслимой.

Король. Со временем это станет возможным, моя королева. Абсолютная и беспросветная чернота, которая сегодня вселяет в вашу душу страх, однажды станет вашим утешением и спасением. Для чего еще может существовать моя любовь?

Сударшана. Этого не может быть, это невозможно. На что только способна твоя любовь? Моя любовь теперь отвернулась от тебя. Красота околдовала меня — это безумие, это опьянение никогда не покинет меня — оно ослепило и воспламенило мои глаза, оно окутало своим золотым очарованием даже мои мечты! Теперь я вам все сказал — наказывайте меня, как вам нравится.

Король. Наказание уже началось.

Сударшана. Но если ты не бросишь меня. Я покину тебя

Король. У вас есть полная свобода поступать так, как вам нравится.

Сударшана. Я не могу выносить твоего присутствия! Мое сердце сердито на тебя. Почему ты— но что ты со мной сделал? ... Почему ты такой? Почему мне сказали, что ты светлый и привлекательный? Ты черен, черен как ночь — ты мне никогда, я никогда не смогу понравиться. Я увидела то, что мне нравится — оно мягкое, как сливки, нежное, как цветокшириша, красивое, как бабочка.

Король. Это ложно, как мираж, пусто, как мыльный пузырь.

Сударшана. Пусть так, но я не могу стоять рядом с тобой — просто не могу! Я должен улететь отсюда. Единение с тобой, это невозможно! Это не может быть ничем иным, как ложным единением — мой разум неизбежно должен отвернуться от тебя.

Король. Неужели ты не попробуешь хотя бы немного?

Сударшана. Я пытаюсь со вчерашнего дня — но чем больше я пытаюсь, тем более мятежным становится мое сердце. Если я останусь с тобой, меня будет постоянно преследовать мысль о том, что я нечист, что я лживый и неверующий.

Король. Что ж, тогда ты можешь уходить от меня так далеко, как захочешь.

Сударшана. Я не могу улететь от тебя — только потому, что ты не мешаешь мне уйти. Почему ты не удерживаешь меня, не держишь за волосы, говоря: “Ты не уйдешь”? Почему ты не бьешь меня? О, накажи меня, ударь меня, побей меня жестокими руками! Но твое безропотное молчание сводит меня с ума — о, я не могу этого вынести!

Король. Как ты думаешь, почему я на самом деле молчу? Откуда ты знаешь, что я не пытаюсь удержать тебя?

Сударшана. О, нет, нет!—Я не могу этого вынести — скажи мне вслух, прикажи мне громовым голосом, понуждай меня словами, которые заглушат все остальное в моих ушах, — не отпускай меня так легко, так мягко!

Король. Я оставлю тебя свободным, но почему я должен позволять тебе отрываться от меня?

Сударшана. Ты мне не позволишь? Что ж, тогда я должен идти!

Король. Тогда вперед!

Сударшана. Тогда я вообще не виноват. Ты мог удержать меня силой, но ты этого не сделал! Ты не препятствовал мне - и теперь я уйду. Прикажи своим часовым помешать мне уйти.

Король. Никто не встанет у тебя на пути. Ты можешь идти свободным, как разорванная грозовая туча, гонимая бурей.

Сударшана. Я больше не могу сопротивляться - что-то во мне толкает меня вперед — я срываюсь со своего якоря! Возможно, я утону, но больше не вернусь.(Она выбегает.)

[Входит СУРАНГАМА, который поет]

Сурангама. Что за воля твоя посылает меня так далеко? Снова я вернусь к твоим ногам из всех моих странствий. Это твоя любовь притворяется, что пренебрегает мной — твои ласкающие руки отталкивают меня — чтобы снова привлечь меня в твои объятия! О мой царь, что это за игра, в которую ты играешь по всему своему королевству?

Сударшана. [возвращается] Король, о король!

Сурангама. Он ушел.

Сударшана. Ушел? Что ж, тогда ... тогда он бросил меня навсегда! Я вернулась, но он не смог подождать меня ни мгновения! Очень хорошо, тогда я теперь совершенно свободна. Сурангама, он просил тебя задержать меня?

Сурангама. Нет, он ничего не сказал.

Сударшана. Зачем ему что-то говорить? Почему он должен заботиться обо мне? ... Тогда я свободен, совершенно свободен. Но, Сурангама, я хотел спросить короля об одной вещи, но не смог произнести ее в его присутствии. Скажи мне, наказал ли он пленников смертью?

Сурангама. Смерть? Мой король никогда не наказывает смертью.

Сударшана. Что же он тогда с ними сделал?

Сурангама. Он отпустил их на свободу. Канчи признал свое поражение и вернулся в свое королевство.

Сударшана. Ах, какое облегчение!

Сурангама. Моя королева, я хочу вознести к тебе одну молитву.

Сударшана. Тебе не придется произносить свою молитву словами, Сурангама. Какие бы драгоценности ни подарил мне король, я оставляю их тебе — сейчас я недостоин носить их.

Сурангама. Нет, я не хочу их, моя королева. Мой учитель никогда не дарил мне никаких украшений — меня вполне устраивает моя ничем не украшенная невзрачность. Он не дал мне ничего, чем я мог бы похвастаться перед людьми.

Сударшана. Тогда чего ты от меня хочешь?

Сурангама. Я тоже пойду с тобой, моя королева.

Сударшана. Подумай о том, что ты говоришь; ты хочешь покинуть своего учителя. Какую молитву нужно вознести за вас!

Сурангама. Я не буду отходить от него далеко — когда вы выйдете без охраны, он будет с вами, рядом с вами.

Сударшана. Ты говоришь глупости, дитя мое. Я хотел взять с собой Рохини, но она не захотела идти. Что придает тебе достаточно смелости, чтобы пожелать пойти со мной?

Сурангама. У меня нет ни смелости, ни силы. Но я пойду — смелость придет сама собой, и сила тоже придет.

Сударшана. Нет, я не могу взять тебя с собой; твое присутствие будет постоянно напоминать мне о моем позоре; я не смогу этого вынести.

Сурангама. О моя королева, я сделал все твое добро и все твое зло своими; ты по-прежнему будешь относиться ко мне как к чужой? Я должна пойти с тобой.

OceanofPDF.com

[ЦАРЬ КАНЬЯ КУБДЖА, отец СУДАРШАНЫ, и его МИНИСТР]

Король Канья Кубджа. Я все слышал до ее приезда.

Министр. Принцесса ждет одна за городскими воротами на берегу реки. Должен ли я послать людей приветствовать ее возвращение домой?

Король Канья Кубджа. Что! Она, которая вероломно бросила своего мужа, — неужели ты предлагаешь всем трубить о ее позоре, устраивая для нее шоу?

Министр. Должен ли я тогда позаботиться о ее проживании во дворце?

Король Канья Кубджа. Ты не сделаешь ничего подобного. Она покинула свое место императрицы по собственному желанию — здесь ей придется работать горничной, если она хочет остаться в моем доме.

Министр. Ей будет тяжело и горько, ваше высочество.

Король Канья Кубджа. Если я стремлюсь спасти ее от страданий, то я недостоин быть ее отцом.

Министр. Я устрою все так, как вы пожелаете, ваше высочество.

Король Канья Кубджа. Пусть это останется тайной, что она моя дочь; в противном случае у всех нас будут ужасные неприятности.

Министр. Почему вы опасаетесь такой катастрофы, ваше высочество?

Король Канья Кубджа. Когда женщина отклоняется от правильного пути, кажется, что она чревата величайшим бедствием. Вы не представляете, какой смертельный страх внушила мне эта моя дочь — она приходит в мой дом, полная опасностей.

OceanofPDF.com

[Внутренние покои дворца. СУДАРШАНА и СУРАНГАМА]

Сударшана. Уходи от меня, Сурангама! Смертельный гнев бушует во мне - я никого не выношу - меня сводит с ума видеть тебя такой терпеливой и покорной.

Сурангама. На кого ты злишься?

Сударшана. Я не знаю; но я хочу видеть, как все разрушается и содрогается в руинах и катастрофе! Я покинула свое место на троне в качестве императрицы в мгновение ока. Неужели я потеряла все, чтобы подметать пыль, потеть и быть рабыней в этой унылой дыре? Почему факелы траура не зажигаются по мне по всему миру? Почему земля не трясется и не дрожит? Является ли мое падение всего лишь незаметным падением маленького цветка фасоли? Не больше ли это похоже на падение пылающей звезды, чей огненный герб разрывает небеса на части?

Сурангама. Могучий лес только дымится и тлеет, прежде чем превратиться в пожар: время еще не пришло.

Сударшана. Я поверг честь и славу моей королевы в прах и порывы ветра — но неужели нет ни одного человека, который выйдет сюда, чтобы встретиться с моей опустошенной душой? Один — о, я страшно, ужасно одинок!

Сурангама. Вы не одиноки.

Сударшана. Сурангама, я ничего не буду от тебя скрывать. Когда он поджег дворец, я не мог сердиться на него. Великая внутренняя радость все это время заставляла мое сердце трепетать. Какое грандиозное преступление! Какая славная доблесть! Именно это мужество сделало меня сильным и воспламенило мой собственный дух. Именно эта ужасная радость позволила мне в одно мгновение оставить все позади. Но неужели это все только мое воображение? Почему нигде нет никаких признаков его прихода?

Сурангама. Тот, о ком вы думаете, не поджигал дворец - это сделал король Канчи.

Сударшана. Трус! Но возможно ли это? Такой красивый, такой чарующий, и все же в нем нет мужественности! Неужели я обманывал себя ради такого ничтожного создания? О позор! Тьфу на меня! ... Но, Сурангама, тебе не кажется, что твоему Королю все же следовало приехать и забрать меня обратно? [СУРАНГАМА молчит.] Ты думаешь, мне не терпится вернуться? Никогда! Даже если бы король действительно пришел, я не должен был возвращаться. Он ни разу не запретил мне уходить, и я обнаружил, что все двери широко открыты, чтобы выпустить меня! И каменистая и пыльная дорога, по которой я шел, — ничто по сравнению с тем, что по ней ступала королева. Она жестока и лишена чувств, как ваш король; самый подлый нищий для нее то же самое, что высочайшая Императрица. Вы молчите! Что ж, говорю вам, поведение вашего короля — подлое, жестокое, постыдное!

Сурангама. Все знают, что мой Король тверд и безжалостен — никому никогда не удавалось сдвинуть его с места.

Сударшана. Тогда почему ты зовешь его днем и ночью?

Сурангама. Пусть он всегда остается твердым и неумолимым, как скала — пусть мои слезы и молитвы никогда не растрогают его! Пусть мои печали всегда будут только моими — и пусть его слава и победа пребудут вовеки!

Сударшана. Сурангама, смотри! Кажется, что над восточным горизонтом над полями поднимается облако пыли.

Сурангама. Да, я вижу это.

Сударшана. Разве это не похоже на знамя колесницы?

Сурангама. Действительно, это знамя.

Сударшана. Значит, он идет. Наконец-то он пришел!

Сурангама. Кто идет?

Сударшана. Наш Король — кто же еще? Как он мог жить без меня? Удивительно, как он смог продержаться даже в эти дни.

Сурангама. Нет, нет, это не может быть Король.

Сударшана. “Нет”, в самом деле! Как будто ты все знаешь! Ваш Король жесткий, каменный, безжалостный, не так ли? Давайте посмотрим, насколько жестким он может быть. Я с самого начала знал, что он придет, что ему придется броситься за мной. Но помни, Сурангама, я ни на минуту не просил его прийти. Ты увидишь, как я заставлю твоего Короля признаться мне в своем поражении! Просто выйди, Сурангама, и расскажи мне все. [СУРАНГАМА выходит.] Но пойду ли я, если он придет и попросит меня вернуться с ним? Конечно, нет! Я не пойду! Никогда!

[Входит СУРАНГАМА]

Сурангама. Это не король, моя королева.

Сударшана. Не король? Ты совершенно уверен? Что? он еще не пришел?

Сурангама. Нет, мой Король никогда не поднимает столько пыли, когда приходит. Никто вообще не может знать, когда он придет.

Сударшана. Тогда это...

Сурангама. То же самое: он прибывает с королем Канчи.

Сударшана. Ты знаешь его имя?

Сурангама. Его зовут Суварна.

Сударшана. Значит, это он. Я подумал: “Я лежу здесь, как отбросы, к которым никто не хочет даже прикасаться”. Но мой герой сейчас придет, чтобы освободить меня. Вы знали Суварну?

Сурангама. Когда я был в доме моего отца, в игорном притоне

Сударшана. Нет, нет, я ничего не хочу слышать о нем от тебя. Он мой собственный герой, мое единственное спасение. Я узнаю его и без твоих рассказов о нем. Но просто посмотри, какой хороший человек твой король! Он не позаботился прийти, чтобы спасти меня даже от этого унижения. Ты не можешь винить меня после этого. Я не могла бы ждать его здесь всю свою жизнь, позорно трудясь, как рабыня. У меня никогда не будет твоей кротости и покорности.

OceanofPDF.com

[Лагерь]

Канчи. [Посланнику Каньи Кубджи.] Скажи своему королю, что ему нет необходимости принимать нас именно как своих гостей. Мы возвращаемся в наши королевства, но мы ждем, чтобы спасти королеву Сударшану от рабства и деградации, на которые она здесь обречена.

Посыльный. Ваше высочество, помните, что принцесса находится в доме своего отца.

Канчи. Дочь может оставаться в доме своего отца только до тех пор, пока она не выйдет замуж.

Посланник. Но ее связи с семьей отца все еще остаются нетронутыми.

Канчи. Теперь она отказалась от всех подобных отношений.

Посыльный. От таких отношений никогда нельзя отказаться, ваше высочество, по эту сторону смерти: они могут время от времени приостанавливаться, но никогда не могут быть полностью разорваны.

Канчи. Если царь решит не отдавать мне свою дочь мирным путем, наш кшатрийский кодекс справедливости обяжет меня применить силу. Вы можете считать это моим последним словом.

Посланник. Ваше Высочество, не забывайте, что наш король тоже связан тем же кодексом. Напрасно ожидать, что он выдаст свою дочь, просто выслушав ваши угрозы.

Канчи. Скажи своему королю, что я пришел подготовленным к такому ответу. [ПОСЫЛЬНЫЙ выходит.]

Суварна. Король Канчи, мне кажется, мы слишком смелы.

Канчи. Какое удовольствие было бы в этом приключении, если бы все было иначе?

Суварна. Бросить вызов Канье Кубдже не требует большого мужества, но . . .

Канчи. Если вы однажды начнете бояться “но”, вы вряд ли найдете в этом мире достаточно безопасное место для себя.

[Входит СОЛДАТ]

Солдат. Ваше Высочество! Я только что получил известие, что короли Кошалы, Аванти и Калинги направляются сюда со своими армиями. [Уходит.]

Канчи. Именно этого я и боялся! Весть о бегстве Сударшаны распространилась за границу — теперь нас ждет всеобщая драка, которая наверняка закончится дымом.

Суварна. Сейчас это бесполезно, ваше высочество. Это плохие новости. Я совершенно уверен, что это сам наш император тайно распространил это сообщение повсюду.

Канчи. Да что хорошего это ему принесет?

Суварна. Жадные разорвут друг друга на куски в общем соперничестве и драке - и он воспользуется ситуацией, чтобы вернуться с добычей.

Канчи. Теперь становится ясно, почему ваш Король никогда не показывается. Его хитрость в том, чтобы умножать себя со всех сторон — страх делает его видимым повсюду. Но я по-прежнему буду утверждать, что ваш король - всего лишь пустой мошенник сверху донизу.

Суварна. Но, пожалуйста, ваше высочество, не будете ли вы так добры отпустить меня?

Канчи. Я не могу тебя отпустить — ты мне пригодишься в этом деле.

[Входит СОЛДАТ]

Солдат. Ваше высочество, Вират, Панчал и Видарбха тоже пришли. Они разбили лагерь на другом берегу реки.[Выход.]

Канчи. Вначале мы все должны сражаться вместе. Пусть сначала закончится битва с Каньей Кубджей, тогда мы найдем какой-нибудь выход из создавшегося положения.

Суварна. Пожалуйста, не втягивай меня в свои планы—Я буду счастлив, если ты оставишь меня в покое—Я бедное, подлое существо—ничто не может—

Канчи. Послушай, король лицемеров, пути и средства никогда не бывают слишком возвышенными — дороги, лестницы и так далее всегда должны быть растоптаны нашими ногами. Преимущество использования таких людей, как вы, в наших планах заключается в том, что мы не должны использовать никаких масок или иллюзий. Но если бы я посоветовался со своим премьер-министром, с моей стороны было бы абсурдно называть воровство каким-либо другим именем, менее достойным, чем общественная польза. Теперь я пойду и буду передвигать принцев, как пешки на шахматной доске; игра, очевидно, не может продолжаться, если все шахматные фигуры предлагают двигаться, как короли!

OceanofPDF.com

XII

[Интерьер дворца]

Сударшана. Битва все еще продолжается?

Сурангама. Так же яростно, как всегда.

Сударшана. Перед тем как отправиться на битву, мой отец подошел ко мне и сказал: “Ты ушел от одного Короля, но ты увлек за собой семь королей: я хочу разрезать тебя на семь частей и распределить их между принцами. Было бы хорошо, если бы он так и сделал. Сурангама!

Сурангама. Да?

Сударшана. Если бы у вашего Царя была сила спасти меня, могло ли мое нынешнее состояние оставить его равнодушным?

Сурангама. Моя королева, почему ты спрашиваешь меня? Могу ли я отвечать за своего короля? Я знаю, что мое понимание туманно; вот почему я никогда не осмеливаюсь судить его.

Сударшана. Кто присоединился к этой битве?

Сурангама. Все семь принцев.

Сударшана. Больше никого?

Сурангама. Суварна попытался сбежать — тайно до начала боя, — но Канчи держал его пленником в своих лагерях.

Сударшана. О, я должен был давным-давно умереть! Но, о царь, мой царь, если бы ты пришел и помог моему отцу, твоя слава не стала бы меньше! Она стала бы ярче и выше. Ты совершенно уверен, Сурангама, что он не пришел?

Сурангама. Я ничего не знаю наверняка.

Сударшана. Но с тех пор, как я приехал сюда, мне часто казалось, что кто-то играет на вине под моим окном.

Сурангама. Нет ничего невозможного в том, что кто-то потакает там своему музыкальному вкусу.

Сударшана. Под моим окном густая чаща — я пытаюсь понять, кто это, каждый раз, когда слышу музыку, но ничего отчетливо не вижу.

Сурангама. Возможно, какой-нибудь путник отдыхает в тени и играет на инструменте.

Сударшана. Может быть, и так, но мне вспоминается мое старое окно во дворце. Я обычно приходил вечером, переодевшись, и стоял у своего окна, и из кромешной тьмы нашего места встреч без ламп лились звуки, песни и мелодии, танцующие и вибрирующие в бесконечной последовательности и бьющие через край в изобилии, подобно страстному изобилию неиссякаемого фонтана!

Сурангама. О глубокая и сладостная тьма! глубокая и мистическая тьма, слугой которой я был!

Сударшана. Почему ты ушел со мной из той комнаты?

Сурангама. Потому что я знал, что он последует за нами и вернет нас обратно.

Сударшана. Но нет, он не придет - он покинул нас навсегда. Почему бы ему и нет?

Сурангама. Если он может оставить нас вот так, значит, он нам не нужен. Тогда он не существует для нас: тогда эта темная комната совершенно пуста — никакая вина никогда не звучала там своей музыкой — никто не звал тебя или меня в ту комнату; тогда все было иллюзией и праздной мечтой.

[Входит ПРИВРАТНИК]

Сударшана. Кто ты?

Привратник. Я привратник этого дворца.

Сударшана. Быстро скажи мне, что ты хочешь сказать.

Привратник. Наш король взят в плен.

Сударшана. Пленник? О Мать-Земля! [Падает в обморок.]

OceanofPDF.com

XIII

[КОРОЛЬ КАНЧИ и СУВАРНЫ]

Суварна. Значит, вы говорите, что больше не будет необходимости в какой-либо борьбе между вами?

Канчи. Нет, тебе не нужно бояться. Я заставил всех принцев согласиться, что тот, кого королева примет в мужья, получит ее, а остальным придется отказаться от дальнейшей борьбы.

Суварна. Но вы, должно быть, уже закончили со мной, ваше высочество, поэтому я прошу отпустить меня сейчас. Я ни к чему не пригоден, но страх перед надвигающейся опасностью лишил меня сил и парализовал мой интеллект. Поэтому вам будет трудно использовать меня как-либо.

Канчи. Тебе придется сидеть там в качестве держателя моего зонтика.

Суварна. Твой слуга готов на все; но какая тебе от этого польза?

Канчи. Дружище, я вижу, что твой слабый интеллект не может сочетаться с твоими высокими амбициями. Вы еще не представляете, с какой благосклонностью взирала на вас королева. В конце концов, она не может надеть свадебную гирлянду на шею зонтикоделу в компании принцев, и все же, я знаю, она не сможет отвлечься от тебя. Так что, судя по всему, эта гирлянда упадет в тень моего царственного зонтика.

Суварна. Ваше высочество, вы питаете опасные фантазии обо мне. Я прошу вас, пожалуйста, не вовлекайте меня в сети таких беспочвенных представлений. Я смиренно прошу Ваше высочество, умоляю, отпустите меня на свободу.

Канчи. Как только моя цель будет достигнута, я ни на минуту не лишу тебя свободы. Как только цель достигнута, бесполезно обременять себя средствами.

OceanofPDF.com

XIV

[СУДАРШАНА и СУРАНГАМА у окна]

Сударшана. Тогда я должен идти на собрание принцев? Неужели нет другого способа спасти жизнь отца?

Сурангама. Так сказал король Канчи.

Сударшана . Достойны ли эти слова царя? Сказал ли он это своими собственными устами?

Сурангама. Нет, эту новость принесла его посланница Суварна.

Сударшана. Горе, горе мне!

Сурангама. И он достал несколько увядших цветов и сказал: “Скажи своей королеве, что чем суше и увядлее становятся эти сувениры Весеннего праздника, тем свежее и цветущее они становятся в моем сердце”.

Сударшана. Остановись! Ничего больше не говори. Не мучай меня больше.

Сурангама. Смотри! Там сидят все принцы великого собрания. Тот, у кого на лице нет украшений, кроме единственной гирлянды цветов вокруг короны, — он Король Канчи. А тот, кто держит зонтик над головой, стоя позади него, — это Суварна.

Сударшана. Это Суварна? Вы совершенно уверены?

Сурангама. Да, я хорошо его знаю.

Сударшана. Может ли быть, что это тот человек, которого я видел на днях? Нет, нет, — я видел что-то смешанное, переливающееся, смешанное со светом и тьмой, с ветром и благоуханием, — нет, нет, это не может быть он; это не он.

Сурангама. Но каждый признает, что он чрезвычайно красив на вид.

Сударшана. Как могла эта красота очаровать меня? О, что мне сделать, чтобы очистить свои глаза от их скверны?

Сурангама. Тебе придется мыть их в этой бездонной темноте.

Сударшана. Но скажи мне, Сурангама, почему человек совершает такие ошибки?

Сурангама. Ошибки - это всего лишь прелюдия к их собственному разрушению.

Посыльный. [входит] Принцесса, короли ждут тебя в зале. [Уходит.]

Сударшана. Сурангама, принеси мне покрывало. [СУРАНГАМА выходит.] О царь, мой единственный царь! Ты оставил меня в покое, и поступил справедливо. Но разве ты не узнаешь сокровенную истину в моей душе? (Вынимает из-за пазухи кинжал.) Это мое тело запятнано — сегодня я принесу его в жертву в пыли зала, перед всеми этими принцами! Но неужели я никогда не смогу сказать вам, что не знаю ни малейшего пятна неверия в потаенных уголках моего сердца? Та темная комната, куда ты пришел, чтобы встретиться со мной, сегодня холодна и пуста в моей груди — но, о мой Господин! никто не открывал ее дверей, никто не входил в нее, кроме тебя, о Царь! Неужели ты никогда больше не придешь, чтобы открыть эти двери? Тогда позволь смерти прийти, ибо она темна, как ты сам, и черты ее лица прекрасны, как твои . Это ты — это ты сам, о царь!

OceanofPDF.com

[Собрание ПРИНЦЕВ]

Видарбха. Царь Канчи, почему на тебе нет ни единого украшения?

Канчи. Потому что я вообще не питаю никаких надежд, мой друг. Украшения лишь удвоили бы позор моего поражения.

Калинга. Но ваш зонтоносец, похоже, компенсировал это — он весь увешан золотом и драгоценностями.

Вират. Король Канчи хочет продемонстрировать тщетность и неполноценность внешней красоты и величия. Тщеславие своей доблести заставило его сбросить все внешние украшения со своих конечностей.

Косляла. Я вполне понимаю его уловки; он стремится доказать собственное достоинство, сохраняя суровую простоту среди увешанных драгоценностями принцев.

Панчала. Я не могу похвалить его мудрость в этом вопросе. Всем известно, что глаза женщины подобны мотыльку в том смысле, что они безрассудно бросаются на блеск драгоценных камней и золота.

Калинга. Но как долго нам еще придется ждать?

Канчи. Не теряй терпения, король Калинги — сладки плоды промедления.

Калинга. Если бы я был уверен в плодах, я мог бы это вытерпеть. Именно потому, что мои надежды попробовать этот плод чрезвычайно шатки, мое стремление увидеть ее переходит все границы.

Канчи. Но вы все еще молоды — оставленная надежда возвращается к вам снова и снова, как бесстыдная женщина в вашем возрасте: мы, однако, давно миновали эту стадию.

Кошала. Канчи, ты только что почувствовал, как что-то тряхнуло твое сиденье? Это землетрясение?

Канчи. Землетрясение? Я не знаю.

Видарбха. Или, возможно, какой-то другой принц приближается со своей армией.

Калинга. Против вашей теории нет ничего, за исключением того, что в таком случае мы должны были сначала услышать новости от какого-нибудь герольда или гонца.

Видарбха. Я не могу рассматривать это как очень благоприятное предзнаменование.

Канчи. Для глаз страха все выглядит зловещим.

Видарбха. Я не боюсь никого, кроме Судьбы, перед которой мужество или героизм столь же бесполезны, сколь и абсурдны.

Панчала. Видарбха, не омрачай счастливые события сегодняшнего дня своими нежелательными прогнозами.

Канчи. Я никогда не принимаю во внимание невидимое, пока оно не станет “видимым”.

Видарбха. Но тогда может быть слишком поздно что-либо предпринимать.

Панчала. Разве все мы не начали в особо благоприятный момент?

Видарбха. Как вы думаете, вы страхуетесь от всех возможных рисков, начиная в благоприятные моменты? Это выглядит так, как будто...

Канчи. Вам лучше оставить "как будто” в покое: хотя это наше собственное творение, оно часто доказывает нашу гибель.

Калинга. Разве это не музыка где-то снаружи?

Панчала. Да, это звучит как музыка, конечно же.

Канчи. Тогда, наконец, это, должно быть, приближается царица Сударшана. [В сторону, обращаясь к СУВАРНЕ.] Суварна, ты не должна вот так прятаться за моей спиной. Имейте в виду, зонтик в вашей руке дрожит!

[Входит ДЕДУШКА, одетый как воин]

Калинга. Кто это?—Кто ты?

Панчала. Кто это осмелился войти в этот зал без приглашения?

Вират. Поразительная наглость! Калинга, просто не дай этому парню продвинуться дальше.

Калинга. Вы все старше меня по возрасту — вы подходите для этого больше, чем я.

Видарбха. Давайте послушаем, что он хочет сказать.

Дедушка. КОРОЛЬ прибыл.

Видарбха. [начиная] Царь?

Панчала. Какой король?

Калинга. Откуда он родом?

Дедушка. Мой король!

Вират. Твой король?

Калинга. Кто он?

Кошала. Что ты имеешь в виду?

Дедушка. Вы все знаете, кого я имею в виду. Он пришел.

Видарбха. Он пришел?

Кошала. С каким намерением?

Дедушка. Он призвал вас всех прийти к нему.

Канчи. Действительно призвал нас? На каких условиях ему было угодно призвать нас?

Дедушка. Вы можете ответить на его звонок любым удобным для вас способом — вам никто не помешает - он готов оказать любой прием в соответствии с вашими различными вкусами.

Вират. Но кто ты?

Дедушка. Я один из его генералов.

Канчи. Генералы? Это ложь! Вы думаете напугать нас? Вы думаете, что я не могу разглядеть вашу маскировку? Мы все вас хорошо знаем — и вы корчите из себя перед нами “генерала”!

Дедушка. Ты узнал меня в совершенстве. Кто, как не я, недостоин выполнять приказы моего Короля? И все же именно он надел на меня эти одежды полководца и послал меня сюда: он избрал меня перед более великими полководцами и могущественными воинами.

Канчи. Хорошо, мы пойдем, чтобы соблюсти приличия и удобства при подобающем случае, но сейчас у нас неотложные дела. Ему придется подождать, пока не закончится это маленькое мероприятие.

Дедушка. Когда он посылает свой зов, он не ждет.

Кошала. Я подчинюсь его зову; я отправляюсь немедленно.

Видарбха. Канчи, я не могу согласиться с твоим предложением подождать, пока закончится эта церемония. Я ухожу.

Калинга. Ты старше меня — я последую за тобой.

Панчала. Оглянись, принц Канчи, твой царственный зонтик лежит в пыли: ты не заметил, как исчез держатель твоего зонтика.

Канчи. Хорошо, генерал. Я тоже ухожу, но не для того, чтобы отдать ему дань уважения. Я иду сражаться с ним на поле боя.

Дедушка. Ты встретишься с моим королем на поле битвы: это неплохое место для твоего приема.

Вират. Послушайте, друзья, возможно, мы все бежим перед воображаемым ужасом — похоже, что королю Канчи достанется все самое лучшее.

Панчала. Возможно, когда плод находится так близко к руке, трусливо и глупо уходить, не сорвав его.

Калинга. Лучше присоединиться к королю Канчи. Он не может быть без определенного плана и цели, когда он так много делает и отваживается.

OceanofPDF.com

XVI

[СУДАРШАНА и СУРАНГАМА]

Сударшана. Битва окончена. Когда придет король?

Сурангама. Я и сам не знаю: я тоже с нетерпением жду его прихода.

Сударшана. Я чувствую такой прилив радости, Сурангама, что у меня положительно ноет в груди. Но я тоже умираю от стыда; как же мне показать ему свое лицо?

Сурангама. Идите к нему с величайшим смирением и покорностью, и весь стыд исчезнет в одно мгновение.

Сударшана. Я не могу не признаться, что на всю оставшуюся жизнь потерпел самое большое поражение. Но гордость заставляла меня так долго претендовать на самую большую долю его любви. Все говорили, что у меня такая удивительная красота, такая грация и добродетели; все говорили, что король проявил безграничную доброту ко мне - вот что мешает мне смиренно склонить перед ним свое сердце.

Сурангама. Это затруднение, моя королева, пройдет.

Сударшана. О, да, это пройдет — настал день, когда я должен смириться перед всем миром. Но почему король не приходит, чтобы забрать меня обратно? Чего еще он ждет?

Сурангама. Разве я не говорил тебе, что мой король жесток и суров — действительно, очень суров?

Сударшана. Выйди, Сурангама, и принеси мне новости о нем.

Сурангама. Я не знаю, куда мне следует обратиться, чтобы узнать о нем какие-либо новости. Я попросил дедушку приехать; возможно, когда он приедет, мы что-нибудь от него услышим.

Сударшана. Увы, моя злая судьба! Я был вынужден просить других послушать о моем собственном Короле!

[Входит ДЕДУШКА]

Сударшана. Я слышал, что ты друг моего царя, поэтому прими мое почтение и дай мне свои благословения.

Дедушка. Что ты делаешь, королева? Я никогда не принимаю ничьих поклонов. Мои отношения со всеми - это только товарищеские.

Сударшана. Тогда улыбнись мне — сообщи хорошие новости. Скажи мне, когда Царь приедет, чтобы забрать меня обратно.

Дедушка. Ты задаешь мне действительно трудный вопрос! Я все еще с трудом понимаю повадки моего друга. Битва закончилась, но никто не может сказать, куда он делся.

Сударшана. Значит, он ушел?

Дедушка. Я не могу найти здесь никаких его следов.

Сударшана. Он ушел? И ты называешь такого человека своим другом?

Дедушка. Вот почему люди оскорбляют его, а также подозревают. Но мой король просто нисколько не возражает против этого.

Сударшана. Он ушел? О, о, как тяжело, как жестоко, как жестоко! Он сделан из камня, он тверд, как адамант! Я пыталась сдвинуть его с места собственной грудью — моя грудь разорвана и кровоточит, — но я не могла сдвинуть его ни на дюйм! Дедушка, скажи мне, как ты можешь обходиться с таким другом?

Дедушка. Теперь я узнал его — я узнал его через свои горести и радости — теперь он больше не может заставить меня плакать.

Сударшана. Не даст ли он мне тоже узнать его?

Дедушка. Конечно, он согласится. Ничто другое его не удовлетворит.

Сударшана. Очень хорошо, я посмотрю, каким твердым он может быть! Я останусь здесь, у окна, не говоря ни слова; я не сдвинусь ни на дюйм; дай мне посмотреть, не придет ли он!

Дедушка. Ты еще молод — можешь позволить себе подождать его; но для меня, старика, потеря минуты - это неделя. Я должен отправиться на его поиски, независимо от того, удастся мне это или нет.[Выход.]

Сударшана. Он мне не нужен — я не буду его искать! Сурангама, мне не нужен твой Царь! Почему он сражался с принцами? Это было вообще из-за меня? Он хотел показать свою доблесть и силу? Уходи отсюда — я не могу выносить твоего вида. Он поверг меня в прах и до сих пор не удовлетворен!

OceanofPDF.com

XVII

[Группа граждан]

Первый гражданин. Когда так много Королей собрались вместе, мы думали, что нам предстоит большое веселье; но каким-то образом все приняло такой оборот, что никто вообще не знает, что произошло!

Второй гражданин. Разве вы не видели, что они не могли прийти к соглашению между собой? — каждый не доверял друг другу.

Третий гражданин. Никто не придерживался своих первоначальных планов; один хотел наступать, другой считал лучшей политикой отступление; одни пошли направо, другие бросились налево: как вы можете называть это боем?

Первый гражданин. Они не стремились к настоящей драке — каждый следил за другими.

Второй гражданин. Каждый думал: “Почему я должен умирать, чтобы другие могли собрать урожай?”

Третий гражданин. Но вы все должны признать, что Канчи сражался как настоящий герой.

Первый гражданин. Долгое время после своего поражения он, казалось, не хотел признавать себя побежденным.

Второй гражданин. Наконец-то смертоносный снаряд попал ему в грудь.

Третий гражданин. Но до этого он, казалось, не осознавал, что теряет почву под ногами на каждом шагу.

Первый гражданин. Что касается других королей — что ж, никто не знает, куда они сбежали, оставив бедного Канчи одного на поле боя.

Второй гражданин. Но я слышал, что он еще не умер.

Третий гражданин. Нет, врачи спасли его, но знак своего поражения он будет носить на груди до самой смерти.

Первый гражданин. Ни один из других бежавших королей не спасся; все они были взяты в плен. Но что же это за правосудие, которое было совершено по отношению к ним?

Второй гражданин. Я слышал, что все были наказаны, кроме Канчи, которого судья посадил справа от себя на трон правосудия, возложив ему на голову корону.

Третий гражданин. Это превосходит все тайны холлоу.

Второй гражданин. Этот вид правосудия, откровенно говоря, поражает нас фантастичностью и капризностью.

Первый гражданин. Именно так. Величайшим преступником, безусловно, является король Канчи; что же касается остальных, то жажда наживы то подталкивала их к наступлению, то они в страхе отступали.

Третий гражданин. Что это за правосудие, я спрашиваю? Это как если бы тигра выпустили на свободу, а ему отрезали хвост.

Второй гражданин. Как вы думаете, если бы я был судьей, был бы Канчи цел и невредим в этот час? От него бы вообще ничего не осталось.

Третий гражданин. Они великие, высшие судьи, друзья мои; их мозг отличается от нашего.

Первый гражданин. Интересно, есть ли у них вообще мозги? Они просто потакают своим сладким прихотям, поскольку некому им что-то сказать свыше.

Второй гражданин. Что бы вы ни говорили, если бы в наших руках была руководящая власть, мы, безусловно, управляли бы государством гораздо лучше, чем сейчас.

Третий гражданин. Могут ли быть какие-то реальные сомнения по этому поводу? Это, конечно, само собой разумеется.

OceanofPDF.com

XVIII

[Улица. ДЕДУШКА и КАНЧИ]

Дедушка. Что, принц Канчи, ты здесь?

Канчи. Твой король отправил меня в путь.

Дедушка. Это у него вошло в привычку.

Канчи. И теперь никто не может даже мельком увидеть его.

Дедушка. Это тоже одно из его развлечений.

Канчи. Но как долго он еще будет вот так ускользать от меня? Когда ничто не могло заставить меня признать его своим Королем, он налетел внезапно, как ужасная буря, — Бог знает откуда - и разметал моих людей, лошадей и знамена в едином диком беспорядке; но теперь, когда я ищу край земли, чтобы засвидетельствовать ему свое смиренное почтение, его нигде не видно.

Дедушка. Но каким бы великим Императором он ни был, он должен подчиняться тому, кто уступает. Но почему ты вышел ночью, принц?

Канчи. Я до сих пор не могу избавиться от чувства тайного страха быть осмеянным людьми, когда они увидят, как я смиренно отдаю дань уважения вашему королю, признавая свое поражение.

Дедушка. Воистину, таковы люди. То, что могло бы растрогать других до слез, вызывает только их пустой смех.

Канчи. Но ты тоже в пути, дедушка.

Дедушка. Это мое веселое паломничество в страну, где все потеряно.

Поет.

Я жду изо всех сил в надежде все потерять.Я наблюдаю на обочине за тем, кто сворачивает на открытую дорогу, Кто прячется и видит, кто любит тебя, неведомо для тебя, Я отдала ему свое сердце в тайной любви, Я жду изо всех сил в надежде все потерять.

OceanofPDF.com

XIX

[Дорога. СУДАРШАНА и СУРАНГАМА]

Сударшана. Какое облегчение, Сурангама, какая свобода! Именно мое поражение принесло мне свободу. О, какая железная гордость была у меня! Ничто не могло ее поколебать или смягчить. Мой помраченный разум никак не мог осознать очевидную истину, что это не король должен был прийти, это я должен был пойти к нему. Всю вчерашнюю ночь я пролежала одна на пыльном полу перед этим окном — пролежала там все эти унылые часы и плакала! Всю ночь дули южные ветры, визжали и стонали, как боль, терзавшая мое сердце; и все это время я слышал жалобное “Говори, жена!” ночной птицы, эхом отдававшееся в суматохе снаружи! .. Это был беспомощный вопль темной ночи, Сурангама!

Сурангама. Тяжелая и меланхоличная атмосфера прошлой ночи, казалось, висела целую вечность — о, какая унылая и гулкая ночь!

Сударшана. Но вы не поверите — мне показалось, что я слышу мягкие звуки вина, плывущие сквозь весь этот дикий гам и суматоху! Мог ли он играть такие сладкие и нежные мелодии, он, такой жестокий и ужасный? Мир знает только о моем унижении - но никто, кроме моего собственного сердца, не мог услышать те звуки, которые звали меня сквозь одинокую и воющую ночь. Ты тоже, Сурангама, слышал вино? Или это был всего лишь мой сон?

Сурангама. Но только для того, чтобы услышать ту самую музыкувина, я всегда рядом с тобой. Именно к этому музыкальному зову, который, я знал, однажды придет и разрушит все барьеры любви, я все это время прислушивался чутким ухом.

Сударшана. Наконец—то Он отправил меня в открытый путь - я не мог противостоять его воле. Когда я найду его, первыми словами, которые я скажу ему, будут: “Я пришел по своей собственной воле — я не ждал твоего прихода”. Я скажу: “Ради тебя я прошел по трудным и утомительным дорогам, и горьким и непрерывным был мой плач всю дорогу”. По крайней мере, у меня будет эта гордость, когда я встречу его.

Сурангама. Но даже эта гордость ненадолго. Он пришел раньше тебя — кто еще мог отправить тебя в путь?

Сударшана. Возможно, так и было. Пока чувство оскорбленной гордости оставалось со мной, я не мог отделаться от мысли, что он покинул меня навсегда; но когда я отбросил свое достоинство и гордость по ветру и вышел на обычные улицы, тогда мне показалось, что он тоже вышел: я искал его с того момента, как оказался на дороге. Теперь у меня нет дурных предчувствий. Все эти страдания, через которые я прошла ради него, сама горечь всего этого дает мне его общество. Ах, да, он пришел — он взял меня за руку, совсем как раньше в той темной комнате, когда при его прикосновении все мое тело вздрагивало от внезапного трепета: это то же самое, снова то же самое прикосновение! Кто сказал, что его здесь нет?—Сурангама, разве ты не видишь, что он пришел в тишине и тайне? . . . Кто это там? Смотри, Сурангама, в этот ночной час по этой темной дороге идет третий путник.

Сурангама. Я вижу, это король Канчи, моя королева.

Сударшана. Король Канчи!

Сурангама. Не бойся, моя королева!

Сударшана. Боюсь! Чего мне бояться? Дни страха для меня прошли навсегда.

Канчи. [входит] Королева-мать, я вижу вас двоих на этой дороге! Я иду тем же путем, что и вы. Не бойся меня, о королева!

Сударшана. Хорошо, царь Канчи, что мы должны идти вместе, бок о бок - это всего лишь правильно. Я встретил тебя на твоем пути, когда впервые покинул свой дом, и теперь я снова встречаю тебя на обратном пути. Кто бы мог подумать, что наша встреча будет таким хорошим предзнаменованием?

Канчи. Но, королева-мать, тебе не подобает ходить по этой дороге пешком. Ты позволишь мне раздобыть для тебя колесницу?

Сударшана. О, не говори так: я никогда не буду счастлива, если на обратном пути домой не смогу ступать по пыли дороги, которая уводила меня от моего Короля. Я бы обманул себя, если бы сейчас ехал в колеснице.

Сурангама. Царь, ты тоже сегодня ходишь по пыли: эта дорога никогда не знала, чтобы кто-нибудь ехал по ней на своем коне или колеснице.

Сударшана. Когда я была королевой, я переступала через серебро и золото — теперь мне придется искупить злую судьбу моего рождения, ступая по пыли и голой земле. Я и мечтать не мог, что сегодня на каждом шагу буду встречать своего Короля обычной земли и праха.

Сурангама. Посмотри, моя королева, там, на восточном горизонте, наступает рассвет. Идти нам осталось недолго: я вижу шпили золотых башенок королевского дворца.

[Входит ДЕДУШКА]

Дедушка. Дитя мое, наконец—то рассвело!

Сударшана. Твои благословения даровали мне Удачи, и вот я, наконец, здесь.

Дедушка. Но ты видишь, насколько невоспитан наш король? Он не послал ни колесницы, ни музыкального оркестра, ничего великолепного.

Сударшана. Ничего особенного, ты сказал? Посмотрите, небо розово-багровое от края до края, воздух полон долгожданного аромата цветов.

Дедушка. Да, но каким бы жестоким ни был наш король, мы не можем стремиться подражать ему: мне не может не быть больно видеть тебя в таком состоянии, дитя мое. Как мы можем выносить, что ты отправляешься во дворец короля в таком бедном и убогом наряде? Подожди немного — я сбегаю за одеждой твоей королевы.

Сударшана. О нет, нет, нет! Он навсегда отнял у меня эти царственные одежды — он нарядил меня в платье служанки на глазах у всего мира: каким облегчением это было для меня! Теперь я его слуга, а не Королева. Сегодня я стою у ног всех, кто может претендовать на какие-либо отношения с ним.

Дедушка. Но теперь твои враги будут смеяться над тобой: как ты можешь выносить их насмешки?

Сударшана. Пусть их смех и насмешки будут бессмертны — пусть они бросают в меня пылью на улицах: эта пыль сегодня станет порошком, которым я украшу себя перед встречей с моим господином.

Дедушка. После этого мы ничего не скажем. А теперь давайте сыграем в последнюю игру нашего Весеннего фестиваля — вместо пыльцы цветов позвольте южному бризу подуть и разнести пыль непритязательности во все стороны! Мы пойдем к Господу, одетые в обычную серую одежду цвета праха. И мы найдем его тоже покрытым пылью со всех сторон. Ибо ты думаешь, люди пощадят его? Даже он не может вырваться из их грязных и пыльных рук, и он даже не заботится о том, чтобы отряхнуть грязь со своей одежды.

Канчи. Дедушка, не забывай меня в этой своей игре! Мне также придется испачкать свое королевское одеяние до тех пор, пока оно не станет неузнаваемым.

Дедушка. Это не займет много времени, брат мой. Теперь, когда ты зашел так далеко, ты в мгновение ока изменишь свой цвет. Только посмотрите на нашу королеву — она рассердилась на саму себя и подумала, что может испортить свою несравненную красоту, сбросив все свои украшения: но это оскорбление ее красоты заставило ее засиять десятикратным сиянием, и теперь она предстала в своем безукоризненном совершенстве. Мы слышали, что наш Король совершенно лишен красоты — вот почему он любит всю свою многообразную красоту форм, которая сияет как само украшение его груди. И эта красота сегодня сбросила свою вуаль и покров гордыни и тщеславия! Чего бы я только не отдал, чтобы мне позволили услышать чудесную музыку и пение, которые сегодня наполнили дворец моего короля!

Сурангама. Вот и солнце восходит!

OceanofPDF.com

[Темная комната]

Сударшана. Господь, не возвращай мне почестей, от которых ты когда-то отвернулся от меня! Я слуга твоих стоп - я всего лишь ищу привилегии служить тебе.

Король. Теперь ты сможешь выносить меня?

Сударшана. О да, да, я так и сделаю. Твой вздох вызвал у меня отвращение, потому что я искал тебя в саду удовольствий, в покоях моей королевы: там даже самый ничтожный твой слуга выглядит красивее тебя. Эта лихорадочная тоска навсегда покинула мои глаза. Ты не красив, мой господин — ты выше всяких сравнений!

Король. То, что может быть сравнимо со мной, находится внутри тебя.

Сударшана. Если это так, то и это не идет ни в какое сравнение. Твоя любовь живет во мне — ты отражаешься в этой любви, и ты видишь свое отражение во мне: ничего из этого не мое, все это твое, о господь!

Король. Сегодня я открываю двери этой темной комнаты — игра окончена! Пойдем, пойдем со мной сейчас, выйдем наружу — на свет!

Сударшана. Прежде чем я уйду, позволь мне поклониться в ноги моему повелителю тьмы, моему жестокому, моему ужасному, моему несравненному!

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

OceanofPDF.com

ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО

• МАДХАВ

• АМАЛЬ, его приемный ребенок

• СУДХА, маленькая цветочница

• ДОКТОР

• МОЛОЧНИК

• СТОРОЖ

• СТАРИК

• ДЕРЕВЕНСКИЙ СТАРОСТА, хулиган

• КОРОЛЕВСКИЙ ВЕСТНИК

• КОРОЛЕВСКИЙ ВРАЧ

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

OceanofPDF.com

АКТ I

[Дом Мадхава]

Мадхав. В каком я состоянии! До его прихода ничто не имело значения; я чувствовал себя таким свободным. Но теперь, когда он пришел, бог знает откуда, мое сердце наполнено им, и мой дом перестанет быть для меня домом, когда он уйдет. Доктор, вы думаете, он...

Врач. Если в его судьбе есть жизнь, то он проживет долго. Но то, что говорится в медицинских писаниях, кажется...

Мадхав. Великие небеса, что?

Врач. В Священных Писаниях сказано: “Желчь или паралич, простуда или подагра возникают одинаково”.

Мадхав. О, успокойтесь, не швыряйтесь в меня своими Священными Писаниями; вы только заставляете меня еще больше беспокоиться; скажите мне, что я могу сделать.

Врач [Нюхает табак] Пациент нуждается в самом тщательном уходе.

Мадхав. Это правда; но скажи мне, как?

Врач. Я уже упоминал, что его ни в коем случае нельзя выпускать на улицу.

Мадхав Бедный ребенок, его очень трудно целый день держать дома.

Врач. Что еще вы можете сделать? Осеннее солнце и сырость очень вредны для малыша, ибо об этом говорится в Священных Писаниях:

“При одышке, обмороке или нервном расстройстве, При желтухе или свинцовом налете на глаза...”

Мадхав. Не обращай внимания на Священные Писания, пожалуйста. Эх, тогда мы должны заткнуть бедняжке рот. Неужели нет другого способа?

Врач. Совсем никакого: ибо “На ветру и на солнце...”

Мадхав. Что твое “в этом и сем” сделает для меня сейчас? Почему бы вам не оставить их в покое и не перейти прямо к делу? Что же тогда делать? Ваша система очень, очень тяжелая для бедного мальчика; и он такой тихий, несмотря на всю свою боль и недомогание. У меня разрывается сердце, когда я вижу, как он морщится, принимая ваше лекарство.

Врач. эффект. Вот почему мудрец Чьябана замечает: “В медицине, как и в хороших советах, наименее приятные являются самыми верными”. Ну что ж! Мне пора бежать. [Выход]

[Входит Старик]

Мадхав. Что ж, я в восторге, теперь есть Гаффер.

Старик. Ну, ну, я тебя не укушу.

Мадхав. Нет, но ты дьявол, раз сбиваешь детей с толку.

Старик. Но ты не ребенок, и у тебя в доме нет детей; зачем тогда беспокоиться?

Мадхав. О, но я привела в дом ребенка.

Старик. Действительно, как же так?

Мадхав. Ты помнишь, как моя жена умирала от желания усыновить ребенка?

Старик. Да, но это старая история; тебе не понравилась идея.

Мадхав. Ты знаешь, брат, как тяжело было все это время добывать деньги. Что чей-то чужой ребенок приплывет сюда и растратит все эти деньги, заработанные с таким трудом, — о, мне была ненавистна эта мысль. Но этот мальчик так странно запал мне в сердце...

Старик. Так вот в чем проблема! и все твои деньги достаются ему, и тебе чертовски повезло, что они вообще достаются.

Мадхав. Раньше зарабатывать было для меня чем-то вроде страсти; я просто не мог не работать ради денег. Теперь я зарабатываю деньги, и поскольку я знаю, что все это для этого дорогого мальчика, заработок становится для меня радостью.

Старик. А, ладно, и где ты его подобрал?

Мадхав. Он сын человека, который был братом моей жены по деревенским связям. У него не было матери с младенчества, а теперь, на днях, он потерял и своего отца.

Старик. Бедняжка: и поэтому я нужен ему еще больше.

Мадхав. Доктор говорит, что все органы его маленького тела находятся в противоречии друг с другом, и надежды на его жизнь мало. Есть только один способ спасти его - уберечь от осеннего ветра и солнца. Но ты такой ужас! Что с твоей игрой в твоем возрасте - выводить детей на улицу!

Старик. Благослови Господь мою душу! Значит, я уже такой же плохой, как осенний ветер и солнце, да! Но, друг, я тоже кое-что знаю об игре, в которой нужно держать их дома. Когда мой рабочий день закончится, я приду, чтобы подружиться с этим твоим ребенком. [Выход]

[Входит Амаль]

Амаль. Дядя, я говорю, дядя!

Мадхав. Привет! Это ты, Амаль?

Амаль. Можно мне вообще не выходить со двора?

Мадхав. Нет, моя дорогая, нет.

Амаль. Смотрите, там, где тетя перемалывает чечевицу в мультиварке, белка сидит, задрав хвост, и своими маленькими ручками подбирает раздробленные зерна чечевицы и хрустит ими. Разве я не могу сбегать туда?

Мадхав. Нет, мой дорогой, нет.

Амаль. Хотела бы я быть белкой! — это было бы чудесно. Дядя, почему ты не отпускаешь меня гулять?

Мадхав. Доктор говорит, что тебе вредно находиться на улице.

Амаль. Откуда врач может знать?

Мадхав. Что за слова! Доктор не может знать, а он читает такие огромные книги!

Амаль. Все ли ему говорят книги?

Мадхав. Конечно, разве ты не знаешь!

Амаль [Со вздохом] Ах, я такая глупая! Я не читаю книг.

Мадхав. Теперь подумайте об этом; все очень, очень образованные люди похожи на вас; они никогда не выходят на улицу.

Амаль. Разве это не так?

Мадхав. Нет, как они могут? Рано или поздно они утыкаются в свои книги, и ни на что другое у них глаз нет. Теперь, мой маленький человечек, ты станешь ученым, когда вырастешь; и тогда ты останешься дома и будешь читать такие большие книги, и люди заметят тебя и скажут: “Он чудо”.

Амаль. Нет, нет, дядя; я умоляю тебя твоими дорогими ногами — я не хочу, чтобы меня учили, я не буду.

Мадхав. Дорогой, дорогой, это спасло бы меня, если бы я мог быть образованным.

Амаль. Нет, я лучше пройдусь и посмотрю все, что здесь есть.

Мадхав. Послушай это! Посмотри! Что ты увидишь, на что так много стоит посмотреть?

Амаль. Посмотри из нашего окна на тот далекий холм - мне часто хочется уехать за эти холмы и сразу.

Мадхав. Ах ты глупый! Как будто больше ничего нельзя сделать, кроме как просто подняться на вершину этого холма и уехать! Эх! Ты несешь чушь, мой мальчик. А теперь послушайте, поскольку этот холм стоит вертикально, как барьер, это означает, что вы не можете перелезть через него. Иначе какой смысл было нагромождать столько больших камней, чтобы сделать из этого такое грандиозное дело, а?

Амаль. Дядя, ты думаешь, это сделано для того, чтобы помешать тебе перейти границу? Мне кажется, потому что земля не может говорить, она поднимает руки к небу и манит. И те, кто живет далеко и сидит в одиночестве у своих окон, могут увидеть сигнал. Но я полагаю, что ученые люди...

Мадхав. Нет, у них нет времени на подобную ерунду. Они не такие сумасшедшие, как ты.

Амаль. Знаешь, вчера я встретил кое-кого такого же сумасшедшего, как и я.

Мадхав. Боже милостивый, в самом деле, как же так?

Амаль. На плече у него был бамбуковый посох с небольшим узелком наверху, в левой руке - медный горшок, а на ногах - пара старых башмаков; он направлялся к тем холмам прямо через тот луг. Я окликнул его и спросил: “Куда ты идешь?” Он ответил: “Я не знаю, куда угодно!” Я снова спросил: “Зачем ты идешь?” Он сказал: “Я ухожу искать работу”. Скажи, дядя, тебе нужно искать работу?

Мадхав. Конечно, я должен. Есть много информации о поиске работы.

Амаль. Как мило! Я буду ходить, как и они, искать себе занятие.

Мадхав. Предположим, вы ищете и не находите. Тогда —

Амаль. Разве это не было бы забавно? Тогда я должен пойти дальше! Я наблюдал, как этот человек медленно шел в своих стоптанных башмаках. И когда он добрался до того места, где под смоковницей течет вода, он остановился и вымыл ноги в ручье. Затем он достал из своего узелка немного муки, смочил ее водой и начал есть. Затем он завязал свой узелок и снова взвалил его на плечо; подоткнул ткань выше колен и перешел ручей. Я попросила тетю позволить мне сходить к ручью и съесть свою муку, как он.

Мадхав. И что на это сказала твоя тетя?

Амаль. Тетя сказала: “Поправляйся, а потом я отвезу тебя туда”. Пожалуйста, дядя, когда я поправлюсь?

Мадхав. Это ненадолго, дорогая.

Амаль. Правда, но тогда я уйду сразу, как только поправлюсь.

Мадхав. И куда ты пойдешь?

Амаль. О, я буду идти дальше, пересекая так много ручьев, переходя вброд воду. Все будут спать с закрытыми дверями в разгар дневной жары, а я буду брести все дальше и дальше в поисках работы далеко, очень далеко.

Мадхав. Понятно! Думаю, тебе лучше сначала поправиться, а потом...

Амаль. Но тогда ты не захочешь, чтобы я был ученым, не так ли, дядя?

Мадхав. Кем бы ты тогда предпочел быть?

Амаль. Сейчас я ничего не могу придумать, но расскажу тебе позже.

Мадхав. Очень хорошо. Но имейте в виду, вам не следует снова выходить на улицу и разговаривать с незнакомцами.

Амаль. Но я люблю разговаривать с незнакомцами!

Мадхав. Предположим, они похитили тебя?

Амаль. Это было бы великолепно! Но никто никогда не забирает меня отсюда. Все они хотят, чтобы я осталась здесь.

Мадхав. Я ухожу на работу, но, дорогой, ты ведь никуда не пойдешь, правда?

Амаль. Нет, я не буду. Но, дядя, ты позволишь мне побыть в этой комнате у дороги.

[Выйти из Мадхава]

Молочник. Творог, творог, хороший, приятный творог.

Амаль. Продавец творога, говорю я, Продавец творога.

Молочник. Почему ты мне звонишь? Ты купишь немного творога?

Амаль. Как я могу купить? У меня нет денег.

Молочник. Что за мальчик! Зачем тогда кричать? Тьфу! Какая пустая трата времени.

Амаль. Я бы пошел с тобой, если бы мог.

Молочник. Со мной?

Амаль. Да, кажется, я начинаю скучать по дому, когда слышу, как ты зовешь меня издалека.

Молочник (Опускает коромысло) Что ты здесь делаешь, дитя мое?

Амаль. Врач сказал, что мне нельзя выходить, поэтому я сижу здесь весь день напролет.

Молочник. Бедное мое дитя, что с тобой случилось?

Амаль. Я не могу сказать. Видишь ли, я не образован, поэтому не знаю, что со мной. Скажи, Молочник, откуда ты родом?

Молочник. Из нашей деревни.

Амаль. Твоя деревня? Это очень далеко?

Молочник. Наша деревня расположена на реке Шамли у подножия холмов Панч-мура.

Амаль. Холмы Панч-мура! Река Шамли! Интересно. Кажется, я видел вашу деревню. Но я не могу вспомнить, когда!

Молочник. Ты видел это? Был у подножия тех холмов?

Амаль. Никогда. Но, кажется, я помню, что видел это. Ваша деревня находится под очень старыми большими деревьями, прямо на обочине красной дороги — не так ли?

Молочник. Правильно, дитя.

Амаль. А на склоне холма пасется скот.

Молочник. Как чудесно! Разве в нашей деревне не пасется скот? Действительно, есть!

Амаль. А ваши женщины в красных сари наполняют свои кувшины из реки и несут их на головах.

Молочник. Хорошо, это верно. Женщины из нашей молочной деревни действительно приходят за водой из реки, но не у всех есть красное сари, которое можно надеть. Но, мое дорогое дитя, ты же наверняка когда-нибудь была там на прогулке.

Амаль. На самом деле, Молочник, я там вообще никогда не был. Но в первый же день, когда доктор отпустит меня, ты отвезешь меня в свою деревню.

Молочник. Я сделаю это, дитя мое, с удовольствием.

Амаль. И ты научишь меня плакать, взваливать на себя ярмо, как ты, и идти долгим-долгим путем?

Молочник. Дорогой, дорогой, ты когда-нибудь продавал творог? Зачем тебе продавать творог? Нет, вы будете читать большие книги и станете ученым.

Амаль. Нет, я никогда не хочу быть ученым — я буду таким, как ты, и буду покупать творог в деревне у красной дороги, возле старого баньяна, и буду разносить его от коттеджа к коттеджу. О, как ты плачешь — "Творог, творог, хороший, славный творог!” Научи меня этой мелодии, хорошо?

Молочник. Дорогой, дорогой, научу тебя этой мелодии; что за идея!

Амаль. Пожалуйста, сделай это. Мне нравится это слышать. Я не могу передать тебе, как странно я себя чувствую, когда слышу твой крик из-за поворота этой дороги, из-за линии тех деревьев! Знаешь ли ты, что я чувствую то же самое, когда слышу пронзительный крик воздушных змеев почти с края неба?

Молочник. Дорогое дитя, будешь немного творога? Да, будешь.

Амаль. Но у меня нет денег.

Молочник. Нет, нет, нет, не говори о деньгах! Ты сделаешь меня такой счастливой, если получишь от меня немного творога.

Амаль. Скажи, я слишком долго тебя задержал?

Молочник. Ничуть; для меня это не было потерей; вы научили меня радоваться, продавая творог. [Выход]

Амаль [Нараспев] Творог, творог, хороший, приятный творог — из молочной деревни, из страны холмов Панч-мура на берегу Шамли. Творог, хороший творог; рано утром женщины ставят коров в ряд под деревьями и доят их, а вечером превращают молоко в творог. Творог, хороший творог. Здравствуйте, это сторож на обходе. Сторож, говорю я, подойдите и перекиньтесь со мной парой слов.

Сторож. Что за шум ты поднимаешь? Ты не боишься таких, как я?

Амаль. Нет, с чего бы мне бояться?

Сторож. Тогда, может, я выпровожу вас?

Амаль. Куда ты меня отвезешь? Это очень далеко, прямо за холмами?

Стражник. Предположим, я проведу вас прямо к королю?

Амаль. За короля! Сделай, ладно? Но доктор не разрешает мне выходить. Никто никогда не сможет забрать меня отсюда. Я должен оставаться здесь весь день напролет.

Сторож. Доктор не разрешает тебе, бедняга! Я вижу! Твое лицо бледное, а вокруг глаз темные круги. Твои вены выпирают из твоих бедных худых рук.

Амаль. Не ударишь ли ты в гонг, Сторож?

Сторож. Время еще не пришло.

Амаль. Как любопытно! Некоторые говорят, что время еще не пришло, а некоторые говорят, что время прошло! Но, несомненно, ваше время придет в тот момент, когда вы ударите в гонг!

Сторож. Это невозможно; я бью в гонг только тогда, когда приходит время.

Амаль. Да, я люблю слушать твой гонг. Когда наступает полдень и наша трапеза заканчивается, дядя уходит на работу, а тетя засыпает, читая свою Рамаяну, а во дворе, в тени стены, спит наш песик, уткнувшись носом в поджатый хвост; тогда твой гонг ударяет: “Донг, донг, донг!” Скажи мне, почему звучит твой гонг?

Сторож. Мой гонг звучит, чтобы сказать людям: Время никого не ждет, оно продолжается вечно.

Амаль. Куда, на какую землю?

Сторож. Этого никто не знает.

Амаль. Тогда, я полагаю, там никто никогда не был! О, я так хочу улететь вместе со временем в ту страну, о которой никто ничего не знает.

Сторож. Всем нам когда-нибудь придется туда попасть, дитя мое.

Амаль. У меня тоже?

Сторож. Да, ты тоже!

Амаль. Но доктор меня не выпускает.

Сторож. Возможно, однажды доктор сам отведет вас туда за руку.

Амаль. Он этого не сделает, ты его не знаешь. Он только держит меня внутри.

Страж. Тот, кто сильнее его, приходит и освобождает нас.

Амаль. Когда этот замечательный доктор приедет за мной? Я больше не могу здесь торчать.

Сторож. Не следует так говорить, дитя мое.

Амаль. Нет. Я здесь, где они меня оставили — я ни на йоту не двигаюсь. Но когда звучит твой гонг, донг, донг, донг, это проникает в мое сердце. Скажи, Сторож?

Сторож. Да, моя дорогая.

Амаль. Скажите, что происходит там, в том большом доме на другой стороне, где высоко развевается флаг и люди постоянно входят и выходят?

Сторож. Ах, вот оно что? Это наше новое почтовое отделение.

Амаль. Почтовое отделение? Чье?

Сторож. Чей? Да ведь наверняка королевский!

Амаль. Приходят ли письма от короля в его офис здесь?

Сторож. Конечно. В один прекрасный день там может оказаться письмо для тебя.

Амаль. Для меня письмо? Но я всего лишь маленький мальчик.

Сторож. Король посылает крошечные записки маленьким мальчикам.

Амаль. О, как мило! Когда я получу письмо? Как ты думаешь, он мне напишет?

Сторож. Иначе зачем бы ему размещать свое почтовое отделение здесь, прямо перед вашим открытым окном, с развевающимся золотым флагом?

Амаль. Но кто принесет мне письмо моего короля, когда оно придет?

Сторож. У короля много почтальонов. Разве ты не видишь, как они бегают с круглыми позолоченными значками на груди?

Амаль. Ну и куда они направляются?

Сторож. О, от двери к двери, по всей стране.

Амаль. Я буду королевским почтальоном, когда вырасту.

Сторож. Ha! ha! Действительно, почтальон! В дождь или в ясную погоду, богатый или бедный, из дома в дом доставлять письма — это очень большая работа!

Амаль. Это то, чего я хотел бы больше всего. Что заставляет тебя так улыбаться? О, да, твоя работа тоже великолепна. Когда повсюду тишина в полуденный зной, звучит твой гонг, Донг, донг, донг, — и иногда, когда я внезапно просыпаюсь ночью и обнаруживаю, что наша лампа перегорела, я слышу сквозь темноту, как медленно звучит твой гонг, Донг, донг, донг!

Сторож. Вот и староста деревни! Мне пора. Если он застукает меня сплетничающей с тобой, это будет отличное занятие.

Амаль. Староста? Где он?

Сторож. Вон там, прямо по дороге; видишь, подпрыгивает огромный зонт из пальмовых листьев? Это он!

Амаль. Я полагаю, король назначил его нашим здешним старостой?

Сторож. Сделал его? О, нет! Суетливый, занятой человек! Он знает столько способов сделать себе неприятность, что все его боятся. Это просто игра для таких, как он, создавать проблемы для всех. Мне пора идти! Нельзя заставлять работу ждать, ты же знаешь! Я зайду завтра утром и расскажу тебе все городские новости. [Выход]

Амаль. Было бы замечательно получать письма от короля каждый день. Я буду читать их у окна. Но, о! Я не умею читать письмена. Интересно, кто мне их прочтет? Тетя читает свою Рамаяну; возможно, она знает почерк Короля. Если никто не найдет, тогда я должен бережно хранить их и читать, когда вырасту. Но если почтальон не сможет меня найти? Староста, мистер Староста, могу я перекинуться с вами парой слов?

Староста. Кто кричит мне вслед на шоссе? Ах ты, несчастная обезьяна!

Амаль. Ты староста. Все обращают на тебя внимание.

Староста (С довольным видом) Да, о да, они это делают! Они должны!

Амаль. Королевские почтальоны слушают тебя?

Староста. Они должны. Ей—богу, я бы хотел посмотреть...

Амаль. Не могли бы вы сказать почтальону, что это Амаль сидит здесь у окна?

Староста. Что в этом хорошего?

Амаль. На случай, если для меня будет письмо.

Староста. Тебе письмо! Кто собирается тебе писать?

Амаль. Если король согласится.

Староста. Ha! ha! Какой же ты необычный малыш! Ha! ha! король в самом деле, разве ты не его закадычный друг, а? Вы давно не виделись, и король, я уверен, тоскует. Подожди до завтра, и ты получишь письмо.

Амаль. Скажи, вождь, почему ты говоришь со мной таким тоном? Ты сердишься?

Староста. Честное слово! В самом деле, сердитый! Ты пишешь королю! Мадхав нынче дьявольски щеголеват. Он сколотил небольшую кучку; и поэтому короли и падишахи ведут повседневные разговоры со своим народом. Дай мне разыскать его, и я заставлю его танцевать. Ах ты, щелкунчик-щелкунчик! Я отправлю письмо короля в ваш дом — действительно отправлю!

Амаль. Нет, нет, пожалуйста, не беспокойся об этом.

Староста. А почему бы и нет, умоляю! Я расскажу о тебе королю, и он не задержится надолго. Один из его слуг скоро придет за новостями о тебе. Наглость Мадхава поражает меня. Если король услышит об этом, это избавит его от части глупостей. [Выход]

Амаль. С кем это ты там гуляешь? Как позвякивают твои браслеты на ногах! Остановись ненадолго, дорогая, ладно?

[Входит Девушка]

Девушка. У меня нет ни минуты свободной, уже поздно!

Амаль. Я вижу, ты не хочешь останавливаться; я тоже не хочу здесь оставаться.

Девушка. Ты заставляешь меня думать о какой-то поздней утренней звезде! Что с тобой такое?

Амаль. Я не знаю; доктор меня не выпускает.

Девушка. Ах, я! Тогда не надо! Лучше послушайся доктора. Люди будут сердиться на тебя, если ты будешь капризничать. Я знаю, когда постоянно смотришь в окно, ты, должно быть, устаешь. Позволь мне немного закрыть для тебя окно.

Амаль. Нет, не надо, открыта только эта! Все остальные закрыты. Но ты скажешь мне, кто ты? Кажется, я тебя не знаю.

Девушка. Я Судха.

Амаль. Какая Судха?

Судха. Разве ты не знаешь? Дочь здешнего продавца цветов.

Амаль. Чем ты занимаешься?

Судха. Я собираю цветы в свою корзину.

Амаль. О, собирание цветов! Вот почему твои ноги кажутся такими довольными, а браслеты на ногах так весело позвякивают при ходьбе. Жаль, что я тоже не могу выйти. Тогда я бы нарвал для тебя цветов с самых верхних веток, подальше от глаз.

Судха. Ты бы правда? Ты знаешь о цветах больше, чем я?

Амаль. Да, я хочу, ничуть не меньше. Я знаю все о Чампе из сказки и его семи братьях. Если только они позволят мне, я пойду прямо в густой лес, где ты не сможешь найти дорогу. И там, где потягивающий мед колибри раскачивается на конце самой тонкой ветки, я расцвету как чампа. Ты была бы моей сестрой Парул?

Судха. Ты глупая! Как я могу быть сестрой Парул, когда я Судха, а моя мать Саси, продавщица цветов? Мне приходится плести так много гирлянд в день. Было бы здорово, если бы я мог бездельничать здесь, как ты!

Амаль. Чем бы ты тогда занималась весь день?

Судха. Я могла бы прекрасно провести время со своей куклой-невестой Бенай, и кошечкой Мени, и — Но я говорю, что уже поздно, и я не должна останавливаться, иначе не найду ни единого цветка.

Амаль. О, подожди еще немного, мне это так нравится!

Судха. А, ну—ну, не будь такой непослушной. Будь умницей, сиди тихо, а когда я вернусь домой с цветами, я зайду и поговорю с тобой.

Амаль. И тогда ты дашь мне цветок?

Судха. Нет, как я могу? За это нужно заплатить.

Амаль. Я заплачу, когда вырасту — до того, как уеду искать работу на другой берег вон того ручья.

Судха. Тогда очень хорошо.

Амаль. И ты вернешься, когда получишь свои цветы?

Судха. Я так и сделаю.

Амаль. Ты сделаешь это, правда?

Судха. Да, я так и сделаю.

Амаль. Ты не забудешь меня? Я Амаль, помни это.

Судха. Я тебя не забуду, вот увидишь. [Выход]

[Входит группа мальчиков]

Амаль. Скажите, братья, куда вы все направляетесь? Остановитесь здесь ненадолго.

Мальчики. Мы отправляемся играть.

Амаль. Во что вы будете играть, братья?

Мальчики. Мы поиграем в пахарей.

Первый мальчик [Показывает палку] Это наш лемех для плуга.

Второй мальчик. Мы двое - пара волов.

Амаль. И ты собираешься играть весь день?

Мальчики. Да, весь день напролет.

Амаль. А вечером ты будешь возвращаться домой по дороге вдоль берега реки?

Мальчики. Да.

Амаль. Ты проезжаешь мимо нашего дома по дороге домой?

Мальчики. Ты приходишь поиграть с нами, да, приходи.

Амаль. Доктор не выпускает меня.

Мальчики. Доктор! Предположим, что такие, как вы, обращают внимание на доктора. Давайте уйдем; становится поздно.

Амаль. Не надо. Почему бы тебе не поиграть на дороге возле этого окна? Тогда я мог бы наблюдать за тобой.

Третий мальчик. Во что мы можем здесь поиграть?

Амаль. Все эти мои игрушки валяются повсюду. Вот они, возьми их. Я не могу играть одна. Они пачкаются и мне от них нет никакой пользы.

Мальчики. Как весело! Какие замечательные игрушки! Смотрите, вот корабль. Вон старая матушка Джатаи; скажите, ребята, разве он не великолепный сипай? И вы отдадите нам их всех? Вы действительно не возражаете?

Амаль. Нет, ни капельки; возьми их во что бы то ни стало.

Мальчики. Ты не хочешь их вернуть?

Амаль. О, нет, они мне не понадобятся.

Мальчики. Скажи, а ты не получишь за это нагоняй?

Амаль. Никто не будет меня ругать. Но ты будешь играть с ними перед нашей дверью каждое утро? Я куплю тебе новые, когда эти устареют.

Мальчики. О, да, мы сделаем это. Эй, ребята, постройте этих сипаев в линию. Мы поиграем в войну; где бы нам раздобыть мушкет? О, смотри-ка, этот кусочек тростника отлично подойдет. Слушай, но ты уже пошел спать.

Амаль. Боюсь, я хочу спать. Не знаю, иногда мне этого хочется. Я долго сидел и устал; у меня болит спина.

Мальчики Сейчас только начало дня. Почему вам так хочется спать? Послушайте! Гонг отбивает первую стражу.

Амаль. Да, донг, донг, донг, меня клонит ко сну.

Мальчики Тогда нам лучше уйти. Мы придем снова завтра утром.

Амаль. Я хочу спросить тебя кое о чем, прежде чем ты уйдешь. Тебя все время нет дома — ты знаешь о королевских почтальонах?

Мальчики Да, довольно хорошо.

Амаль. Кто они? Назови мне их имена.

Мальчики Одного зовут Бадал, другого - Сарат. Их так много.

Амаль. Как ты думаешь, они узнают меня, если для меня будет письмо?

Мальчики Конечно, если в письме будет указано ваше имя, они вас узнают.

Амаль. Когда ты зайдешь завтра утром, не могла бы ты привести с собой кого-нибудь из них, чтобы он узнал меня?

Мальчики Да, если хотите.

ЗАНАВЕС

OceanofPDF.com

ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

OceanofPDF.com

АКТ II

[Амаль в постели]

Амаль. Дядя, а мне нельзя сегодня подойти к окну? Доктор тоже будет возражать?

Мадхав. Да, дорогой, ты видишь, что, сидя там на корточках день за днем, ты делаешь себе только хуже.

Амаль. О, нет, я не знаю, стало ли мне от этого еще больнее, но я всегда чувствую себя хорошо, когда я там.

Мадхав. Нет, ты этого не делаешь; ты сидишь там на корточках и заводишь дружбу со всеми здешними людьми, старыми и молодыми, как будто они устраивают ярмарку прямо под моим карнизом — плоть и кровь не выдержат такого напряжения. Только посмотри — твое лицо совсем бледное.

Амаль. Дядя, я боюсь, что мой факир пройдет мимо и не увидит меня в окне.

Мадхав. Твой факир, кто бы это ни был?

Амаль. Он приходит и рассказывает мне о многих странах, где побывал. Мне нравится его слушать.

Мадхав. Как это? Я не знаю ни о каких факирах.

Амаль. Как раз в это время он приходит. Я умоляю вас, клянусь вашими дорогими ногами, пригласите его зайти на минутку, чтобы поговорить со мной здесь.

[Входит Старик в обличье факира]

Амаль. Вот ты где. Подойди сюда, факир, к моей постели.

Мадхав. Честное слово, но это...

Старик [Подмигивая] Я факир.

Мадхав. Я и представить себе не могу, кем ты не являешься.

Амаль. Где ты был на этот раз, факир?

Факир На остров Попугаев. Я только что вернулся.

Мадхав. Остров попугаев!

Факир. Неужели это так удивительно? Я такой же, как ты, чувак? Путешествие ничего не стоит. Я хожу только там, где мне нравится.

Амаль [Хлопает] Как приятно за тебя! Помни о своем обещании взять меня с собой в качестве своего последователя, когда я поправлюсь.

Факир. Конечно, и я научу тебя таким секретам путешествий, что ничто в море, лесу или горах не сможет преградить тебе путь.

Мадхав. Что за чушь ты несешь?

Старик. Амаль, моя дорогая, я ни перед чем не преклоняюсь ни в море, ни в горах; но если доктор присоединится к твоему дяде, тогда я, со всей моей магией, должен признать себя побежденным.

Амаль. Нет. дядя не скажет доктору. И я обещаю лежать тихо; но в тот день, когда я поправлюсь, я уйду с Факиром, и ничто в море, горах или бурном потоке не встанет у меня на пути.

Мадхав. Фи, дорогое дитя, не тверди об уходе! Мне так грустно слышать, как ты так говоришь.

Амаль. Скажи мне, факир, на что похож Остров Попугаев.

Старик. Это страна чудес; это пристанище птиц. Там нет человека; и они не говорят и не ходят, они просто поют и летают.

Амаль. Как великолепно! И это где-то у моря?

Старик. Конечно. Это на море.

Амаль. А зеленые холмы там есть?

Старик. Действительно, они живут среди зеленых холмов; и во время захода солнца, когда на склоне холма появляется красное зарево, все птицы с их зелеными крыльями возвращаются в свои гнезда.

Амаль. А еще там есть водопады!

Старик. Боже мой, конечно; у вас нет холма без водопадов. О, это как расплавленные алмазы; и, моя дорогая, какие у них танцы! Разве они не заставляют гальку петь, когда она несется по ним к морю? Ни один чертов врач не сможет остановить их ни на мгновение. Птицы смотрели на меня как на человека, совершенно ничтожное существо без крыльев — и они не хотели иметь со мной ничего общего. Если бы это было не так, я бы построил себе маленькую хижину среди их скопища гнезд и проводил дни, считая морские волны.

Амаль. Как бы я хотела быть птицей! Тогда...

Старик. Но это была бы непростая работенка; я слышал, ты договорился с молочником, что станешь разносчиком творога, когда вырастешь; боюсь, среди птиц такой бизнес не будет процветать; ты можешь понести серьезные убытки.

Мадхав. На самом деле это слишком. Между вами двумя я сойду с ума. А теперь я ухожу.

Амаль. А молочник был, дядя?

Мадхав. А почему бы и нет? Он не станет утруждать свою голову, выполняя поручения вашего ручного факира, бегая туда-сюда по гнездам на своем Попугайском острове. Но он оставил для вас банку творога, сказав, что очень занят на свадьбе своей племянницы в деревне, и ему нужно заказать оркестр в Камлипаре.

Амаль. Но он собирается женить меня на своей маленькой племяннице.

Старик. Боже мой, мы сейчас в затруднительном положении.

Амаль. Он сказал, что она найдет мне прелестную маленькую невесту с парой жемчужных капелек в ушах и одетую в прелестное красное сари; а по утрам она собственными руками будет доить черную корову и кормить меня теплым молоком с пенкой из новенького глиняного кувшина; а по вечерам она будет носить лампу по коровнику, а потом приходить и садиться рядом со мной, чтобы рассказывать мне сказки о Чампе и его шести братьях.

Старик. Как вкусно! Перспектива соблазняет даже меня, отшельника! Но не обращай внимания, дорогая, на эту свадьбу. Пусть будет так. Говорю тебе, когда ты выйдешь замуж, в его доме не будет недостатка в племянницах.

Мадхав. Заткнись! Это больше, чем я могу вынести. [Выход]

Амаль. Факир, теперь, когда дяди нет, просто скажи мне, король отправил мне письмо на почту?

Старик. Насколько я понимаю, его письмо уже отправлено; но оно все еще в пути.

Амаль. Уже в пути? Где это? Это на той дороге, вьющейся среди деревьев, по которой вы можете идти до конца леса, когда небо совершенно прояснится после дождя?

Старик. Это так. Ты уже все об этом знаешь.

Амаль. Я делаю все.

Старик. Я понимаю, но как?

Амаль. Я не могу сказать; но для меня это совершенно ясно. Мне кажется, я часто видел это в давно минувшие дни. Как давно это было, я не могу сказать. Ты знаешь, когда? Я вижу все это: королевский почтальон спускается по склону холма в одиночестве, с фонарем в левой руке и мешком писем за спиной, спускается очень долго, дни и ночи напролет, и там, где у подножия горы водопад превращается в ручей, он выходит на тропинку на берегу и идет дальше через рожь; затем начинается поле сахарного тростника, и он исчезает в узкой тропинке, прорезающейся сквозь высокие стебли сахарного тростника; затем он достигает открытого луга, где стрекочет сверчок и где не видно ни одного человека, только бекасы. виляют хвостами и тычут клювами в грязь. Я чувствую, как он подходит все ближе и ближе, и мое сердце наполняется радостью.

Старик. Мои глаза немолоды, но ты все равно заставляешь меня видеть.

Амаль. Скажи, факир, ты знаешь царя, у которого есть это Почтовое отделение?

Старик. Да; я хожу к нему за милостыней каждый день.

Амаль. Хорошо! Когда я выздоровею, я тоже должен буду получать милостыню от него, не так ли?

Старик. Тебе не нужно будет просить, моя дорогая, он отдаст это тебе по собственному желанию.

Амаль. Нет, я бы подошел к его воротам и воскликнул: “Победа тебе, о царь!” и, танцуя под звуки табора, попросил бы милостыню. Разве это не мило?

Старик. Это было бы великолепно, и если ты будешь со мной, я получу свою долю сполна. Но чего ты попросишь?

Амаль. Я скажу: “Сделай меня своим почтальоном, чтобы я мог ходить с фонарем в руке, разнося твои письма от двери к двери. Не позволяй мне сидеть дома весь день!”

Старик. О чем тут печалиться, дитя мое, даже если бы ты осталась дома?

Амаль. Это не грустно. Когда они впервые заперли меня здесь, мне показалось, что день был таким длинным. После Королевской почты мне все больше и больше нравится находиться в помещении, и когда я думаю, что однажды получу письмо, я чувствую себя вполне счастливой, и тогда я не возражаю побыть в тишине и одиночестве. Интересно, смогу ли я разобрать, что будет в письме короля?

Старик. Даже если бы ты этого не сделал, разве не было бы достаточно, если бы на нем было просто написано твое имя?

[Входит Мадхав]

Мадхав. Ты хоть представляешь, в какие неприятности вы меня втянули, между вами двумя?

Старик. В чем дело?

Мадхав. Я слышал, вы пустили слух, что король разместил здесь свой офис, чтобы отправлять послания вам обоим.

Старик. Ну, и что на счет этого?

Мадхав. Наш глава Панчанан анонимно сообщил об этом королю.

Старик. Разве мы не знаем, что все доходит до ушей короля?

Мадхав. Тогда почему ты не остерегаешься? Зачем поминать имя короля всуе? Ты погубишь меня, если сделаешь это.

Амаль. Скажи, факир, король рассердится?

Старик. Сердиться, вздор! И с таким ребенком, как ты, и с таким факиром, как я. Давайте посмотрим, рассердится ли король, и тогда, может быть, я выскажу ему свое мнение.

Амаль. Послушай, факир, я с утра чувствую, как что-то вроде темноты застилает мне глаза. Все кажется сном. Я жажду тишины. Мне совсем не хочется разговаривать. Неужели письмо короля не придет? Предположим, что эта комната внезапно растает, предположим...

Старик [Обмахивает Амаля веером] Письмо обязательно придет сегодня, мой мальчик.

[Входит доктор]

Доктор А как вы себя чувствуете сегодня?

Амаль. Сегодня чувствую себя ужасно хорошо, доктор. Кажется, вся боль оставила меня.

Доктор [В сторону Мадхаву] Мне не совсем нравится эта улыбка. Плохой признак того, что он чувствует себя хорошо! Чакрадхан заметил—

Мадхав. Ради бога, доктор, оставьте Чакрадхана в покое. Скажите мне, что должно произойти?

Врач. Боюсь, долго я его не удержу! Я предупреждал вас раньше — это похоже на новое разоблачение.

Мадхав. Нет, я соблюдал максимальную осторожность, никогда не выпускал его на улицу; и окна были почти все время закрыты.

Врач. Сегодня в воздухе что-то необычное. Когда я вошла, то обнаружила ужасный сквозняк через вашу входную дверь. Это очень обидно. Лучше сразу заприте дверь. Какая разница, если это удержит ваших посетителей на два-три дня? Если кто—то неожиданно позвонит - есть задняя дверь. Вам лучше закрыть и это окно, оно пропускает лучи заката только для того, чтобы не дать пациенту уснуть.

Мадхав. Амаль закрыл глаза. Я думаю, он спит. Его лицо говорит мне: "О, доктор, я произвожу на свет чужого ребенка и люблю его как своего собственного, а теперь, наверное, я должна его потерять!"

Врач. Что это? Приплывает твой староста!—Что за беспокойство! Мне пора, брат. Вам лучше пошевелиться и проследить, чтобы двери были как следует заперты. Я пришлю сильную дозу, как только вернусь домой. Попробуйте это на нем — возможно, это наконец спасет его, если его вообще можно спасти. [Уходят Мадхав и доктор.]

[Входит Староста]

Староста. Привет, мальчишка!

Старик (Поспешно вставая) Ш-ш-ш, помолчи.

Амаль. Нет, факир, ты думал, я сплю? Это не так. Я слышу все; да, и голоса вдалеке. Я чувствую, что мама и папа сидят у моей подушки и разговаривают со мной.

[Входит Мадхав]

Староста. Послушай, Мадхав, я слышал, ты нынче водишься с большими шишками.

Мадхав. Избавь меня от своих шуточек, Вождь, мы всего лишь простые люди.

Староста. Но ваш ребенок ожидает письма от короля.

Мадхав. Не обращай на него внимания, просто глупый мальчишка!

Староста. Действительно, почему бы и нет! Королю будет трудно найти семью получше! Разве ты не понимаешь, почему король открывает свое новое почтовое отделение прямо перед твоим окном? Почему для тебя письмо от короля, мальчишка.

Амаль (Встрепенувшись) В самом деле, в самом деле!

Староста. Как это может быть ложью? Ты друг короля. Вот ваше письмо [показывает чистый лист бумаги]. Ha, ha, ha! Это и есть то самое письмо.

Амаль. Пожалуйста, не насмехайся надо мной. Скажи, факир, это так?

Старик. Да, моя дорогая. Я как факир говорю тебе, что это его письмо.

Амаль. Почему я ничего не вижу? Мне все кажется таким пустым. Что там в письме, мистер староста?

Староста. Король говорит: “Я скоро зайду к тебе; тебе лучше приготовить для меня подношения из слоеного риса. — Дворцовая еда сейчас кажется мне совершенно безвкусной”. Ха! ha! ha!

Мадхав [Со сложенными ладонями] Умоляю тебя, вождь, не смей шутить об этих вещах —

Старик. Действительно, шутит, посмей он!

Мадхав. Ты тоже не в своем уме, Старик?

Старик. Что ж, тогда я не в своем уме; я ясно читаю, что король пишет, что он сам приедет навестить Амаль вместе с государственным врачом.

Амаль. Факир, факир, тсс, его труба! Ты что, не слышишь?

Староста. Ha! ha! ha! Я боюсь, что он этого не сделает, пока немного не свихнется.

Амаль. Мистер Хедман, я думал, вы сердитесь на меня и не любите меня. Никогда бы не подумал, что ты принесешь мне письмо короля. Позволь мне вытереть пыль с твоих ног.

Староста. У этого маленького ребенка действительно есть инстинкт благоговения. Хотя он немного глуповат, у него доброе сердце.

Амаль. Наверное, сейчас тяжелая четвертая стража — Слушайте гонг: “Дон, дон, динь", “Дон, дон, динь”. Взошла вечерняя звезда? Как это я ничего не вижу —

Старик. О, все окна закрыты, я открою их.

[Стук снаружи]

Мадхав. Что это?—Кто это? —что за беспокойство!

Голос [Снаружи] Открой дверь.

Мадхав Скажи, староста, Надеюсь, они не грабители.

Староста Кто там?— Это Панчанан, староста, звонит. —Ты не боишься таких, как я? Представь себе! Шум прекратился! Голос Панчанана разносится далеко. —Да, покажи мне самых больших разбойников!

Мадхав (Выглядывает в окно) Я думаю, шум прекратился. они выломали дверь.

[Входит королевский герольд]

Вестник. Сегодня ночью прибывает наш Суверенный король!

Староста. Боже мой!

Амаль. В котором часу ночи, Герольд?

Вестник. Во вторую стражу.

Амаль. Когда у городских ворот мой друг сторож ударит в свой гонг: “динь-дон-динь, динь-дон-динь" — тогда?

Герольд. Тогда да. Король посылает своего лучшего врача позаботиться о своем юном друге.

[Входит государственный врач]

Государственный врач. Что это? Как здесь тесно! Откройте настежь все двери и окна. [Ощупывает тело Амаль] Как ты себя чувствуешь, дитя мое?

Амаль. Я чувствую себя очень хорошо, доктор, очень хорошо. Вся боль прошла. Какая свежесть и открытость! Теперь я вижу все звезды, мерцающие с другой стороны темноты.

Врач. Будете ли вы чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы покинуть свою постель с королем, когда он придет посреди ночи?

Амаль. Конечно, я умираю от желания побыть здесь как можно дольше. Я попрошу короля найти мне полярную звезду.— Должно быть, я часто это видел, но я не знаю точно, что это такое.

Врач. Он вам все расскажет. [Мадхаву] Не пройдешься ли ты и не расставишь ли цветы по комнате в честь визита короля? [Указывает на Старосту] Мы не можем допустить сюда этого человека.

Амаль. Нет, оставьте его в покое, доктор. Он друг. Именно он принес мне письмо короля.

Врач. Очень хорошо, дитя мое. Он может остаться, если он твой друг.

Мадхав [Шепчет на ухо Амаль] Дитя мое, король любит тебя. Он придет сам. Попроси у него подарок. Ты знаешь наши скромные обстоятельства.

Амаль. Не волнуйся, дядя. — Я принял решение на этот счет.

Мадхав. В чем дело, дитя мое?

Амаль. Я попрошу его сделать меня одним из его почтальонов, чтобы я мог странствовать повсюду, разнося его послания от двери к двери.

Мадхав (Хлопает себя по лбу) Увы, и это все?

Амаль. Какими будут наши подношения королю, дядя, когда он приедет?

Вестник. Он заказал слоеный рис.

Амаль. Слоеный рис! Послушай, вождь, ты прав. Ты сам так сказал. Ты знал все, чего не знали мы.

Староста. Если вы сообщите в мой дом, я смогу организовать приход короля по—настоящему красиво -

Врач. В этом нет никакой необходимости. А теперь успокойтесь все. На него наваливается сон. Я сяду у его подушки; он погружается в сон. Задуй масляную лампу. Впусти только звездный свет. Тише, он спит.

Мадхав [Обращаясь к Гафферу] Чего ты стоишь там, как статуя, сложив ладони.—Я нервничаю.—Скажи, это хорошие предзнаменования? Почему они затемняют комнату? Как поможет свет звезд?

Старик. Молчи, неверующий.

[Входит Судха]

Судха. Амаль!

Врач. Он спит.

Судха. У меня есть для него цветы. Можно я вручу их ему лично?

Врач. Да, можно.

Судха. Когда он проснется?

Врач. Сразу же приходит король и зовет его.

Судха. Не шепнешь ли ты ему на ухо пару слов для меня?

Врач. Что мне сказать?

Судха. Скажи ему, что Судха не забыл его.

ЗАНАВЕС

OceanofPDF.com

Голодные камни и другие истории

OceanofPDF.com

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рассказы, содержащиеся в этом томе, были переведены несколькими авторами. Версия "Победы" является авторской работой. Семь последующих рассказов были переведены мистером К. Ф. Эндрюсом с помощью автора. Помощь также оказали преподобный Э. Дж. Томпсон, Панна Лал Басу, Прабхат Кумар Мукерджи и сестра Ниведита.

OceanofPDF.com

ГОЛОДНЫЕ КАМНИ

Мы с МОИМ родственником возвращались в Калькутту из нашей поездки на Пуджу, когда встретили этого человека в поезде. По его одежде и осанке мы сначала приняли его за магометанина из сельской местности, но были озадачены, услышав его речь. Он рассуждал на все темы так уверенно, что можно было подумать, что Распорядитель Всего Сущего постоянно советовался с ним во всем, что Он делал. До сих пор мы были совершенно счастливы, поскольку не знали, что действуют тайные и неслыханные силы, что русские приблизились к нам вплотную, что англичане проводят глубокую и тайную политику, что смятение среди туземных вождей достигло апогея. Но наш новоприобретенный друг сказал с лукавой улыбкой: “На небе и на земле происходит гораздо больше событий, Горацио, чем пишут в твоих газетах”. Поскольку мы никогда раньше не покидали своих домов, поведение этого человека ошеломило нас. Будь тема самой тривиальной, он цитировал науку, или комментировал Веды, или повторял четверостишия какого-нибудь персидского поэта; и поскольку мы не претендовали на знание науки, Вед или персидского языка, наше восхищение им продолжало возрастать, и мой родственник, теософ, был твердо убежден, что наш попутчик, должно быть, был сверхъестественно вдохновлен каким-то странным "магнетизмом“ или ”оккультной силой“, "астральным телом" или чем-то в этом роде. Он с благоговейным восторгом слушал самые банальные высказывания, слетавшие с уст нашего необыкновенного собеседника, и тайком записывал их разговор. Мне кажется, что этот необыкновенный человек увидел это и был немного доволен.

Когда поезд прибыл на станцию, мы собрались в зале ожидания для пересадки. Было 10 часов вечера, и поскольку поезд, как мы слышали, скорее всего, сильно опоздает из-за чего-то неправильного в линиях, я расстелила свою постель на столе и собиралась прилечь, чтобы удобно вздремнуть, когда необыкновенная личность намеренно принялась за прядение следующей пряжи. Конечно, в ту ночь я не смог заснуть.

Когда из-за разногласий по некоторым вопросам административной политики я оставил свой пост в Джунагархе и поступил на службу к низаму Хайдарабада, они сразу же назначили меня, как сильного молодого человека, сборщиком пошлин на хлопок в Бариче.

Барич - прекрасное место. Суста “болтает по каменистым тропинкам и журчит по гальке”, спотыкаясь, как искусная танцовщица, в лесу у подножия одиноких холмов. От реки поднимается пролет в 150 ступеней, а над этим пролетом, на берегу реки и у подножия холмов, возвышается одинокий мраморный дворец. Вокруг него нет человеческого жилья — деревня и хлопковый рынок Барича находятся далеко.

Около 250 лет назад император Махмуд-шах II. построил этот уединенный дворец для своего удовольствия и роскоши. В его дни из его фонтанов били струи розовой воды, а на холодных мраморных полах его комнат с водяным охлаждением перед купанием сидели юные персидские девушки с растрепанными волосами и, опуская нежные голые ступни в чистую воду водоемов, пели под гитару газели своих виноградников.

Фонтаны больше не бьют, песни смолкли, белоснежные ножки больше не ступают грациозно по белоснежному мрамору. Это всего лишь обширное и уединенное жилище таких собирателей мусора, как мы, мужчин, угнетенных одиночеством и лишенных общества женщин. Так вот, Карим Хан, старый клерк моего офиса, неоднократно предупреждал меня, чтобы я не поселялся там. “Проведите там день, если хотите, ” сказал он, “ но никогда не оставайтесь на ночь”. Я отделался легким смешком. Слуги сказали, что будут работать до темноты, а ночью уйдут. Я с готовностью согласился. У дома была такая дурная слава, что даже воры не осмеливались приближаться к нему после наступления темноты.

Сначала одиночество опустевшего дворца давило на меня, как кошмар. Я оставался на улице и усердно работал как можно дольше, потом возвращался вечером домой измученный и усталый, ложился в постель и засыпал.

Не прошло и недели, как это место начало оказывать на меня странное очарование. Это трудно описать или заставить людей поверить; но я чувствовал, что весь дом был подобен живому организму, медленно и незаметно переваривающему меня под действием какого-то одурманивающего желудочного сока.

Возможно, этот процесс начался, как только я переступил порог этого дома, но я отчетливо помню день, когда впервые осознал это.

Было начало лета, и рынок был скучным, и у меня не было никакой работы. Незадолго до захода солнца я сидел в кресле у кромки воды под ступеньками. Суста уменьшилась в размерах и опустилась низко; широкая полоса песка на другом берегу светилась вечерними красками; на этой стороне блестела галька на дне прозрачных мелководий. Нигде не было ни дуновения ветерка, и неподвижный воздух был напоен удушливым ароматом пряных кустарников, растущих на близлежащих холмах.

Когда солнце скрылось за вершинами холмов, длинный темный занавес опустился на сцену дня, и промежуточные холмы сократили время, в течение которого свет и тень смешиваются на закате. Я подумал о том, чтобы прокатиться верхом, и уже собирался встать, когда услышал шаги на ступеньках позади. Я оглянулся, но там никого не было.

Когда я снова сел, думая, что это иллюзия, я услышал шум шагов, как будто большое количество людей спешило вниз по ступенькам. Странный трепет восторга, слегка приправленный страхом, прошел по моему телу, и хотя перед моими глазами не было ни одной фигуры, мне показалось, что я увидел стайку радостных девушек, спускающихся по ступенькам, чтобы искупаться в Сусте тем летним вечером. Ни один звук не нарушал тишины ни в долине, ни в реке, ни во дворце, но я отчетливо слышал веселый смех девушек, подобный журчанию источника, бьющего сотней каскадов, когда они пробегали мимо меня, быстро гоняясь друг за другом, к реке, совсем не замечая меня. Как они были невидимы для меня, так и я был, так сказать, невидим для них. Река была совершенно спокойна, но я почувствовал, что ее тихие, неглубокие и прозрачные воды внезапно всколыхнулись от всплеска множества рук, звенящих браслетами, что девушки смеялись, плескались и обрызгивали друг друга водой, что ноги прекрасных пловчих поднимали крошечные волны жемчужным дождем.

Я почувствовал трепет в сердце — не могу сказать, был ли этот трепет вызван страхом, восторгом или любопытством. У меня было сильное желание разглядеть их более отчетливо, но передо мной ничего не было видно; я думал, что смогу уловить все, что они говорили, если только напрягу слух; но как бы сильно я ни напрягал его, я не слышал ничего, кроме стрекотания цикад в лесу. Казалось, что передо мной висит темный занавес, которому 250 лет, и я с трепетом приподнимал его уголок и заглядывал сквозь него, хотя собрание по другую сторону было полностью окутано тьмой.

Гнетущую духоту вечера нарушил внезапный порыв ветра, и неподвижная поверхность Сусты покрылась рябью и завилась, как волосы нимфы, а из леса, окутанного вечерним сумраком, донесся одновременный шепот, как будто они пробуждались от черного сна. Назовите это реальностью или сном, но мгновенный проблеск этого невидимого миража, отразившегося от далекого мира 250-летней давности, исчез в мгновение ока. Мистические формы, которые проносились мимо меня своими быстрыми неуклюжими шагами и громким, беззвучным смехом и бросались в реку, не возвращались назад, выжимая на ходу свои промокшие одежды. Подобно аромату, уносимому ветром, они были рассеяны одним дуновением весны.

Тогда меня охватил живой страх, что это Муза воспользовалась моим одиночеством и овладела мной — ведьма, очевидно, пришла, чтобы разорить такого беднягу, как я, зарабатывающего на жизнь сбором пошлин на хлопок. Я решил хорошенько поужинать — именно на пустой желудок все виды неизлечимых болезней становятся легкой добычей. Я послал за своим поваром и распорядился приготовить обильный, роскошный ужин, благоухающий специями и гхи.

На следующее утро все это показалось мне странной фантазией. С легким сердцем я надел шляпу sola, как у сахебов, и поехал на работу. В тот день я должен был написать свой квартальный отчет и рассчитывал вернуться поздно; но еще до наступления темноты меня странным образом потянуло к моему дому — тем, что я не мог сказать, — я почувствовал, что все они ждут и что я больше не должен медлить. Оставив свой отчет незаконченным, я встал, надел шляпу сола и, пугая грохотом своей кареты темную, тенистую, безлюдную тропинку, добрался до огромного безмолвного дворца, стоящего на мрачных склонах холмов.

На втором этаже лестница вела в очень просторный зал, его крыша широко простиралась над декоративными арками, опирающимися на три ряда массивных колонн, и день и ночь стонала под тяжестью собственного напряженного одиночества. Рабочий день только что закончился, и лампы еще не были зажжены. Когда я толкнул дверь, внутри, казалось, поднялась большая суматоха, как будто толпа людей в замешательстве бросилась наружу через двери и окна, коридоры, веранды и комнаты, чтобы поспешно скрыться.

Поскольку я никого не видел, я стоял в замешательстве, волосы у меня встали дыбом в каком-то экстатическом восторге, и слабый запах спирта и мазей, почти стершийся с возрастом, задержался в моих ноздрях. Стоя в темноте этого огромного пустынного зала между рядами древних колонн, я слышал журчание фонтанов, бьющих по мраморному полу, странную мелодию гитары, звон украшений и позвякивание браслетов на ножках, звон колокольчиков, отбивающих часы, отдаленную ноту нахабата, звон хрустальных подвесок люстр, колеблемых ветерком, пение бульбуль из клеток в коридорах, кудахтанье аистов в садах - все это создавало вокруг меня странную неземную музыку.

Затем я попал под такое очарование, что это неосязаемое, недоступное, неземное видение казалось единственной реальностью в мире, а все остальное — просто сном. То, что я, то есть Шри Джут Такой-то, старший сын Такого-то, блаженной памяти Такого-то, должен получать ежемесячное жалованье в 450 рупий, выполняя свои обязанности сборщика хлопковых сборов, и каждый день ездить в своей собачьей повозке в свой офис в коротком пальто и соломенной шляпе, показалось мне такой удивительно нелепой иллюзией, что я разразился лошадиным смехом, стоя в полумраке этого огромного безмолвного зала.

В этот момент вошел мой слуга с зажженной керосиновой лампой в руке. Не знаю, счел ли он меня сумасшедшим, но до меня сразу дошло, что я на самом деле Шриджут Такой-то, сын Такого-то, блаженной памяти, и что, хотя только наши поэты, великие и малые, могли сказать, есть ли внутри или за пределами земли регион, где постоянно бьют невидимые фонтаны и волшебные гитары, по которым ударяют невидимые пальцы, издают вечную гармонию, во всяком случае, было несомненно, что я собирал пошлины на хлопковом рынке в Бариче и зарабатывал таким образом 450 рупий за менсем в качестве своего жалованья. Я радостно смеялся над своей странной иллюзией, сидя над газетой за своим походным столиком, освещенным керосиновой лампой.

Закончив свою статью и съев свой моглайский ужин, я погасил лампу и лег на кровать в маленькой боковой комнате. Через открытое окно сияющая звезда, высоко над холмами Авалли, окруженными темнотой лесов, пристально смотрела с расстояния в миллионы и миллионы миль на мистера Коллекционера, лежащего на скромной походной кровати. Меня удивила и позабавила эта мысль, и я не знаю, когда я заснул и как долго я спал; но я внезапно проснулся, вздрогнув, хотя не слышал ни звука и не видел незваного гостя — только ровная яркая звезда на вершине холма зашла, и тусклый свет молодой луны украдкой проникал в комнату через открытое окно, словно стыдясь своего вторжения.

Я никого не видел, но чувствовал, как кто-то легонько подталкивает меня. Когда я проснулся, она не сказала ни слова, но поманила меня своими пятью пальцами, украшенными кольцами, чтобы я осторожно следовал за ней. Я бесшумно встал, и, хотя в бесчисленных покоях этого заброшенного дворца с его дремлющими звуками и пробуждающимся эхом не было ни души, кроме меня, я на каждом шагу боялся, что кто-нибудь проснется. Большинство комнат дворца всегда были закрыты, и я никогда в них не входил.

Я, затаив дыхание, бесшумными шагами последовал за своим невидимым проводником — сейчас не могу сказать, куда. Какие бесконечные темные и узкие проходы, какие длинные коридоры, какие тихие и торжественные приемные покои и тесные тайные кельи я пересекал!

Хотя я не мог видеть мою прекрасную проводницу, ее фигура не была невидимой для моего мысленного взора — арабская девушка, ее руки, твердые и гладкие, как мрамор, видны сквозь свободные рукава, тонкая вуаль, ниспадающая на лицо из-под бахромы чепца, и кривой кинжал на поясе! Мне казалось, что одна из тысячи и одной арабской ночи донеслась до меня из мира романтики и что глубокой ночью я пробираюсь по темным узким улочкам спящего Багдада к месту свидания, чреватому опасностями.

Наконец мой прекрасный гид резко остановился перед темно-синим экраном и, казалось, указал на что-то внизу. Там ничего не было, но внезапный ужас заморозил кровь в моем сердце — мне показалось, что я увидел там на полу у подножия ширмы ужасного негра-евнуха, одетого в богатую парчу, который сидел и дремал, вытянув ноги, с обнаженным мечом на коленях. Мой прекрасный гид слегка споткнулся о свои ноги и приподнял край ширмы. Я мог мельком увидеть часть комнаты, застланную персидским ковром — кто-то сидел внутри на кровати — я не мог видеть ее, но лишь мельком увидел две изящные ножки в расшитых золотом туфельках, которые торчали из свободной пижамы шафранового цвета и лениво стояли на бархатном ковре оранжевого цвета. С одной стороны стоял поднос из голубоватого хрусталя, на котором в изобилии лежало несколько яблок, груш, апельсинов и гроздей винограда, две маленькие чашечки и позолоченный графин, очевидно, ожидавшие гостя. Ароматный опьяняющий пар, исходящий от странного вида благовоний, которые горели внутри, почти лишил меня чувств.

Когда я с трепещущим сердцем попытался переступить через вытянутые ноги евнуха, он внезапно проснулся, вздрогнув, и меч с резким звоном упал с его колен на мраморный пол.

Ужасающий крик заставил меня подпрыгнуть, и я увидел, что сижу на своей раскладушке, обливаясь потом; и полумесяц луны казался бледным в утреннем свете, как усталый бессонный пациент на рассвете; и наш сумасшедший Мехер Али кричал, по своему обычаю: “Отойдите! Отойди!!” пока он шел по пустынной дороге.

Так внезапно закончилась одна из моих Арабских ночей; но впереди была еще тысяча ночей.

Затем последовал большой разлад между моими днями и ночами. Днем я шел на работу измученный, проклиная чарующую ночь и ее пустые мечты, но с наступлением ночи моя повседневная жизнь с ее узами и оковами работы казалась мелкой, фальшивой, смехотворной суетой.

С наступлением темноты я был пойман в ловушку странного опьянения. Тогда я превратился бы в какого-нибудь неизвестного персонажа ушедшей эпохи, играющего свою роль в неписаной истории; и мой короткий английский сюртук и узкие бриджи мне нисколько не шли. В красной бархатной шапочке на голове, просторной пижаме, расшитом жилете, длинном струящемся шелковом платье и цветных носовых платках, надушенных аттаром, я завершала свой тщательно продуманный туалет, садилась в кресло с высокой подушкой и заменяла сигарету наргиле, наполненной розовой водой, как будто с нетерпением ожидая необычной встречи с любимым человеком.

У меня нет сил описать удивительные происшествия, которые разворачивались сами собой по мере того, как сгущался мрак ночи. Мне казалось, что в необычных покоях этого огромного здания фрагменты прекрасной истории, за которой я мог следить на некотором расстоянии, но конца которой я никогда не мог увидеть, разлетелись во внезапном порыве весеннего ветерка. И все равно я бродил из комнаты в комнату в погоне за ними всю ночь напролет.

Среди вихря этих фрагментов сна, среди запаха хны и звона гитары, среди волн воздуха, наполненного ароматными брызгами, я бы уловил, как вспышку молнии, мимолетный взгляд прекрасной девушки. Это на ней была пижама шафранового цвета, белые румяные мягкие ножки в расшитых золотом туфельках с загнутыми носками, облегающий лиф, расшитый золотом, красная шапочка, из-под которой на белоснежный лоб и щеки ниспадала золотая оборка.

Она свела меня с ума. В погоне за ней я бродил из комнаты в комнату, с тропинки на тропинку среди запутанного лабиринта переулков в зачарованной стране грез нижнего мира сна.

Иногда вечером, тщательно одеваясь как принц королевской крови перед большим зеркалом, по обе стороны которого горели свечи, я внезапно видел отражение персидской красавицы рядом со своим собственным. Быстрый поворот ее шеи, быстрый жадный взгляд, полный сильной страсти и боли, светящийся в ее больших темных глазах, едва уловимая нотка речи на ее изящных красных губах, ее фигура, прекрасная и стройная, увенчанная молодостью, как цветущий лиан, быстро воспаряющая в ее грациозной наклоняющейся походке, ослепительная вспышка боли, жажды и отвращения, улыбка, взгляд, сверкание драгоценностей и шелка, и она растаяла. Дикий порыв ветра, напоенный всеми ароматами холмов и лесов, гасил мой свет, и я сбрасывала платье и ложилась на кровать, закрыв глаза, и мое тело трепетало от восторга, и там, вокруг меня, на ветру, среди всех ароматов лесов и холмов, сквозь безмолвный мрак доносились многочисленные ласки, поцелуи и нежные прикосновения рук, и нежный шепот в моих ушах, и ароматное дыхание на моем лбу; или сладко надушенный платок снова и снова касался моих щек. Тогда таинственная змея медленно обвивала меня своими ошеломляющими кольцами; и, тяжело вздохнув, я впадал в бесчувственность, а затем в глубокий сон.

Однажды вечером я решил покататься верхом — не знаю, кто умолял меня остаться, — но в тот день я не слушал никаких уговоров. Мои английские шляпа и пальто висели на вешалке, и я уже собирался снять их, когда внезапный вихрь, налетевший с песком Сусты и опавшими листьями холмов Авалли, подхватил их и закружил, в то время как громкий раскат веселого смеха поднимался все выше и выше, затрагивая все струны веселья, пока не замер в стране заката.

Я не мог отправиться на прогулку верхом и на следующий день навсегда расстался со своим странным английским пальто и шляпой.

В тот день снова глубокой ночью я услышал чьи-то сдавленные душераздирающие рыдания — как будто из-под кровати, из-под пола, из-под каменного фундамента этого гигантского дворца, из глубины темной сырой могилы чей-то голос жалобно кричал и умолял меня: “О, спаси меня! Прорвись сквозь эти двери жесткой иллюзии, смертного сна и бесплодных грез, посади меня рядом с собой в седло, прижми к своему сердцу и, проехав через холмы, леса и реку, перенеси меня в теплое сияние твоих солнечных комнат наверху!”

Кто я? О, как мне спасти тебя? Какую тонущую красоту, какую воплощенную страсть мне вытащить на берег из этого дикого водоворота грез? О прелестное эфирное видение! Где и когда ты расцвела? У какого прохладного источника, в тени каких финиковых рощ ты родился, на коленях какого бездомного странника в пустыне? Какой бедуин вырвал тебя из рук твоей матери, как раскрывающийся бутон дикой лианы, посадил на быстрого, как молния, коня, пересек раскаленные пески и отвез тебя на невольничий рынок какого царственного города? И там, какой офицер бадшаха, видя великолепие твоей застенчивой цветущей юности, заплатил за тебя золотом, поместил тебя в золотой паланкин и предложил тебя в подарок сералю своего хозяина? И О, история этого места! Музыка саренга [Что-то вроде скрипки.] звон ножных браслетов, случайный блеск кинжалов и обжигающее вино ширазского яда, и пронзительный сверкающий взгляд! Какое бесконечное величие, какое бесконечное рабство! Рабыни справа и слева от тебя махали чамаром, и бриллианты сверкали на их браслетах; Бадшах, царь царей, упал на колени у твоих белоснежных ног в украшенных драгоценными камнями туфлях, а снаружи стоял ужасный евнух-абиссинец, похожий на вестника смерти, но одетый как ангел, с обнаженным мечом в руке! Тогда, о ты, цветок пустыни, унесенный окровавленным ослепительным океаном величия, с его пеной ревности, его скалами и отмелями интриг, на какой берег жестокой смерти был ты выброшен, или в какую другую страну, более великолепную и более жестокую?

Внезапно в этот момент этот сумасшедший Мехер Али закричал: “Отойдите! Отойдите!! Все ложь! Все ложь!!” Я открыла глаза и увидела, что уже рассвело. Пришел мой чапраси и вручил мне письма, а повар с салямом ждал моих распоряжений.

Я сказал: “Нет, я больше не могу здесь оставаться”. В тот же день я собрал вещи и переехал в свой офис. Старый Карим Хан слегка улыбнулся, увидев меня. Я почувствовал себя уязвленным, но ничего не сказал и принялся за работу.

По мере приближения вечера я становился рассеянным; я чувствовал себя так, словно у меня была назначена встреча; и работа по проверке счетов по хлопку казалась совершенно бесполезной; даже Низамат [Королевские гонорары] Низама не представляли особой ценности. Все, что принадлежало настоящему, все, что двигалось, действовало и работало ради хлеба насущного, казалось тривиальным, бессмысленным и презренным.

Я бросил ручку, закрыл бухгалтерские книги, сел в свою собачью повозку и уехал. Я заметил, что он сам собой остановился у ворот мраморного дворца как раз в час сумерек. Быстрыми шагами я поднялся по лестнице и вошел в комнату.

Внутри царила тяжелая тишина. Темные комнаты выглядели угрюмыми, как будто их обидели. Мое сердце было полно раскаяния, но не было никого, перед кем я мог бы открыться или у кого я мог бы попросить прощения. Я бродил по темным комнатам с отсутствующим умом. Я пожалел, что у меня нет гитары, под которую я мог бы спеть неизвестному: “О огонь, бедный мотылек, который тщетно пытался улететь, вернулся к тебе! Прости его, но только на этот раз, сожги его крылья и сожги его в своем пламени!”

Внезапно две слезинки упали мне на лоб. В тот день вершины холмов Авалли были затянуты темными тучами.

Мрачные закопченные воды Сусты ждали в ужасном напряжении и в зловещем спокойствии. Внезапно земля, вода и небо задрожали, и дикий ураганный ветер с воем пронесся по далеким непроходимым лесам, оскалив свои молниеносные зубы, как обезумевший маньяк, разорвавший свои цепи. Пустынные залы дворца хлопали своими дверями и стонали от горечи тоски.

Все слуги были в кабинете, и некому было зажечь лампы. Ночь была облачной и безлунной. В густом полумраке внутри я отчетливо видел, что женщина лежит ничком на ковре под кроватью, сжимая и рвя отчаянными пальцами свои длинные растрепанные волосы. Кровь стекала по ее светлому лбу, и она то смеялась тяжелым, хриплым, невеселым смехом, то разражалась яростными рыданиями, то разрывала корсаж и била себя по обнаженной груди, в то время как ветер с ревом врывался в открытое окно, а дождь лил потоками и промочил ее насквозь.

Всю ночь не прекращалась ни буря, ни страстный крик. Я бродил из комнаты в комнату в темноте, с бесплодной печалью. Кого я мог утешить, когда никого не было рядом? Чьей была эта сильная агония горя? Откуда возникло это безутешное горе?

И безумец закричал: “Отойдите! Отойдите!! Все ложно! Все ложно!”

Я увидел, что уже рассвело, и Мехер Али ходит круг за кругом по дворцу со своим обычным криком в такую ужасную погоду. Внезапно мне пришло в голову, что, возможно, он тоже когда-то жил в этом доме, и что, хотя он и сошел с ума, он приходил туда каждый день и ходил круг за кругом, очарованный странными чарами, наложенными мраморным демоном.

Несмотря на грозу и дождь, я подбежал к нему и спросил: “Эй, Мехер Али, что такое ложь?”

Мужчина ничего не ответил, но, оттолкнув меня в сторону, закружился со своим неистовым криком, как птица, зачарованная летающая над челюстями змеи, и сделал отчаянную попытку предостеречь себя, повторяя: “Отойди! Отойдите!! Все ложно! Все ложно!!”

Я как сумасшедший побежал под проливным дождем в свой офис и попросил Карима Хана: “Объясни мне, что все это значит!”

Что я узнал от этого старика, так это то, что когда-то бесчисленные безответные страсти, неудовлетворенные стремления и зловещее пламя дикого сверкающего наслаждения бушевали в этом дворце, и что проклятие всех сердечных болей и разбитых надежд сделало каждый его камень жаждущим и изголодавшимся, жаждущим проглотить, как изголодавшаяся людоедка, любого живого человека, который посмел бы приблизиться. Ни один из тех, кто прожил там три ночи подряд, не смог вырваться из этих жестоких челюстей, кроме Мехера Али, который спасся ценой своего разума.

Я спросил: “Неужели нет никаких средств для моего освобождения?” Старик сказал: “Есть только одно средство, и оно очень трудное. Я расскажу вам, что это такое, но сначала вы должны услышать историю молодой персидской девушки, которая когда-то жила в этом доме удовольствий. Более странная или более горькая, раздирающая сердце трагедия никогда не разыгрывалась на этой земле”.

Как раз в этот момент кули объявили, что поезд прибывает. Так скоро? Мы поспешно упаковали наш багаж, когда поезд подошел. Английский джентльмен, по-видимому, только что пробудившийся ото сна, выглядывал из вагона первого класса, пытаясь прочесть название станции. Как только он увидел нашего попутчика, он крикнул: “Привет!” - и повел его в свое купе. Когда мы сели в вагон второго класса, у нас не было возможности узнать, кто был этот человек и чем закончилась его история.

Я сказал: “Этот человек, очевидно, принял нас за дураков и навязался нам ради забавы. Эта история - чистая выдумка от начала до конца”. Последовавшая дискуссия закончилась разрывом на всю жизнь между моим родственником-теософом и мной.

OceanofPDF.com

ПОБЕДА

ОНА была принцессой Аджитой. И придворный поэт короля Нарайяна никогда ее не видел. В тот день, когда он читал королю новое стихотворение, он повышал свой голос как раз до той высоты, которая была слышна невидимым слушателям на застекленном балконе высоко над залом. Он вознес свою песню к недосягаемой для него звездной стране, где, окруженная светом, сияла планета, правившая его судьбой, неизвестная и недоступная пониманию.

Он замечал какую-то тень, движущуюся за завесой. Издалека до его слуха доносился звенящий звук, заставлявший его мечтать о лодыжках, крошечные золотые колокольчики на которых звенели при каждом шаге. Ах, розовые нежные ножки, ступавшие по земной пыли, как Божья милость к падшим! Поэт положил их на алтарь своего сердца, где он плел свои песни под мелодию этих золотых колокольчиков. У него никогда не возникало сомнений относительно того, чья это тень двигалась за ширмой и чьи браслеты на ногах пели в такт биению его сердца. Манджари, служанка принцессы, проходила мимо дома поэта по пути к реке и никогда не упускала случая тайком перекинуться с ним парой слов. Когда она находила дорогу пустынной, а землю окутывала тень сумерек, она смело входила в его комнату и садилась на краешек его ковра. Возникло подозрение, что с особой тщательностью был выбран цвет ее вуали, вделан цветок в волосы.

Люди улыбались и перешептывались по этому поводу, и они были ни в чем не виноваты. Что касается Шекхара, то поэт никогда не давал себе труда скрывать тот факт, что эти встречи доставляли ему чистую радость.

Значение ее имени было "веточка цветов". Следует признать, что для обычного смертного оно было достаточным по своей сладости. Но Шекхар сделал свое собственное дополнение к этому имени и назвал ее Веточкой весенних цветов. И простые смертные качали головами и говорили: "Ах, это я!"

В весенних песнях, которые пел поэт, явно повторялась похвала весенним цветам; и король подмигнул и улыбнулся ему, когда услышал это, и поэт улыбнулся в ответ. Король задавал ему вопрос:

“Разве дело пчелы - просто жужжать во дворе весны?”

Поэт ответил бы: “Нет, но также и для того, чтобы выпить мед из брызг весенних цветов”.

И все они рассмеялись в королевском зале. Ходили слухи, что принцесса Аджита тоже посмеялась над тем, что ее служанка назвала ее поэтом, и Манджари почувствовала радость в своем сердце.

Таким образом, истина и ложь смешиваются в жизни — и к тому, что строит Бог, человек добавляет свое собственное украшение.

Только те были чистыми истинами, которые воспел поэт. Темой были Кришна, любящий бог, и Радха, возлюбленная, Вечные Мужчина и Вечная Женщина, печаль, которая приходит с начала времен, и радость без конца. Правдивость этих песен была проверена в глубине его сердца каждым, от нищего до самого короля. Песни поэта были у всех на устах. При малейшем проблеске луны и легчайшем дуновении летнего ветерка его песни разносились по стране из окон и дворов, с парусных лодок, из тени придорожных деревьев бесчисленными голосами.

Так счастливо проходили дни. Поэт декламировал, король слушал, слушатели аплодировали, Манджари проходила мимо комнаты поэта по пути к реке — тень промелькнула за занавешенным балконом, и крошечные золотые колокольчики зазвенели издалека.

Именно тогда поэт отправился из своего дома на юге по пути завоеваний. Он пришел к царю Нараяну в королевство Амарапур. Он встал перед троном и произнес стих, восхваляющий короля. Он бросил вызов всем придворным поэтам на своем пути, и его победная карьера не была прервана.

Король принял его с почестями и сказал:

“Поэт, я приветствую тебя”.

Поэт Пундарик с гордостью ответил: “Сир, я требую войны”.

Шекхар, придворный поэт короля, не знал, как должна вестись битва за музу. Он не спал по ночам. Могучая фигура знаменитого Пундарика, его острый нос, изогнутый, как ятаган, и гордо склонившаяся набок голова преследовали поэта в темноте.

Утром Шекхар с трепещущим сердцем вышел на арену. Театр был заполнен толпой.

Поэт приветствовал своего соперника улыбкой и поклоном. Пундарик ответил легким кивком головы и с многозначительной улыбкой повернулся лицом к кругу своих обожающих последователей.

Шекхар бросил взгляд на застекленный балкон высоко вверху и мысленно приветствовал свою госпожу, сказав: “Если я выйду победителем в сегодняшнем бою, моя госпожа, твое победоносное имя будет прославлено”.

Зазвучала труба. Огромная толпа встала, провозглашая победу королю. Король, одетый в просторную белую мантию, медленно вошел в зал, подобно плывущему осеннему облаку, и сел на свой трон.

Пундарик встал, и в огромном зале воцарилась тишина. Высоко подняв голову и выпятив грудь, он начал своим громоподобным голосом возносить хвалу царю Нарайану. Его слова разбивались о стены зала, как морские волны, и, казалось, бились о ребра слушающей толпы. Мастерство, с которым он придавал различные значения имени Нараян и вплетал каждую его букву в паутину своих стихов во всевозможных сочетаниях, захватывало дух у его изумленных слушателей.

В течение нескольких минут после того, как он занял свое место, его голос продолжал вибрировать среди бесчисленных колонн королевского двора и в тысячах безмолвных сердец. Ученые профессора, приехавшие из далеких стран, подняли свои правые руки и закричали: "Браво!"

Король бросил взгляд на лицо Шекхара, и Шекхар в ответ на мгновение поднял на своего господина глаза, полные боли, а затем выпрямился, как загнанный олень. Его лицо было бледным, застенчивость - почти женской, его стройная юношеская фигура, изящные очертания, казались натянутой виной, готовой разразиться музыкой при малейшем прикосновении.

Его голова была опущена, голос звучал тихо, когда он начал. Первые несколько куплетов были почти неслышны. Затем он медленно поднял голову, и его чистый, нежный голос вознесся к небу, как трепещущее пламя костра. Он начал с древней легенды о королевском роду, затерянном в дымке прошлого, и донес ее через долгий путь героизма и несравненной щедрости до наших дней. Он устремил свой взор на лицо короля, и вся огромная и невысказанная любовь народа к королевскому дому поднялась, как фимиам, в его песне и окутала трон со всех сторон. Это были его последние слова, когда, дрожа, он сел на свое место: “Мой учитель, я могу потерпеть поражение в игре слов, но не в моей любви к тебе”.

Слезы наполнили глаза слушателей, и каменные стены задрожали от победных криков.

Высмеивая этот народный взрыв чувств, величественно покачав головой и презрительно усмехнувшись, Пундарик встал и обратился к собранию с таким вопросом: “Что может быть выше слов?” Через мгновение в зале снова воцарилась тишина.

Затем, проявив удивительную ученость, он доказал, что Слово было в начале, что Слово было Богом. Он собрал в кучу цитаты из Священных Писаний и построил высокий алтарь, чтобы Слово восседало над всем, что есть на небесах и на земле. Он повторил этот вопрос своим могучим голосом: “Что может быть выше слов?”

Он гордо огляделся вокруг. Никто не осмелился принять его вызов, и он медленно сел на свое место, как лев, который только что насытился своей жертвой. Пандиты закричали: "Браво!" Царь в изумлении хранил молчание, а поэт Шекхар чувствовал себя ничтожеством рядом с этим колоссальным ученым. На этот день собрание разошлось.

На следующий день Шекхар начал свою песню. Это было о том дне, когда звуки флейты любви впервые поразили притихший воздух леса Вринда. Женщины-пастушки не знали, кто играл и откуда доносилась музыка. Иногда казалось, что она исходит из сердца южного ветра, а иногда из облаков, плывущих над вершинами холмов. Оно пришло с посланием о свидании из страны восхода солнца и поплыло от края заката со своим печальным вздохом. Звезды, казалось, были клавишами инструмента, которые наполняли мелодией ночные сны. Музыка, казалось, разом грянула со всех сторон, с полей и рощ, с тенистых переулков и пустынных дорог, из тающей синевы неба, из мерцающей зелени травы. Они не знали его значения и не могли найти слов, чтобы выразить желание своих сердец. Слезы наполнили их глаза, и их жизнь, казалось, жаждала смерти, которая стала бы ее завершением.

Шекхар забыл о своей аудитории, забыл о испытании своей силы с соперником. Он стоял один среди своих мыслей, которые шелестели и трепетали вокруг него, как листья на летнем ветерке, и пел Песню Флейты. В его сознании возникло видение образа, принявшего форму тени, и эхо слабого звенящего звука далеких шагов.

Он занял свое место. Его слушатели затрепетали от печали и неизъяснимого восторга, огромного и смутного, и забыли поаплодировать ему. Когда это чувство угасло, Пундарик встал перед троном и бросил вызов своему сопернику, чтобы тот определил, кто был этим Любовником, а кто Возлюбленной. Он высокомерно огляделся вокруг, улыбнулся своим последователям и затем снова задал вопрос: “Кто такой Кришна, любящий, и кто такая Радха, возлюбленная?”

Затем он начал анализировать корни этих имен и различные интерпретации их значений. Он с непревзойденным мастерством изложил перед ошеломленной аудиторией все тонкости различных школ метафизики. Каждую букву этих имен он отделял от других, а затем преследовал их с безжалостной логикой, пока они в беспорядке не рассыпались в прах, чтобы снова быть схваченными и возвращенными к значению, которое никогда прежде не представляли себе самые изощренные словоблудники.

Пандиты были в экстазе; они громко аплодировали; и толпа последовала за ними, обманутая уверенностью, что в тот день они были свидетелями того, как чудо интеллекта разорвало на куски последний лоскуток завесы Истины у них на глазах. Его потрясающий подвиг так восхитил их, что они забыли спросить себя, была ли за этим, в конце концов, хоть какая-то правда.

Разум короля был переполнен изумлением. Атмосфера была полностью очищена от всякой иллюзии музыки, и видение окружающего мира, казалось, изменилось с его свежести нежной зелени на солидность большой дороги, выровненной и укрепленной щебнем.

Собравшимся людям их собственный поэт казался сущим мальчишкой по сравнению с этим гигантом, который шел с такой легкостью, преодолевая трудности на каждом шагу в мире слов и мыслей. Впервые им стало очевидно, что стихи, написанные Шекхаром, были до абсурда простыми, и, должно быть, это простая случайность, что они не написали их сами. Они не были ни новыми, ни трудными, ни поучительными, ни необходимыми.

Король пытался подстрекать своего поэта острыми взглядами, молчаливо побуждая его сделать последнее усилие. Но Шекхар не обратил на это внимания и остался неподвижен на своем месте.

Король в гневе сошел со своего трона— снял жемчужную цепочку и надел ее на голову Пундарику. Все в зале зааплодировали. С верхнего балкона донесся легкий звук шуршащих одежд и поясных цепочек с золотыми колокольчиками. Шекхар поднялся со своего места и покинул зал.

Это была темная ночь убывающей луны. Поэт Шекхар снял свои рукописи со своих полок и свалил их на пол. Некоторые из них содержали его самые ранние сочинения, которые он почти забыл. Он переворачивал страницы, читая отрывки тут и там. Все они казались ему бедными и тривиальными — простые слова и детские стишки!

Одну за другой он разрывал свои книги на мелкие кусочки и бросал их в сосуд с огнем, приговаривая: “Тебе, тебе, о моя красавица, мой огонь! Ты горел в моем сердце все эти напрасные годы. Если бы моя жизнь была куском золота, она вышла бы из испытания ярче, но это вытоптанная трава, и от нее не осталось ничего, кроме этой горстки пепла”.

Ночь продолжалась. Шекхар широко распахнул окна. Он разложил на своей кровати белые цветы, которые он любил, - жасмин, туберозы и хризантемы, принес в свою спальню все лампы, которые были у него в доме, и зажег их. Затем, смешав с медом сок какого-то ядовитого корня, он выпил его и лег на свою постель.

В коридоре за дверью зазвенели золотые браслеты на ножках, и вместе с ветерком в комнату ворвался тонкий аромат духов. Поэт, закрыв глаза, сказал:

- Миледи, вы наконец сжалились над своим слугой и пришли навестить его?

Ответ прозвучал нежным голосом: “Мой поэт, я пришел”.

Шекхар открыл глаза — и увидел перед своей кроватью фигуру женщины.

Его зрение было тусклым и размытым. И ему показалось, что образ, созданный из тени, которую он всегда хранил на троне в тайном святилище своего сердца, вышел во внешний мир в его последний момент, чтобы взглянуть ему в лицо.

Женщина сказала:

- Я принцесса Аджита.

Поэт с огромным усилием сел на своей кровати.

Принцесса прошептала ему на ухо: “Король поступил с тобой несправедливо. Это ты победил в битве, мой поэт, и я пришел, чтобы увенчать тебя венцом победы”.

Она сняла гирлянду цветов со своей шеи и возложила ее ему на волосы, и поэт упал на свое ложе, сраженный смертью.

OceanofPDF.com

ЖИЛ - БЫЛ КОРОЛЬ

“ДАВНЫМ-давно жил-был король”.

Когда мы были детьми, нам не нужно было знать, кто такой король из сказки. Не имело значения, звали ли его Шиладитья или Шалибан, жил ли он в Каши или Канаудже. То, что заставляло сердце семилетнего мальчика биться чаще, биться от восторга, было этой единственной непреложной истиной, этой реальностью из всех реальностей: “Жил-был король”.

Но современные читатели гораздо более точны и взыскательны. Когда они слышат такое начало рассказа, они одновременно критичны и подозрительны. Они направляют луч науки на его легендарную дымку и спрашивают: “Какой король?”

Рассказчики, в свою очередь, стали более точными. Они больше не довольствуются старым неопределенным “Жил-был царь”, но вместо этого принимают вид глубокой учености и начинают: “Жил-был царь по имени Аджатасатру”.

Однако любопытство современного читателя не так-то легко удовлетворить. Он моргает, глядя на автора сквозь свои научные очки, и снова спрашивает: “Какой Аджатасатру?”

“Каждый школьник знает, - продолжает автор, “ что было три Аджатасатру. Первый родился в двадцатом веке до нашей эры и умер в нежном возрасте двух лет и восьми месяцев. Я глубоко сожалею, что ни в одном заслуживающем доверия источнике невозможно найти подробный отчет о его правлении. Второй Аджатасатру более известен историкам. Если вы обратитесь к новой исторической энциклопедии...”

К этому времени подозрения современного читателя рассеиваются. Он чувствует, что может смело доверять своему автору. Он говорит себе: “Теперь у нас будет история, которая будет и улучшающей, и поучительной”.

Ах! как мы все любим, когда нас вводят в заблуждение! Мы втайне боимся, что нас сочтут невеждами. И в конце концов мы остаемся невежественными, только сделали это долгим и окольным путем.

Есть английская пословица: “Не задавай мне вопросов, и я не стану тебе лгать”. Семилетний мальчик, слушающий сказку, прекрасно это понимает; он воздерживается от своих вопросов, пока история рассказывается. Таким образом, чистая и прекрасная ложь всего этого остается обнаженной и невинной, как младенец; прозрачной, как сама истина; прозрачной, как свежий журчащий источник. Но тяжеловесная и заученная ложь наших современников должна сохранять свой истинный характер задрапированным и завуалированным. И если где-нибудь обнаруживается хоть малейший намек на обман, читатель отворачивается с ханжеским отвращением, а автор дискредитирован.

Когда мы были молоды, мы понимали все прелести; и мы могли определить сладость волшебной истории с помощью нашей собственной безошибочной науки. Нас никогда не интересовали такие бесполезные вещи, как знания. Нас интересовала только истина. И наши неискушенные маленькие сердца хорошо знали, где находится Хрустальный Дворец Истины и как к нему добраться. Но сегодня от нас ожидают, что мы напишем страницы фактов, в то время как правда заключается просто в следующем:

“Жил-был король”.

Я отчетливо помню тот вечер в Калькутте, когда началась волшебная история. Дождь и гроза не прекращались. Весь город был затоплен. Вода на нашей дорожке была по колено. У меня была слабая надежда, которая была почти несомненной, что моему наставнику не позволят прийти в тот вечер. Я сидела на табурете в дальнем углу веранды, глядя на дорожку, и сердце мое билось все быстрее и быстрее. Каждую минуту я следил за дождем, и когда он начал стихать, я молился изо всех сил: “Пожалуйста, Боже, пошли еще немного дождя, пока не закончится половина восьмого”. Ибо я был вполне готов поверить, что дождь был нужен только для того, чтобы однажды вечером защитить беспомощного мальчика в одном из уголков Калькутты от смертельных лап его наставника.

Если не в ответ на мою молитву, то, во всяком случае, согласно какому-то более грубому закону физической природы, дождь не прекратился.

Но, увы! и мой учитель тоже.

С точностью до минуты на повороте переулка я увидела его приближающийся зонт. Огромный пузырь надежды лопнул в моей груди, и мое сердце упало. Воистину, если после смерти будет наказание, соответствующее преступлению, то мой наставник родится заново как я, и я буду рожден как мой наставник.

Как только я увидела его зонтик, я побежала изо всех сил в мамину комнату. Мама и бабушка сидели друг напротив друга и играли в карты при свете лампы. Я вбежал в комнату, бросился на кровать рядом с матерью и сказал:

“Мама, дорогая, пришел репетитор, а у меня так сильно болит голова; неужели у меня сегодня не может быть уроков?”

Я надеюсь, что ни одному ребенку незрелого возраста не разрешат прочитать эту историю, и я искренне верю, что она не будет использована в учебниках или букварях для школ. Ибо то, что я сделал, было ужасно плохо, и я не получил никакого наказания. Напротив, мое злодейство увенчалось успехом.

Моя мать сказала мне: “Хорошо”, - и, повернувшись к слуге, добавила: “Скажи учителю, что он может возвращаться домой”.

Было совершенно очевидно, что она не считала мою болезнь очень серьезной, поскольку продолжала свою игру, как и раньше, и больше не обращала на меня внимания. И я тоже, уткнувшись головой в подушку, смеялся от души. Мы с мамой прекрасно понимали друг друга.

Но каждый должен знать, как трудно семилетнему мальчику долгое время поддерживать иллюзию болезни. Примерно через минуту я дозвонился до бабушки и сказал: “Бабушка, расскажи мне сказку”.

Мне приходилось спрашивать об этом много раз. Бабушка и мама продолжали играть в карты и не обращали на это внимания. Наконец мама сказала мне: “Дитя, не беспокойся. Подожди, пока мы закончим нашу игру”. Но я настаивала: “Бабушка, расскажи мне сказку”. Я сказал маме, что она может закончить свою игру завтра, но пусть бабушка расскажет мне сказку прямо сейчас.

Наконец мать бросила карты и сказала: “Тебе лучше сделать то, что он хочет. Я не могу с ним справиться. ” Возможно, она имела в виду, что завтра у нее не будет утомительного наставника, в то время как я буду вынужден вернуться к этим дурацким урокам.

Как только мама уступила дорогу, я бросилась к бабушке. Я схватил ее за руку и, пританцовывая от восторга, потащил за противомоскитную занавеску на кровать. От волнения я вцепилась в валик обеими руками и запрыгала вверх-вниз от радости, а когда немного успокоилась, сказала: “А теперь, бабушка, давай послушаем сказку!”

Бабушка продолжала: “И у короля была королева”. Для начала это было хорошо. У него была только одна.

Обычно короли в сказках ведут себя экстравагантно по отношению к королевам. И всякий раз, когда мы слышим, что есть две королевы, наши сердца начинают падать. Человек обязательно будет несчастлив. Но в рассказе бабушки эта опасность миновала. У него была только одна королева.

Далее мы слышим, что у короля не было сына. В возрасте семи лет я не думал, что есть какая-то необходимость беспокоиться, если у мужчины не было сына. Возможно, он только мешал.

Мы также не испытываем особого восторга, когда слышим, что царь удалился в лес, чтобы совершать аскезы и родить сына. Была только одна вещь, которая заставила бы меня пойти в лес, и это было желание сбежать от моего наставника!

Но король оставил после себя со своей королевой маленькую девочку, которая выросла в прекрасную принцессу.

Проходит двенадцать лет, а король продолжает совершать аскезы и все это время ни разу не вспомнил о своей прекрасной дочери. Принцесса достигла полного расцвета своей юности. Брачный возраст прошел, но король не возвращается. А королева чахнет от горя и плачет: “Неужели моей золотой дочери суждено умереть незамужней? Ах, я! Какая у меня судьба”.

Затем королева послала людей к королю, чтобы они убедительно умоляли его вернуться на одну ночь и пообедать во дворце. И король согласился.

Царица собственноручно и с величайшей тщательностью приготовила шестьдесят четыре блюда, и сделала для него сиденье из сандалового дерева, и разложила еду на золотых тарелках и серебряных кубках. Принцесса стояла позади с веером из павлиньего хвоста в руке. Король после двенадцатилетнего отсутствия вошел в дом, и принцесса взмахнула веером, осветив всю комнату своей красотой. Король посмотрел в лицо своей дочери и забыл взять с собой еду.

Наконец он спросил свою королеву: “Умоляю, кто эта девушка, чья красота сияет, как золотое изваяние богини? Чья она дочь?”

Королева ударила себя по лбу и воскликнула: “Ах, как жестока моя судьба! Неужели ты не узнаешь свою собственную дочь?”

Король был поражен. Наконец он сказал: “Моя крошечная дочь выросла и стала женщиной”.

“ Что еще? ” сказала королева со вздохом. - Разве ты не знаешь, что прошло двенадцать лет?

“Но почему ты не выдал ее замуж?” - спросил король.

“Тебя не было дома”, - сказала королева. “И как я могла найти ей подходящего мужа?”

Король пришел в ярость от возбуждения. “Первый мужчина, которого я увижу завтра, - сказал он, - когда выйду из дворца, женится на ней”.

Принцесса продолжала обмахиваться веером из павлиньих перьев, а король закончил трапезу.

На следующее утро, когда царь вышел из своего дворца, он увидел сына Брахмана, собирающего хворост в лесу за дворцовыми воротами. Ему было около семи или восьми лет.

Король сказал: “Я отдам за него свою дочь”.

Кто может помешать королевскому приказу? Немедленно призвали мальчика, и он и принцесса обменялись свадебными гирляндами.

В этот момент я подошел вплотную к моей мудрой бабушке и нетерпеливо спросил ее: “Что же тогда?”

В глубине моего сердца было искреннее желание заменить собой этого семилетнего удачливого лесоруба. Ночь была наполнена шумом дождя. Глиняная лампа у моей кровати горела слабо. Голос моей бабушки продолжал монотонно рассказывать историю. И все это зародило в уголке моего доверчивого сердца веру в то, что я собирал хворост на заре какого-то неопределенного времени в королевстве какого-то неизвестного короля, и через мгновение мы с принцессой, прекрасной, как Богиня Благодати, обменялись гирляндами. В волосах у нее была золотая лента, а в ушах - золотые серьги. На ней было золотое ожерелье и браслеты, золотая цепочка обвивала талию, а над ногами позвякивала пара золотых браслетов на ножках.

Если бы моя бабушка была писательницей, сколько объяснений ей пришлось бы придумать для этой маленькой истории! Прежде всего, все спросили бы, почему король двенадцать лет оставался в лесу? Во-вторых, почему дочь короля все это время должна оставаться незамужней? Это было бы расценено как абсурд.

Даже если бы она смогла зайти так далеко без ссоры, все равно поднялся бы большой шум по поводу самого брака. Во-первых, этого так и не произошло. Во-вторых, как мог состояться брак между принцессой из касты Воинов и мальчиком из касты жрецов-брахманов? Ее читатели сразу бы вообразили, что писательница тайно проповедует против наших общественных обычаев. И они написали бы письма в газеты.

Поэтому я молюсь от всего сердца, чтобы моя бабушка снова родилась бабушкой, а не по какой-то проклятой судьбе появилась на свет в качестве своего незадачливого внука.

Поэтому, дрожа от радости и восторга, я спросила бабушку: “Что тогда?”

Бабушка продолжала: Тогда принцесса в большом горе забрала своего маленького мужа и построила большой дворец с семью крыльями и стала очень бережно относиться к своему мужу.

Я подпрыгнул на своей кровати, вцепился в подушку сильнее, чем когда-либо, и сказал: “Что тогда?

Бабушка продолжила: Маленький мальчик пошел в школу и получил много уроков от своих учителей, и когда он вырос, его одноклассники начали спрашивать его: “Кто эта прекрасная леди, которая живет с тобой во дворце с семью крыльями?”

Сыну Брахмана не терпелось узнать, кто она такая. Он мог только вспомнить, как однажды он собирал хворост, и поднялся большой переполох. Но все это было так давно, что у него не осталось четких воспоминаний.

Так прошло четыре или пять лет. Его спутники всегда спрашивали его: “Кто эта прекрасная дама во дворце с семью крыльями?” И сын Брахмана возвращался из школы и печально рассказывал принцессе: “Мои школьные товарищи всегда спрашивают меня, кто эта прекрасная дама во дворце с семью крыльями, и я не могу дать им ответа. Скажи мне, о, скажи мне, кто ты такой!”

Принцесса сказала: “Оставь это сегодня. Я расскажу тебе как-нибудь в другой раз”. И каждый день сын Брахмана спрашивал: “Кто ты?” и принцесса отвечала: “Оставим это сегодня. я расскажу тебе в другой раз”. Таким образом, прошло еще четыре или пять лет.

Наконец сын брахмана потерял терпение и сказал: “Если ты сегодня же не скажешь мне, кто ты, о прекрасная леди, я покину этот дворец с семью крыльями”. Тогда принцесса сказала: “Я непременно расскажу тебе завтра”.

На следующий день сын Брахмана, как только вернулся домой из школы, сказал: “А теперь скажи мне, кто ты”. Принцесса сказала: “Сегодня вечером я расскажу тебе все после ужина, когда ты ляжешь в постель”.

Сын Брахмана сказал: “Очень хорошо“; и он начал считать часы в ожидании ночи. И принцесса, со своей стороны, усыпала золотую постель белыми цветами, и зажгла золотую лампу с ароматным маслом, и украсила свои волосы, и оделась в красивое голубое платье, и начала считать часы в ожидании ночи.

В тот вечер, когда ее муж, сын брахмана, закончил трапезу, слишком взволнованный, чтобы есть, и лег на золотую кровать в спальне, усыпанной цветами, он сказал себе: “Сегодня ночью я наверняка узнаю, кто эта прекрасная дама во дворце с семью крыльями”.

Принцесса взяла еду, оставленную мужем, и медленно вошла в спальню. В ту ночь ей предстояло ответить на вопрос, кто была та прекрасная дама, которая жила во дворце с семью крыльями. И когда она подошла к кровати, чтобы сказать ему об этом, то обнаружила, что из цветов выползла змея и укусила сына Брахмана. Ее мальчик-муж лежал на клумбе из цветов, с мертвенно-бледным лицом.

Мое сердце внезапно перестало биться, и я спросил задыхающимся голосом: “Что тогда?” “ Тогда ... - сказала бабушка

Но какой смысл продолжать рассказ? Это привело бы только к тому, что становилось все более и более невозможным. Семилетний мальчик не знал, что если после смерти и будет какое-то “Что тогда?”, то ни одна бабушка другой бабушки не сможет рассказать нам об этом всего.

Но вера ребенка никогда не признает поражения, и он ухватился бы за мантию самой смерти, чтобы повернуть его вспять. Для него было бы возмутительно подумать, что такая история об одном вечере без учителя может так внезапно прекратиться. Поэтому бабушке пришлось вспомнить свою историю из вечно запертой комнаты великого Конца, но она делает это так просто: всего лишь сплавляет мертвое тело на банановой ножке по реке и заставляет волшебника прочитать несколько заклинаний. Но в ту дождливую ночь, при тусклом свете лампы, смерть теряет весь свой ужас в сознании мальчика и кажется не более чем глубоким сном, длившимся всего одну ночь. Когда рассказ заканчивается, усталые веки отягощаются сном. Таким образом, мы отправляем маленькое тело ребенка плавать во сне по спокойной воде времени, а затем утром читаем несколько стихов заклинания, чтобы вернуть его в мир жизни и света.

OceanofPDF.com

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

ФАТИК ЧАКРАВОРТИ был заводилой среди деревенских мальчишек. Ему в голову пришла новая проказа. На илистом берегу реки лежало тяжелое бревно, ожидающее, когда из него сделают мачту для лодки. Он решил, что они должны работать все вместе, чтобы сдвинуть бревно с места и откатить его прочь. Владелец бревна был бы зол и удивлен, а они все наслаждались бы весельем. Все поддержали это предложение, и оно было принято единогласно.

Но как раз в тот момент, когда веселье вот-вот должно было начаться, Махан, младший брат Фатика, неторопливо подошел и, не говоря ни слова, сел на бревно перед всеми ними. Мальчики на мгновение растерялись. Один из мальчиков довольно робко толкнул его и велел встать, но он остался совершенно равнодушным. Он был похож на молодого философа, размышляющего о тщетности игр. Фатик был в ярости. “Махан, - закричал он, - если ты сию же минуту не слезешь, я тебя выпорю!”

Махан лишь переместился в более удобное положение.

Теперь, если Фатик хотел сохранить свое королевское достоинство перед публикой, было ясно, что он должен выполнить свою угрозу. Но в критический момент мужество изменило ему. Однако его плодовитый ум быстро ухватился за новый маневр, который привел бы в замешательство его брата и доставил бы его последователям дополнительное развлечение. Он отдал команду перевернуть бревно и Махан вместе. Махан услышал приказ и счел делом чести придерживаться его. Но он упустил из виду тот факт, что, подобно тем, кто стремится к земной славе в других делах, в этом была опасность.

Мальчики начали изо всех сил колотить по бревну, выкрикивая: “Раз, два, три, вперед”. При слове ”вперед” бревно пошло; а вместе с ним ушли философия Махана, слава и все остальное.

Все остальные мальчики кричали до хрипоты от восторга. Но Фатик был немного напуган. Он знал, что за этим последует. И, конечно же, Махан восстал из Матери-Земли, слепой, как Судьба, и вопящий, как Фурия. Он бросился на Фатика, расцарапал ему лицо, избил его и пинал ногами. а потом в слезах пошел домой. Первый акт драмы закончился.

Фатик вытер лицо, сел на край затонувшей баржи на берегу реки и начал жевать травинку. К пристани подошла лодка, и мужчина средних лет с седыми волосами и темными усами ступил на берег. Он увидел, что мальчик сидит там и ничего не делает, и спросил его, где живут Чакравортисы. Фатик продолжал жевать траву и сказал: “Вон там”, но было совершенно невозможно разобрать, куда он указывал. Незнакомец спросил его снова. Он болтал ногами взад-вперед по борту баржи и сказал: “Пойди и узнай”, - продолжая, как и прежде, жевать траву.

Но тут из дома спустился слуга и сказал Фатику, что его зовет мать. Фатик отказался переезжать. Но в данном случае слуга был хозяином. Он грубо поднял Фатика и понес его, брыкаясь и отбиваясь в бессильной ярости.

Когда Фатик вошел в дом, его увидела мать. Она сердито крикнула: “Так ты снова бил Махана?”

Фатик возмущенно ответил: “Нет, я этого не делал; кто тебе это сказал?”

Его мать закричала: “Не лги! Ты лгал”.

Внезапно Фатик сказал: “Говорю тебе, у меня нет. Спроси у Махана!” Но Махан счел за лучшее придерживаться своего предыдущего заявления. Он сказал: “Да, мама. Фатик действительно ударил меня”.

Терпение Фатика уже иссякло. Он не мог вынести этой несправедливости. Он бросился на Махана и осыпал его ударами: “Получи это, - кричал он, - и это, и это за то, что говоришь ложь”.

Его мать мгновенно встала на сторону Махана и оттащила Фатика, избивая его руками. Когда Фатик оттолкнул ее в сторону, она закричала: “Что! ты, маленький негодяй! ты бы ударил собственную мать?”

Как раз в этот критический момент появился седовласый незнакомец. Он спросил, в чем дело. Фатик выглядел застенчивым и пристыженным.

Но когда его мать отступила назад и посмотрела на незнакомца, ее гнев сменился удивлением. Потому что она узнала своего брата и воскликнула: “Почему, папа! Откуда ты взялся?”

Произнося эти слова, она поклонилась до земли и коснулась его стоп. Ее брат уехал вскоре после того, как она вышла замуж, и открыл бизнес в Бомбее. Его сестра потеряла мужа, когда он был в Бомбее. Бишамбер вернулся в Калькутту и сразу же навел справки о своей сестре. Затем он поспешил к ней, как только узнал, где она находится.

Следующие несколько дней были полны радости. Брат поинтересовался образованием двух мальчиков. Сестра сказала ему, что Фатик был постоянной помехой. Он был ленивым, непослушным и диким. Но Махан был добр, как золото, спокоен, как ягненок, и очень любил читать. Бишамбер любезно предложил забрать Фатика из рук своей сестры и воспитывать его со своими собственными детьми в Калькутте. Овдовевшая мать с готовностью согласилась. Когда его дядя спросил Фатика, не хотел бы он поехать с ним в Калькутту, его радости не было предела, и он ответил: “О, да, дядя!” - таким тоном, что было совершенно ясно, что он не шутил.

Для матери было огромным облегчением избавиться от Фатика. У нее было предубеждение против мальчика, и между двумя братьями не пропала любовь. Она ежедневно боялась, что он либо утопит Махана в реке, либо разобьет ему голову в драке, либо подвергнет его какой-нибудь опасности. В то же время она была несколько огорчена, увидев крайнее стремление Фатика поскорее уехать.

Фатик, как только все было улажено, каждую минуту спрашивал своего дядю, когда они должны тронуться в путь. Весь день он был как на иголках от возбуждения и большую часть ночи пролежал без сна. Он завещал Махану в вечное пользование свою удочку, своего большого воздушного змея и свои шарики. Действительно, во время отъезда его щедрость по отношению к Махану была безгранична.

Когда они добрались до Калькутты, Фатик впервые познакомился со своей тетей. Она была отнюдь не в восторге от такого ненужного пополнения в своей семье. Она нашла, что ее собственных трех мальчиков вполне достаточно, чтобы справиться, не беря с собой никого другого. И то, что среди них оказался деревенский парнишка четырнадцати лет, было ужасно огорчительно. Бишамберу действительно следовало дважды подумать, прежде чем совершить такую неосмотрительность.

В этом мире человеческих дел нет большей неприятности, чем четырнадцатилетний мальчик. Он не является ни украшением, ни полезным. Невозможно излить на него свою любовь, как на маленького мальчика; и он всегда встает у тебя на пути. Если он говорит по-детски шепеляво, его называют младенцем, а если он отвечает по-взрослому, его называют дерзким. Фактически, любые разговоры с его стороны вызывают возмущение. Тогда он находится в непривлекательном, растущем возрасте. Он сбрасывает свою одежду с неприличной поспешностью; его голос становится хриплым, ломается и дрожит; его лицо внезапно становится угловатым и некрасивым. Легко извинять недостатки раннего детства, но трудно терпеть даже неизбежные промахи четырнадцатилетнего мальчика. Сам мальчик становится болезненно застенчивым. Когда он разговаривает с пожилыми людьми, он либо излишне дерзок, либо настолько чрезмерно застенчив, что, кажется, стыдится самого своего существования.

Однако именно в этом возрасте юноша в глубине души больше всего жаждет признания и любви; и он становится преданным рабом любого, кто проявляет к нему внимание. Но никто не осмеливается открыто любить его, ибо это было бы расценено как неоправданное потакание своим желаниям и, следовательно, вредно для мальчика. Таким образом, из-за ругани и упреков он становится очень похож на бездомную собаку, потерявшую своего хозяина.

Для четырнадцатилетнего мальчика его собственный дом - единственный Рай. Жить в незнакомом доме с незнакомыми людьми - это почти пытка, в то время как верх блаженства - ловить на себе добрые взгляды женщин и никогда не подвергаться их пренебрежению.

Для Фатика было мучительно быть нежеланным гостем в доме своей тети, презираемым этой пожилой женщиной и пренебрегаемым при каждом удобном случае. Если бы она когда-нибудь попросила его что-нибудь для нее сделать, он был бы так вне себя от радости, что перестарался бы; и тогда она сказала бы ему, чтобы он не был таким глупым, а продолжал свои уроки.

Стесненная атмосфера заброшенности в доме его тети так угнетала Фатика, что ему казалось, что он едва может дышать. Он хотел выйти на открытую местность, наполнить легкие и вздохнуть свободно. Но открытой местности, куда можно было бы пойти, не было. Окруженный со всех сторон калькуттскими домами и стенами, он ночь за ночью видел во сне свой деревенский дом и страстно желал вернуться туда. Он вспомнил чудесный луг, где он целыми днями запускал воздушного змея; широкие берега реки, по которым он бродил весь день напролет, распевая песни и крича от радости; узкий ручей, к которому он мог подойти, нырнуть и поплавать в любое удобное для него время. Он думал о группе своих товарищей-мальчишек, над которыми он был деспотом; и, прежде всего, воспоминание о его матери-тиране, у которой было такое предубеждение против него, занимало его день и ночь. Своего рода физическая любовь, подобная животной; страстное желание быть в присутствии того, кого любишь; невыразимая тоска во время разлуки; безмолвный крик самого сокровенного сердца о матери, подобный мычанию теленка в сумерках; — эта любовь, которая была почти животным инстинктом, волновала застенчивого, нервного, худощавого, неотесанного и уродливого мальчика. Никто не мог этого понять, но это постоянно терзало его разум.

Во всей школе не было более отсталого мальчика, чем Фатик. Он разинул рот и промолчал, когда учитель задал ему вопрос, и, как перегруженный осел, терпеливо сносил все удары, которые обрушивались на его спину. Когда другие мальчики играли на улице, он задумчиво стоял у окна и смотрел на крыши далеких домов. И если бы случайно он увидел детей, играющих на открытой террасе какой-нибудь крыши, его сердце заныло бы от тоски.

Однажды он собрал все свое мужество и спросил своего дядю: “Дядя, когда я смогу вернуться домой?”

Его дядя ответил: “Подожди, пока не наступят каникулы”.

Но каникулы должны были начаться только в ноябре, и ждать предстояло еще долго.

Однажды Фатик потерял свой учебник. Даже с помощью книг ему было очень трудно подготовиться к уроку. Теперь это было невозможно. День за днем учитель безжалостно порол его. Его состояние стало настолько отвратительным, что даже его двоюродным братьям было стыдно признавать его своим. Они начали насмехаться и оскорблять его больше, чем других мальчиков. В конце концов он пошел к своей тете и сказал ей, что потерял свою книгу.

Его тетя презрительно поджала губы и сказала: “Ты большой неуклюжий деревенский мужлан. Как я могу позволить себе со всей моей семьей покупать тебе новые книги пять раз в месяц?”

В ту ночь, возвращаясь из школы, Фатик почувствовал сильную головную боль и приступ озноба. Он чувствовал, что у него начинается приступ малярийной лихорадки. Его единственным большим страхом было то, что он будет надоедать своей тете.

На следующее утро Фатика нигде не было видно. Все поиски по соседству оказались тщетными. Дождь лил как из ведра всю ночь, и те, кто вышел на поиски мальчика, промокли насквозь. Наконец Бишамбер обратился за помощью в полицию.

В конце дня перед домом остановился полицейский фургон. Дождь все еще лил, и все улицы были затоплены. Двое констеблей вынесли Фатика на руках и поставили его перед Бишамбером. Он был мокрый с головы до ног, весь в грязи, его лицо и глаза покраснели от лихорадки, а все конечности дрожали. Бишамбер взял его на руки и отнес во внутренние покои. Когда его жена увидела его, она воскликнула: “Сколько хлопот доставил нам этот мальчик. Не лучше ли тебе отправить его домой?

Фатик услышал ее слова и громко зарыдал: “Дядя, я как раз собирался домой, но они снова потащили меня обратно”.

Температура поднялась очень высоко, и всю ночь мальчик бредил. Бишамбер вызвал врача. Фатик открыл покрасневшие от лихорадки глаза, поднял взгляд к потолку и рассеянно спросил: “Дядя, каникулы уже наступили? Можно мне пойти домой?”

Бишамбер вытер слезы со своих глаз, взял худые и горящие руки Фатика в свои и просидел рядом с ним всю ночь. Мальчик снова начал что-то бормотать. Наконец его голос стал взволнованным:

“Мама, ” закричал он, “ не бей меня так! Мама! Я говорю правду!”

На следующий день Фатик ненадолго пришел в сознание. Он обвел глазами комнату, словно ожидая, что кто-то войдет. Наконец, с видом разочарования, его голова откинулась на подушку. Он с глубоким вздохом отвернулся к стене.

Бишамбер догадался о его мыслях и, наклонив голову, прошептал: “Фатик, я послал за твоей матерью”.

День прошел. Врач обеспокоенным голосом сказал, что состояние мальчика очень критическое.

Фатик начал кричать: “По отметке! — три сажени. По отметке — четыре сажени. По отметке... ” Он слышал, как матрос с речного парохода называл отметку на отвесе. Теперь он сам бороздил бездонное море.

Позже в тот же день мать Фатика ворвалась в комнату, как вихрь, и начала метаться из стороны в сторону, громко стонать и плакать.

Бишамбер попытался унять ее волнение, но она бросилась на кровать и закричала: “Фатик, мой дорогой, мой дорогой”.

Фатик на мгновение прекратил свои беспокойные движения. Его руки перестали биться вверх-вниз. Он сказал: “А?”

Мать снова заплакала: “Фатик, мой дорогой, мой дорогой”.

Фатик очень медленно повернул голову и, никого не увидев, сказал: “Мама, наступили каникулы”.

OceanofPDF.com

МОЙ ГОСПОДИН, МЛАДЕНЕЦ

OceanofPDF.com

РАЙЧАРАНУ было двенадцать лет, когда он пришел слугой в дом своего хозяина. Он принадлежал к той же касте, что и его хозяин, и был отдан в кормилицы маленькому сыну своего хозяина. Со временем мальчик покинул руки Райчарана, чтобы пойти в школу. Из школы он поступил в колледж, а после колледжа поступил на судебную службу. Всегда, пока он не женился, Райчаран был его единственным помощником.

Но, когда в доме появилась хозяйка, Райчаран обнаружил двух хозяев вместо одного. Все его прежнее влияние перешло к новой хозяйке. Это было компенсировано новым прибытием. У Анукула родился сын, и Райчаран своим беспощадным вниманием вскоре полностью завладел ребенком. Он подбрасывал его на руках, звал на нелепом детском языке, приближал свое лицо к лицу ребенка и снова отводил его с ухмылкой.

Вскоре ребенок смог ползти и пересечь дверной проем. Когда Райчаран шел ловить его, он визжал с озорным смехом и убегал в безопасное место. Райча ран была поражена глубоким мастерством и точным суждением, которые малыш проявил, когда его преследовали. Он говорил своей любовнице с выражением благоговения и таинственности: “Когда-нибудь твой сын станет судьей”.

Новые чудеса пришли в свою очередь. Когда младенец начал ходить, для Райчарана это стало эпохой в истории человечества. Когда он назвал своего отца Ба-ба, мать Ма-ма и Райчарана Чан-на, экстазу Райчарана не было предела. Он вышел, чтобы сообщить эту новость всему миру.

Через некоторое время Райчарана попросили проявить свою изобретательность другими способами. Ему приходилось, например, играть роль лошади, зажав поводья в зубах и притопывая ногами. Ему также приходилось бороться со своим маленьким подопечным, и если в конце концов он не мог с помощью борцовского трюка упасть на спину побежденным, то наверняка поднимался громкий крик.

Примерно в это же время Анукула перевели в округ на берегах Падмы. По пути через Калькутту он купил своему сыну маленькую тележку. Он купил ему также желтый атласный жилет, шляпу с золотой шнуровкой и несколько золотых браслетов на ногах. Райчаран имел обыкновение доставать их и с церемониальной гордостью надевать на свою маленькую подопечную всякий раз, когда они отправлялись на прогулку.

Затем наступил сезон дождей, и день за днем дождь лил как из ведра. Голодная река, подобно огромной змее, поглотила террасы, деревни, кукурузные поля и покрыла своим потоком высокую траву и диких казуарин на песчаных берегах. Время от времени раздавался глухой стук, когда рушились берега реки. Издалека доносился непрекращающийся рев основного течения. Массы пены, стремительно проносимые мимо, доказывали глазу стремительность потока.

Однажды днем дождь прекратился. Было облачно, но прохладно и светло. Маленький деспот Райчарана не захотел оставаться дома в такой погожий полдень. Его светлость забрался в повозку. Райчаран, зажатый между оглоблями, медленно тащил его вперед, пока не достиг рисовых полей на берегу реки. В полях никого не было, а на ручье - ни одной лодки. На другом берегу, на западе, облака были разорваны. Безмолвный церемониал заходящего солнца предстал во всем своем сияющем великолепии. Посреди этой тишины ребенок внезапно указал пальцем перед собой и закричал: “Чан-на! Питти-фоу”.

Неподалеку на илистой равнине стояло большое дерево Кадамба в полном цвету. Мой господин, младенец, смотрел на него жадными глазами, и Райчаран понял, что он имел в виду. Совсем незадолго до этого он смастерил из этих самых цветочных шариков маленькую тележку; и ребенок был так счастлив, волоча ее за собой на веревочке, что целый день Райчарана вообще не заставляли надевать поводья. Его повысили с лошади до конюха.

Но в тот вечер у Райчаран не было желания плескаться по колено в грязи, чтобы добраться до цветов. Поэтому он быстро указал пальцем в противоположном направлении, выкрикивая: “О, смотри, детка, смотри! Посмотри на птицу”. И, издавая всевозможные странные звуки, он быстро оттолкнул тележку от дерева.

Но от ребенка, которому суждено стать судьей, так легко не отделаться. И, кроме того, в то время не было ничего, что привлекало бы его внимание. И вы не можете вечно притворяться воображаемой птицей.

Решение маленького Мастера было принято, и Райчаран был в растерянности. “Очень хорошо, детка, ” сказал он наконец, “ ты посиди спокойно в тележке, а я схожу и куплю тебе этот прелестный цветок. Только смотри не подходи близко к воде.

С этими словами он обнажил ноги до колен и побрел по сочащейся грязи к дереву.

В тот момент, когда Райчаран ушел, его маленький Хозяин на бешеной скорости помчался к запретной воде. Малыш увидел реку, несущуюся мимо, плещущуюся и булькающую на своем пути. Казалось, что сами непослушные волны убегают от какого-то большого Райчарана под смех тысячи детей. При виде их проказ сердце человеческого ребенка взволновалось и забилось беспокойством. Он украдкой слез с тележки и заковылял к реке. По дороге он подобрал маленькую палочку и перегнулся через берег ручья, делая вид, что ловит рыбу. Озорные речные феи своими таинственными голосами, казалось, приглашали его в свой игровой домик.

Райчаран сорвал с дерева пригоршню цветов и нес их обратно, завернув в край своей ткани, с расплывшейся в улыбке физиономией. Но когда он добрался до тележки, там никого не было. Он огляделся по сторонам, и там никого не было. Он оглянулся на тележку, но там никого не было.

В этот первый ужасный момент кровь застыла у него в жилах. Перед его глазами вся вселенная поплыла, как темный туман. Из глубины своего разбитого сердца вырвался пронзительный крик: “Господин, господин, маленький Господин”.

Но ни один голос не ответил “Чан-на”. Ни один ребенок не рассмеялся озорно в ответ; ни один крик детского восторга не приветствовал его возвращение. Только река продолжала течь, по—прежнему с плеском и бульканьем, - как будто она вообще ничего не знала и у нее не было времени обращать внимание на такое крошечное человеческое событие, как смерть ребенка.

По мере того, как проходил вечер, любовница Райчарана стала очень беспокоиться. Она разослала людей во все стороны на поиски. Они шли с фонарями в руках и наконец достигли берегов Падмы. Там они нашли Райчарана, мечущегося взад и вперед по полям, подобно штормовому ветру, выкрикивающему крик отчаяния:

Господин, Господин, маленький Господин!

Когда они наконец доставили Райчарана домой, он пал ниц к ногам своей госпожи. Они трясли его, расспрашивали и неоднократно спрашивали, где он оставил ребенка; но все, что он мог сказать, это то, что он ничего не знает.

Хотя все придерживались мнения, что Падма проглотила ребенка, в сознании оставалось затаенное сомнение. В тот день за пределами деревни была замечена банда цыган, и на них пало некоторое подозрение. Мать зашла так далеко в своем диком горе, что подумала, возможно, что ребенка украл сам Райчаран. Она отозвала его в сторону с жалобной мольбой и сказала: “Райчаран, верни мне моего ребенка. О, верни мне моего ребенка. Бери у меня любые деньги, какие попросишь, но верни мне моего ребенка!”

Райчаран в ответ только хлопнул себя по лбу. Хозяйка приказала ему убираться из дома.

Анукул попытался разубедить свою жену в этом совершенно несправедливом подозрении: “С какой стати, - сказал он, - ему совершать подобное преступление?”

Мать только ответила: “У ребенка были золотые украшения на теле. Кто знает?”

После этого рассуждать с ней было невозможно.

OceanofPDF.com

Райчаран вернулся в свою деревню. До этого времени у него не было сына, и не было никакой надежды, что теперь у него родится какой-нибудь ребенок. Но не прошло и года, как его жена родила сына и умерла.

Поначалу в сердце Райчарана возникло непреодолимое негодование при виде этого новорожденного. В глубине души у него было неприятное подозрение, что он пришел как узурпатор вместо маленького Хозяина. Он также считал, что было бы тяжким преступлением быть счастливым со своим собственным сыном после того, что случилось с маленьким ребенком его хозяина. Действительно, если бы не овдовевшая сестра, которая была матерью новорожденного, он бы долго не прожил.

Но постепенно в сознании Райчарана произошла перемена. Произошла удивительная вещь. Этот новорожденный, в свою очередь, начал ползать и пересек дверной проем с озорным выражением лица. Он также проявил забавную сообразительность, спасаясь бегством. Его голос, звуки смеха и слез, его жесты принадлежали маленькому Мастеру. В некоторые дни, когда Райчаран слушал его плач, его сердце внезапно начинало бешено колотиться о ребра, и ему казалось, что его бывший маленький Хозяин плачет где-то в неведомой стране смерти, потому что он потерял свою Чан-на.

Фаилна (так назвала новорожденную сестра Райчарана) вскоре начала говорить. Он научился произносить "Ба-ба" и "Ма-ма" с детским акцентом. Когда Райчаран услышал эти знакомые звуки, тайна внезапно прояснилась. Маленький Мастер не смог сбросить чары своей Чан-на, и поэтому он переродился в своем собственном доме.

Аргументы в пользу этого были, по мнению Райчарана, совершенно неоспоримы:

(i.) Новорожденный родился вскоре после смерти своего маленького хозяина.

(ii.) Его жена никогда не смогла бы накопить таких заслуг, чтобы родить сына в среднем возрасте.

(iii.) Новорожденный ходил, переваливаясь, и кричал "Ба-ба" и "Ма-ма". Не было недостатка ни в одном знаке, который выделял бы будущего судью.

Затем внезапно Райчаран вспомнил то ужасное обвинение матери. “Ах, ” сказал он себе с изумлением, - сердце матери было правым. Она знала, что я украл ее ребенка”. Придя к такому выводу, он почувствовал раскаяние за свое прошлое пренебрежение. Теперь он отдал себя, тело и душу, новорожденному и стал его преданным слугой. Он начал воспитывать его, как если бы это был сын богатого человека. Он купил велосипед, желтый атласный жилет и шапочку, расшитую золотом. Он переплавил украшения своей покойной жены и сделал золотые браслеты на ноги. Он не разрешал маленькому ребенку играть ни с кем из соседей и сам стал его единственным спутником днем и ночью. Когда малыш подрос, его так баловали и наряжали в такие наряды, что деревенские дети называли его “Ваша светлость” и насмехались над ним; а люди постарше считали Райчарана необъяснимо без ума от ребенка.

Наконец мальчику пришло время идти в школу. Райчаран продал свой небольшой участок земли и уехал в Калькутту. Там он с большим трудом устроился слугой и отправил Фаилну в школу. Он не жалел сил, чтобы дать ему лучшее образование, лучшую одежду, лучшую еду. Тем временем он питался всего лишь горстью риса и говорил по секрету: “Ах! мой маленький Хозяин, мой дорогой маленький Хозяин, ты так сильно любил меня, что вернулся в мой дом. Ты никогда не пострадаешь от моего пренебрежения”.

Так прошло двенадцать лет. Мальчик умел хорошо читать и писать. Он был смышленым, здоровым и симпатичным. Он уделял большое внимание своей внешности и особенно тщательно расчесывал волосы на пробор. Он был склонен к экстравагантности и роскоши и свободно тратил деньги. Он никогда не мог по-настоящему смотреть на Райчарана как на отца, потому что, несмотря на отеческую привязанность, у него были манеры слуги. Еще одной ошибкой было то, что Райчаран держал в секрете от всех, что он сам был отцом ребенка.

Студентов общежития, где жила Фаилна, очень позабавили деревенские манеры Райчарана, и я должен признаться, что за спиной его отца Фаилна присоединилась к их веселью. Но в глубине души все ученики любили невинного и мягкосердечного старика, и Фаилна тоже очень любила его. Но, как я уже говорил, он любил его с некоторой снисходительностью.

Райчаран становился все старше и старше, и его работодатель постоянно придирался к нему за некомпетентную работу. Он морил себя голодом ради мальчика. Таким образом, он физически ослаб и больше не мог выполнять свою работу. Он забывал обо всем, и его ум становился тупым. Но его работодатель ожидал от него полной работы слуги и не потерпел бы оправданий. Деньги, которые Райчаран привез с собой от продажи своей земли, были исчерпаны. Мальчик постоянно ворчал по поводу своей одежды и просил еще денег.

OceanofPDF.com

III

Райчаран принял решение. Он отказался от работы слугой, оставил немного денег Фаилне и сказал: “У меня есть кое-какие дела дома, в моей деревне, и я скоро вернусь”.

Он сразу же отправился в Барасет, где Анукул был судьей. Жена Анукула все еще была убита горем. Других детей у нее не было.

Однажды Анукул отдыхал после долгого и утомительного дня в суде. Его жена покупала у нищего знахаря за непомерную цену траву, которая, как говорили, гарантировала рождение ребенка. Во дворе послышались приветственные голоса. Анукул вышел посмотреть, кто там. Это был Райчаран. Сердце Анукула смягчилось, когда он увидел своего старого слугу. Он задал ему много вопросов и предложил взять его обратно на службу.

Райчаран слабо улыбнулся и сказал в ответ: “Я хочу поклониться своей госпоже”.

Анукул вошел с Райчараном в дом, где хозяйка приняла его не так тепло, как старого хозяина. Райчаран не обратил на это внимания, но сложил руки и сказал: “Это не Падма украла твоего ребенка. Это был я”.

Анукул воскликнул: “Великий Боже! Э! Что! Где он?

Райчаран ответил: “Он со мной. Я приведу его послезавтра”.

Было воскресенье. Заседания магистратского суда не было. Муж и жена с нетерпением смотрели вдоль дороги, с раннего утра ожидая появления Райчарана. В десять часов он пришел, ведя Фаилну за руку.

Жена Анукула, ни о чем не спрашивая, взяла мальчика к себе на колени и была вне себя от возбуждения, иногда смеясь, иногда плача, прикасаясь к нему, целуя его волосы и лоб и заглядывая в его лицо голодными, жаждущими глазами. Мальчик был очень хорош собой и одет как сын джентльмена. Сердце Анукула переполнилось внезапным приливом нежности.

Тем не менее судья в нем спросил: “У вас есть какие-нибудь доказательства?”

Райчаран сказал: “Как могут быть какие-либо доказательства такого поступка? Одному Богу известно, что я украл твоего мальчика, и никому другому в мире.

Когда Анукул увидел, с каким рвением его жена цепляется за мальчика, он понял бесполезность требовать доказательств, разумнее было бы поверить. И потом — откуда такой старик, как Райчаран, мог взять такого мальчика? И почему его верный слуга должен обманывать его ни за что?

“Но, - сурово добавил он, - Райчаран, ты не должна оставаться здесь”.

“Куда мне идти, учитель?” - спросил Райчаран сдавленным голосом, складывая руки. “Я стар. Кто возьмет к себе в слуги старика?”

Хозяйка сказала: “Пусть он останется. Мой ребенок будет доволен. Я прощаю его”.

Но судейская совесть Анукула не позволяла ему этого. “Нет, - сказал он, - его нельзя простить за то, что он сделал”.

Райчаран поклонился до земли и сжал ноги Анукула. “Учитель, ” закричал он, “ позволь мне остаться. Это сделал не я. Это был Бог”.

Совесть Анукула была мучима сильнее, чем когда-либо, когда Райчаран попытался переложить вину на плечи Бога.

“Нет, ” сказал он, “ я не мог этого допустить. Я больше не могу тебе доверять. Вы совершили акт предательства”.

Райчаран поднялся на ноги и сказал: “Это сделал не я”.

- Тогда кто же это был? - спросил Анукул.

Райчаран ответил: “Это была моя судьба”.

Но ни один образованный человек не смог бы принять это за оправдание. Анукул оставался непреклонным.

Когда Файлна увидел, что он сын богатого магистрата, а не Райчарана, он сначала разозлился, думая, что его все это время лишали права, данного ему по рождению. Но, увидев Райчарана в бедственном положении, он великодушно сказал своему отцу: “Отец, прости его. Даже если вы не разрешите ему жить с нами, пусть у него будет небольшая ежемесячная пенсия”.

Услышав это, Райчаран больше не произнес ни слова. Он в последний раз взглянул в лицо своему сыну; он поклонился своим старым хозяину и хозяйке. Затем он вышел и смешался с бесчисленными людьми мира.

В конце месяца Анукул отправил ему немного денег в его деревню. Но деньги вернулись. Там не было никого по имени Райчаран.

OceanofPDF.com

КАРТОЧНОЕ КОРОЛЕВСТВО

OceanofPDF.com

Давным-давно в далеком море был одинокий остров, где жили Короли и Королевы, Тузы и Валеты, в Карточном Королевстве. Десятки и Девятки, Двойки и Тройки, а также все остальные участники группы тоже давным-давно обосновались там. Но это были не дваждырожденные люди, как на знаменитых Придворных Картах.

Туз, Король и Валет были тремя высшими кастами. Четвертая каста состояла из смеси младших карт. Двойки и тройки были самыми низкими из всех. Этим низшим картам никогда не разрешалось находиться в одном ряду с картами большого двора.

Поистине замечательными были правила этого островного королевства. Особый ранг каждого человека устанавливался с незапамятных времен. У каждого была своя работа, и он никогда не занимался ничем другим. Казалось, невидимая рука направляла их, куда бы они ни пошли, — в соответствии с Правилами.

Ни у кого в Карточном Королевстве не было повода задуматься: ни у кого не было необходимости приходить к какому-либо решению: ни от кого никогда не требовалось обсуждать какую-либо новую тему. Все горожане двигались вяло, без единого слова. Когда они падали, они не производили шума. Они легли на спины и уставились в небо, и каждое чопорное выражение лица было твердо зафиксировано навеки.

В Карточном королевстве царила поразительная тишина. Удовлетворение было полным во всей своей округлой целостности. Никогда не было шума или насилия. Никогда не было никакого волнения или энтузиазма.

Великий океан, напевая свою колыбельную одной непрекращающейся мелодией, убаюкивал остров тысячью нежных прикосновений белых рук своих волн. Бескрайнее небо, словно распростертые лазурные крылья задумчивой птицы-матери, окутывало остров своим пушистым оперением. Ибо на далеком горизонте темно-синяя линия обозначала другой берег. Но ни один звук ссоры или раздора не мог долететь до Карточного острова и нарушить его спокойный покой.

OceanofPDF.com

В той далекой чужой стране за морем жил молодой принц, матерью которого была скорбящая королева. Эта королева впала в немилость и жила со своим единственным сыном на берегу моря. Принц провел свое детство в одиночестве и заброшенности, сидя рядом со своей несчастной матерью, плетя сеть своих больших желаний. Он страстно желал отправиться на поиски Летающего Коня, драгоценного камня в капюшоне Кобры, Розы Небес, Волшебных Дорог или найти место, где спала Принцесса-Красавица, в замке Людоеда над тринадцатью реками и семью морями.

От Сына Торговца в школе юный принц узнал истории чужих королевств. От Сына Котвала он узнал о приключениях Двух Гениев Лампы. А когда лил дождь и небо заволакивали тучи, он садился на пороге лицом к морю и просил свою убитую горем мать: “Расскажи мне, мама, историю о какой-нибудь очень далекой стране”.

И его мать рассказывала ему бесконечную сказку, которую слышала в детстве, о чудесной стране за морем, где жила принцесса-красавица. И сердце юного принца замирало от тоски, когда он сидел на пороге, глядя на океан, слушая чудесную историю своей матери, в то время как снаружи лил дождь и небо было затянуто серыми тучами.

Однажды Сын Купца пришел к принцу и смело сказал: “Товарищ, моя учеба окончена. Сейчас я отправляюсь в путешествие искать счастья на море. Я пришел попрощаться с вами”.

Принц сказал: “Я пойду с тобой”.

И Сын Котвала также сказал: “Товарищи, верные и преданные, вы не оставите меня. Я тоже буду твоим спутником”.

Тогда юный принц сказал своей убитой горем матери: “Мама, сейчас я отправляюсь в путешествие в поисках своей удачи. Когда я вернусь еще раз, я наверняка найду какой-нибудь способ развеять всю твою печаль”.

Итак, Трое Спутников отправились в путь вместе. В гавани стояли на якоре двенадцать кораблей торговца, и Трое Спутников поднялись на борт. Дул южный ветер, и двенадцать кораблей уплыли прочь так же быстро, как желания, зародившиеся в груди принца.

На острове Раковин они наполнили один корабль раковинами. На острове Сандалового дерева они наполнили второй корабль сандаловым деревом, а на Коралловом острове они наполнили кораллами третий корабль.

Прошло четыре года, и они наполнили еще четыре корабля: один слоновой костью, другой мускусом, третий гвоздикой и третий мускатным орехом.

Но когда все эти корабли были загружены, поднялась ужасная буря. Все корабли были потоплены вместе с гвоздикой и мускатным орехом, мускусом и слоновой костью, кораллами, сандаловым деревом и раковинами. Но корабль с Тремя Спутниками налетел на островной риф, их выбросило на берег, а сам он разлетелся на куски.

Это был знаменитый Карточный Остров, где жили Туз, Король, Дама и Валет, а также Девятки, Десятки и все остальные участники — согласно Правилам.

OceanofPDF.com

III

До сих пор ничто не нарушало тишины этого острова. Ничего нового никогда не происходило. Никаких обсуждений никогда не проводилось.

И затем, внезапно, появились Три Товарища, выброшенные морем, - и начался Великий Спор. Было три основных спорных момента.

Во-первых, к какой касте должны принадлежать эти неклассифицированные незнакомцы? Должны ли они быть в одном ряду с Придворными карточками? Или они были просто людьми низшей касты, которых можно причислить к девяткам и десяткам? Нельзя привести ни одного прецедента для решения этого важного вопроса.

Во-вторых, каков был их клан? У них был более светлый оттенок Сердец, или у Треф более темный? По этому вопросу велись бесконечные споры. Вся брачная система острова с ее запутанными правилами зависела от того, насколько удачно она будет отрегулирована.

В-третьих, какую пищу они должны принимать? С кем они должны жить и спать? И должны ли их головы быть обращены на юго-запад, северо-запад или только на северо-восток? Во всем Карточном королевстве никогда раньше не обсуждался ряд столь жизненно важных проблем.

Но Трое Товарищей отчаянно проголодались. Им нужно было добыть еду тем или иным способом. Итак, пока продолжались эти дебаты с их нескончаемым молчанием и паузами, и пока тузы созывали свое собственное собрание и формировали Комитет, чтобы найти какое-нибудь устаревшее решение этого вопроса, сами Трое Товарищей ели все, что могли найти, и пили из каждого сосуда, и нарушали все правила.

Даже Двойки и Тройки были шокированы таким возмутительным поведением. Тройки сказали: “Брат Двойки, эти люди откровенно бесстыдны!” И Двойки сказали: “Брат Тройки, они, очевидно, из более низкой касты, чем мы!”

Покончив с едой, Трое Спутников отправились прогуляться по городу.

Когда они увидели грузных людей, движущихся в своих мрачных процессиях с чопорными и торжественными лицами, принц повернулся к Сыну Торговца и Сыну Котвала, запрокинул голову и оглушительно расхохотался.

По Ройял-стрит, через Эйс-сквер и вдоль Набережной Валета пробежала дрожь этого странного, неслыханного смеха, смеха, который, сам себе удивляясь, затих в бескрайнем вакууме тишины.

Сын Котвала и Сын Торговца продрогли до костей от царящей вокруг призрачной тишины. Они повернулись к принцу и сказали: “Товарищ, отпусти нас. Давай ни на минуту не будем останавливаться в этой ужасной стране призраков”.

Но принц сказал: “Товарищи, эти люди похожи на людей, поэтому я собираюсь выяснить, встряхнув их вверх ногами и снаружи, осталась ли в их жилах хоть капля теплой живой крови”.

OceanofPDF.com

Дни проходили один за другим, и безмятежное существование Острова протекало почти бесшумно. Трое Спутников не подчинялись ни правилам, ни предписаниям. Они никогда ничего не делали правильно, ни сидя, ни стоя, ни поворачиваясь кругом, ни лежа на спине. Напротив, везде, где они видели, что все это происходит в точном соответствии с Правилами, они разражались безудержным смехом. На них совершенно не произвела впечатления вечная серьезность этих вечных правил.

Однажды большие Придворные Карты достались Сыну Котвала, Сыну Купца и принцу.

“Почему, - медленно спросили они, - вы двигаетесь не по Правилам?”

Трое Спутников ответили: “Потому что таково наше Ичча (желание)”.

Великие Придворные Карты глухими, пещеристыми голосами, словно медленно пробуждаясь от векового сна, хором произнесли: “Ич-ча! И, пожалуйста, кто такой Ич-ча?”

Тогда они не могли понять, кем был Ичча, но постепенно это должен был понять весь остров.

Первый проблеск света забрезжил в их сознании, когда, наблюдая за действиями Принца, они обнаружили, что могут двигаться по прямой в направлении, противоположном тому, в котором они всегда двигались раньше. Затем они сделали еще одно поразительное открытие: у Карт была другая сторона, на которую они раньше не обращали внимания. Это было началом перемен.

Теперь, когда перемены начались, Трое Спутников смогли посвящать их все глубже и глубже в тайны Иччи. Карты постепенно осознали, что жизнь не ограничена правилами. Они начали испытывать тайное удовлетворение от царственной власти выбирать самим.

Но с этим первым ударом Иччи вся колода карт начала медленно раскачиваться, а затем упала на землю. Сцена была похожа на пробуждение какого-то огромного питона от долгого сна, когда он медленно разворачивает свои бесчисленные кольца с дрожью, которая проходит через весь его кадр.

OceanofPDF.com

До сих пор дамы Пик и треф, Бубен и Червей оставались за занавесками, их глаза рассеянно смотрели в пространство или же были устремлены в землю.

И вот, ни с того ни с сего, весенним днем Червонная королева с балкона на мгновение приподняла свои темные брови и бросила на принца единственный взгляд краешком глаза.

“Великий Боже, ” воскликнул принц, - я думал, что это все нарисованные изображения. Но я ошибаюсь. В конце концов, это женщины”.

Затем молодой принц подозвал к себе двух своих спутников и сказал задумчивым голосом: “Товарищи мои! В этих дамах есть очарование, которого я никогда раньше не замечал. Когда я увидел этот взгляд темных, сияющих глаз королевы, озарившийся новыми эмоциями, мне показалось, что это первая слабая полоска зари в только что созданном мире”.

Оба Спутника понимающе улыбнулись и сказали: “Это действительно так, принц?

И бедная Червовая королева с того дня становилась все хуже и хуже. Она начала забывать все правила поистине скандальным образом. Если, например, ее место в ряду было рядом с Валетом, она вдруг совершенно случайно оказывалась рядом с Принцем. При этом Валет с неподвижным лицом и торжественным голосом говорил: “Королева, вы совершили ошибку”.

И красные щеки бедной Червонной королевы становились еще краснее, чем когда-либо. Но принц галантно приходил ей на помощь и говорил: “Нет! Ошибки нет. С сегодняшнего дня я буду Плутом!”

Теперь случилось так, что, в то время как каждый пытался исправить неприличия провинившейся Червонной Дамы, они сами начали совершать ошибки. Короли выбили тузов локтями. Короли перепутались с Валетами. Девятки и Десятки приняли такой вид, как будто они принадлежали Большим Придворным Картам. Двойки и тройки были обнаружены тайно занявшими места, специально отведенные для четверок и пятерок. Никогда прежде не было такого замешательства.

Много весенних сезонов приходило и уходило на этом Карточном острове. Кокиль, весенняя птица, год за годом пела свою песню. Но никогда это не будоражило кровь так, как сейчас. В былые дни море пело свою неутомимую мелодию. Но тогда оно провозглашало лишь непреклонную монотонность Правила. И внезапно его волны зазвучали, выражая всем своим сверкающим светом, сияющими тенями и мириадами голосов глубочайшие стремления сердца любви!

OceanofPDF.com

Куда исчезли теперь их чопорные, округлые, правильные, самодовольные черты? Вот лицо, полное измученной любовью тоски. Вот сердце, бешено бьющееся от сожалений. Это разум, раздираемый сомнениями. Музыка и вздохи, улыбки и слезы наполняют воздух. Жизнь пульсирует, сердца разбиваются, страсти разгораются.

Каждый сейчас думает о своей внешности. и сравнивает себя с другими. Трефовый туз размышляет про себя, что Пиковый король, возможно, просто сносно хорош собой. “Но, - говорит он, - когда я иду по улице, стоит только увидеть, как взгляды людей обращаются в мою сторону”. Пиковый король говорит: “С какой стати этот Трефовый туз всегда вытягивает шею и расхаживает с важным видом, как павлин? Он воображает, что все королевы умирают от любви к нему, в то время как на самом деле... - Тут он делает паузу и разглядывает свое лицо в зеркале.

Но Королевы были хуже всех. Они стали тратить все свое время на то, чтобы разодеться в пух и прах. И Девятки стали бы их безнадежными и жалкими рабами. Но их резкие замечания друг о друге были еще более шокирующими.

Поэтому молодые люди вяло сидели на листьях под деревьями, раскинув руки и ноги в лесной тени. И юные девушки, одетые в бледно-голубые одежды, случайно забредали в ту же тень того же леса, к тем же деревьям, и отводили глаза, как будто они там никого не видели, и выглядели так, как будто они вышли и вообще ничего не увидели. И тогда один молодой человек, более дерзкий, чем остальные, в припадке безумия осмеливался приблизиться к девушке в голубом. Но по мере того, как он приближался, дар речи покидал его. Он стоял бы там косноязычный и глупый, и благоприятный момент был бы упущен.

В ветвях над головой распевали птицы кокиль. Дул озорной южный ветер; он растрепывал волосы, шептал на ухо и будоражил музыку в крови. Листья деревьев шелестели от восторга. И неумолчный шум океана заставлял все безмолвные стремления сердец мужчины и девушки вздыматься взад и вперед в разгар весеннего прилива любви.

Трое Товарищей внесли в пересохшие русла Карточного Королевства полный прилив новой жизни.

OceanofPDF.com

VII

И, хотя прилив был полным, наступила пауза, как будто поднимающиеся воды не собирались вспениться, а оставались неподвижными вечно. Не было произнесено ни слова, только осторожное продвижение вперед на один шаг и отступление на два. Все, казалось, были заняты нагромождением своих несбывшихся желаний, подобно воздушным замкам или крепостям из песка. Они были бледны и лишились дара речи, их глаза горели, губы дрожали от невысказанных тайн.

Принц увидел, в чем дело. Он созвал всех на острове и сказал: “Принесите сюда флейты и тарелки, свирели и барабаны. Давайте играть все вместе и поднимем громкие крики ликования. Ибо Червонная королева этой самой ночью собирается выбрать себе Пару!”

Итак, Десятки и Девятки начали дуть на своих флейтах и свирелях; Восьмерки и Семерки заиграли на своих саквояжах и виолах; и даже Двойки и Тройки начали бешено бить в свои барабаны.

Когда налетел этот бурный порыв музыки, он одним порывом смел все эти вздохи и уныние. А потом полился какой поток смеха и слов! Были смелые предложения и насмешливые отказы, сплетни и болтовня, шутки и веселье. Это было похоже на раскачивание, сотрясение, шелест и шелестение миллионов листьев и ветвей в глубине первобытного леса во время летнего шторма.

Но Королева Червей в розово-красном одеянии молча сидела в тени своего тайного убежища и прислушивалась к громким звукам музыки и веселья, которые доносились до нее. Она закрыла глаза и увидела свой сон о любви. А когда она открыла их, то увидела Принца, сидящего на земле перед ней и пристально смотрящего ей в лицо. И она закрыла глаза обеими руками и отпрянула, дрожа от внутреннего волнения радости.

И принц провел целый день в одиночестве, прогуливаясь по берегу бушующего моря. Он вспомнил этот испуганный взгляд, этот сжимающийся жест королевы, и его сердце сильно забилось от надежды. В ту ночь сомкнутые, ярко одетые ряды юношей и девушек с улыбающимися лицами ждали у ворот дворца. Дворцовый зал был освещен волшебными лампами и украшен весенними цветами. Медленно вошла Червонная королева, и все присутствующие встали, чтобы поприветствовать ее. С жасминовой гирляндой в руке она стояла перед принцем, опустив глаза. В своей скромной застенчивости она едва могла поднести гирлянду к шее Избранника. Но принц склонил голову, и гирлянда скользнула на место. Собрание юношей и дев ожидало ее выбора в напряженной, выжидательной тишине. И когда выбор был сделан, все огромное сборище содрогнулось от шума дикого восторга. И звук их криков был слышен во всех частях Острова и на кораблях, находящихся далеко в море. Никогда раньше в Карточном Королевстве не раздавался такой крик.

И они понесли принца и его Невесту, и усадили их на трон, и короновали их тут же, на Древнем Острове Карт.

И скорбящая королева-мать с далекого острова на другой стороне моря приплыла в новое королевство своего сына на корабле, украшенном золотом.

И граждане больше не регулируются в соответствии с Правилами, они хорошие или плохие, или и то и другое вместе, в зависимости от их Иччи.

OceanofPDF.com

ПРЕДАННЫЙ

OceanofPDF.com

В то время, когда моя непопулярность у части моих читателей достигла апогея своей славы, а мое имя стало центральной звездой журналов, сопровождаемое в космосе постоянной чередой оскорблений, я почувствовал необходимость удалиться в какое-нибудь тихое место и попытаться забыть о собственном существовании.

У меня есть загородный дом в нескольких милях от Калькутты, где я могу оставаться неизвестным и никем не тронутым. Тамошние жители до сих пор не пришли ни к какому выводу обо мне. Они знают, что я не просто отдыхающий или искатель удовольствий, потому что я никогда не нарушаю тишину деревенских ночей буйным шумом города. Они также не считают меня аскетом, потому что то немногое знакомство, которое у них есть со мной, несет в себе привкус комфорта. Для них я не путешественник, потому что, хотя я бродяга по натуре, мои блуждания по деревенским полям бесцельны. Они даже не совсем уверены, женат я или холост, потому что они никогда не видели меня с моими детьми. Итак, не имея возможности отнести меня ни к одному известному им животному или растительному царству, они давным-давно отказались от меня и флегматично оставили в покое.

Но совсем недавно я узнал, что в деревне есть один человек, который глубоко интересуется мной. Наше знакомство началось знойным июльским днем. Все утро шел дождь, и воздух все еще был влажным и тяжелым от тумана, как веки, когда закончился плач.

Я лениво наблюдал за пестрой коровой, пасущейся на высоком берегу реки. Послеполуденное солнце играло на ее лоснящейся шкуре. Простая красота этого легкого платья заставила меня лениво задуматься о намеренной трате денег человеком на создание портновских мастерских, чтобы лишить свою собственную кожу естественной одежды.

Пока я так наблюдал и лениво размышлял, подошла женщина средних лет и пала ниц передо мной, коснувшись лбом земли. В кармане ее халата было несколько букетиков цветов, один из которых она протянула мне, сложив руки. Предлагая его, она сказала мне: “Это подношение моему Богу”.

Она ушла. Я был так ошеломлен, когда она произнесла эти слова, что едва успел мельком взглянуть на нее, прежде чем она ушла. Весь инцидент был совершенно простым, но он произвел глубокое впечатление на мой разум; и когда я еще раз обернулся, чтобы посмотреть на скот в поле, жизнерадостность коровы, которая глубоко дышала, жуя сочную траву и отгоняя мух, показалась мне окутанной тайной. Мои читатели могут смеяться над моей глупостью, но мое сердце было полно обожания. Я предлагал свое поклонение чистой радости жизни, которая является жизнью самого Бога. Затем, сорвав нежный побег с мангового дерева, я собственноручно покормил им корову и, делая это, испытал удовлетворение от того, что угодил моему Богу.

На следующий год, когда я вернулся в деревню, был февраль. Холодный сезон все еще продолжался. Утреннее солнце заглядывало в мою комнату, и я был благодарен ему за его тепло. Я писал, когда пришел слуга и сказал мне, что меня хочет видеть приверженец культа Вишну. Я рассеянно попросил его отвести ее наверх и продолжил писать. Вошел Преданный и поклонился мне, коснувшись моих ног. Я обнаружил, что это была та же самая женщина, с которой я познакомился на короткое мгновение год назад.

Теперь я смог рассмотреть ее поближе. Она была уже в том возрасте, когда задаются вопросом, красива женщина или нет. Ее рост был выше обычного, и она была крепко сложена; но ее тело было слегка согнуто из-за ее постоянной позы почитания. В ее манерах не было ничего стыдливого. Самой примечательной ее чертой были два глаза. Казалось, они обладали проникающей способностью, которая могла приблизить расстояние.

Своими большими глазами она, казалось, подтолкнула меня, когда вошла.

“Что это?” - спросила она. “Зачем ты привел меня сюда, к своему трону, мой Бог? Раньше я видела тебя среди деревьев, и это было намного лучше. Это было настоящее место для встречи с тобой”.

Должно быть, она видела, как я гулял по саду, а я ее не видел. Однако последние несколько дней я страдал от простуды, и мне не разрешали выходить на улицу. Мне волей-неволей пришлось остаться дома и отдать дань уважения вечернему небу со своей террасы. После молчаливой паузы Преданный сказал мне: “О мой Бог, скажи мне несколько добрых слов”.

Я был совершенно не готов к этой резкой просьбе и ответил ей под влиянием момента:

Хороших слов я не даю и не принимаю. Я просто открываю глаза и храню молчание, и тогда я могу одновременно слышать и видеть, даже когда не произносится ни звука. Сейчас, когда я смотрю на тебя, это так же хорошо, как слушать твой голос.

Преданный пришел в сильное возбуждение, когда я заговорил, и воскликнул: “Бог говорит со мной не только Своими устами, но и всем Своим телом”.

Я сказал ей: “Когда я молчу, я могу слушать всем своим телом. Я приехал сюда из Калькутты, чтобы послушать этот звук”.

Преданный сказал: “Да, я знаю это, и поэтому я пришел сюда, чтобы посидеть рядом с тобой”.

Прежде чем уйти, она снова поклонилась мне и коснулась моих ног. Я видел, что она расстроена, потому что мои ноги были прикрыты. Она хотела, чтобы они были обнажены.

Рано утром следующего дня я вышел и сел на своей террасе на крыше. За линией деревьев на юге я мог видеть открытую местность, холодную и пустынную. Я мог наблюдать, как солнце встает над зарослями сахарного тростника на востоке, за группой деревьев на окраине деревни. Из глубокой тени этих темных деревьев внезапно появилась деревенская дорога. Она тянулась вперед, петляя к каким-то далеким деревням на горизонте, пока не терялась в сером тумане.

В то утро трудно было сказать, взошло солнце или нет. Белый туман все еще цеплялся за верхушки деревьев. Я видел Преданного, идущего сквозь размытый рассвет, словно туманный призрак утренних сумерек. Она пела свою песнь Богу и била в свои тарелки.

Наконец густая дымка рассеялась, и солнце, подобно доброму дедушке деревни, заняло свое место среди всей работы, которая велась дома и в поле.

Когда я только устроился за письменным столом, чтобы утолить голод моего редактора в Калькутте, на лестнице послышались шаги, и вошла Преданная, напевая себе под нос какую-то мелодию. и склонился передо мной. Я поднял голову от своих бумаг.

Она сказала мне: “Боже мой, вчера я приняла как священную пищу то, что осталось от твоей трапезы”.

Я был поражен и спросил ее, как она могла это сделать.

“О, - сказала она, - я ждала у вашей двери вечером, пока вы ужинали, и взяла немного еды с вашей тарелки, когда ее уносили”.

Это было для меня неожиданностью, потому что все в деревне знали, что я бывал в Европе и ел с европейцами. Я, без сомнения, был вегетарианцем, но святость моего повара не выдерживала критики, а ортодоксы считали мою пищу оскверненной.

Преданный, заметив мой знак удивления, сказал: “Боже мой, зачем мне вообще приходить к тебе, если я не могу взять твою пищу?”

Я спросил ее, что сказали бы люди ее собственной касты. Она сказала мне, что уже распространила новость по всей деревне. Представители касты покачали головами, но согласились, что она должна идти своим путем.

Я узнал, что Преданная происходила из хорошей сельской семьи, и что ее мать была состоятельной и хотела сохранить свою дочь. Но она предпочла быть нищенствующей. Я спросил ее, как она зарабатывает на жизнь. Она сказала мне, что ее последователи подарили ей участок земли, и что она ходит от двери к двери, выпрашивая еду. Она сказала мне: “Еда, которую я получаю, попрошайничая, божественна”.

После того, как я обдумал то, что она сказала, я понял, что она имела в виду. Когда мы ненадежно получаем пищу в качестве милостыни, мы вспоминаем Бога-подателя. Но когда мы регулярно получаем пищу дома, как нечто само собой разумеющееся, мы склонны считать ее своей по праву.

У меня было большое желание спросить ее о муже. Но поскольку она никогда не упоминала о нем даже косвенно, я не стал ее расспрашивать.

Очень скоро я обнаружил, что Преданный совершенно не уважал ту часть деревни, где жили представители высших каст.

“Они никогда не жертвуют, ” сказала она, “ ни единого фартинга на служение Богу; и все же у них самая большая доля Божьей милости. Но бедняки поклоняются богу и умирают с голоду”.

Я спросил ее, почему бы ей не пойти и не пожить среди этих безбожных людей и не помочь им обрести лучшую жизнь. “Это, - сказал я с некоторым воодушевлением, - было бы высшей формой божественного поклонения”.

Время от времени я слышал проповеди подобного рода, и мне самому нравится копировать их для общественного блага, когда появляется такая возможность.

Но на Преданную это нисколько не произвело впечатления. Она подняла свои большие круглые глаза, посмотрела прямо в мои и сказала:

“Ты хочешь сказать, что, поскольку Бог с грешниками, следовательно, когда ты оказываешь им какую-либо услугу, ты оказываешь это Богу? Это так?”

“Да, - ответил я, - именно это я и имею в виду”.

“Конечно, - ответила она почти нетерпеливо, - конечно, Бог с ними: иначе как бы они вообще могли продолжать жить? Но какое мне до этого дело? Моего Бога там нет. Моему Богу нельзя поклоняться среди них; потому что Я не нахожу Его там. Я ищу Его там, где могу Его найти”.

Говоря это, она поклонилась мне. На самом деле она хотела сказать вот что. Простая доктрина о вездесущности Бога нам не поможет. То, что Бог всепроникающ, - эта истина может быть всего лишь неосязаемой абстракцией и, следовательно, нереальной для нас самих. Там, где я могу видеть Его, в моей душе есть Его реальность.

Мне не нужно объяснять, что все то время, пока она изливала на меня свою преданность, она делала это по отношению ко мне не как к личности. Я был просто средством ее божественного поклонения. Не мне было ни принимать это, ни отказываться от этого, ибо это было не мое, а Божье.

Когда Преданная пришла снова, она застала меня снова занятым своими книгами и бумагами.

“ Что ты делал, ” спросила она с явной досадой, “ что мой Бог заставил тебя заниматься такой тяжелой работой? Всякий раз, когда я прихожу, я застаю тебя за чтением и письмом”.

“Бог держит своих бесполезных людей занятыми, ” ответил я, “ иначе они были бы обречены на беду. Им приходится делать все наименее необходимые вещи в жизни. Это уберегает их от неприятностей”.

Преданная сказала мне, что она не может выносить обременений, которыми день за днем я был окружен. Если она хотела увидеть меня, слуги не позволяли ей подняться прямо наверх. Если она хотела прикоснуться к моим ногам в знак поклонения, ей всегда мешали мои носки. И когда она захотела просто поговорить со мной, то обнаружила, что мои мысли затерялись в груде писем.

На этот раз, прежде чем покинуть меня, она сложила руки и сказала: “Боже мой! Сегодня утром я почувствовала твои ноги у себя на груди. О, как здорово! И они были обнажены, не прикрыты. Я долго держал их на голове в поклонении. Это наполнило все мое существо. Тогда, после этого, скажите на милость, какой смысл был в том, что я сам пришел к вам? Зачем я пришел? Милорд, скажите мне правду, разве это не было простым увлечением?”

В моей вазе на столе стояло несколько цветов. Пока она была там, садовник принес несколько новых цветов, чтобы поставить их на место. Преданный видел, как он менял их.

“ Это все? ” воскликнула она. “ Ты закончил с цветами? Тогда отдай их мне.

Она нежно держала цветы в чашечке и, наклонив голову, стала разглядывать их. После нескольких минут молчания она снова подняла голову и сказала мне: “Ты никогда не смотришь на эти цветы, поэтому они кажутся тебе несвежими. Если бы ты только заглянул в них, то твоя грамота пошла бы прахом”.

Она завязала цветы в подол своего одеяния и возложила их в позе поклонения на макушку, благоговейно приговаривая: “Позволь мне унести моего Бога с собой”.

Пока она это делала, я почувствовал, что цветы в наших комнатах не получают должной любовной заботы из наших рук. Когда мы ставим их в вазы, они больше похожи на шеренгу непослушных школьников, стоящих на форме для наказания.

Преданный пришел снова в тот же вечер и сел у моих ног на террасе крыши.

“Я раздавала эти цветы, - сказала она, - когда ходила сегодня утром от дома к дому, воспевая имя Бога. Бени, староста нашей деревни, посмеялся надо мной за мою преданность и сказал: ‘Почему ты тратишь всю свою преданность на Него? Разве ты не знаешь, что Его поносят повсюду в округе?’ Это правда, Боже мой? Это правда, что они суровы к тебе?”

На мгновение я замкнулся в себе. Для меня было шоком обнаружить, что пятна типографской краски могут простираться так далеко.

Преданный продолжал: “Бени вообразил, что может задуть пламя моей преданности одним вздохом! Но это не просто крошечное пламя: это пылающий огонь. Почему они оскорбляют тебя, боже мой?”

Я сказал: “Потому что я это заслужил. Полагаю, в своей жадности я слонялся без дела, чтобы тайно похитить сердца людей”.

Преданный сказал: “Теперь ты сам видишь, как мало стоят их сердца. Они полны яда, и это излечит тебя от твоей жадности”.

“Когда у человека, - ответил я, - в сердце живет жадность, он всегда находится на грани поражения. Сама жадность снабжает его врагов ядом”.

“Наш милосердный Бог, ” ответила она, “ бьет нас Своей собственной рукой и изгоняет весь яд. Тот, кто терпит Божьи побои до конца, спасен”.

OceanofPDF.com

В тот вечер Преданная рассказала мне историю своей жизни. Вечерние звезды взошли и сели за деревьями, когда она подошла к концу своего рассказа.

“Мой муж очень прост. Некоторые люди думают, что он простофиля; но я знаю, что те, кто понимает просто, понимают по-настоящему. В бизнесе и ведении домашнего хозяйства он мог настоять на своем. Поскольку его потребности были небольшими, а желания немногочисленными, он мог бережно распоряжаться тем, что у нас было. Он никогда не вмешивался в другие дела и не пытался их понять.

Родители моего мужа умерли задолго до того, как мы прожили в браке, и мы остались одни. Но моему мужу всегда был нужен кто-то, кто был бы рядом с ним. Мне стыдно признаться, что он испытывал ко мне своего рода благоговение и смотрел на меня как на своего начальника. Но я уверен, что он понимал все лучше меня, хотя у меня были большие способности к разговору.

“Из всех людей в мире он относился к своему Гуру Тхакуру (духовному учителю) с величайшим почтением. На самом деле это было не просто почитание, но любовь; а такая любовь, как у него, встречается редко.

“Гуру Тхакур был моложе моего мужа. О! каким красивым он был!

“Мой муж играл с ним в игры, когда тот был мальчиком; и с тех пор он посвятил свое сердце и душу этому другу своих юных дней. Тхакур знал, насколько прост мой муж, и безжалостно дразнил его.

Он и его товарищи подшучивали над ним для собственного развлечения, но он сносил все это с долготерпением.

“Когда я вступила в эту семью, Гуру Тхакур учился в Бенаресе. Раньше все его расходы оплачивал мой муж. Мне было восемнадцать лет, когда он вернулся домой, в нашу деревню.

“В пятнадцать лет у меня родился ребенок. Я была так молода, что не знала, как о нем заботиться. Я любила посплетничать и любила часами проводить время со своими деревенскими друзьями. Раньше я очень сердилась на своего мальчика, когда была вынуждена сидеть дома и нянчиться с ним. Увы! мой ребенок-Бог вошел в мою жизнь, но Его игрушки не были готовы для Него. Он пришел к сердцу матери, но сердце матери отстало. Он оставил меня в гневе, и с тех пор я ищу Его по всему миру.

“Мальчик был радостью жизни своего отца. Мое беспечное пренебрежение причиняло боль моему мужу. Но у него была немая душа. Он никогда не мог выразить свою боль.

“Самое замечательное было то, что, несмотря на мое пренебрежение, ребенок любил меня больше, чем кого-либо другого. Казалось, он боялся, что однажды я уйду и оставлю его. Поэтому, даже когда я была с ним, он наблюдал за мной с беспокойством в глазах. Я была очень мало предоставлена ему самому, и поэтому его желание быть со мной всегда было болезненно страстным. Когда я каждый день ходила к реке, он обычно волновался и протягивал свои маленькие ручки, чтобы его взяли со мной. Но гхат для купания был моим местом встреч с друзьями, и я не хотела обременять себя ребенком.

Было раннее августовское утро. Складка за складкой серые облака окутали полдень влажным липнущим одеянием. Я попросил служанку позаботиться о мальчике, пока я спущусь к реке. Когда я уходил, ребенок плакал мне вслед.

“Когда я приехала, в гате для купания никого не было. Как пловчиха я была лучшей среди всех деревенских женщин. Река была довольно полноводной из-за дождей. Я выплыл на середину ручья на некотором расстоянии от берега.

Затем я услышала крик из банка: ‘Мама!’ Я повернула голову и увидела, что мой мальчик спускается по ступенькам и зовет меня. Я крикнул ему, чтобы он остановился, но он продолжал, смеясь и зовя меня. Мои ноги и руки свело судорогой от страха. Я закрыл глаза, боясь увидеть. Когда я открыл их, там, на скользкой лестнице, смех моего мальчика исчез навсегда.

Я вернулся на берег. Я поднял его из воды. Я обняла его, моего мальчика, моего дорогого, который так часто и напрасно умолял меня взять его с собой. Теперь я взяла его на руки, но он больше не смотрел мне в глаза и не звал "Мама".

“Мое дитя-Бог пришло. Я всегда пренебрегала Им. Я когда-то заставляла Его плакать. И теперь все это пренебрежение начало биться о мое собственное сердце, удар за ударом, удар за ударом. Когда мой мальчик был со мной, я оставила его одного. Я отказалась взять его с собой. И теперь, когда он мертв, память о нем цепляется за меня и никогда не покидает.

“Один Бог знает, как страдал мой муж. Если бы он только наказал меня за мой грех, это было бы лучше для нас обоих. Но он знал только, как терпеть молча, а не как говорить.

“Когда я почти обезумела от горя, вернулся Гуру Тхакур. В прежние дни отношения между ним и моим мужем были отношениями мальчишеской дружбы. Благоговение моего мужа перед его святостью и ученостью было безграничным. Он едва мог говорить в его присутствии, настолько велико было его благоговение перед ним.

“Мой муж попросил своего Гуру попытаться утешить меня. Гуру Тхакур начал читать и объяснять мне Священные Писания. Но я не думаю, что они оказали большое влияние на мой разум. Вся их ценность для меня заключалась в голосе, который их произносил. Бог создает глоток божественной жизни глубже всего в сердце человека, чтобы тот мог пить его через человеческий голос. У Него в руках нет лучшего сосуда, чем этот; и Он Сам пьет Свой божественный напиток из того же сосуда.

Любовь и почитание моего мужа к своему Гуру наполнили наш дом, как благовония наполняют храмовую святыню. Я проявила это почитание и обрела покой. Я видел своего Бога в образе этого Гуру. Раньше он каждое утро приходил к нам обедать. Первая мысль, которая приходила мне в голову после пробуждения ото сна, была мысль о его еде как священном даре от Бога. Когда я готовила ему еду, мои пальцы пели от радости.

“Когда мой муж увидел мою преданность его Гуру, его уважение ко мне значительно возросло. Он заметил горячее желание своего Гуру объяснить мне Священные Писания. Раньше он думал, что сам никогда не сможет заслужить никакого уважения от своего Гуру из-за своей глупости; но его жена компенсировала это.

“Таким образом, счастливо прошло еще пять лет, и вся моя жизнь прошла бы так же; но под поверхностью где-то тайно происходило какое-то воровство. Я не мог этого обнаружить; но это было обнаружено Богом моего сердца. Затем настал день, когда в одно мгновение вся наша жизнь перевернулась с ног на голову.

“Это было утро в середине лета. Я возвращался домой после купания, во всей мокрой одежде, по тенистой дорожке. На повороте дороги, под манговым деревом, я встретил своего Гуру Тхакура. У него на плече было полотенце, и он повторял какие-то стихи на санскрите, собираясь принять ванну. В облепившей меня мокрой одежде мне было стыдно встречаться с ним. Я попыталась быстро пройти мимо, чтобы меня не заметили. Он назвал меня по имени.

Я замолчала, опустив глаза и уйдя в себя. Он пристально посмотрел на меня и сказал: "Как прекрасно твое тело!"

Казалось, вся вселенная птиц распевала в ветвях над головой. Все кусты на аллее, казалось, пылали цветами. Казалось, земля, небо и все остальное превратилось в буйство опьяняющей радости.

“Я не могу сказать, как я добрался домой. Я помню только, что я бросился в комнату, где мы поклоняемся Богу. Но комната казалась пустой. Только перед моими глазами плясали те же золотые искорки света, которые трепетали передо мной на той тенистой аллее, когда я возвращался с реки.

“В тот день Гуру Тхакур пришел забрать свою еду и спросил моего мужа, куда я ушла. Он искал меня, но нигде не мог найти.

“Ах! Теперь у меня уже не та земля. Тот же солнечный свет - не мой. В смятении я воззвал к своему Богу, но Он отвернулся от меня.

“День прошел, я не знаю как. Той ночью я должна была встретиться со своим мужем. Но ночь темная и тихая. Это время, когда разум моего мужа выходит наружу сияющим, как звезды в сумерках. Я слышал, как он что-то говорил в темноте, и был удивлен, обнаружив, как глубоко он это понимает.

“Иногда я поздно вечером ложусь отдохнуть из-за работы по дому. Мой муж ждет меня, сидя на полу, не ложась спать. Наши разговоры в такие моменты часто начинались с чего-нибудь о нашем Гуру.

“В ту ночь, когда перевалило за полночь, я пришла в свою комнату и обнаружила, что мой муж спит на полу. Не потревожив его, я лег на землю у его ног, повернув к нему голову. Однажды он вытянул ноги, пока спал, и ударил меня в грудь. Это было его последнее завещание.

“На следующее утро, когда мой муж проснулся, я уже сидела рядом с ним. За окном, над густой листвой джекфрутового дерева, на краю ночи появились первые бледно-красные отблески зари. Было так рано, что вороны еще не начали кричать.

Я поклонилась и коснулась лбом ног моего мужа. Он сел, вздрогнув, словно очнувшись ото сна, и с изумлением посмотрел мне в лицо. Я сказал:

“Я принял решение. Я должен покинуть этот мир. Я больше не могу принадлежать тебе. Я должен покинуть твой дом.

“Возможно, мой муж думал, что он все еще спит. Он не сказал ни слова.

‘ Ах! услышь меня! Я умолял с бесконечной болью. ‘ Услышь меня и пойми! Ты должен жениться на другой жене. Я должен откланяться.

“Мой муж сказал: ‘Что за все эти дикие, безумные разговоры? Кто советует тебе покинуть мир?"

“Я сказал: "Мой Гуру Тхакур".

Мой муж выглядел сбитым с толку. ‘Гуру Тхакур!’ - воскликнул он. "Когда он дал тебе этот совет?"

“Вчера утром, - ответил я, - когда встретил его на обратном пути с реки".

Его голос слегка дрожал. Он повернулся, посмотрел мне в лицо и спросил: "Почему он дал тебе такое распоряжение?"

“Я не знаю", - ответил я. ‘Спросите его! Он скажет вам сам, если сможет".

“Мой муж сказал: ‘Можно покинуть мир, даже продолжая в нем жить. Тебе не нужно покидать мой дом. Я поговорю об этом со своим Гуру".

‘Твой Гуру, - сказал я, - может принять твое прошение, но мое сердце никогда не даст согласия. Я должен покинуть твой дом. Отныне мир для меня больше не существует".

Мой муж хранил молчание, и мы сидели на полу в темноте. Когда рассвело, он сказал мне: "Давай мы оба придем к нему".

Я сложил руки на груди и сказал: “Я никогда больше не встречусь с ним".

Он посмотрел мне в лицо. Я опустила глаза. Он больше ничего не сказал. Я знала, что каким-то образом он заглянул в мои мысли и понял, что там было. В этом моем мире были только двое, кто любил меня больше всех — мой мальчик и мой муж. Эта любовь была моим Богом, и поэтому она не терпела лжи. Один из этих двоих бросил меня, и я бросил другого. Теперь я должен знать правду, и только правду”.

Она коснулась земли у моих ног, встала, поклонилась мне и ушла.

OceanofPDF.com

миссия

OceanofPDF.com

КОГДА я была очень молодой женой, я родила мертвого ребенка и сама была близка к смерти. Я очень медленно восстанавливал силы, и мое зрение становилось все слабее и слабее.

Мой муж в то время изучал медицину. Он не был совсем уж огорчен возможностью проверить свои медицинские знания на мне. Поэтому он сам начал лечить мои глаза.

Мой старший брат готовился к экзамену по юриспруденции. Однажды он пришел навестить меня и был встревожен моим состоянием.

“Что ты делаешь?” - спросил он моего мужа. “ Ты портишь глаза Кумо. Вам следует немедленно обратиться к хорошему врачу.

Мой муж раздраженно сказал: “Почему! что может сделать хороший врач больше, чем я? Случай довольно простой, и все средства правовой защиты хорошо известны”.

Папа ответил с презрением: “Я полагаю, ты думаешь, что нет никакой разницы между тобой и профессором в твоем собственном медицинском колледже”.

Мой муж сердито ответил: “Если ты когда-нибудь женишься и возникнет спор о собственности твоей жены, ты не воспользуешься моим советом по юриспруденции. Почему же тогда вы сейчас приходите давать мне советы по Медицине?”

Пока они ссорились, я говорил себе, что бедная трава всегда страдает больше всего, когда два короля вступают в войну. Между этими двумя шел спор, и мне пришлось принять на себя основную тяжесть.

Мне также казалось очень несправедливым, что, когда моя семья выдала меня замуж, они должны были вмешиваться впоследствии. В конце концов, мое удовольствие и боль - забота моего мужа, а не их.

С того дня связь между моим мужем и папой была натянутой только из-за пустяка с моими глазами.

К моему удивлению, однажды днем, когда моего мужа не было дома, папа привел ко мне врача. Он очень тщательно осмотрел мои глаза и выглядел серьезным. Он сказал, что дальнейшее пренебрежение будет опасным. Он выписал рецепт, и папа сразу же послал за лекарством. Когда незнакомый доктор ушел, я умоляла своего папу не вмешиваться. Я был уверен, что тайные визиты врача принесут только зло.

Я сам удивился, что набрался смелости так разговаривать со своим братом. До сих пор я всегда его боялся. Я уверен также, что папа был удивлен моей смелостью. Некоторое время он молчал, а затем сказал мне: “Очень хорошо, Кумо. Я больше не буду вызывать врача. Но когда придет лекарство, ты должен будешь его принять”.

После этого папа ушел. Лекарство купили в аптеке. Я взял это — пузырьки, порошки, рецепты и все остальное — и выбросил в колодец!

Моего мужа раздражало вмешательство папы, и он начал лечить мои глаза с большим усердием, чем когда-либо. Он перепробовал всевозможные средства. Я перевязала себе глаза, как он мне сказал, надела его цветные очки, закапала его капли, приняла все его порошки. Я даже выпила рыбий жир, который он мне дал, хотя мой желудок воспротивился этому.

Каждый раз, возвращаясь из больницы, он с тревогой спрашивал меня, как я себя чувствую, и я отвечала: “О! намного лучше”. Действительно, я стал экспертом по самообману. Когда я обнаруживала, что слезотечение в моих глазах все еще увеличивается, я утешала себя мыслью, что это хорошо - избавиться от такого количества вредной жидкости; и когда поток воды в моих глазах уменьшался, я была в восторге от мастерства моего мужа.

Но через некоторое время агония стала невыносимой. Мое зрение ухудшилось, и у меня были постоянные головные боли днем и ночью. Я видела, как сильно встревожился мой муж. По его поведению я поняла, что он искал предлог вызвать врача. Поэтому я намекнул, что, возможно, было бы неплохо вызвать кого-нибудь из них.

Я видел, что он испытал огромное облегчение. В тот же день он вызвал английского врача. Я не знаю, о чем они говорили, но я поняла, что сахиб очень резко разговаривал с моим мужем.

Он некоторое время молчал после ухода доктора. Я взяла его за руки и сказала: “Какой невоспитанный грубиян! Почему ты не вызвал индийского врача? Это было бы намного лучше. Ты думаешь, этот человек лучше тебя знает о моих глазах?”

Мой муж на мгновение замолчал, а затем сказал прерывающимся голосом: “Кумо, твои глаза нужно прооперировать”.

Я притворился, что злюсь на него за то, что он так долго скрывал от меня этот факт.

“Вот, вы знали это все время, - сказал я, “ и все же вы ничего не сказали об этом! Неужели ты думаешь, что я такой младенец, чтобы бояться операции?”

При этих словах к нему вернулось хорошее настроение: “Очень немногие люди, - сказал он, - достаточно героичны, чтобы без колебаний готовиться к операции”.

Я рассмеялся над ним: “Да, это так. Мужчины героичны только перед своими женами!”

Он серьезно посмотрел на меня и сказал: “Вы совершенно правы. Мы, мужчины, ужасно тщеславны”.

Я рассмеялась над его серьезностью: “Ты уверен, что сможешь превзойти нас, женщин, даже в тщеславии?”

Когда пришел папа, я отвела его в сторонку: “Папа, то лечение, которое рекомендовал твой врач, принесло бы мне огромную пользу; только, к сожалению, я приняла смесь за лосьон. И с того дня, как я совершил ошибку, моим глазам стало неуклонно хуже, и теперь необходима операция ”.

Папа сказал мне: “Ты лечилась у своего мужа, и именно поэтому я перестал навещать тебя”.

“Нет”, - ответил я. “На самом деле, я тайно лечил себя в соответствии с указаниями вашего врача”.

О! какую ложь приходится говорить нам, женщинам! Когда мы матери, мы лжем, чтобы успокоить наших детей; а когда мы жены, мы лжем, чтобы успокоить отцов наших детей. Мы никогда не будем свободны от этой необходимости.

Мой обман привел к улучшению отношений между моим мужем и папой. Папа винил себя за то, что попросил меня хранить тайну от моего мужа, и мой муж сожалел, что сразу не последовал совету моего брата.

Наконец, с согласия обоих, приехал английский врач и прооперировал мой левый глаз. Этот глаз, однако, был слишком слаб, чтобы выдержать такое напряжение; и последний мерцающий огонек погас. Затем другой глаз постепенно растворился во тьме.

Однажды мой муж подошел к моей постели. “Я больше не могу демонстрировать это перед тобой, - сказал он. - Кумо, это я испортил тебе глаза”.

Я почувствовал, что его голос задыхается от слез, и поэтому я взял его правую руку обеими руками и сказал: “Почему? ты поступил именно так, как было правильно. Вы имели дело только с тем, что было вашим собственным. Только представьте, если бы пришел какой-нибудь незнакомый врач и лишил меня зрения. Какое утешение я мог бы тогда получить? Но теперь я чувствую, что все произошло к лучшему; и мое величайшее утешение - знать, что именно от ваших рук я потерял свои глаза. Когда Рамчандре показалось, что одного лотоса слишком мало для поклонения Богу, он предложил оба своих глаза вместо лотоса. И я посвятил свои глаза моему Богу. С этого момента, всякий раз, когда ты видишь что-то, что доставляет тебе радость, ты должен описать это мне; и я буду питаться твоими словами как священным даром, оставшимся после твоего видения ”.

Я, конечно, не имею в виду, что сказал все это тут же, потому что невозможно говорить такие вещи сгоряча. Но раньше я днями напролет обдумывал подобные слова. И когда я был очень подавлен, или если в какой-то момент свет моей преданности тускнел, и я жалел о своей злой судьбе, тогда я заставлял свой ум произносить эти предложения одно за другим, как ребенок повторяет рассказанную историю. И вот я снова смог вдохнуть более безмятежный воздух мира и любви.

Во время нашего разговора я сказала достаточно, чтобы показать своему мужу, что у меня на сердце.

“Кумо, - сказал он мне, - зло, которое я причинил по своей глупости, никогда не исправить. Но я могу сделать одну вещь. Я всегда смогу оставаться рядом с тобой и постараться восполнить твой недостаток видения настолько, насколько это в моих силах ”.

“ Нет, ” сказал я. “ Так не пойдет. Я не стану просить вас превратить ваш дом в больницу для слепых. Остается только одно — ты должна снова выйти замуж”.

Когда я попытался объяснить ему, что это было необходимо, мой голос немного дрогнул. Я кашлянул и попытался скрыть свое волнение, но он разразился словами:

“Кумо, я знаю, что я дурак, хвастун и все такое, но я не злодей! Если я когда-нибудь снова женюсь, клянусь. ты — я клянусь тебе самой торжественной клятвой богом моей семьи, Гопинатхом, — пусть этот самый ненавистный из всех грехов, грех отцеубийства, падет на мою голову!”

Ах! Я никогда, ни за что не должна была позволять ему произносить эту ужасную клятву. Но слезы душили мой голос, и я не могла вымолвить ни слова от невыносимой радости. Я зарылась слепым лицом в подушки и рыдала, и снова рыдала. Наконец, когда первый поток моих слез иссяк, я притянула его голову к своей груди.

“Ах! - сказал я. ” Зачем ты дала такую ужасную клятву? Ты думаешь, я просил тебя снова выйти замуж ради твоего собственного низменного удовольствия? Нет! Я думал о себе, потому что она могла бы оказать те услуги, которые я должен был оказать тебе, когда прозрел”.

“ Услуги! ” сказал он. - услуги! Это могут делать слуги. Неужели ты думаешь, что я настолько безумен, чтобы привести рабыню в свой дом и предложить ей разделить трон с моей Богиней?

Произнося слово “Богиня”, он взял мое лицо в ладони и запечатлел поцелуй между бровями. В этот момент открылся третий глаз божественной мудрости, и он поцеловал меня, и, воистину, я получил посвящение.

Я сказал про себя: “Это хорошо. Я больше не в состоянии служить ему в низшем мире домашних забот. Но я поднимусь в высшую область. Я ниспошлю благословения свыше. Больше никакой лжи! Для меня больше никаких обманов! Вся мелочность и лицемерие моей прежней жизни будут изгнаны навсегда!”

В тот день, на протяжении всего дня, я чувствовал, что внутри меня происходит конфликт. Радость от мысли, что после этой торжественной клятвы мой муж не сможет снова жениться, пустила глубокие корни в моем сердце, и я не могла их вырвать. Но новая Богиня, занявшая свой новый трон во мне, сказала: “Возможно, придет время, когда твоему мужу будет полезно нарушить свою клятву и жениться снова”. Но женщина, которая была внутри меня, сказала: “Может быть, и так; но все равно клятва есть клятва, и выхода нет”. Богиня, которая была внутри меня, ответила: “Это не причина, по которой ты должна ликовать по этому поводу”. Но женщина, которая была внутри меня, ответила: “То, что ты говоришь, без сомнения, чистая правда; тем не менее он дал свою клятву”. И та же история повторялась снова и снова. Наконец Богиня молча нахмурилась, и тьма ужасного страха опустилась на меня.

Мой раскаявшийся муж не позволял слугам выполнять мою работу; он должен был делать все сам. Сначала мне доставляло безграничное удовольствие зависеть от него в каждой мелочи. Это был способ удержать его рядом со мной, и мое желание иметь его рядом с собой стало сильным с тех пор, как я ослеп. Той доли его присутствия, которой лишились мои глаза, жаждали другие мои чувства. Когда его не было рядом со мной, я чувствовала себя так, словно повисла в воздухе и потеряла контроль над всеми осязаемыми вещами.

Раньше, когда мой муж поздно возвращался из больницы, я обычно открывала окно и смотрела на дорогу. Эта дорога была связующим звеном, соединявшим его мир с моим. Теперь, когда я потеряла эту связь из-за своей слепоты, все мое тело устремилось на его поиски. Мост, соединявший нас, рухнул, и теперь передо мной была непреодолимая пропасть. Когда он покинул меня, пропасть, казалось, широко разверзлась. Я мог только ждать того времени, когда он снова переправится со своего берега на мой.

Но такая сильная тоска и такая абсолютная зависимость никогда не могут быть хорошими. По совести говоря, жена - это достаточное бремя для мужчины, и вдобавок к этому бремя этой слепоты делало его жизнь невыносимой. Я поклялась, что буду страдать в одиночестве и никогда не закутаю своего мужа в складки своей всепроникающей тьмы.

За невероятно короткий промежуток времени мне удалось приучить себя выполнять все свои домашние обязанности с помощью осязания, звука и обоняния. На самом деле, вскоре я обнаружил, что могу работать с большим мастерством, чем раньше. Поскольку зрение часто скорее отвлекает, чем помогает нам. И так случилось, что, когда мои блуждающие глаза больше не могли выполнять свою работу, все остальные чувства спокойно и полно приступили к своим обязанностям.

Когда я приобрела опыт благодаря постоянной практике, я больше не позволяла своему мужу выполнять за меня домашние обязанности. Сначала он горько жаловался, что я лишаю его епитимьи.

Это меня не убедило. Что бы он ни говорил, я чувствовал, что он испытал настоящее облегчение, когда с домашними обязанностями было покончено. Ежедневное служение слепой жене никогда не может составить жизни мужчины.

OceanofPDF.com

Мой муж, наконец, закончил медицинские курсы. Он уехал из Калькутты в маленький городок, чтобы практиковать как врач. Там, в деревне, я с радостью почувствовал, несмотря на всю свою слепоту, что снова оказался в объятиях своей матери. Я уехал из деревни, где родился, в Калькутту, когда мне было восемь лет. С тех пор прошло десять лет, и в большом городе память о моем деревенском доме потускнела. Пока у меня было зрение, Калькутта с ее напряженной жизнью скрывала от меня воспоминания о моих ранних днях. Но когда я потерял зрение, я впервые понял, что Калькутта привлекает только глаза: она не может заполнить разум. И теперь, в моей слепоте, сцены моего детства снова засияли, подобно звездам, которые одна за другой появляются на вечернем небе в конце дня.

Было начало ноября, когда мы выехали из Калькутты в Харсингпур. Это место было для меня новым, но ароматы и звуки сельской местности окружали и обнимали меня. Свежий утренний ветерок, дующий с только что вспаханной земли, сладкий и нежный запах цветущей горчицы, звучащая вдалеке флейта мальчика-пастушка, даже скрип повозки, запряженной волами, когда она тряслась по разбитой деревенской дороге, наполнили мой мир восторгом. Воспоминание о моей прошлой жизни, со всем ее невыразимым ароматом и звуками, стало для меня живым подарком, и мои слепые глаза не могли сказать мне, что я был неправ. Я вернулся назад и заново прожил свое детство. Отсутствовало только одно: моей матери не было со мной.

Я мог видеть свой дом с большими деревьями пипул, растущими по краю деревенского бассейна. Я мысленно представила себе свою старую бабушку, сидящую на земле с распущенными тонкими прядями волос, греющую спину на солнце и лепящую маленькие круглые чечевичные шарики, которые нужно высушить и использовать для приготовления пищи. Но почему-то я не мог вспомнить песни, которые она обычно напевала себе под нос своим слабым и дрожащим голосом. Вечером, всякий раз, когда я слышал мычание скота, я почти видел фигуру моей матери, обходящей сараи с зажженной лампой в руке. Запах мокрого корма и едкий дым костра из соломы проникали в самое мое сердце. И вдалеке мне показалось, что я слышу звон храмового колокола, донесенный ветерком с берега реки.

Калькутта, со всей ее суматохой и сплетнями, сковывает сердце. Там все прекрасные обязанности жизни теряют свою свежесть и невинность. Я помню, как однажды пришел мой друг и сказал мне: “Кумо, почему ты не сердишься? Если бы мой муж относился ко мне так, как вы, я бы никогда больше не увидела его лица”.

Она пыталась вызвать у меня возмущение, потому что он так долго вызывал врача.

“ Моя слепота, - сказал я, - сама по себе была достаточным злом. Почему я должна усугублять ситуацию, позволяя расти ненависти к моему мужу?”

Моя подруга с большим презрением покачала головой, услышав такие старомодные речи из уст простой девчонки. Она с презрением ушла. Но каким бы ни был мой ответ в то время, такие слова, как эти, оставили свой яд; и яд никогда полностью не покидал душу, когда однажды они были произнесены.

Итак, вы видите, что Калькутта с ее нескончаемыми сплетнями действительно ожесточает сердца. Но когда я вернулся в деревню, все мои прежние надежды и веры, все, чему я был верен в детстве, снова стали свежими и яркими. Бог пришел ко мне и наполнил мое сердце и мой мир. Я поклонился Ему и сказал:

“Хорошо, что Ты забрал мои глаза. Ты со мной”.

Ах! Но я сказал больше, чем следовало. Было самонадеянностью говорить: “Ты со мной”. Все, что мы можем сказать, это: “Я должен быть верен Тебе”. Даже когда у нас ничего не осталось, мы все равно должны продолжать жить.

OceanofPDF.com

III

Мы провели вместе несколько счастливых месяцев. Мой муж приобрел некоторую репутацию в своей профессии врача. А вместе с этим пришли и деньги.

Но в деньгах есть своя загвоздка. Я не могу указать на какое-то одно событие, но, поскольку слепые обладают более острым восприятием, чем другие люди, я смогла заметить перемену, произошедшую с моим мужем вместе с увеличением богатства.

В молодости у него было обостренное чувство справедливости, и он часто рассказывал мне о своем большом желании помогать бедным, когда однажды обзавелся собственной практикой. Он испытывал благородное презрение к тем в своей профессии, кто не пощупал пульс бедного пациента, прежде чем забрать свой гонорар. Но теперь я заметил разницу. Он стал странно жестким. Однажды, когда пришла бедная женщина и умоляла его из милосердия спасти жизнь ее единственному ребенку, он наотрез отказался. И когда я сам умолял его помочь ей, он выполнял свою работу небрежно.

Пока мы были менее богаты, моему мужу не нравилась излишняя практичность в денежных вопросах. В таких вещах он был безупречно честен. Но поскольку у него был крупный счет в банке, он часто часами просиживал взаперти с каким-нибудь проходимцем-агентом арендодателя, преследуя цели, которые явно не сулили ничего хорошего.

Куда его занесло? Что стало с этим моим мужем, с мужем, которого я знала до того, как ослепла; с мужем, который поцеловал меня в тот день между бровей и вознес на трон Богини? Те, кого внезапный порыв страсти повергает в прах, могут снова восстать с новым сильным импульсом добра. Но те, кто день за днем иссякает до самых нитей своего нравственного существа; те, кто каким—то внешним паразитическим наростом медленно подавляет внутреннюю жизнь, - такие люди однажды достигают омертвения, не знающего исцеления.

Разлука, вызванная слепотой, - это всего лишь физическая мелочь. Но, ах! я задыхаюсь, обнаружив, что его больше нет со мной, там, где он стоял со мной в тот час, когда мы оба знали, что я слепа. Это действительно разлука!

Я, со свежей любовью и несломленной верой, укрылся во внутреннем святилище моего сердца. Но мой муж покинул прохладную тень тех вещей, которые не имеют возраста и неувядаемости. Он быстро исчезает в бесплодной, безводной пустыне в своей безумной жажде золота.

Иногда у меня возникает подозрение, что все не так плохо, как кажется: возможно, я преувеличиваю, потому что слеп. Возможно, если бы мое зрение не было повреждено, я бы принял мир таким, каким я его нашел. Во всяком случае, именно в таком свете мой муж смотрел на все мои настроения и фантазии.

Однажды в наш дом пришел старый мусульманин. Он попросил моего мужа навестить его маленькую внучку. Я слышал, как старик сказал: “Бабу, я бедный человек, но пойдем со мной, и Аллах сделает тебе добро”. Мой муж холодно ответил: “То, что сделает Аллах, делу не поможет; я хочу знать, что ты можешь для меня сделать”.

Услышав это, я мысленно удивился, почему Бог не сделал меня не только слепым, но и глухим. Старик глубоко вздохнул и ушел. Я послал свою горничную за ним в мою комнату. Я встретил его у дверей внутренних покоев и сунул ему в руку немного денег.

“Пожалуйста, примите это от меня, ” сказал я, “ для вашей маленькой внучки и позовите надежного врача, чтобы он присмотрел за ней. И... помолись за моего мужа”.

Но весь тот день я вообще не мог принимать пищу. Днем, когда мой муж проснулся, он спросил меня: “Почему ты такая бледная?”

Я собирался сказать, как обычно делал в прошлом:

“О! Это пустяки”; но те дни обмана прошли, и я поговорила с ним откровенно.

“Я несколько дней не решался, ” сказал я,“ сказать тебе что-нибудь. Было трудно придумать, что именно я хотел сказать. Возможно, даже сейчас я не смогу объяснить, что было у меня на уме. Но я уверен, ты знаешь, что произошло. Наши жизни разошлись ”.

Мой муж натянуто рассмеялся и сказал: “Перемены - это закон природы”.

Я сказал ему: “Я знаю это. Но есть некоторые вещи, которые вечны”.

Затем он стал серьезным.

“Есть много женщин, - сказал он, - у которых есть настоящая причина для печали. Есть такие, чьи мужья не зарабатывают денег. Есть и другие, чьи мужья их не любят. Но ты делаешь себя несчастной вообще ни из-за чего”.

Тогда мне стало ясно, что сама моя слепота наделила меня способностью видеть мир, который неподвластен никаким изменениям. Да! Это правда. Я не такая, как другие женщины. И мой муж никогда не поймет меня.

OceanofPDF.com

Какое-то время наши жизни вдвоем текли своей унылой рутиной. Затем в монотонности наступил перерыв. К нам в гости приехала тетя моего мужа.

Первое, что она выпалила после нашего первого приветствия, было следующее: “Что ж, Кумо, очень жаль, что ты ослепла; но почему ты навязываешь свое собственное несчастье своему мужу? Ты должна заставить его жениться на другой жене.

Повисла неловкая пауза. Если бы мой муж только сказал что-нибудь в шутку или рассмеялся ей в лицо, все было бы кончено. Но он запинался, колебался и наконец сказал нервным, глупым тоном: “Ты действительно так думаешь? Правда, тетя, тебе не следует так говорить”.

Его тетя обратилась ко мне. - Я была неправа, Кумо?

Я рассмеялся глухим смехом.

“ Не лучше ли вам, - сказал я, - посоветоваться с кем-нибудь более компетентным, чтобы принять решение? Карманник никогда не спрашивает разрешения у человека, в карман которого он собирается залезть”.

“Ты совершенно прав”, - вежливо ответила она. “Абинаш, мой дорогой, давай проведем наше небольшое совещание наедине. Что ты на это скажешь?

Через несколько дней мой муж спросил ее в моем присутствии, не знает ли она какой-нибудь девушки из приличной семьи, которая могла бы прийти и помочь мне по хозяйству. Он прекрасно знал, что мне не нужна помощь. Я промолчал.

“О! здесь их целая куча”, - ответила его тетя. “ У моего кузена есть дочь, которая как раз достигла брачного возраста, и она такая милая девушка, какой только можно пожелать. Ее народ был бы только рад заполучить тебя в мужья.

У него снова вырвался тот натянутый, неуверенный смешок, и он сказал: “Но я никогда не упоминал о браке”.

“Как ты мог ожидать, - спросила его тетя, - что девушка из приличной семьи приедет и будет жить в твоем доме незамужней?”

Ему пришлось признать, что это разумно, и он нервно промолчал.

После того, как он ушел, я стояла одна за закрытыми дверями своей слепоты, взывала к своему Богу и молилась: “О Боже, спаси моего мужа”.

Когда несколько дней спустя я выходил из домашнего святилища после утреннего богослужения, его тетя тепло взяла меня за обе руки.

“Кумо, вот девушка, - сказала она, - о которой мы говорили на днях. Ее зовут Хемангини. Она будет рада познакомиться с тобой. Хемо, подойди сюда и будь представлен своей сестре.

В тот же момент в комнату вошел мой муж. Он изобразил удивление, увидев незнакомую девушку, и уже собирался удалиться. Но его тетя сказала: “Абинаш, мой дорогой, зачем ты убегаешь? В этом нет необходимости. Вот дочь моего двоюродного брата, Хемангини, пришла навестить тебя. Хемо, поклонись ему.

Словно застигнутый врасплох, он начал засыпать тетю вопросами о том, когда, почему и как появился новоприбывший.

Я увидел всю пустоту происходящего, взял Хеманджини за руку и повел ее в свою комнату. Я нежно погладил ее по лицу, рукам и волосам и обнаружил, что ей около пятнадцати лет, и она очень красива.

Когда я потрогал ее лицо, она вдруг расхохоталась и сказала: “Почему! что ты делаешь? Ты меня гипнотизируешь?”

Ее сладкий звонкий смех в одно мгновение рассеял все темные тучи, стоявшие между нами. Я обнял ее правой рукой за шею.

- Дорогая, - сказал я, - я пытаюсь увидеть тебя. - И снова левой рукой погладил ее нежное лицо.

“ Пытаешься меня увидеть? ” спросила она с новым взрывом смеха. “Неужели я похожа на кабачок, выращенный в твоем саду, и ты хочешь потрогать меня со всех сторон, чтобы увидеть, какая я мягкая?”

Я вдруг вспомнил, что она не знала, что я потерял зрение. “Сестра, я слеп”, - сказал я.

Она молчала. Я чувствовал, как ее большие юные глаза, полные любопытства, всматриваются в мое лицо. Я знал, что они полны жалости. Затем она задумалась и, немного помолчав, сказала:

“ О! Теперь я понимаю. Именно по этой причине ваш муж пригласил свою тетю приехать и погостить здесь.

“Нет!” Я ответил: “Вы совершенно ошибаетесь. Он не просил ее приходить. Она пришла по собственной воле”.

Хеманджини разразилась взрывом смеха. “Это так похоже на мою тетю”, - сказала она. “О! разве не мило с ее стороны было прийти без приглашения? Но теперь, когда она приехала, могу вас уверить, вы не заставите ее переезжать еще какое-то время!“

Затем она сделала паузу и выглядела озадаченной.

“Но почему отец послал меня?” - спросила она. “Ты можешь мне это сказать?”

Пока мы разговаривали, тетя вошла в комнату. Хеманджини спросил ее: “Когда ты думаешь вернуться, тетя?”

Тетя выглядела очень расстроенной.

“ Что за вопрос! - сказала она. - Я никогда не видела такого беспокойного человека, как ты. Мы только приехали, а ты спрашиваешь, когда мы собираемся возвращаться!”

“Для вас все это очень хорошо, ” сказал Хеманджини, “ потому что этот дом принадлежит вашим близким родственникам. Но как насчет меня? Говорю тебе прямо, я не могу здесь останавливаться”. А потом она взяла меня за руку и спросила: “Что ты думаешь, дорогой?”

Я прижал ее к своему сердцу, но ничего не сказал. Тетя была в большом затруднении. Она чувствовала, что ситуация выходит из-под ее контроля, поэтому предложила им с племянницей вместе пойти искупаться.

“ Нет! мы пойдем вдвоем, - сказала Хеманджини, прижимаясь ко мне. Тетя сдалась, опасаясь сопротивления, если та попытается утащить ее.

Спускаясь к реке, Хемангини спросила меня: “Почему у тебя нет детей?”

Я был поражен ее вопросом и ответил: “Откуда я могу знать? Мой Бог не дал мне ни одного. Вот в чем причина”.

“ Нет! Причина не в этом, ” быстро сказал Хеманджини. “ Ты, должно быть, совершил какой-то грех. Посмотри на мою тетю. У нее нет детей. Должно быть, это потому, что в ее сердце есть какая-то порочность. Но какая порочность в твоем сердце?”

Эти слова ранили меня. Я не могу предложить решения проблемы зла. Я глубоко вздохнул и сказал в тишине своей души: “Боже мой! Ты знаешь причину.

“Боже милостивый, ” воскликнул Хеманджини, “ о чем ты вздыхаешь? Никто никогда не принимает меня всерьез”.

И ее смех разнесся над рекой.

OceanofPDF.com

После этого я узнала, что моему мужу постоянно мешали выполнять профессиональные обязанности. Он отказывался от всех звонков на расстоянии и спешил уйти от своих пациентов, даже когда они были совсем рядом.

Раньше он мог входить во внутренние покои только во время дневных трапез и ночью. Но теперь, напрасно беспокоясь о комфорте своей тети, он начал навещать ее в любое время дня. Я сразу понял, что он пришел в ее комнату, когда услышал, как она кричит, чтобы Хеманджини принес стакан воды. Сначала девушка делала то, что ей говорили, но позже она вообще отказалась.

Тогда тетя звала ласковым голосом: “Хемо! Хемо! Хемангини”. Но девушка цеплялась за меня в порыве жалости. Чувство страха и печали заставляло ее молчать. Иногда она жалась ко мне, как загнанный зверь, который едва ли знал, что его ждет.

Примерно в это же время мой брат приехал из Калькутты, чтобы навестить меня. Я знал, какой острой была его наблюдательность и каким суровым судьей он был. Я боялась, что моего мужа привлекут к его защите и мне придется предстать перед судом. Поэтому я попыталась скрыть истинное положение дел за маской шумной жизнерадостности. Но, боюсь, я перестарался: для меня это было неестественно.

Мой муж начал откровенно ерзать и спросил, как долго мой брат собирается остаться. Наконец его нетерпение стало почти оскорбительным, и моему брату ничего не оставалось, как уйти. Перед уходом он положил руку мне на голову и некоторое время держал ее так. Я заметил, что его рука дрожала, а из глаз скатилась слеза, когда он молча благословлял меня.

Я хорошо помню, что это был апрельский вечер и базарный день. Люди, пришедшие в город, возвращались домой с рынка. В воздухе чувствовалась надвигающаяся буря; запах мокрой земли и сырости в ветре были всепроникающими. Я никогда не держу зажженную лампу в своей спальне, когда остаюсь одна, чтобы моя одежда не загорелась или не произошел какой-нибудь несчастный случай. Я сидел на полу в своей темной комнате и взывал к Богу моего слепого мира.

“О мой Господь, ” воскликнул я, “ Твое лицо скрыто. Я не могу видеть. Я слеп. Я крепко держу этот сломанный руль сердца, пока мои руки не начинают кровоточить. Волны стали слишком сильными для меня. Как долго ты будешь испытывать меня, Боже мой, как долго?”

Я положила голову на спинку кровати и начала рыдать. Делая это, я почувствовала, что спинка кровати немного сдвинулась. В следующее мгновение Хеманджини была рядом со мной. Она прильнула к моей шее и молча вытерла мои слезы. Я не знаю, почему она ждала в тот вечер во внутренней комнате и почему лежала там одна в сумерках. Она не задала мне ни одного вопроса. Она не сказала ни слова. Она просто положила свою прохладную руку мне на лоб, поцеловала и ушла.

На следующее утро Хеманджини сказала своей тете в моем присутствии: “Если ты хочешь остаться, ты можешь. Но я этого не делаю. Я уезжаю домой с нашей семейной прислугой.

Тетя сказала, что ей нет необходимости ехать одной, потому что она тоже уезжает. Затем, улыбаясь и жеманничая, она достала из плюшевого футляра кольцо, украшенное жемчугом.

“Посмотри, Хемо, “ сказала она, - какое красивое кольцо принес тебе мой Абинаш”. Хемангини выхватил кольцо у нее из рук. “Смотри, тетя, - быстро ответила она, - только посмотри, как великолепно я целюсь”. И она бросила кольцо в аквариум за окном.

Тетя, охваченная тревогой, досадой и удивлением, ощетинилась, как еж. Она повернулась ко мне и взяла за руку.

“Кумо, ” повторяла она снова и снова, “ не говори Абинашу ни слова об этом детском уродстве. Он был бы ужасно раздосадован.

Я заверил ее, что ей не нужно бояться. Из моих уст до него не дойдет ни слова об этом.

На следующий день перед отъездом домой Хеманджини обняла меня и сказала: “Дорогая, помни обо мне, не забывай меня”.

Я снова и снова гладил ее лицо пальцами и говорил: “Сестра, у слепых долгая память”.

Я притянул ее голову к себе и поцеловал в волосы и лоб. Мой мир внезапно стал серым. Вся красота, смех и нежная юность. который прижимался так близко ко мне, исчез, когда Хемангини ушел. Я бродил ощупью, раскинув руки, пытаясь выяснить, что осталось в моем покинутом мире.

Позже пришел мой муж. Теперь, когда они ушли, он изобразил огромное облегчение, но это было наигранно и пусто. Он притворился, что визит тети оторвал его от работы.

До сих пор между мной и моим мужем был только один барьер слепоты. Теперь появился еще один барьер — это намеренное молчание о Хемангини. Он изображал полное безразличие, но я знала, что он получал письма о ней.

Это было в начале мая. Однажды утром моя горничная вошла в мою комнату и спросила: “К чему все эти приготовления на пристани у реки? Куда идет Хозяин?”

Я знала, что что-то надвигается, но сказала горничной: “Не могу сказать”.

Горничная не осмелилась больше задавать мне никаких вопросов. Она вздохнула и ушла.

Поздно вечером того же дня ко мне пришел мой муж.

“Мне нужно навестить пациента за городом”, - сказал он. - Завтра утром мне придется выехать очень рано, и, возможно, мне придется отсутствовать два или три дня.

Я встал с постели. Я встал перед ним и громко закричал: “Почему ты говоришь мне неправду?”

Мой муж, запинаясь, произнес: “Какую... какую ложь я тебе наговорил?”

Я сказал: “Ты собираешься жениться”.

Он молчал. Несколько мгновений в комнате не было слышно ни звука. Затем я нарушил тишину:

“ Ответь мне! ” крикнул я. - Скажи “да”.

Он ответил: “Да”, - как слабое эхо.

Я закричал громким голосом: “Нет! Я никогда не позволю тебе. Я спасу тебя от этого великого бедствия, от этого ужасного греха. Если я потерплю неудачу в этом, тогда почему я твоя жена и почему я когда-либо поклонялась своему Богу?”

В комнате стояла каменная тишина. Я упала на пол и прижалась к коленям мужа.

“ Что я сделал? - Спросил я. “ В чем я был виноват? Скажи мне правду. Зачем тебе другая жена?”

Мой муж медленно произнес: “Я скажу тебе правду. Я боюсь тебя. Твоя слепота заключила тебя в свою крепость, и теперь у меня нет выхода. Для меня ты больше не женщина. Ты ужасна, как мой Бог. Я не могу жить с тобой своей повседневной жизнью. Я хочу женщину — просто обычную женщину, — которую я мог бы свободно упрекать, уговаривать, ласкать и ругать ”.

О, разорви мое сердце и посмотри! Кто я еще, кроме этого, — обычная женщина? Я та же девушка, какой была, когда только вышла замуж, — девушка со всей ее потребностью верить, доверяться, боготворить.

Я не помню точно слов, которые я произнес. Я помню только, что я сказала: “Если я буду настоящей женой, то, да будет Бог мне свидетелем, ты никогда не совершишь этого злого поступка, ты никогда не нарушишь свою клятву. Прежде чем ты совершишь такое святотатство, либо я стану вдовой, либо Хеманджини умрет”.

Потом я упал на пол в обмороке. Когда я пришел в себя, было все еще темно. Птицы умолкли. Мой муж ушел.

Весь тот день я просидел на богослужении в святилище при домашнем святилище. Вечером на дом обрушилась сильная буря с громом, молниями и дождем и потрясла его. Склонившись перед святилищем, я не просила своего Бога спасти моего мужа от шторма, хотя в то время он, должно быть, находился в опасности на реке. Я молилась, чтобы, что бы ни случилось со мной, мой муж был спасен от этого великого греха.

Прошла ночь. Весь следующий день я оставался на своем месте во время богослужения. Когда наступил вечер, послышался шум тряски и ударов в дверь. Когда дверь была взломана, они обнаружили меня лежащим без сознания на земле и отнесли в мою комнату.

Когда я наконец пришла в себя, я услышала, как кто-то шепчет мне на ухо: “Сестра”.

Я обнаружил, что лежу в своей комнате, положив голову на колени Хеманджини. Когда моя голова повернулась, я услышал шорох ее платья. Это был шелест свадебного шелка.

О Боже мой, Боже мой! Моя молитва осталась без внимания! Мой муж пал!

Хеманджини низко склонила голову и сказала нежным шепотом: “Дорогая сестра, я пришла попросить твоего благословения на наш брак”.

Сначала все мое тело напряглось, как ствол дерева, в которое ударила молния. Затем я сел и сказал, с трудом заставляя себя произнести эти слова: “Почему я не должен благословлять тебя? Ты не сделал ничего плохого”.

Хеманджини рассмеялась своим веселым смехом.

“Неправильно!” - сказала она. “Когда ты женился, это было правильно; а когда я выйду замуж, ты назовешь это неправильным!”

Я попытался улыбнуться в ответ на ее смех. Я сказал про себя: “Моя молитва - не последнее, что есть в этом мире. Его воля - это все. Пусть удары обрушатся на мою голову, но пусть они не затронут мою веру и надежду на Бога”.

Хемангини поклонился мне и коснулся моих ног. “Желаю тебе быть счастливой, - сказал я, благословляя ее, - и наслаждаться непрерывным процветанием”.

Хемангини все еще был недоволен.

“Дорогая сестра, - сказала она, - одного благословения для меня недостаточно. Ты должна сделать наше счастье полным. Ты должна своими святыми руками принять в свой дом и моего мужа. Позволь мне привести его к тебе”.

Я сказал: “Да, приведи его ко мне”.

Через несколько мгновений я услышал знакомые шаги и вопрос: “Кумо, как дела?”

Я вскочил, поклонился до земли и воскликнул: “Папа!”

Хеманджини расхохотался.

“ Ты все еще называешь его старшим братом? ” спросила она. “ Что за чушь! Теперь называй его младшим братом, дергай его за уши и дразни, потому что он женился на мне, твоей младшей сестре.

Тогда я поняла. Мой муж был спасен от этого великого греха. Он не пал.

Я знал, что мой папа решил никогда не жениться. И с тех пор, как умерла моя мать, у нее не было священного желания умолять его жениться. Но я, его сестра, по своей острой нужде осуществила это. Он женился ради меня.

Слезы радости хлынули из моих глаз и потекли по щекам. Я пыталась, но не могла их остановить. Папа медленно провел пальцами по моим волосам. Хемангини прижался ко мне и продолжал смеяться.

Большую часть ночи я пролежала без сна в своей постели, с невыносимой тревогой ожидая возвращения моего мужа. Я не мог себе представить, как он перенесет шок стыда и разочарования.

Когда было уже далеко за полночь, дверь в мою комнату медленно открылась. Я села на кровати и прислушалась. Это были шаги моего мужа. Мое сердце бешено забилось. Он подошел к моей кровати, взял мою руку в свою.

“Твой папа, ” сказал он, “ спас меня от гибели. Минутное безумие тянуло меня все дальше и дальше. Мною овладело безумное увлечение, от которого, казалось, я не мог избавиться. Один Бог знает, какой груз я нес в тот день, когда сел в лодку. Буря обрушилась на реку и закрыла небо. Среди всех моих страхов в моем сердце было тайное желание утонуть и таким образом распутать свою жизнь из узла, в который я ее завязал. Я добрался до Матурганджа. Там я услышал новость, которая освободила меня. Твой брат женился на Хемангини. Не могу передать, с какой радостью и стыдом я это услышал. Я поспешил снова на борт лодки. В тот момент самораскрытия я понял, что не могу быть счастлив, кроме как с тобой. Ты - Богиня”.

Я смеялась и плакала одновременно и сказала: “Нет, нет, нет! Я больше не собираюсь быть Богиней. Я просто твоя собственная маленькая жена. Я всего лишь обычная женщина”.

“Дорогая, - ответил он, - я тоже хочу тебе кое-что сказать. Никогда больше не позорь меня, называя своим Богом”.

На следующий день маленький городок наполнился радостью от звона морских раковин. Но никто не упоминал о той безумной ночи, когда все было так близко к гибели.

OceanofPDF.com

БАБУ Из НАЯНДЖОРА

OceanofPDF.com

ДАВНЫМ-давно бабу из Наянджора были известными землевладельцами. Они были известны своей королевской расточительностью. Они отрывали грубую кайму от своего муслина Дакка, потому что он терся о их кожу. Они могли потратить много тысяч рупий на свадьбу котенка. Утверждается, что по некоему великому случаю, чтобы превратить ночь в день, они зажгли бесчисленные лампы и спустили с неба серебряные нити, имитирующие солнечный свет. Это было за несколько дней до потопа. Наступил всемирный потоп. Линия наследования среди этих бабу старого света с их барскими привычками не могла продолжаться долго. Подобно лампе, в которой горело слишком много фитилей, масло быстро погасло, и свет погас.

Кайлас Бабу, наш сосед, - последняя реликвия этого исчезнувшего великолепия. Прежде чем он вырос, его семья была близка к упадку. Когда умер его отец, произошел ослепительный взрыв похоронной расточительности, а затем банкротство. Имущество было продано, чтобы погасить долг. Тех немногих наличных денег, что остались, было совершенно недостаточно для поддержания былого великолепия предков.

Кайлас Бабу покинул Наянджор и приехал в Калькутту. Его сын недолго оставался в этом мире поблекшей славы. Он умер, оставив после себя единственную дочь.

В Калькутте мы соседи Кайласа Бабу. Как ни странно, история нашей семьи прямо противоположна истории его семьи. Мой отец зарабатывал деньги собственными усилиями и гордился тем, что никогда не тратил ни пенни больше, чем было необходимо. Его одежда была одеждой рабочего человека, как и его руки. У него никогда не было ни малейшего желания заслужить титул Бабу экстравагантной демонстрацией, и я, его единственный сын, обязан ему за это благодарностью. Он дал мне самое лучшее образование, и я смог проложить свой путь в мире. Я не стыжусь того факта, что я человек, который сам себя создал. Хрустящие банкноты в моем сейфе мне дороже, чем длинная родословная в пустом семейном сундуке.

Думаю, именно поэтому мне не нравилось видеть, как Кайлас Бабу выписывает свои крупные чеки на государственный кредит из обанкротившегося банка с его древней репутацией Бабу. Раньше мне казалось, что он смотрит на меня свысока, потому что мой отец зарабатывал деньги собственными руками.

Мне следовало бы заметить, что никто, кроме меня, не выказывал никакого недовольства по отношению к Кайласу Бабу. Действительно, было бы трудно найти старика, который причинил бы меньше вреда, чем он. Он всегда был готов оказать любезность во времена горя и радости. Он участвовал во всех церемониях и религиозных обрядах своих соседей. Его фамильярная улыбка приветствовала как молодых, так и старых. Его вежливость в расспросах о домашних делах была неутомимой. Друзья, встречавшиеся ему на улице, волей-неволей были готовы застегнуться на все пуговицы, в то время как длинная череда вопросов такого рода слетала с его уст один за другим:

Мой дорогой друг, я рад тебя видеть. Ты в порядке? Как Шаши? и Дада — с ним все в порядке? Знаете, я только что услышал, что у сына Мадху поднялась температура. Как он? Вы слышали? И Хан Чаран Бабу — я давно его не видел — надеюсь, он не болен. Что случилось с Ракхалом? И, э—э-э, как поживают дамы из вашей семьи?

Кайлас Бабу всегда был безупречно опрятен в своей одежде, хотя его запас одежды был крайне ограничен. Каждый день он тщательно проветривал свои рубашки, жилеты, пальто и брюки и вывешивал их на солнце вместе со своим одеялом, наволочкой и маленьким ковриком, на котором всегда сидел. Проветрив их, он встряхивал их, чистил щеткой и ставил на камень. Его маленькие предметы мебели придавали его маленькой комнате приличный вид и намекали, что при необходимости в запасе есть еще кое-что. Очень часто из-за отсутствия прислуги он на некоторое время запирался в своем доме. Затем он собственными руками гладил свои рубашки и белье и выполнял другую мелкую черную работу. После этого он открывал свою дверь и снова принимал своих друзей.

Хотя Кайлас Бабу, как я уже говорил, потерял всю свою земельную собственность, у него все еще оставались кое-какие семейные реликвии. Там был серебряный графинчик для разбрызгивания ароматизированной воды, филигранная шкатулка для букета роз, маленький золотой поднос, дорогая старинная шаль, старомодное церемониальное платье и тюрбан предков. Их он с величайшим трудом вырвал из лап ростовщиков. При каждом подходящем случае он выводил их на публику и таким образом пытался спасти всемирно известное достоинство бабу из Наянджора. В душе самый скромный из людей, в своей повседневной речи он считал священным долгом, подобающим его рангу, дать волю своей семейной гордости. Его друзья поощряли эту черту его характера с добродушным юмором, и это их очень забавляло.

Соседи вскоре научились называть его своим Тхакуром Дада. [Дедушка.] Они приходили к нему домой и часами сидели с ним вместе. Чтобы он не понес никаких расходов, кто-нибудь из его друзей приносил ему табак и говорил: “Тхакур Дада, сегодня утром мне прислали немного табака из Гайи. Возьми это и посмотри, как тебе это понравится”.

Тхакур Дада брал это и говорил, что это превосходно. Затем он продолжал рассказывать о некоем изысканном табаке, который когда-то в старые времена курили в Наянджоре по цене гинеи за унцию.

“Интересно, - обычно говорил он, - хотел бы я знать, захочет ли кто-нибудь попробовать это сейчас. У меня кое-что осталось, и я могу достать это немедленно.

Каждый знал, что если они попросят об этом, то так или иначе ключ от шкафа пропадет; или же Ганеш, его старый семейный слуга, куда-то его спрятал.

“Никогда нельзя быть уверенным, - добавлял он, - куда деваются дела, когда поблизости слуги. Так вот, этот мой Ганеш, я не могу передать вам, какой он дурак, но у меня не хватает духу уволить его”.

Ганеш, к чести семьи, был вполне готов взять на себя всю вину без единого слова.

В этот момент кто-нибудь из компании обычно говорил: “Не обращай внимания, Тхакур Дада. Пожалуйста, не утруждай себя поисками. Этот табак, который мы курим, вполне подойдет. Другой был бы слишком крепким.

Тогда Тхакур Дада испытывал облегчение, снова успокаивался, и разговор продолжался.

Когда его гости вставали, чтобы уйти, Тхакур Дада провожал их до двери и говорил им на пороге: “О, кстати, когда вы все придете ко мне обедать?”

Тот или иной из нас отвечал: “Не сейчас, Тхакур Дада, не сейчас. Мы договоримся днем позже”.

Совершенно верно, ” отвечал он. “ Совершенно верно. Нам лучше подождать, пока пойдут дожди. Сейчас слишком жарко. А такой роскошный ужин, какой я хотел бы вам устроить, расстроил бы нас в такую погоду.

Но когда все-таки пошли дожди, все были очень осторожны и не напоминали ему о его обещании. Если бы эта тема была затронута, какой-нибудь друг мягко заметил бы, что передвигаться по городу, когда идут такие сильные дожди, очень неудобно, что было бы гораздо лучше подождать, пока они закончатся. И так игра продолжалась.

Его бедное жилище было слишком маленьким для его положения, и мы обычно выражали ему соболезнования по этому поводу. Его друзья уверяли его, что вполне понимают его трудности: снять приличный дом в Калькутте было практически невозможно. Действительно, все они годами искали дом, который подошел бы ему, но, вряд ли мне нужно добавлять, ни один друг не был настолько глуп, чтобы найти такой. Тхакур Дада обычно говорил после долгого вздоха смирения: “Ну что ж, полагаю, мне все-таки придется смириться с этим домом”. Затем он добавлял с добродушной улыбкой: “Но, знаешь, я бы никогда не смог вынести разлуки со своими друзьями. Я должен быть рядом с тобой. Это действительно компенсирует все”.

Каким-то образом я действительно почувствовал все это очень глубоко. Полагаю, настоящая причина заключалась в том, что, когда человек молод, глупость кажется ему худшим из преступлений. Кайлас Бабу на самом деле не был глуп. В обычных деловых вопросах каждый был готов посоветоваться с ним. Но что касается Наянджоре, то его высказывания, безусловно, были лишены здравого смысла. Поскольку из забавной привязанности к нему никто не противоречил его невозможным заявлениям, он отказался держать их в рамках. Когда люди рассказывали ему славную историю Наянджора с абсурдными преувеличениями, он принимал все, что они говорили, с предельной серьезностью и никогда не сомневался, даже в своих мечтах, что кто-то может в это не поверить.

OceanofPDF.com

Когда я сажусь и пытаюсь проанализировать мысли и чувства, которые я испытывал по отношению к Кайласу Бабу, я вижу, что у моей неприязни была еще более глубокая причина. Сейчас я объясню.

Хотя я сын богатого человека и, возможно, зря потратил время в колледже, мое трудолюбие было таково, что я совсем молодым получил степень магистра в Калькуттском университете. Мой моральный облик был безупречен. Кроме того, моя внешность была настолько привлекательной, что если бы я назвала себя красивой, это можно было бы счесть признаком самооценки, но не могло считаться неправдой.

Не могло быть никаких сомнений в том, что среди молодых людей Бенгалии родители обычно считали меня очень подходящей партией. Мне самой этот вопрос был совершенно ясен, и я была полна решимости добиться полной отдачи на брачном рынке. Когда я представлял себе свой выбор, перед моим мысленным взором стояла единственная дочь богатого отца, чрезвычайно красивая и высокообразованная. Предложения сыпались на меня отовсюду; предлагались большие суммы наличными. Я взвешивал эти предложения со строгой беспристрастностью на тонких весах моей собственной оценки. Но не было никого, кто подходил бы на роль моего партнера. Вместе с поэтом Бхабавути я убедился, что

В бесконечном времени и безграничном пространстве этого мира

Наконец-то может родиться тот, кто будет соответствовать моей суверенной милости.

Но в этот ничтожный современный век и на этом сжатом пространстве современной Бенгалии было сомнительно, существовало ли еще это несравненное создание.

Тем временем родители-дизайнеры пели мне дифирамбы в разных стилях.

Был ли я доволен их дочерьми или нет, поклонение, которое они оказывали, никогда не было неприятным. Раньше я считал это должным, потому что я был таким хорошим. Нам говорят, что когда боги отказывают смертным в своих милостях, они все равно ожидают, что их почитатели будут оказывать им искренние почести, и сердятся, если в этом отказывают. Это божественное ожидание было сильно развито во мне.

Я уже упоминал, что у Тхакура Дада была единственная внучка. Я видел ее много раз, но никогда не считал красивой. Мне никогда не приходило в голову, что она могла бы стать моей возможной партнершей. Тем не менее, мне казалось совершенно очевидным, что рано или поздно Кайлас Бабу принесет ее в жертву моему святилищу со всем должным почтением. На самом деле — в этом и заключался секрет моей неприязни — я был крайне раздосадован тем, что он до сих пор этого не сделал.

Я слышал, он говорил своим друзьям, что бабу из Наянджора никогда не жаждали милостей. Даже если бы девушка осталась незамужней, он не нарушил бы семейную традицию. Именно это его высокомерие разозлило меня. Мое возмущение тлело некоторое время. Но я хранил полное молчание и переносил это с величайшим терпением, потому что я был таким хорошим.

Как молния сопровождает гром, так и в моем характере вспышка юмора смешивалась с гневным бормотанием. Конечно, я не мог наказать старика только для того, чтобы дать выход своему гневу, и долгое время я вообще ничего не предпринимал. Но вдруг однажды мне в голову пришел такой забавный план, что я не смог устоять перед искушением привести его в исполнение.

Я уже говорил, что многие друзья Кайласа Бабу в полной мере льстили тщеславию старика. Один из них, бывший правительственный служащий на пенсии, рассказал ему, что всякий раз, когда он видел лорда Чота Сахиба, тот всегда спрашивал последние новости о Бабу из Наянджора, и слышали, как лорд Чота говорил, что во всей Бенгалии единственными по-настоящему респектабельными семьями были семьи Махараджи Бурдвана и Бабу из Наянджора. Когда Кайласу Бабу рассказали эту чудовищную ложь, он был чрезвычайно доволен и часто повторял эту историю. И где бы после этого он ни встречал этого государственного служащего в компании, он задавал, наряду с другими вопросами:

“ О! э—э... кстати, как поживает лорд-сахиб Чота? Вы сказали, неплохо? Ах, да, я так рада это слышать! И дорогая Мем-сахиб, с ней тоже все в порядке? Ах, да! и маленькие дети — с ними тоже все в порядке? Ах, да! это очень хорошие новости! Не забудь передать им мои комплименты, когда увидишь их ”.

Кайлас Бабу постоянно выражал свое намерение когда-нибудь съездить и нанести визит сахибу. Но можно считать само собой разумеющимся, что многие лорды Чота и Бурра также приходили и уходили, и много воды утекло бы по реке Хугли, прежде чем семейная карета Наянджора была бы снаряжена для поездки в Дом правительства.

Однажды я отвел Кайласа Бабу в сторону и сказал ему шепотом: “Тхакур Дада, вчера я был на Дамбе, и Господь Чхота случайно упомянул Бабу из Наянджора. Я сказал ему, что Кайлас Бабу приехал в город. Знаешь, он был ужасно обижен, потому что ты не позвонила. Он сказал мне, что собирается отбросить этикет в сторону и сам нанести вам частный визит сегодня же днем.

Любой другой мог бы разгадать этот мой заговор за мгновение. И, если бы он был направлен против другого человека, Кайлас Бабу понял бы шутку. Но после всего, что он услышал от своего друга, государственного служащего, и после всех его собственных преувеличений визит вице-губернатора казался самой естественной вещью в мире. Он сильно занервничал и разволновался от моих новостей. Каждая деталь предстоящего визита сильно беспокоила его — больше всего его собственное незнание английского. Как, черт возьми, можно было преодолеть эту трудность? Я сказал ему, что никаких трудностей нет: не знать английского - это аристократично; и, кроме того, вице-губернатор всегда брал с собой переводчика, и он недвусмысленно упомянул, что этот визит должен быть частным.

Около полудня, когда большинство наших соседей были на работе, а остальные спали, перед домом Кайласа Бабу остановилась карета с парой. Два лакея в ливреях поднялись по лестнице и громким голосом объявили: “Прибыл лорд Чота-сахиб”. Кайлас Бабу был готов и ждал его в своих старомодных церемониальных одеждах и родовом тюрбане, а Ганеш был рядом с ним, одетый по этому случаю в лучший костюм своего хозяина. Когда объявили о приходе лорда-сахиба Чхоты, Кайлас Бабу, задыхаясь и дрожа, подбежал к двери и ввел моего переодетого друга, повторяя приветствия, низко кланяясь на каждом шагу и пятясь, насколько мог. Он расстелил свою старую фамильную шаль на жестком деревянном стуле и попросил лорда-сахиба сесть. Затем он произнес высокопарную речь на урду, древнем придворном языке сахибов, и преподнес на золотом подносе цепочку золотых мохуров, последние реликвии своего разбитого состояния. Старый семейный слуга Ганеш с выражением благоговения, граничащего с ужасом, стоял позади с разбрызгивателем ароматов, поливая лорда-сахиба, время от времени осторожно прикасаясь к нему букетом роз из филигранной шкатулки.

Кайлас Бабу неоднократно выражал свое сожаление по поводу того, что не смог принять его достопочтенного Бахадура со всем наследственным великолепием его собственного семейного поместья в Наянджоре. Там он мог бы приветствовать его должным образом, с подобающими церемониями. Но в Калькутте он был просто чужаком и временным гостем — фактически рыбой, вытащенной из воды.

Мой друг, в своей высокой шелковой шляпе, очень серьезно кивнул. Вряд ли нужно говорить, что по английскому обычаю шляпу следовало снимать в комнате. Но мой друг не осмелился снять его, опасаясь разоблачения, а Кайлас Бабу и его старый слуга Ганеш совершенно не подозревали о нарушении этикета.

После десятиминутной беседы, которая состояла в основном из кивков головой, мой друг поднялся, чтобы уйти. Два лакея в ливреях, как и было запланировано заранее, торжественно вынесли связку золотых мохеров, золотой поднос, старую фамильную шаль, серебряный разбрызгиватель духов и филигранную шкатулку "Отто офроз"; они торжественно поместили их в карету. Кайлас Бабу считал это обычной привычкой сахибов-лордов Чхота.

Я все это время наблюдал из соседней комнаты. У меня болели бока от сдерживаемого смеха. Когда я больше не мог сдерживаться, я бросился в соседнюю комнату и внезапно обнаружил в углу молодую девушку, рыдающую так, словно у нее вот-вот разорвется сердце. Когда она увидела мой безудержный смех, она выпрямилась от страсти, метнув в меня молнии своих больших темных глаз, и сказала сдавленным от слез голосом: “Скажи мне! Какой вред тебе причинил мой дедушка? Почему ты пришел обмануть его? Почему ты пришел сюда? Почему...

Больше она ничего не могла сказать. Она закрыла лицо руками и разразилась рыданиями.

Мой смех мгновенно улетучился. Мне никогда не приходило в голову, что в этом моем поступке было что-то иное, кроме в высшей степени забавной шутки, и тут я обнаружил, что причинил самую жестокую боль этому нежнейшему маленькому сердечку. Все уродство моей жестокости восстало, чтобы осудить меня. Я молча выскользнул из комнаты, как побитая собака.

До сих пор я смотрела на Кусум, внучку Кайласа Бабу, только как на бесполезный товар на брачном рынке, тщетно ожидающий, чтобы привлечь мужа. Но теперь я с ужасом обнаружил, что в углу той комнаты бьется человеческое сердце.

Всю ночь я почти не спал. В голове у меня царил сумбур. На следующий день, очень рано утром, я отнес все эти украденные вещи обратно в жилище Кайласа Бабу, желая тайно передать их слуге Ганеше. Я подождал за дверью и, никого не найдя, поднялся наверх, в комнату Кайласа Бабу. Я слышал, как Кусум самым обаятельным голосом просила своего дедушку: “Папа, дорогой, расскажи мне все, что тебе вчера сказал лорд Чота Сахиб. Не пропусти ни единого слова. Я умираю от желания услышать все это снова ”.

И Дада не нуждался в поощрении. Его лицо сияло от гордости, когда он рассказывал о всевозможных похвалах, которые лорд-сахиб был настолько любезен, что произнес в адрес древних семей Наянджора. Девушка сидела перед ним, глядя ему в лицо и слушая с пристальным вниманием. Из любви к старику она была полна решимости сыграть свою роль в полной мере.

Мое сердце было глубоко тронуто, и на глаза навернулись слезы. Я молча стоял в коридоре, пока Тхакур Дада заканчивал все свои приукрашивания чудесного визита лорда Чхота Сахиба. Когда он наконец вышел из комнаты, я взял украденные вещи, положил их к ногам девушки и ушел, не сказав ни слова.

Позже в тот же день я снова позвонил, чтобы повидаться с самим Кайласом Бабу. Согласно нашему уродливому современному обычаю, у меня вошло в привычку вообще не здороваться с этим стариком, когда я входил в комнату. Но в этот день я низко поклонился и коснулся его ног. Я убежден, что старик подумал, что причиной моей новой вежливости был приход в его дом лорда-сахиба из Чота. Он был в высшей степени польщен этим, и в его глазах светилась добродушная суровость. Собрались его друзья, и он уже начал снова подробно рассказывать историю визита вице-губернатора, приукрашивая ее самыми фантастическими подробностями. Интервью уже становилось эпопеей, как по качеству, так и по продолжительности.

Когда другие посетители разошлись, я скромно сделал старику свое предложение. Я сказал ему, что “хотя я ни на минуту не мог надеяться стать достойным брачного союза с такой прославленной семьей, все же ... и т.д. и т.п.”

Когда я ясно изложил свое предложение руки и сердца, старик обнял меня и разразился бурной радостью: “Я бедный человек и никогда не мог ожидать такой большой удачи”.

Это был первый и последний раз в его жизни, когда Кайлас Бабу признался в бедности. Кроме того, это был первый и последний раз в его жизни, когда он забыл, хотя бы на одно мгновение, о достоинстве предков, принадлежащем бабу из Наянджоре.

OceanofPDF.com

ЖИВОЙ ИЛИ МЕРТВЫЙ?

OceanofPDF.com

У вдовы из дома Сарадасанкара, Ранихат земиндар, не было родственников из семьи ее отца. Все они умерли один за другим. Не было у нее в семье мужа никого, кого она могла бы назвать своим, ни мужа, ни сына. Ребенок ее шурина Сарадасанкара был ее любимцем. Долгое время после его рождения его мать была очень больна, и вдова, его тетя Кадамбини, воспитывала его. Если женщина воспитывает чужого ребенка, ее любовь к нему тем сильнее, что у нее нет на него никаких притязаний — то есть никаких притязаний на родство, а просто притязаний на любовь. Любовь не может доказать свои притязания никаким документом, который принимает общество, да и не желает доказывать это; она просто с удвоенной страстью поклоняется ненадежному сокровищу своей жизни. Таким образом, вся несостоявшаяся любовь вдовы выплеснулась на этого маленького ребенка. Однажды ночью в Срабане Кадамбини внезапно умерла. По какой-то причине ее сердце перестало биться. Повсюду мир шел своим чередом; только в этой нежной маленькой груди, страдающей от любви, часы времени остановились навсегда.

Чтобы не подвергаться преследованиям со стороны полиции, четверо слуг-брахманов земиндара без церемоний унесли тело для сожжения. Сожженное место Ранихата находилось очень далеко от деревни. Рядом с танком стояла хижина, рядом с ней - огромный баньян, и больше ничего. Раньше по земле протекала река, ныне полностью пересохшая, и часть русла была выкопана, чтобы сделать резервуар для совершения погребальных обрядов. Люди считали резервуар частью реки и почитали его как таковой.

Занеся тело в хижину, четверо мужчин сели ждать дров. Время казалось таким долгим, что двое из четверых забеспокоились и пошли посмотреть, почему оно не приходит. Нитай и Гуручаран ушли, Бидху и Банамали остались присматривать за телом.

Это была темная ночь Срабана. На беззвездном небе висели тяжелые тучи. Двое мужчин молча сидели в темной комнате. Их спички и лампа были бесполезны. Спички отсырели и, несмотря на все их усилия, не зажигались, и фонарь погас. После долгого молчания один из них сказал: “Брат, было бы хорошо, если бы у нас была миска табаку. В спешке мы ничего не захватили с собой.

Другой ответил: “Я могу сбегать и принести все, что мы хотим”.

Понимая, почему Банамали захотела уйти [Из страха перед призраками, поскольку сожженное место считалось населенным призраками.] Бидху сказал: “Осмелюсь предположить! А пока, я полагаю, мне придется сидеть здесь в одиночестве!

Разговор снова прекратился. Пять минут показались часом. Мысленно они проклинали тех двоих, которые отправились за дровами, и начали подозревать, что те сидели и сплетничали в каком-нибудь приятном уголке. Нигде не было слышно ни звука, кроме непрекращающегося кваканья лягушек и сверчков из аквариума. Затем внезапно им показалось, что кровать слегка покачнулась, как будто мертвое тело повернулось на бок. Бидху и Банамали задрожали и начали бормотать: “Рам, Рам”. В комнате послышался глубокий вздох. Через мгновение наблюдатели выскочили из хижины и помчались в деревню. Пробежав около трех миль, они встретили своих коллег, возвращавшихся с фонарем. На самом деле, они пошли покурить и ничего не знали о дровах. Но они заявили, что дерево было срублено, и что, когда оно будет расколото, его сразу же принесут. Затем Бидху и Банамали рассказали им, что произошло в хижине. Нитай и Гуручаран высмеяли эту историю и гневно оскорбили Бидху и Банамали за то, что они оставили свой долг.

Без промедления все четверо вернулись в хижину. Войдя, они сразу увидели, что тела нет; осталась только пустая кровать. Они уставились друг на друга. Мог ли его утащить шакал? Но нигде не было ни клочка одежды. Выйдя на улицу, они увидели, что на грязи, скопившейся у двери хижины, виднелись крошечные, только что сделанные женские следы. Сарадасанкар не был дураком, и они с трудом смогли убедить его поверить в эту историю о привидениях. Итак, после долгого обсуждения все четверо решили, что лучше всего будет сказать, что тело было сожжено.

Ближе к рассвету, когда прибыли люди с дровами, им сказали, что из-за их задержки работа была выполнена без них; в конце концов, в хижине было немного дров. Вряд ли кто-то усомнился бы в этом, поскольку мертвое тело не является такой ценной собственностью, чтобы кто-то мог его украсть.

OceanofPDF.com

Каждый знает, что даже когда нет никаких признаков, жизнь часто тайно присутствует и может начаться снова в явно мертвом теле. Кадамбини не была мертва; просто машина ее жизни по какой-то причине внезапно остановилась.

Когда сознание вернулось, она увидела густую темноту со всех сторон. Ей пришло в голову, что она лежит не на своем обычном месте. Она позвала “Сестра”, но ответа из темноты не последовало. Когда она села, охваченная ужасом, то вспомнила свое смертное ложе, внезапную боль в груди, начало удушья. Ее старшая невестка грела молоко для ребенка, когда Кадамбини потеряла сознание и упала на кровать, говоря задыхающимся голосом: “Сестра, принеси ребенка сюда. Я волнуюсь”. После этого все стало черным, как когда опрокидывают чернильницу на тетрадь. Память и сознание Кадамбини, все буквы мировой книги, в одно мгновение стали бесформенными. Вдова не могла вспомнить, назвал ли ребенок ее “Тетушка” нежным голосом любви, как будто в последний раз, или нет; она не могла вспомнить, получила ли она, покидая знакомый мир, отправляясь в бесконечное неведомое путешествие смерти, прощальный подарок любви - деньги на дорогу любви в безмолвную страну. Сначала, мне кажется, она подумала, что это одинокое темное место - Дом Ямы, где нечего видеть, нечего слышать, нечего делать, только вечное дежурство. Но когда холодный сырой ветер ворвался в открытую дверь и она услышала кваканье лягушек, она живо и в одно мгновение вспомнила все дожди своей короткой жизни и почувствовала свое родство с землей. Затем сверкнула молния, и она увидела резервуар, баньян, великую равнину, далекие деревья. Она вспомнила, как иногда в полнолуние приходила искупаться в этот водоем и какой ужасной казалась смерть, когда она видела труп на горящей земле.

Ее первой мыслью было вернуться домой. Но потом она подумала: “Я мертва. Как я могу вернуться домой? Это навлекло бы на них беду. Я покинул царство живых; я - сам себе призрак!” Если бы это было не так, рассуждала она, то как бы она смогла выбраться из хорошо охраняемой зенаны Сарадасанкара и прийти в это далекое горящее место в полночь? Кроме того, если ее погребальный обряд не был завершен, то куда подевались люди, которые должны были сжечь ее? Вспоминая момент своей смерти в ярко освещенном доме Сарадасанкара, она теперь обнаружила, что находится одна на далекой, пустынной, темной сожженной земле. Несомненно, она не была членом земного общества! Несомненно, она была порождением ужаса, дурным предзнаменованием, своим собственным призраком!

При этой мысли разорвались все узы, связывавшие ее с миром. Она почувствовала, что обладает удивительной силой, бесконечной свободой. Она могла делать все, что ей заблагорассудится, ходить, куда ей заблагорассудится. Обезумев от вдохновения этой новой идеей, она вылетела из хижины, как порыв ветра, и остановилась на горящей земле. Все следы стыда или страха покинули ее.

Но по мере того, как она шла все дальше и дальше, ее ноги уставали, а тело слабело. Равнина тянулась бесконечно; тут и там виднелись рисовые поля; иногда она обнаруживала, что стоит по колено в воде.

При первых проблесках рассвета она услышала крик одной или двух птиц в бамбуковых зарослях у дальних домов. Затем ее охватил ужас. Она не могла сказать, в каком новом отношении она оказалась к земле и к живым людям. Пока она была на равнине, на выжженной земле, покрытой темной ночью Срабана, так долго она была бесстрашной жительницей своего собственного королевства. При свете дня дома людей наполняли ее страхом. Люди и призраки боятся друг друга, потому что их племена населяют разные берега реки смерти.

OceanofPDF.com

III

Ее одежда была заляпана грязью; странные мысли и ночные прогулки придавали ей вид сумасшедшей; поистине, ее появление было таким, что люди могли бы испугаться ее, а дети могли бы побить ее камнями или убежать. К счастью, первым, кто заметил ее, был путешественник. Он подошел и сказал: “Мама, ты выглядишь респектабельной женщиной. Куда ты направляешься, одна и в таком обличье?”

Кадамбини, не в силах собраться с мыслями, молча смотрела на него. Она не могла думать, что все еще поддерживает связь с миром, что выглядит как респектабельная женщина, что путешественник задает ей вопросы.

Мужчина снова сказал: “Пойдем, мама, я провожу тебя домой. Скажи мне, где ты живешь”.

Подумала Кадамбини. Возвращаться в дом свекра было бы абсурдно, а у нее не было отцовского дома. Затем она вспомнила друга своего детства. Она не видела Джогмайю со времен своей юности, но время от времени они обменивались письмами. Время от времени между ними возникали ссоры, что было вполне справедливо, поскольку Кадамбини хотела дать понять, что ее любовь к Джогмайе безгранична, в то время как ее подруга жаловалась, что Кадамбини не отвечает взаимностью, равной ее собственной. Они оба были уверены, что если однажды встретятся, то станут неразлучны.

Кадамбини сказал путешественнику: “Я пойду в дом Шрипати в Низиндапуре”.

Поскольку он направлялся в Калькутту, Низиндапур, хотя и не был рядом, был уже на его пути. Поэтому он привел Кадамбини в дом Шрипати, и друзья встретились снова. Сначала они не узнали друг друга, но постепенно каждый узнал черты детства другого.

“Какая удача!” - сказала Джогмайя. “Я никогда не мечтала, что увижу тебя снова. Но как ты попала сюда, сестра? Родственники твоего тестя, конечно же, не отпустили тебя!

Кадамбини молчал и наконец сказал: “Сестра, не спрашивай о моем свекре. Дайте мне угол и относитесь ко мне как к прислуге: я буду делать вашу работу”.

“ Что? ” воскликнула Джогмайя. “ Держать тебя как прислугу! Ведь ты мой самый близкий друг, ты мой” и так далее, и тому подобное.

В этот момент вошел Шрипати. Кадамбини некоторое время смотрел на него, а затем очень медленно вышел. Она держала голову непокрытой и не выказывала ни малейшей скромности или уважения. Джогмайя, опасаясь, что Шрипати будет предубеждена против ее подруги, начала подробное объяснение. Но Шрипати, который с готовностью соглашался со всем, что говорила Джогмайя, оборвал ее рассказ и оставил жену в смятении.

Кадамбини пришла, но она не была едина со своей подругой: между ними стояла смерть. Она не могла чувствовать близости к другим, пока ее существование ставило ее в тупик, а сознание сохранялось. Кадамбини смотрела на Джогмайю и размышляла. Она думала: “У нее есть муж и ее работа, она живет в мире, далеком от моего. Она разделяет привязанность и долг с людьми всего мира; я - пустая тень. Она среди живых, я - в вечности”.

Джогмайя тоже чувствовала себя неловко, но не могла объяснить почему. Женщины не любят тайн, потому что, хотя неопределенность может быть преобразована в поэзию, в героизм, в ученость, ее нельзя использовать в домашней работе. Итак, когда женщина не может понять какую-то вещь, она либо уничтожает и забывает ее, либо формирует заново для собственного использования; если ей не удается справиться с этим одним из этих способов, она выходит из себя. Чем больше Кадамбини становилась рассеянной, тем нетерпеливее Джогмайя обращалась с ней, гадая, что за беда тяготит ее разум.

Затем возникла новая опасность. Кадамбини боялась самой себя, но не могла убежать от себя. Те, кто боится призраков, боятся тех, кто стоит за ними; везде, где они не могут видеть, царит страх. Но главный ужас Кадамбини заключался в ней самой, ибо она не боялась ничего внешнего. Глубокой ночью, оставшись одна в своей комнате, она закричала; вечером, когда она увидела свою тень в свете лампы, все ее тело затряслось. Наблюдая за ее страхом, остальная часть дома впала в своего рода ужас. Слуги и сама Джогмайя начали видеть призраков.

Однажды в полночь Кадамбини вышла из своей спальни вся в слезах и завыла у двери Джогмайи: “ Сестра, сестра, позволь мне лечь у твоих ног! Не оставляй меня одного!”

Гнев Джогмайи был не меньше ее страха. Ей хотелось в ту же секунду выгнать Кадамбини из дома. Добродушным Шрипати после долгих усилий удалось утихомирить свою гостью и поместить ее в соседнюю комнату.

На следующий день Шрипати неожиданно вызвали в апартаменты его жены. Она начала упрекать его: “Ты, ты называешь себя мужчиной? Женщина убегает от своего свекра и входит в ваш дом; проходит месяц, а вы ни разу не намекнули, что ей следует уйти, и я не слышал от вас ни малейшего протеста. Я сочту за одолжение, если вы объяснитесь. Все вы, мужчины, одинаковы.

Мужчины, как раса, питают естественное пристрастие к женщинам в целом, за что сами женщины возлагают на них ответственность. Хотя Шрипати был готов прикоснуться к телу Джогмайи и поклясться, что его добрые чувства к беспомощной, но прекрасной Кадамбини были ничуть не больше, чем следовало бы, он не мог доказать это своим поведением. Он подумал, что родственники ее свекра, должно быть, отвратительно обошлись с этой несчастной вдовой, если она больше не могла этого выносить и была вынуждена искать убежища у него. Поскольку у нее не было ни отца, ни матери, как он мог бросить ее? Сказав это, он оставил тему, поскольку не собирался расстраивать Кадамбини, задавая ей неприятные вопросы.

Тогда его жена перепробовала другие способы нападения на своего нерасторопного господина, пока, наконец, он не понял, что ради мира он должен известить тестя Кадамбини. Он подумал, что результат письма может оказаться неудовлетворительным, поэтому решил отправиться в Ранихат и действовать в соответствии с тем, что узнает.

Итак, Шрипати ушла, а Джогмайя, со своей стороны, сказала Кадамбини: “Друг, вряд ли тебе подобает здесь больше оставаться. Что скажут люди?”

Кадамбини серьезно посмотрел на Джогмайю и сказал: “Какое отношение я имею к людям?”

Джогмайя была поражена. Затем она резко сказала: “Если ты не имеешь отношения к людям, то мы имеем. Как мы можем объяснить задержание женщины, принадлежащей к другому дому?”

Кадамбини спросил: “Где дом моего тестя?”

“Черт возьми!” - подумала Джогмайя. “Что еще скажет эта несчастная женщина?”

Очень медленно Кадамбини произнес: “Какое отношение я имею к тебе? Я с земли? Ты смеешься, плачешь, любишь; каждый сжимает и удерживает свое; я просто смотрю. Ты человек, я тень. Я не могу понять, почему Бог сохранил меня в этом вашем мире”.

Настолько странными были ее взгляд и речь, что Джогмайя кое-что понял из ее намерений, хотя и не все. Не в силах ни отмахнуться от нее, ни задать ей еще какие-либо вопросы, она ушла, угнетенная раздумьями.

OceanofPDF.com

Было почти десять часов вечера, когда Шрипати вернулась из Ранихата. Земля утонула в потоках дождя. Казалось, что ливень никогда не прекратится, что ночь никогда не кончится.

Джогмайя спросила: “Ну?”

- Сейчас мне есть что сказать.

С этими словами Шрипати переоделся и сел ужинать; затем он прилег покурить. Его разум был в замешательстве.

Его жена долго подавляла свое любопытство; потом она подошла к его кушетке и спросила: “Что ты слышал?

- Что вы, безусловно, совершили ошибку.

Джогмайя была уязвлена. Женщины никогда не совершают ошибок, а если и совершают, разумный мужчина никогда не упоминает о них; лучше принять их на свои плечи. Джогмайя резко спросила: “Можно мне услышать, каким образом?”

Шрипати ответила: “Женщина, которую ты привел в свой дом, не твоя Кадамбини”.

Услышав это, она была сильно раздосадована, тем более что это сказал ее муж. “Что? Я не знаю своего друга? Я должен прийти к вам, чтобы узнать ее! Вы действительно умны!”

Шрипати объяснил, что нет необходимости спорить о его уме. Он мог доказать то, что сказал. Не было никаких сомнений, что Кадамбини Джогмайи мертв.

Джогмайя ответила: “Послушайте! Вы, безусловно, совершили какую-то огромную ошибку. Вы были не в том доме или не уверены в том, что услышали. Кто сказал тебе ехать самой? Напиши письмо, и все прояснится”.

Шрипати был уязвлен неверием жены в его управленческие способности; он приводил всевозможные доказательства, но безрезультатно. Миднайт обнаружила, что они все еще утверждают и противоречат друг другу. Хотя теперь они оба были согласны с тем, что Кадамбини следует выставить из дома, хотя Шрипати считал, что их гость все время обманывал свою жену, притворяясь знакомым, а Джогмайя - что она проститутка, все же в нынешнем обсуждении ни один из них не хотел признавать поражение. Постепенно их голоса стали такими громкими, что они забыли, что Кадамбини спит в соседней комнате.

Один сказал: “Мы в хорошем положении! Говорю вам, я слышал это собственными ушами!” А другой сердито ответил: “Какое мне до этого дело? Конечно, я вижу это собственными глазами”.

Наконец Джогмайя сказал: “Очень хорошо. Скажи мне, когда умер Кадамбини”. Она думала, что если ей удастся найти расхождение между днем смерти и датой какого-нибудь письма от Кадамбини, она сможет доказать, что Шрипати ошиблась.

Он назвал ей дату смерти Кадамбини, и они оба увидели, что это произошло за день до того, как она пришла в их дом. Сердце Джогмайи дрогнуло, и даже Шрипати не осталась равнодушной.

В этот момент дверь распахнулась; ворвался влажный ветер и задул лампу. Вслед за ним хлынула темнота и заполнила весь дом. В комнате стоял Кадамбини. Был почти час дня, и на улице лил дождь.

Кадамбини сказал: “Друг, я твой Кадамбини, но меня больше нет в живых. Я мертв”.

Джогмайя закричал от ужаса; Шрипати не могла говорить.

“Но, за исключением того, что я мертв, я не сделал тебе ничего плохого. Если мне нет места среди живых, то мне нет места и среди мертвых. О! куда мне идти?” Плача так, словно хотела разбудить спящего Создателя в густую дождливую ночь, она снова спросила: “О! куда мне идти?”

С этими словами Кадамбини оставила свою подругу в обмороке в темном доме и вышла в мир в поисках своего собственного места.

OceanofPDF.com

Трудно сказать, как Кадамбини добралась до Ранихата. Сначала она никому не показывалась, но провела целый день в разрушенном храме, умирая от голода. Когда послеобеденный период дождей стал непроглядно черным, и люди забились в свои дома, опасаясь надвигающейся бури, тогда появился Кадамбини. Ее сердце затрепетало, когда она подошла к дому своего свекра; и когда, накинув на лицо густую вуаль, она вошла, никто из привратников не возражал, так как они приняли ее за служанку. А дождь лил как из ведра, и выл ветер.

Хозяйка, жена Сарадасанкара, играла в карты со своей овдовевшей сестрой. Служанка была на кухне, больной ребенок спал в спальне. Кадамбини, ускользнув от всеобщего внимания, вошел в эту комнату. Я не знаю, зачем она пришла в дом своего свекра; она сама не знала; она чувствовала только, что хочет снова увидеть своего ребенка. Она понятия не имела, куда идти дальше и что делать.

В освещенной комнате она увидела спящего ребенка, его кулачки были сжаты, тело измождено лихорадкой. При виде него в ее сердце пересохло и захотелось пить. Если бы только она могла прижать это измученное тело к своей груди! Сразу же последовала мысль: “Меня не существует. Кто бы это увидел? Его мать любит общество, обожает сплетни и карты. Все то время, что она оставляла меня за главного, она сама была свободна от беспокойства и ни в малейшей степени не беспокоилась о нем. Кто теперь будет заботиться о нем так, как заботился я?”

Ребенок повернулся на бок и спросонья крикнул: “Тетя, дай мне воды”. Ее любимый еще не забыл свою тетушку! Охваченная лихорадочным возбуждением, она налила немного воды и, приложив его к груди, дала ему выпить.

Пока ребенок спал, он не чувствовал ничего необычного в том, что брал воду из привычной руки. Но когда Кадамбини удовлетворила ее давно измученное желание, поцеловала его и снова начала укачивать, он проснулся и обнял ее. - Ты умерла, тетя? - спросила я. - спросил он.

- Да, дорогая.

“ И ты вернулся? Не умирай снова.

Прежде чем она успела ответить, ее постигла беда. Одна из служанок, вошедшая с чашкой саго, уронила ее и упала. Услышав грохот, хозяйка оставила свои карты и вошла в комнату. Она стояла, как деревянный столб, не в силах ни убежать, ни заговорить. Увидев все это, ребенок тоже испугался и разрыдался: “Уходи, тетя, - сказал он, - уходи!”

Теперь, наконец, Кадамбини поняла, что она не умерла. Старая комната, старые вещи, тот же ребенок, та же любовь - все вернулось в свое прежнее состояние, без изменений и разницы между ней и ними. В доме своего друга она почувствовала, что подруга ее детства умерла. В комнате своего ребенка она поняла, что “тетя” мальчика вовсе не умерла. С болью в голосе она сказала: “Сестра, почему ты боишься меня? Видишь, я такая, какой ты меня знала”.

Ее невестка не могла больше терпеть и упала в обморок. Сарадасанкар сам вошел в зенану. Сложив руки, он жалобно сказал: “Это правда? Сатис - мой единственный сын. Зачем ты показываешься ему? Разве мы не твои родственники С тех пор, как ты уехала, он чахнет с каждым днем; у него непрекращающаяся лихорадка; день и ночь он кричит: "Тетя, тетя’. Ты покинул мир; разорви эти узы майи. [Иллюзорная привязанность, привязывающая душу к миру.] Мы совершим все похоронные почести”.

Кадамбини больше не могла этого выносить. Она сказала: “О, я не умерла, я не умерла. О, как мне убедить тебя, что я не умерла? Я живу. живу! Она подняла с земли медный горшок и ударила им себя по лбу. Кровь потекла у нее по лбу. “Смотрите! - закричала она. “ Я живу!” Сарадасанкар стоял как истукан; ребенок кричал от страха, две женщины, потерявшие сознание, лежали неподвижно.

Тогда Кадамбини, крича: “Я не умер, я не умер”, спустился по ступенькам к колодцу зенана и нырнул в него. С верхнего этажа Сарадасанкар услышал всплеск.

Всю ночь лил дождь; он лил на следующий день на рассвете, лил еще и в полдень. Умирая, Кадамбини доказала, что она не умерла.

OceanofPDF.com

"МЫ КОРОНУЕМ ТЕБЯ КОРОЛЕМ"

КОГДА Набенду Сехар сочетался браком с Арунлекхой, Бог брака улыбнулся из-за жертвенного огня. Увы! то, что является развлечением для богов, не всегда является шуткой для нас, бедных смертных.

Пурненду Сехар, отец Набенду, был человеком, хорошо известным среди английских правительственных чиновников. В своем жизненном путешествии он прибыл к пустынным берегам Раи Бахадурства, усердно налегая на весла салямов. У него было достаточно резервов для дальнейшего продвижения, но в возрасте пятидесяти пяти лет, когда его нежный взгляд все еще был прикован к туманной вершине Раджа-худ, он внезапно обнаружил, что перенесся в край, где земные почести и украшения ничего не значат, а его измученная саламом шея обрела вечный покой на погребальном костре.

Согласно современной науке, сила не уничтожается, а просто преобразуется в другую форму и применяется в другой точке. Так салам-форс Пурненду, постоянная служанка непостоянной Богини Процветания, спустилась с плеча отца на плечо его достойного сына; и юная голова Набенду Сехара начала раскачиваться вверх-вниз у дверей высокопоставленных англичан, подобно тыкве, раскачиваемой ветром.

Традиции семьи, в которой он женился, были совершенно иными. Его старший сын, Праматанатх, завоевал любовь своих родственников и уважение всех, кто его знал. Его родственники и соседи считали его своим идеалом во всем.

Праматанатх был бакалавром гуманитарных наук и вдобавок обладал здравым смыслом. Но он не занимал высокого официального положения, у него не было солидного жалованья, и он не оказывал никакого влияния своим пером. Не было никого, кто мог бы протянуть ему руку помощи, потому что он хотел держаться подальше от англичан, так же как они хотели держаться подальше от него. Так получилось, что он блистал только в кругу своей семьи и друзей и не вызывал никакого восхищения за ее пределами.

Однако этот Праматанатх однажды прожил в Англии около трех лет. Доброе обращение, которому он подвергся во время своего пребывания там, настолько потрясло его, что он забыл о горе и унижении своей собственной страны и вернулся, одетый в европейскую одежду. Сначала это несколько огорчило его братьев и сестер, но через несколько дней они начали думать, что европейская одежда никому так не идет, и постепенно стали разделять его гордость и достоинство.

По возвращении из Англии Праматанатх решил, что покажет миру, как общаться с англоиндийцами на условиях равенства. Те из наших соотечественников, которые думают, что такое объединение невозможно, если мы не преклоним перед ними колени, продемонстрировали полное отсутствие самоуважения, а также были несправедливы к англичанам - так думал Праматанатх.

Он привез с собой рекомендательные письма от многих выдающихся англичан на родине, и они обеспечили ему некоторое признание в англо-индийском обществе. Время от времени он и его жена наслаждались английским гостеприимством за чаем, ужином, занятиями спортом и другими развлечениями. Такая удача опьянила его и начала вызывать покалывание в каждой жилке его тела.

Примерно в это же время, при открытии новой железнодорожной линии, многие жители города, гордые тем, что удостоились официальной милости, были приглашены вице-губернатором совершить первое путешествие. Среди них был Праматанатх. На обратном пути сержант полиции-европеец с большой наглостью выгнал из железнодорожного вагона нескольких индийских джентльменов. Праматанат, одетый в европейскую одежду, был там. Он тоже выходил, когда сержант сказал:

“Вам не нужно двигаться, сэр. Пожалуйста, оставайтесь на своем месте”. Сначала Праматанат почувствовал себя польщенным таким особым уважением, оказанным ему таким образом. Однако, когда поезд тронулся дальше, тусклые лучи заходящего солнца над западной частью полей, теперь вспаханных и лишенных зелени, казалось, в его глазах разлили по всей стране зарево стыда. Сидя у окна своего одинокого купе, он, казалось, мельком увидел опущенные глаза своей Родины, скрытой за деревьями. Пока Праматанатх сидел, погрузившись в задумчивость, по его щекам текли жгучие слезы, а сердце разрывалось от негодования.

Теперь он вспомнил историю об осле, который тащил по улице колесницу идола. Путники поклонились идолу и коснулись лбами пыльной земли. Глупый осел вообразил, что все это почтение было оказано ему. “Единственная разница, ” сказал себе Праматанатх, “ между мной и ослом заключается в следующем: Сегодня я понимаю, что уважение, которое я получаю, относится не ко мне, а к ноше на моей спине”.

Придя домой, Праматанатх созвал всех детей в доме и, разожгв большой костер, бросил в него одну за другой всю свою европейскую одежду. Дети танцевали вокруг него, и чем выше взметалось пламя, тем больше было их веселья. После этого Праматанатх отказался от глотка чая и кусочков тоста в англо-индийских домах и снова сидел недоступный в замке своего дома, в то время как его оскорбленные друзья ходили от двери одного англичанина к двери другого, как и прежде, склоняя головы в тюрбанах.

По иронии судьбы бедный Набенду Сехар женился на второй дочери этого дома. Его невестки были хорошо образованны и красивы. Набенду считал, что заключил удачную сделку. Но он, не теряя времени, попытался внушить семье, что это была редкая сделка и с их стороны. Словно по ошибке, он часто передавал своим невесткам различные письма, которые его покойный отец получал от европейцев. И когда вишневые губы этих юных леди саркастически улыбнулись, а острие сверкающего кинжала выглянуло из ножен из красного бархата, несчастный понял свою глупость и пожалел о ней.

Лабаньялекха, старшая сестра, превосходила остальных красотой и умом. Выбрав благоприятный день, она поставила на каминную полку в спальне Набенду две пары английских сапог, вымазанных киноварью, и расставила перед ними цветы, сандаловую пасту, благовония и пару горящих свечей в истинно церемониальном порядке. Когда Набенду вошел, две невестки встали по обе стороны от него и сказали с притворной торжественностью: “Поклонитесь вашим богам, и пусть вы преуспеете благодаря их благословениям”.

Третья сестра Киранлекха провела много дней, вышивая красным шелком сто распространенных английских имен, таких как Джонс, Смит, Браун, Томсон и т.д., на чадаре. Когда все было готово, она торжественно преподнесла это намавали Набенду Сехару. [Намавали - это лист ткани, на котором повсюду напечатаны имена индуистских богов и богинь, который носят благочестивые индуисты, когда занимаются религиозными упражнениями.]

Четвертый, Сасанкалекха, в нежном возрасте и потому никому не известный, сказал: “Я сделаю тебе нитку бус, брат, с помощью которых ты будешь говорить имена твоих богов — сахибов”. Сестры упрекнули ее, сказав: “Убегай, дерзкая девчонка”.

Чувства стыда и раздражения поочередно овладевали разумом Набенду Сехара. И все же он не мог отказаться от общества своих невесток, тем более что старшая из них была красива. Ее меда было не меньше, чем ее желчи, и разум Набенду сразу ощутил сладость одного и горечь другого. Бабочка с израненными крыльями в слепой ярости кружит вокруг цветка, не в силах улететь.

Общество своячениц настолько увлекло его, что в конце концов Набенду начал отрекаться от своей жажды европейских благосклонностей. Когда он ходил к саламу Бурра Сахибу, он обычно притворялся, что собирается послушать речь мистера Сурендраната Банерджи. Когда он шел на железнодорожную станцию, чтобы засвидетельствовать почтение Чота-сахибу, возвращающемуся из Дарджилинга, он говорил своим невесткам, что ожидает своего младшего дядю.

Это было тяжким испытанием для несчастного человека, оказавшегося под перекрестным огнем своих сахибов и своячениц. Невестки, однако, втайне поклялись, что не успокоятся, пока сахибы не будут обращены в бегство.

Примерно в это же время ходили слухи, что имя Набенду будет включено в предстоящий список наград в честь Дня рождения и что он поднимется на первую ступень лестницы в Рай, став Раем Бахадуром. У бедняги не хватило смелости сообщить радостную новость своим невесткам. Однако однажды вечером, когда осенняя луна заливала землю своими озорными лучами, сердце Набенду было так переполнено, что он больше не мог сдерживаться и рассказал все своей жене. На следующий день госпожа Набенду отправилась в паланкине в дом своей старшей сестры и прерывающимся от слез голосом оплакивала свою судьбу.

“ У него же не вырастет хвост, - сказал Лабанья, - если он станет Раем Бахадуром, не так ли? Почему ты должна чувствовать себя такой униженной?”

“О нет, дорогая сестра, ” ответила Арунлекха, - я готова быть кем угодно, но не Рай-Бахадурни”. Дело в том, что в кругу ее знакомых был некто Бхутнатх Бабу, который был Рай Бахадуром, и это объясняло ее сильное отвращение к этому титулу.

Лабанья успокаивающим тоном сказала своей сестре:

- Не расстраивайся из-за этого, дорогая; я посмотрю, что можно сделать, чтобы предотвратить это.

Бабу Нилратан, муж Лабаньи, был защитником в Буксаре. На исходе осени Набенду получил приглашение от Лабаньи нанести им визит и, очень довольный, отправился в Буксар.

Ранняя зима в западной провинции подарила Лабаниалекхе здоровье и красоту и придала румянец ее бледным щекам. Она была похожа на усыпанный цветами тростник каса в ясный осенний день, растущий на уединенном берегу речушки. Зачарованному взору Набенду она казалась растением малати в полном цвету, осыпающим капли росы, сверкающие в утреннем свете.

Набенду никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Радость от собственного здоровья и добродушная компания его хорошенькой невестки заставили его считать себя достаточно легким, чтобы ступать по воздуху. Ему казалось, что Ганг перед садом непрерывно течет в неизвестные края, как будто он придавал форму его собственным диким фантазиям.

Когда он рано утром возвращался со своей прогулки по берегу реки, мягкие лучи зимнего солнца придавали всему его телу то приятное ощущение тепла, которое влюбленные ощущают в объятиях друг друга. Возвращаясь домой, он время от времени заставал свою невестку за приготовлением каких-нибудь блюд. Он предлагал свою помощь и на каждом шагу демонстрировал отсутствие навыков и невежество. Но Набенду, казалось, совсем не стремился совершенствоваться с помощью практики и внимания. Напротив, он получал огромное удовольствие от упреков, которые получал от своей невестки. Он изо всех сил старался изо дня в день доказывать, что он неэффективен и беспомощен, как новорожденный младенец, в смешивании специй, обращении с кастрюлей и регулировании температуры, чтобы все не подгорело, - и был должным образом вознагражден жалкими улыбками и упреками.

В середине дня он съел много вкусной еды, подстрекаемый своим острым аппетитом и уговорами свояченицы. Позже он садился за игру в карты, в которой проявлял такое же отсутствие способностей. Он жульничал, совал нос в руки своего противника, ссорился — но никогда не выигрывал ни одного роббера и, что еще хуже, не признавал поражения. Это приносило ему оскорбления каждый день, и все же он оставался неисправимым.

Однако было одно дело, в котором его реформа была завершена. По крайней мере, на время он забыл, что завоевать улыбки сахибов было конечной целью жизни. Он начинал понимать, насколько счастливыми и достойными мы могли бы чувствовать себя, завоевав любовь и уважение тех, кто нам близок.

Кроме того, Набенду теперь двигался в новой атмосфере. Мужа Лабаньи, Бабу Нилратана, лидера коллегии адвокатов, многие упрекали в том, что он отказался засвидетельствовать свое почтение европейским чиновникам. На все подобные упреки Нилратан отвечал: “Нет, спасибо, — если они недостаточно вежливы, чтобы перезвонить мне, то вежливость, которую я им предлагаю, - это потеря, которую никогда нельзя восполнить. Пески пустыни могут быть очень белыми и блестящими, но я бы предпочел посеять свои семена в чернозем, где я могу ожидать отдачи”.

И Набенду начали перенимать аналогичные идеи, и все это независимо от будущего. Его шанс стать Раем Бахадурством возник на почве, тщательно подготовленной его покойным отцом, а также им самим в былые времена, и никакого свежего полива не требовалось. Разве не он за большие деньги проложил великолепное ипподромное поле в городе, который был модным курортом европейцев?

Когда приближалось время Конгресса, "Нилратан" получил запрос из штаб-квартиры о сборе подписей. Набенду, ни о чем не беспокоясь, весело играл в карты со своей невесткой, когда к нему подошел Нилратан Бабу с подписной книжкой в руке и сказал: “Вашу подпись, пожалуйста”.

По старой привычке Набенду пришел в ужас. Лабанья, напустив на себя вид большой озабоченности, сказал: “Никогда не делай этого. Это безвозвратно испортило бы вашу гоночную трассу”.

Набенду выпалил: “Ты думаешь, я провожу бессонные ночи из-за страха перед этим?”

- Мы не будем публиковать ваше имя в газетах, - успокаивающе сказал Нилратан.

Лабанья, выглядевший серьезным и встревоженным, сказал:

“ И все же это было бы небезопасно. Информация так и передается из уст в уста...

Набенду ответил с горячностью: “Мое имя не пострадало бы, появись оно в газетах”. С этими словами он выхватил подписной лист из рук Нилратана и подписал тысячу рупий. Втайне он надеялся, что газеты не опубликуют эту новость.

Лабанья ударила себя ладонью по лбу и выдохнула: “Что— ты—наделала?”

“Ничего страшного”, - хвастливо заявил Набенду.

— Но... но... — протянул Лабанья, - охранник-сахиб станции Силда, продавец в магазине “Уайтэуэйз”, сайс-сахиб “Харт Бразерс". — Знаете, эти джентльмены могут рассердиться на вас и отказаться прийти на ваш Пуджа-ужин, чтобы выпить вашего шампанского. Только подумай, они, возможно, не похлопают тебя по плечу, когда ты встретишься с ними снова!”

- Это не разбило бы мне сердце, - отрезал Набенду.

Прошло несколько дней. Однажды утром Набенду пил чай и просматривал газету. Внезапно его внимание привлекло письмо, подписанное “X”. Автор статьи горячо поблагодарил его за пожертвование и заявил, что рост силы Конгресса, приобретенный благодаря такому человеку в его рядах, неоценим.

Увы, отец Пурненду Сехар! Вы произвели этого негодяя на свет для того, чтобы увеличить силу Конгресса?

Но в облаке несчастья был свой луч надежды. То, что он не был простым шифровальщиком, было ясно из того факта, что англо-индийское сообщество, с одной стороны, и Конгресс - с другой, терпеливо ждали, стремясь поймать его на крючок и привлечь на свою сторону. Итак, Набенду, сияя от удовольствия, отнес листок своей невестке и показал ей письмо. Сделав вид, что она ничего об этом не знала, Лабанья удивленно воскликнула: “О, какая жалость! Все выплыло наружу! Кто питал к тебе такую неприязнь? О, как жестоко с его стороны, как порочно с его стороны!”

Набенду рассмеялся и сказал: “Сейчас—сейчас - не обзывай его, Лабанья. Я прощаю его всем своим сердцем и тоже благословляю его”.

Через пару дней после этого англо-индийская газета, направленная против Конгресса, дошла до Набенду по почте. В нем было письмо, подписанное “Тот, кто знает” и противоречащее приведенному выше сообщению. “Те, кто имеет удовольствие быть лично знакомым с Бабу Набенду Сехаром, - продолжал автор, - ни на мгновение не могут поверить, что эта абсурдная клевета правдива. Для него сменить Конгрессмена так же невозможно, как для леопарда сменить свои пятна. Он по-настоящему ценный человек, а не разочарованный кандидат на государственную службу или бездарный адвокат. Он не из тех, кто после краткого пребывания в Англии возвращается, подражая нашей одежде и манерам, дерзко пытается навязаться англо-индийскому обществу и, в конце концов, возвращается в унынии. Так что нет абсолютно никакой причины, почему Бабу Набенду Сехар” и т.д. и т.п.

Ах, отец Пурненду Сехар! Какую репутацию вы приобрели у европейцев перед смертью!

Это письмо также демонстрировалось его невестке, ибо разве оно не утверждало, что он не подлый, презренный прохвост, а человек действительно стоящий?

Лабанья снова воскликнул с притворным удивлением: “Кто из твоих друзей написал это сейчас? О, да ладно ... это Контролер за билетами, или торговец шкурами, или барабанщик Форта?

“Я думаю, вам следовало бы прислать опровержение”, - сказал Нилратан.

“Это необходимо?” - надменно спросил Набенду. “Я должен опровергать каждую мелочь, которую они хотят сказать против меня?”

Лаванья наполнил комнату взрывом смеха. Набенду почувствовал себя немного сбитым с толку этим и спросил: “Почему? В чем дело?” Она продолжала смеяться, не в силах сдержаться, и ее юная стройная фигурка раскачивалась взад-вперед. Этот поток веселья совершенно сбил Набенду с толку, и он сказал с жалобным акцентом: “Неужели ты думаешь, что я боюсь противоречить этому?”

“О боже, нет, - сказал Лабанья. - Я думал, что ты все еще не прекратил попыток спасти свой ипподром, такой многообещающий. Пока есть жизнь, есть надежда, ты же знаешь.

“Ты думаешь, это то, чего я боюсь, не так ли? Очень хорошо, ты увидишь”, - в отчаянии сказал Набенду и тут же сел писать свое противоречие. Когда он закончил, Лабанья и Нилратан прочитали его от начала до конца и сказали: “Оно недостаточно крепкое. Мы должны подать его им довольно горячим, не так ли? И они любезно взялись переработать композицию. Вот что там говорилось: “Когда тот, кто связан с нами узами крови, становится нашим врагом, он становится гораздо опаснее любого постороннего. Для правительства Индии надменные англоиндийцы являются худшими врагами, чем русские или сами пограничные патаны — они являются непреодолимым барьером, навсегда препятствующим развитию любых уз дружбы между правительством и народом страны. Именно Конгресс открыл королевскую дорогу к лучшему взаимопониманию между правителями и управляемыми, и англо-индийские газеты, подобно шипам, усеяли всю ширину этой дороги” и т.д., и т.п.

Набенду внутренне опасался того вреда, который может причинить это письмо, но в то же время он испытывал восторг от совершенства его написания, которое, как он наивно воображал, было его собственным. Это было должным образом опубликовано, и в течение нескольких дней комментарии, реплики и возражения появлялись в различных газетах, и воздух был полон трубных звуков, возвещавших тот факт, что Набенду присоединился к Конгрессу, и сумму его подписки.

Набенду, доведенный теперь до отчаяния, говорил так, словно был яростнейшим патриотом. Лабанья мысленно рассмеялась и сказала себе: “Ну—ну, тебе еще предстоит пройти через испытание огнем”.

Однажды утром, когда Набенду перед купанием закончил втирать масло в грудь и пробовал различными приспособлениями добраться до недоступных участков спины, носильщик принес карточку, на которой было написано имя самого окружного судьи! Святые небеса!—Что бы он сделал? Он никак не мог пойти и принять магистрата-сахиба таким перепачканным маслом. Он дрожал и подергивался, как рыба-кари, приготовленная для жарки на сковороде. Он в большой спешке закончил мыться, кое-как натянул одежду и, запыхавшись, выбежал во внешние покои. Носильщик сказал, что сахиб только что ушел после долгого ожидания. Какую часть вины за разыгрывание этой драмы из выдуманных инцидентов можно возложить на Лабанью, а какую - на предъявителя - хорошая проблема для решения этической математики.

Сердце Набенду сжалось от боли в груди, как только что отрезанный хвост ящерицы. Весь день он хандрил, как сова.

Лабанья стерла со своего лица все следы внутреннего веселья и продолжала спрашивать встревоженным тоном: “Что с тобой случилось? Надеюсь, вы не больны?

Набенду приложил огромные усилия, чтобы улыбнуться и найти шутливый ответ. “Как может быть, - с трудом выдавил он, - какая-либо болезнь в пределах вашей юрисдикции, если вы сами являетесь Богиней Здоровья?”

Но вскоре улыбка погасла. Его мысли были такими: “Для начала я подписался на фонд Конгресса, опубликовал отвратительное письмо в газете, и вдобавок ко всему, когда сам судья Сахиб оказал мне честь, посетив меня, я заставил его ждать. Интересно, что он думает обо мне”.

Увы, отец Пурненду Сехар, по иронии Судьбы я вынужден казаться тем, кем я не являюсь.

На следующее утро Набенду облачился в свою лучшую одежду, надел часы с цепочкой и нацепил на голову большой тюрбан.

- Куда ты направляешься? - спросила его невестка.

“Срочное дело”, - ответил Набенду. Лабанья молчал.

Подойдя к воротам магистрата, он достал свою визитницу.

- Вы не можете его сейчас видеть, - ледяным тоном сказал санитар.

Набенду достал из кармана пару рупий. Пеон сразу же поприветствовал его и сказал: “Нас пятеро, господин”. Набенду немедленно вытащил банкноту в десять рупий и протянул ему.

За ним послал судья, который писал в халате и домашних тапочках. Набенду поприветствовал его. Судья указал пальцем на стул и, не поднимая глаз от лежащей перед ним бумаги, спросил: “Что я могу для тебя сделать, Бабу?” Нервно теребя цепочку от часов, Набенду сказал дрожащим голосом: “Вчера вы были так добры, что зашли ко мне, сэр" — Сахиб нахмурил брови и, оторвав всего один глаз от своей газеты, сказал: “Я заходил к вам! Бабу, что за чушь ты несешь?”

“ Прошу прощения, сэр, - запинаясь, произнес Набенду. “Произошла ошибка— какая-то путаница”, - и, мокрый от пота, он кое-как вывалился из комнаты. И той ночью, когда он ворочался на своей кровати, далекий, похожий на сон голос звучал в его ухе с повторяющейся настойчивостью: “Бабу, ты вопящий идиот”.

По дороге домой Набенду пришел к выводу, что судья отрицал, что звонил, просто потому, что был сильно оскорблен.

Поэтому он объяснил Лабанье, что ходил покупать розовую воду. Не успел он произнести эти слова, как появилось с полдюжины чупрасси со значками Коллектората и, поприветствовав Набенду, остановились, ухмыляясь.

“Они пришли арестовать тебя за то, что ты подписался на фонд Конгресса?” прошептал Лабанья с улыбкой.

Шестеро пеонов обнажили дюжину рядов зубов и сказали: “Бакшиш—Бабу-сахиб”.

Из боковой комнаты вышел Нилратан и раздраженно спросил: “Бакшиш? Зачем?”

Пеоны, по-прежнему ухмыляясь, ответили: “Бабу—сахиб пошел к судье, поэтому мы пришли за бакшишем”.

“Я и не знал, ” рассмеялся Лабанья, “ что в наши дни Магистрат продает розовую воду. Хладнокровие раньше не было отличительной чертой его профессии.

Набенду, пытаясь увязать историю своей покупки со своим визитом к магистрату, произнес несколько бессвязных слов, смысла которых никто не смог разобрать.

Нилратан обратился к пеонам: “У нас не было повода для бакшиша, вы его не получите”.

Набенду сказал, чувствуя себя очень маленьким: “О, они бедные люди — что плохого в том, чтобы дать им что-нибудь?” И он достал денежную купюру. Нилратан выхватил его из рук Набенду, заметив: “В мире есть люди и беднее — я отдам его им за тебя”.

Набенду был очень огорчен тем, что не смог успокоить этих призрачных слуг разгневанного Шивы. Когда пеоны уходили с грозой в глазах, он томно посмотрел на них, как бы говоря: “Вы все знаете, господа, это не моя вина”.

В этом году Конгресс должен был состояться в Калькутте. Нилратан отправился туда со своей женой, чтобы присутствовать на заседаниях. Набенду сопровождал их.

Как только они прибыли в Калькутту, конгрессмены окружили Набенду, и их восторгу и воодушевлению не было предела. Они приветствовали его, чтили и превозносили до небес. Все говорили, что, если такие ведущие люди, как Набенду, не посвятят себя Делу, у страны не будет надежды. Набенду был склонен согласиться с ними и вышел из хаоса ошибок и неразберихи в качестве лидера страны. Когда он вошел в павильон Конгресса в первый день, все встали и закричали “Гип, гип, ура” громким чужеземным голосом, услышав который, наша Родина покраснела от стыда до ушей.

В свое время наступил день рождения королевы, а имени Набенду не было найдено в списке Раи Бахадур.

Он получил приглашение от Лабаньи на этот вечер. Когда он прибыл туда, Лаванья с большой помпой и церемонией вручила ему почетное одеяние и собственноручно нанесла клеймо из красной сандаловой пасты ему на середину лба. Каждая из других сестер накинула ему на шею гирлянду цветов, сплетенную ею самой. Одетая в розовое сари и ослепительные драгоценности, его жена Арунлекха ждала в боковой комнате, ее лицо озарилось улыбкой и румянцем. Ее сестры бросились к ней и, вложив ей в руку еще одну гирлянду, настояли, чтобы она тоже пришла и сыграла свою роль в церемонии, но она и слушать об этом не захотела; и эта главная гирлянда, лелея желание украсть шею Набенду, терпеливо ждала тихой полночи в тайне.

Сестры сказали Набенду: “Сегодня мы коронуем тебя Королем. Такой чести не будет оказано больше никому в Индостане”.

Нашел ли Набенду какое-либо утешение в этом, может сказать только он один; но мы сильно сомневаемся в этом. На самом деле мы верим, что он станет Раем Бахадуром раньше, чем сделает это, и англичанин и Первопроходец в свое время напишут душераздирающие статьи, оплакивающие его кончину. Так что, тем временем, троекратное "Ура" в честь Бабу Пурненду Сехара! Гип, гип, ура—Гип, гип, ура—Гип, гип, ура.

OceanofPDF.com

ОТРЕЧЕНИЕ

OceanofPDF.com

ЭТО была ночь полнолуния в начале месяца Пхалгун. Молодая весна была повсюду, распространяя свой ветерок, наполненный ароматом цветов манго. Мелодичные ноты неутомимого папии, [Одного из самых милых певцов Бенгалии. Англо-индийские писатели прозвали его “птицей с мозговой лихорадкой”, что является чистой клеветой.] Спрятавшись в густой листве старого дерева личи рядом с резервуаром, он проник в бессонную спальню семьи Мукерджи. Там Хеманта то беспокойно накручивал на палец прядь волос своей жены, то бил кулаком по ее браслету, пока тот не зазвенел, то дергал венок из цветов у нее на голове и оставлял его свисать ей на лицо. Его настроение было подобно вечернему бризу, который играет с любимым цветущим кустом, нежно покачивая ее то с одной стороны, то с другой, в надежде пробудить к жизни.

Но Кусум сидел неподвижно, глядя в открытое окно, его глаза были погружены в залитую лунным светом глубину бесконечного космоса за его пределами. Ласки мужа остались незамеченными для нее.

Наконец Хеманта сжал обе руки своей жены и, нежно пожимая их, сказал: “Кусум, где ты? Терпеливый поиск в большой телескоп выявил бы тебя только как маленькую точку — ты, кажется, отошла так далеко. О, подойди ко мне поближе, дорогая. Посмотри, какая прекрасная ночь”.

Кусум перевела взгляд с пустоты космоса на своего мужа и медленно произнесла: “Я знаю мантру [Набор волшебных слов]. который мог бы в одно мгновение разнести вдребезги эту весеннюю ночь и луну”.

“ Если ты это сделаешь, - засмеялась Хеманта, - умоляю, не произноси этого вслух. Если какая-нибудь ваша мантра может принести три или четыре субботы в течение недели и продлить ночи до вечера следующего дня, произносите ее во что бы то ни стало ”.

Сказав это, он попытался притянуть жену чуть ближе к себе. Кусум, высвободившись из его объятий, сказала: “Знаешь, сегодня ночью я испытываю страстное желание рассказать тебе то, что обещала открыть только на смертном одре. Сегодня вечером я чувствую, что смог бы вынести любое наказание, которому вы могли бы меня подвергнуть.

Хеманта уже собирался пошутить по поводу наказаний, процитировав стих из Джаядевы, когда послышался быстро приближающийся стук пары сердитых тапочек. Это были знакомые шаги его отца, Харихара Мукерджи, и Хеманта, не зная, что это значит, затрепетал от волнения.

Стоявший за дверью Харихар проревел: “Хеманта, немедленно выгони свою жену из дома”.

Хеманта посмотрел на свою жену и не заметил ни следа удивления на ее лице. Она просто закрыла лицо ладонями и со всей силой своей души пожелала, чтобы она могла тут же раствориться в небытии. Это была та самая папия, чья песня вплыла в комнату с южным бризом, и никто ее не услышал. Бесконечны красоты земли — но, увы, как легко все изменить.

OceanofPDF.com

Вернувшись извне, Хеманта спросил свою жену: “Это правда?”

“Так и есть”, - ответил Кусум.

-Почему ты не сказал мне об этом давным-давно?

“ Я много раз пыталась, и всегда терпела неудачу. Я несчастная женщина.

- Тогда расскажи мне все сейчас.

Кусум серьезно рассказала свою историю твердым, непоколебимым голосом. Она как бы пробиралась босиком сквозь огонь, медленными непоколебимыми шагами, и никто не знал, насколько сильно она обгорела. Выслушав ее до конца, Хеманта встал и вышел.

Кусум подумала, что ее муж ушел, чтобы никогда больше к ней не вернуться. Это не показалось ей странным. Она восприняла это так же естественно, как любой другой случай повседневной жизни — таким сухим и апатичным стал ее разум за последние несколько мгновений. Только мир и любовь казались ей пустотой и выдумкой от начала до конца. Даже воспоминание о признаниях в любви, которые давным-давно делал ей муж, вызывало на ее губах сухую, жесткую, безрадостную улыбку, подобную острому жестокому ножу, пронзившему ее сердце. Возможно, она думала о том, что любовь, которая, казалось, заполняла так много в жизни человека, которая приносила с собой такую нежность и глубину чувств, которая делала даже самую короткую разлуку такой изысканно болезненной, а мгновенное единение таким пронзительно сладким, которая казалась безграничной в своем объеме и вечной в своей продолжительности, прекращение которой невозможно было представить даже в грядущих рождениях, — вот что это была за любовь! Такой слабой была его поддержка! Как только священство коснется его, ваша “вечная” любовь рассыплется в горсть праха! Совсем недавно Хеманта прошептала ей: “Какая прекрасная ночь!” Та же ночь еще не подошла к концу, та же папия все еще пела, тот же южный ветерок все еще дул в комнату, заставляя дрожать занавеску на кровати; тот же лунный свет лежал на кровати у открытого окна, и она спала, как прекрасная героиня, измученная весельем. Все это было нереально! Любовь была еще более лживой, чем она сама!

OceanofPDF.com

III

На следующее утро Хеманта, измотанный после бессонной ночи и выглядевший растерянным, зашел в дом Пири Шанкара Госала. “Какие новости, сын мой?” Пири Шанкар приветствовал его.

Хеманта, вспыхнув, как большой костер, сказал дрожащим голосом: “Ты осквернил нашу касту. Ты навлек на нас гибель. И тебе придется за это заплатить.” Больше он ничего не мог сказать; он чувствовал, что задыхается.

“И вы сохранили мою касту, предотвратили мой остракизм со стороны общества и нежно похлопали меня по спине!” - сказал Пири Шанкар с легкой саркастической улыбкой.

Хеманте хотелось, чтобы его ярость Брамина в одно мгновение обратила Пири Шанкара в пепел, но его ярость сожгла только его самого. Пири Шанкар сидел перед ним невредимый и в полном здравии.

- Я когда-нибудь причинила тебе какой-нибудь вред? - спросила Хеманта прерывающимся голосом.

“Позвольте мне задать вам один вопрос”, - сказал Пири Шанкар. “Моя дочь — мое единственное дитя — какой вред она причинила вашему отцу? Вы были тогда очень молоды и, вероятно, никогда не слышали. Тогда послушайте. А теперь не волнуйтесь. В том, что я собираюсь рассказать, много юмора.

“ Ты была совсем маленькой, когда мой зять Набаканта сбежал в Англию, украв драгоценности моей дочери. Возможно, вы действительно помните переполох в деревне, когда он вернулся в качестве адвоката пять лет спустя. Или, возможно, вы не знали об этом, поскольку в то время учились в школе в Калькутте. Твой отец, присвоив себе главенство в общине, заявил, что если я отправлю свою дочь в дом ее мужа, то должен навсегда отречься от нее и никогда больше не позволять ей переступать мой порог. Я упал к ногам твоего отца и умолял его, говоря: ‘Брат, спаси меня на этот раз. Я заставлю мальчика проглотить коровий навоз и пройти церемонию праясчиттам. Прими его обратно в касту’. Но твой отец оставался непреклонным. Что касается меня, то я не мог отречься от своего единственного ребенка и, попрощавшись со своей деревней и родственниками, отправился в Калькутту. Там меня тоже преследовали мои беды. Когда я сделал все возможное для женитьбы моего племянника, твой отец поднял на ноги родственников девушки, и они расторгли брак. Тогда я дал торжественную клятву, что, если в моих жилах течет хоть капля крови браминов, я отомщу за себя. Теперь ты до некоторой степени понимаешь суть дела, не так ли? Но подождите еще немного. Вам понравится, когда я расскажу вам всю историю; это интересно.

“Когда вы учились в колледже, по соседству с вашим домом жил некто Бипрадас Чаттерджи. Бедняга сейчас мертв. В его доме жила малолетняя вдова по имени Кусум, обездоленная сирота из семьи джентльмена из Кайешты. Девушка была очень хорошенькой, и старый брамин пожелал оградить ее от жадных взглядов студентов колледжа. Но для молодой девушки пустить пыль в глаза своему старому опекуну было совсем не сложной задачей. Она часто поднималась на крышу, чтобы развесить белье сушиться, и, я полагаю, вы сочли, что ваша собственная крыша лучше всего подходит для учебы. Я не могу сказать, разговаривали ли вы друг с другом, находясь на крышах своих домов, но поведение девушки вызвало подозрение у старика. Она часто допускала ошибки в своих домашних обязанностях и, подобно Парбати [жене Шивы-Разрушителя.], занятая своим богослужением, начала постепенно отказываться от еды и сна. Иногда по вечерам она разражалась слезами в присутствии старого джентльмена без всякой видимой причины.

Наконец он обнаружил, что вы двое довольно часто видели друг друга с крыш и что вы даже дошли до того, что отлучились из колледжа, чтобы посидеть на крыше в полдень с книгой в руках, настолько внезапно вам понравились занятия в одиночестве. Бипрада пришел ко мне за советом и все мне рассказал. ‘Дядя, ‘ сказал я ему, - ты долгое время лелеял желание совершить паломничество в Бенарес. Тебе лучше сделать это сейчас и оставить девушку на мое попечение. Я позабочусь о ней.

И он ушел. Я поселил девушку в доме Шрипати Чаттерджи, выдав его за ее отца. Что произошло дальше, вам известно. Сегодня я испытываю огромное облегчение, рассказав вам все с самого начала. Это звучит как роман, не правда ли? Я подумываю о том, чтобы превратить это в книгу и напечатать. Но я сам не писатель. Говорят, у моего племянника есть к этому какие—то способности - я попрошу его написать это за меня. Но лучше всего было бы, если бы вы сотрудничали с ним, потому что финал этой истории мне не так хорошо известен ”.

Не обращая особого внимания на заключительные замечания Пири Шанкара, Хеманта спросил: “Разве Кусум не возражал против этого брака?”

“Ну, ” сказал Пири Шанкар, “ об этом очень трудно догадаться. Ты знаешь, мой мальчик, как устроен женский разум. Когда они говорят ‘нет’, они имеют в виду ‘да’. В первые несколько дней после ее переезда в новый дом она чуть с ума не сошла оттого, что не видела тебя. Вы тоже, похоже, каким-то образом узнали ее новый адрес, поскольку часто сбивались с пути после поступления в колледж и слонялись без дела перед домом Шрипати. Казалось, что ваши глаза не совсем искали Президентский колледж, поскольку они были устремлены на зарешеченные окна частного дома, через которые не могли проникнуть ничего, кроме насекомых и сердец молодых людей, пораженных луной. Мне было очень жаль вас обоих. Я видел, что ваши занятия серьезно прерывались, и что положение девочки тоже было плачевным.

Однажды я позвал Кусум к себе и сказал: ‘Послушай меня, дочь моя. Я старый человек, и тебе не нужно проявлять деликатность в моем присутствии. Я знаю, кого ты желаешь в глубине души. Состояние молодого человека тоже безнадежно. Я хотел бы добиться вашего союза. При этих словах Кусум внезапно расплакался и убежал. Через несколько вечеров после этого я посетил дом Шрипати и, позвав к себе Кусум, обсудил с ней вопросы, касающиеся тебя, и таким образом мне удалось постепенно преодолеть ее застенчивость. Наконец, когда я сказал, что попытаюсь устроить наш брак, она спросила меня: ‘Как это может быть?’ ‘Неважно, ’ сказал я, ‘ я бы выдал тебя за девушку-брамина’. После долгих споров она попросила меня выяснить, одобришь ли ты это. ‘Что за чушь, ’ возразил я. ‘ мальчик и так почти безумен, какой смысл сообщать ему обо всех этих сложностях? Пусть церемония пройдет гладко, и тогда — все хорошо, что хорошо кончается. Тем более, что нет ни малейшего риска того, что это когда-либо просочится наружу, зачем из кожи вон лезть, чтобы сделать человека несчастным на всю жизнь?"

“Я не знаю, получил ли Кусум одобрение на этот план или нет. Иногда она плакала, а иногда хранила молчание. Если бы я сказал: ‘Тогда давайте оставим это’, - она бы стала очень беспокойной. Когда все было в таком состоянии, я послал к тебе Шрипати с предложением руки и сердца; ты согласился без малейших колебаний. Все было улажено.

Незадолго до назначенного дня Кусум стала такой упрямой, что мне с большим трудом удалось привести ее в чувство. ‘Брось это, дядя", - постоянно повторяла она мне. "Что ты имеешь в виду, глупое дитя, - упрекнул я ее, - как мы можем отступить сейчас, когда все улажено?"

“распусти слух, что я умерла", - умоляла она. "Отошли меня куда-нибудь".

“Что же тогда будет с молодым человеком?’ - спросил я. ‘Сейчас он на седьмом небе от счастья, ожидая, что завтра исполнится его давнее желание; а сегодня вы хотите, чтобы я отправил ему известие о вашей смерти. В результате завтра мне пришлось бы сообщить вам о его смерти, и в тот же вечер мне сообщили бы о вашей смерти. Неужели ты воображаешь, дитя, что в моем возрасте я способен совершить убийство девушки и брамина?"

“В конце концов, счастливый брак был заключен в благоприятный момент, и я почувствовал себя освобожденным от обременительного долга перед самим собой. Что произошло потом, тебе лучше знать.

“ Неужели вы не могли остановиться после того, как нанесли нам непоправимый вред? - взорвался Хеманта после короткого молчания. - Почему ты раскрыл секрет только сейчас?

С предельным хладнокровием Пири Шанкар ответил: “Когда я увидел, что все приготовления к свадьбе твоей сестры сделаны, я сказал себе: ‘Что ж, я осквернил касту одного брамина, но это было только из чувства долга. Здесь под угрозой каста другого брамина, и на этот раз мой прямой долг предотвратить это ”. Поэтому я написал им, сказав, что в состоянии доказать, что вы взяли в жены дочь шудры".

Гигантским усилием взяв себя в руки, Хеманта сказал: “Что будет с этой девушкой, которую я сейчас брошу? Вы бы дали ей еду и кров?

“Я сделал то, что должен был сделать”, - спокойно ответил Пири Шанкар. “В мои обязанности не входит заботиться о брошенных женах других людей. Есть здесь кто-нибудь? Принесите стакан кокосового молока для Хеманта Бабу со льдом. И еще немного пана.” Хеманта встал и удалился, не дожидаясь этого роскошного гостеприимства.

OceanofPDF.com

Это была пятая ночь убывающей луны - и ночь была темной. Птицы не пели. Дерево личи у водоема выглядело как чернильное пятно на фоне чуть менее насыщенного цвета. Южный ветер слепо бродил в темноте, как лунатик. Звезды на небе бдительными немигающими глазами пытались проникнуть сквозь тьму, пытаясь постичь какую-то глубокую тайну.

В спальне не горел свет. Хеманта сидел на краю кровати у открытого окна, вглядываясь в темноту перед собой. Кусум лежала на полу, обхватив ноги мужа обеими руками и уткнувшись в них лицом. Время остановилось, как океан, погрузившийся в неподвижность. На фоне вечной ночи Судьба, казалось, нарисовала эту единственную картину на все времена — уничтожение со всех сторон, судья в центре и виновный у его ног.

Снова послышался шорох тапочек. Подойдя к двери, Харихар Мукерджи сказал: “У вас было достаточно времени, большего я вам позволить не могу. Выставьте девушку из дома”.

Услышав это, Кусум со всем пылом, присущим ей в жизни, обняла ноги мужа, покрыла их поцелуями и, благоговейно прикоснувшись к ним лбом, удалилась.

Хеманта встал и, подойдя к двери, сказал:

- Отец, я не оставлю свою жену.

“Что! - взревел Харихар. - Вы хотите потерять свою касту, сэр?”

“Меня не волнует каста”, - последовал спокойный ответ Хеманты.

- Тогда и от тебя я отрекаюсь.

OceanofPDF.com

КАБУЛИВАЛЛАХ

(ПРОДАВЕЦ ФРУКТОВ Из КАБУЛА)

МОЯ пятилетняя дочь Мини не может жить без болтовни. Я действительно верю, что за всю свою жизнь она не потратила ни минуты на молчание. Ее мать часто сердится на это и остановила бы ее болтовню, но я не стал бы. Видеть, что Мини молчит, неестественно, и я не могу долго этого выносить. И поэтому мой собственный разговор с ней всегда проходит оживленно.

Однажды утром, например, когда я был в разгаре семнадцатой главы моего нового романа, моя маленькая Мини прокралась в комнату и, вложив свою руку в мою, сказала: “Отец! Рамдаял, привратник, называет ворону вороной! Он ничего не знает, не так ли?”

Прежде чем я успел объяснить ей различия языков в этом мире, она полностью погрузилась в другую тему. “Что ты думаешь, отец? Бхола говорит, что в облаках есть слон, выдувающий воду из хобота, и именно поэтому идет дождь!”

А затем, снова бросившись прочь, пока я все еще сидел, готовя какой-нибудь ответ на эти последние слова: “Отец! какое отношение к тебе имеет мама?”

“Моя дорогая младшая невестка!” - Невольно пробормотала я про себя, но с серьезным лицом сумела ответить: “Иди и поиграй с Бхолой, Мини!" Я занят!”

Окно моей комнаты выходит на дорогу. Девочка уселась у моих ног возле стола и тихонько играла, барабаня по коленям. Я усердно работал над семнадцатой главой, где Протрап Сингх, герой, только что подхватил Канчанлату, героиню, на руки и собирался сбежать с ней через окно третьего этажа замка, как вдруг Мини бросила свою игру и подбежала к окну, крича: “Кабуливаллах! Кабуливалла!” И действительно, на улице внизу был Кабуливалла, который медленно шел по улице. На нем была свободная грязная одежда его народа и высокий тюрбан; за спиной у него висела сумка, а в руке он нес ящики с виноградом.

Я не могу сказать, какие чувства испытала моя дочь при виде этого человека, но она начала громко звать его. “А!” Я подумал: “Он войдет, и моя семнадцатая глава никогда не будет закончена!” В этот самый момент Кабуливаллах повернулся и посмотрел на ребенка. Когда она увидела это, охваченная ужасом, она бросилась под защиту своей матери и исчезла. Она слепо верила, что в сумке, которую нес большой мужчина, возможно, были еще двое или трое таких же детей, как она. Тем временем разносчик вошел в мою дверь и приветствовал меня с улыбкой на лице.

Положение моего героя и моей героини было настолько шатким, что моим первым побуждением было остановиться и что-нибудь купить, раз уж позвонили этому человеку. Я сделал несколько небольших покупок, и завязался разговор об Абдуррахмане, русских, англичанах и Пограничной политике.

Собираясь уходить, он спросил: “А где маленькая девочка, сэр?”

И я, решив, что Мини должна избавиться от своего ложного страха, вывел ее наружу.

Она стояла рядом с моим стулом и смотрела на Кабуливаллу и его сумку. Он предложил ей орехи и изюм, но она не поддалась искушению и только теснее прижалась ко мне, хотя все ее сомнения усилились.

Это была их первая встреча.

Однако однажды утром, несколько дней спустя, когда я выходил из дома, я был поражен, обнаружив Мини, которая сидела на скамейке у двери, смеялась и разговаривала, а у ее ног лежал великий Кабуливаллах. Оказалось, что за всю свою жизнь моя маленькая дочь никогда не находила такого терпеливого слушателя, кроме своего отца, И уже уголок ее маленького сари был набит миндалем и изюмом - подарком ее гостя. “Зачем ты дал ей это?” - Спросила я и, достав монету в восемь анн, протянула ему. Мужчина без возражений принял деньги и сунул их в карман.

Увы, вернувшись час спустя, я обнаружил, что злополучная монета причинила вдвое больше хлопот, чем сама по себе! Кабуливаллах отдал его Мини, и ее мать, увидев яркий круглый предмет, набросилась на ребенка со словами: “Где ты взял этот восьмикилограммовый кусочек?”

- Это дал мне Кабуливаллах, - весело сказала Мини.

“Кабуливаллах подарил это тебе!” - воскликнула потрясенная ее мать. “О, Мини! как ты мог отнять это у него?

Я, войдя в этот момент, спас ее от надвигающейся катастрофы и приступил к собственному расследованию.

Я обнаружил, что эти двое встречаются не в первый и не во второй раз. Кабуливаллах преодолел первый ужас ребенка, разумно подкупив его орехами и миндалем, и теперь они были большими друзьями.

У них было много причудливых шуток, которые доставляли им немало удовольствия. Сидя перед ним, глядя сверху вниз на его гигантскую фигуру со всем своим крошечным достоинством, Мини кривила лицо от смеха и начинала: “О Кабуливалла, Кабуливалла, что у тебя в сумке?”

И он отвечал с гнусавым акцентом горца: “Слон!” Возможно, не слишком много поводов для веселья; но как они оба наслаждались остротой! И для меня в этом детском разговоре со взрослым мужчиной всегда было что-то странно завораживающее.

Тогда Кабуливаллах, чтобы не отставать, в свою очередь спрашивал: “Ну, малышка, а когда ты пойдешь в дом тестя?”

Большинство маленьких бенгальских девочек давным-давно слышали о доме свекра; но мы, будучи немного новомодными, скрывали все это от нашего ребенка, и Мини, должно быть, была немного сбита с толку этим вопросом. Но она не подала виду и с готовностью такта ответила: “Ты собираешься туда?”

Однако среди людей класса Кабуливаллы хорошо известно, что слова "дом тестя" имеют двойное значение. Это эвфемизм для обозначения тюрьмы, места, где о нас хорошо заботятся, без каких-либо затрат для нас самих. В этом смысле крепкий коробейник воспринял бы вопрос моей дочери. “Ах, ” говорил он, грозя кулаком невидимому полицейскому, “ я отлуплю своего тестя!” Услышав это и представив себе бедную смущенную родственницу, Мини разражалась раскатами смеха, к которым присоединялась ее грозная подруга.

Это было осеннее утро, то самое время года, когда короли древности отправлялись на завоевания; и я, никогда не выходя из своего маленького уголка в Калькутте, позволял своему разуму блуждать по всему миру. При одном названии другой страны мое сердце тянулось к ней, и при виде иностранца на улицах я начинал плести сеть грез — о горах, долинах и лесах его далекого дома с его коттеджем. в его обстановке и свободной и независимой жизни в далеких дебрях. Возможно, сцены путешествий возникают передо мной и проходят в моем воображении все более ярко, потому что я веду такое растительное существование, что призыв к путешествиям поразил бы меня подобно удару грома. В присутствии этого Кабуливаллы я немедленно перенесся к подножию засушливых горных вершин с узкими ущельями, извивающимися между их высокими вершинами. Я мог видеть вереницу верблюдов, везущих товары, и компанию купцов в тюрбанах, которые несли кое-что из своего странного старинного огнестрельного оружия и несколько копий, направляясь вниз, к равнинам. Я мог видеть — но в какой-то момент. Мать Мини вмешивалась, умоляя меня “остерегаться этого человека”.

Мать Мини, к сожалению, очень робкая женщина. Всякий раз, когда она слышит шум на улице или видит людей, приближающихся к дому, она всегда приходит к выводу, что это либо воры, либо пьяницы, либо змеи, либо тигры, либо малярия, либо тараканы, либо гусеницы, либо английский моряк. Даже после всех этих лет опыта она не в состоянии преодолеть свой ужас. Поэтому она была полна сомнений по поводу Кабуливаллы и часто умоляла меня не спускать с него глаз.

Я пытался мягко развеять ее страх смехом, но тогда она серьезно оборачивалась ко мне и задавала серьезные вопросы.

Детей никогда не похищали?

Значит, неправда, что в Кабуле существовало рабство?

Неужели было настолько абсурдно, что этот крупный мужчина смог унести крошечного ребенка?

Я настаивал, что, хотя это и не невозможно, это крайне маловероятно. Но этого было недостаточно, и ее страх сохранялся. Однако, поскольку это было неопределенно, запрещать мужчине посещать дом казалось неправильным, и близость продолжалась беспрепятственно.

Раз в год в середине января Рахмун, Кабуливаллах, имел обыкновение возвращаться в свою страну, и по мере приближения этого времени он был очень занят, переходя от дома к дому, собирая свои долги. Однако в этом году он всегда мог найти время, чтобы прийти и посмотреть Mini. Постороннему человеку показалось бы, что между ними был какой-то сговор, потому что, когда он не мог прийти утром, он появлялся вечером.

Даже мне иногда было немного страшно застать врасплох в углу темной комнаты этого высокого, свободно одетого, сильно растрепанного мужчину; но когда Мини, улыбаясь, вбегала вместе с ней: “О! Кабуливаллах! Кабуливаллах!” и двое друзей, столь разных по возрасту, заливались своим прежним смехом и старыми шутками, и я чувствовал себя увереннее.

Однажды утром, за несколько дней до того, как он принял решение уехать, я исправлял корректурные листы в своем кабинете. Погода была прохладная. Солнечные лучи через окно касались моих ног, и легкое тепло было очень кстати. Было почти восемь часов, и ранние пешеходы возвращались домой с покрытыми головами. Внезапно я услышал шум на улице и, выглянув, увидел, как двое полицейских уводят связанного Рахмуна, а за ними толпу любопытствующих мальчишек. На одежде Кабуливаллы были пятна крови, а у одного из полицейских был нож. Выбежав, я остановил их и спросил, что все это значит. Частично из одного, частично из другого я понял, что некий сосед был должен коробейнику что-то за шаль Рампури, но ложно отрицал, что покупал ее, и что в ходе ссоры Рахмун ударил его. Теперь, в пылу своего возбуждения, заключенный начал обзывать своего врага всевозможными именами, как вдруг на веранде моего дома появилась моя маленькая Мини со своим обычным восклицанием: “О Кабуливаллах! Кабуливаллах! Лицо Рахмуна просветлело, когда он повернулся к ней. Сегодня у него не было сумки под мышкой, поэтому она не могла обсуждать с ним слона. Поэтому она сразу же перешла к следующему вопросу: “Ты идешь в дом тестя?” Рахмун рассмеялся и сказал: “Как раз туда, куда я иду, малышка!” Затем, видя, что ответ не позабавил ребенка, он поднял свои скованные руки. “Ах, - сказал он, - я бы выпорол этого старого тестя, но у меня связаны руки!”

По обвинению в нападении с целью убийства Рахмун был приговорен к нескольким годам тюремного заключения.

Время шло, а о нем никто не вспоминал. Привычная работа в привычном месте была нашей, и мысль о том, что некогда свободный альпинист проведет свои годы в тюрьме, редко или вообще не приходила нам в голову. Стыдно признаться, но даже моя беззаботная Мини забыла своего старого друга. Новые спутники наполнили ее жизнь. Став старше, она стала проводить больше времени с девочками. Она действительно проводила с ними так много времени, что больше не заходила, как раньше, в комнату своего отца. Мы с ней почти не разговаривали.

Прошли годы. Снова наступила осень, и мы договорились о свадьбе нашей Мини. Она должна была состояться во время праздников Пуджи. Когда Дурга вернулась на Кайлас, свет нашего дома также должен был перейти в дом ее мужа, оставив дом ее отца в тени.

Утро было ясным. После дождя в воздухе витало ощущение омовения, а солнечные лучи казались чистым золотом. Они были такими яркими, что придавали прекрасное сияние даже убогим кирпичным стенам наших калькуттских переулков. С раннего рассвета сегодня звучали свадебные трубы, и с каждым ударом мое собственное сердце учащенно билось. Завывание мелодии, Бхайрави, казалось, усиливало мою боль от приближающейся разлуки. Сегодня вечером моя Мини должна была выйти замуж.

С раннего утра в доме царили шум и суета. Во дворе нужно было натянуть балдахин на бамбуковые шесты; в каждой комнате и на веранде должны были быть развешаны люстры, издающие звенящий звук. Спешке и возбуждению не было конца. Я сидел в своем кабинете, просматривая счета, когда кто-то вошел, почтительно поклонился и встал передо мной. Это был Рахмун Кабуливаллах. Сначала я его не узнал. У него не было ни сумки, ни длинных волос, ни прежней энергии. Но он улыбнулся, и я снова узнала его.

“Когда ты пришел, Рахмун?” Я спросил его.

“Вчера вечером, - сказал он, - меня выпустили из тюрьмы”.

Эти слова резким звуком ударили по моим ушам. Я никогда прежде не разговаривал с тем, кто ранил своего товарища, и мое сердце сжалось само по себе, когда я понял это, потому что я чувствовал, что день был бы лучшим предзнаменованием, если бы он не появился.

“Сейчас идут церемонии, - сказал я, - и я занят. Не могли бы вы прийти в другой день?”

Он сразу же повернулся, чтобы уйти, но, подойдя к двери, заколебался и спросил: “Можно мне взглянуть на малыша, сэр, на минутку?” Он был уверен, что Мини все та же. Он представил, как она бежит к нему, как раньше, крича: “О Кабуливаллах! Кабуливаллах!” Он тоже представлял себе, что они будут смеяться и болтать вместе, как в старые добрые времена. На самом деле, в память о былых днях он привез, тщательно завернув в бумагу, немного миндаля, изюма и винограда, добытых каким-то образом у одного соотечественника, поскольку его собственный небольшой фонд был растрачен.

Я повторил: “В доме проводится церемония, и вы сегодня никого не сможете увидеть”.

Лицо мужчины вытянулось. Он с тоской посмотрел на меня, сказал “Доброе утро” и вышел. Мне стало немного жаль, и я бы перезвонил ему, но обнаружил, что он возвращается по собственной воле. Он подошел ко мне вплотную, протягивая свои подношения, и сказал: “Я принес эти несколько вещей, сэр, для малышки. Вы передадите их ей?”

Я взял их и собирался заплатить ему, но он поймал меня за руку и сказал: “Вы очень добры, сэр! Помните обо мне. Не предлагай мне денег!—У тебя есть маленькая девочка, у меня тоже есть такая же в моем собственном доме. Я думаю о ней и приношу плоды твоему ребенку, а не для того, чтобы получить прибыль для себя”.

Сказав это, он сунул руку под свою просторную мантию и достал маленький и грязный листок бумаги. С большой осторожностью он развернул это и разгладил обеими руками на моем столе. На нем был отпечаток маленькой руки. Не фотография. Не рисунок. Отпечаток руки, измазанной чернилами, лежал плашмя на бумаге. Это прикосновение его собственной маленькой дочери всегда было у него на сердце, поскольку он год за годом приезжал в Калькутту, чтобы продавать свои товары на улицах.

Слезы навернулись мне на глаза. Я забыла, что он был бедным продавцом фруктов в Кабули, в то время как я была — Но нет, чем я была больше его? Он также был отцом. Этот отпечаток руки его маленькой Парбати в ее далеком горном доме напомнил мне о моем собственном маленьком Мини.

Я немедленно послал за Мини из внутренних апартаментов. Было высказано много возражений, но я не стал их слушать. Одетая в красный шелк в день своей свадьбы, с сандаловой пастой на лбу, разукрашенная, как юная невеста, Мини подошла и застенчиво остановилась передо мной.

Кабуливалла выглядел немного ошеломленным появлением. Он не мог возродить их старую дружбу. Наконец он улыбнулся и сказал: “Малышка, ты идешь в дом своего тестя?”

Но теперь Мини поняла значение слова “свекор" и не могла ответить ему так, как раньше. Она вспыхнула от этого вопроса и встала перед ним, опустив лицо, как у невесты.

Я вспомнил день, когда Кабуливалла и мой Мини впервые встретились, и мне стало грустно. Когда она ушла, Рахмун глубоко вздохнул и сел на пол. Внезапно ему пришла в голову мысль, что его дочь тоже, должно быть, выросла за это долгое время и что ему придется заново подружиться с ней. Конечно, он не найдет ее такой, какой знал раньше. И, кроме того, чего только не могло случиться с ней за эти восемь лет?

Зазвучали трубы для бракосочетания, и вокруг нас заструилось мягкое осеннее солнце. Но Рахмун сидел на маленькой калькуттской улочке и видел перед собой бесплодные горы Афганистана.

Я достал банкноту и отдал ее ему, сказав: “Возвращайся к своей дочери, Рахмун, в свою страну, и пусть счастье от вашей встречи принесет удачу моему ребенку!”

Сделав этот подарок, мне пришлось сократить некоторые торжества. У меня не было ни электрического освещения, о котором я мечтал, ни военного оркестра, и хозяйки дома были в отчаянии из-за этого. Но для меня свадебный пир был еще ярче от мысли, что в далекой стране давно потерянный отец снова встретился со своим единственным ребенком.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

МАСТЕР МАШАИ

Адхар Бабу живет на проценты с капитала, оставленного ему отцом. Только брокеры, ведущие переговоры о займах, приходят в его гостиную и курят кальян в серебряной оправе, а клерки из адвокатской конторы обсуждают условия какой-нибудь ипотеки или сумму гербового сбора. Он так бережно обращается со своими деньгами, что даже самые упорные усилия ребят из местного футбольного клуба не производят никакого впечатления на его карман.

В то время, когда начинается эта история, в его доме появился новый гость. После долгого периода отчаяния его жена Нанибала родила ему сына.

Ребенок был похож на свою мать - большие глаза, правильно очерченный нос и светлый цвет лица. Ратиканта, протеже Адхарлала, вынес вердикт: "Он достоин этого благородного дома”. Они назвали его Венугопал.

Никогда раньше жена Адхарлала не высказывала какого-либо мнения, отличающегося от мнения ее мужа, относительно домашних расходов. Время от времени возникали жаркие дискуссии о уместности того или иного необходимого предмета, и до этого времени она просто признавала поражение с молчаливым презрением. Но теперь Адхарлал больше не мог сохранять свое превосходство. Ему пришлось понемногу уступать, когда дело касалось его сына.

По мере того как Венугопал рос, его отец постепенно привык тратить на него деньги. Он нанял старого учителя, который пользовался значительной репутацией благодаря своей учености, а также своим успехам в протаскивании непроходимых мальчиков через экзамены. Но такое обучение не ведет к воспитанию дружелюбия. Этот человек изо всех сил старался завоевать сердце мальчика, но то немногое, что оставалось в нем от натурального молока человеческой доброты, прокисло, и ребенок с самого начала отверг его ухаживания. Мать, в результате, сильно возражала против него и жаловалась, что от одного его вида ее мальчику становится плохо. Итак, учитель ушел.

Как раз в этот момент появился Харалал в грязном платье и паре рваных старых парусиновых туфель. Мать Харалала, которая была вдовой, с большим трудом содержала его в районной школе на те скудные заработки, которые она зарабатывала, готовя в чужих домах и луща рис. Ему удалось сдать экзамены на аттестат зрелости, и он решил поступить в колледж. В результате полуголодного состояния его изможденное лицо неестественно заострилось, как мыс Коморин на карте Индии; и единственной широкой его частью был лоб, напоминавший хребты Гималаев.

Слуга спросил Харалала, чего он хочет, и тот робко ответил, что хочет видеть хозяина.

Слуга резко ответил: “Ты не можешь его видеть”. Харалал колебался, не зная, что делать дальше, когда Венугопал, закончивший свою игру в саду, внезапно подошел к двери. Слуга крикнул Харалалу: “Убирайся”. Совершенно необъяснимо Венугопал пришел в возбуждение и закричал: “Нет, он не убежит”. И он потащил незнакомца к своему отцу.

Адхарлал только что пробудился после дневного сна и тихо сидел на верхней веранде в своем плетеном кресле, покачивая ногами. Ратиканта наслаждался кальяном, сидя в кресле рядом с ним. Он спросил Харалала, как далеко тот продвинулся в чтении. Молодой человек склонил голову и ответил, что прошел аттестат зрелости. Ратиканта выглядел суровым и выразил удивление, что он настолько отстал для своего возраста. Харалал хранил молчание. Ратиканте доставляло особое удовольствие мучить иждивенцев своего покровителя, реальных или потенциальных.

Внезапно Адхарлалу пришло в голову, что он сможет нанять этого юношу в качестве наставника для своего сына практически за бесценок. Он тут же согласился взять его к себе за жалованье в пять рупий в месяц с бесплатным питанием и ночлегом.

III

На этот раз должность наставника оставалась занятой дольше, чем раньше. С самого начала знакомства Харалал и его ученица стали большими друзьями. Никогда прежде у Харалала не было такой возможности полюбить какое-либо юное человеческое существо. Его мать была такой бедной и зависимой, что у него никогда не было привилегии играть с детьми там, где она работала. До сих пор он и не подозревал о скрытых запасах любви, которые все это время копились в его собственном сердце.

Вену тоже был рад найти в Харалале товарища. Он был единственным мальчиком в доме. На двух его младших сестер смотрели свысока, как на недостойных быть его товарищами по играм. Таким образом, его новый наставник стал его единственным компаньоном, терпеливо перенося безраздельную тяжесть тирании его друга детства.

Вене сейчас было одиннадцать. Харалал сдал экзамены среднего уровня и получил стипендию. Он усердно работал над получением степени бакалавра. После окончания лекций в колледже он водил Вену в общественный парк и рассказывал ему истории о героях греческой истории и романах Виктора Гюго. Ребенку обычно не терпелось побежать в Харалал после уроков, несмотря на попытки матери удержать его рядом с собой.

Это вызвало недовольство Нанибалы. Она подумала, что это был глубоко продуманный заговор Харалала, чтобы пленить ее мальчика и продлить его собственное свидание. Однажды она обратилась к нему из-за парды: “Твой долг - учить моего сына всего час или два утром и вечером. Но почему ты всегда с ним? Ребенок почти забыл своих родителей. Вы должны понимать, что мужчина вашего положения - неподходящий товарищ для мальчика из этого дома.

Голос Харалала слегка дрогнул, когда он ответил, что в будущем он будет просто учителем Вену и в другое время будет держаться от него подальше.

Обычно Харалал начинал свои занятия в колледже рано, до рассвета. Ребенок приходил к нему сразу после того, как умывался. В саду был небольшой бассейн, и они обычно кормили рыб в нем слоеным рисом. Вену также занимался строительством миниатюрного садового домика в углу сада с его лилипутскими воротами, живой изгородью и дорожками, посыпанными гравием. Когда солнце становилось слишком жарким, они возвращались в дом, и Вену получал утренний урок от Харалал.

В тот день, о котором идет речь, Вену поднялся раньше обычного, потому что хотел услышать конец истории, которую Харалал начал накануне вечером. Но он обнаружил, что его учителя нет. Когда его спросили о нем, привратник сказал, что он вышел. Во время урока Вену был неестественно тих. Он даже не спросил Харалала, зачем тот ушел, а механически продолжал свои уроки. Когда ребенок завтракал со своей матерью, она спросила его, что случилось, почему он такой мрачный и почему он не ест свою еду. Вену ничего не ответил. После еды мать приласкала его и несколько раз расспросила. Вену разрыдался и сказал: "Мастер Машаи”. Его мать спросила Вену: "А как же мастер Машаи?” Но Вену затруднился назвать проступок, который совершил его учитель.

Его мать спросила Вену: “Твой Хозяин Машаи говорил тебе что-нибудь против меня?”

Вену не понял вопроса и ушел.

В доме Адхара Бабу произошла кража. Для расследования была вызвана полиция. Обыскали даже сундуки Харалала. Ратиканта многозначительно сказал: “Человек, который что-либо крадет, не хранит свои кражи в своей шкатулке”.

Адхарлал позвал наставника своего сына и сказал ему: “Мне будет неудобно держать кого-либо из вас в моем собственном доме. С сегодняшнего дня тебе придется жить снаружи и приходить только для того, чтобы учить моего сына в надлежащее время”.

— Это хорошее предложение, выгодное для обеих сторон, - глубокомысленно заметил Ратиканта, затягиваясь кальяном.

Харалал не произнес ни слова, но прислал письмо, в котором говорилось, что он больше не сможет оставаться наставником Вену.

Когда Вену вернулся из школы, он обнаружил комнату своего учителя пустой. Отсутствовал даже его сломанный стальной чемодан. Веревка была натянута поперек угла, но на ней не висело ни одежды, ни полотенца. Только на столе, который раньше был завален книгами и бумагами, стояла миска с несколькими золотыми рыбками с этикеткой, на которой почерком Харалала было написано слово “Вену”. Мальчик сразу же подбежал к отцу и спросил его, что случилось. Отец сказал ему, что Харалал подал в отставку. Вену пошел в свою комнату, бросился на колени и заплакал. Адхарлал не знал, что с ним делать.

На следующий день, когда Харалал сидел на своей деревянной кровати в Общежитии, обсуждая сам с собой, стоит ли ему посещать лекции в колледже, внезапно он увидел, как в его комнату входит слуга Адхар Бабу, а за ним Вену. Вену тут же подбежал к нему и обвил руками его шею, прося вернуться в дом.

Харалал не мог объяснить, почему для него было абсолютно невозможно вернуться, но при воспоминании об этих цепких руках и той трогательной просьбе у него еще долго перехватывало дыхание от волнения.

После этого Харалал обнаружил, что его разум находится в беспокойном состоянии и что у него очень мало шансов получить стипендию, даже если он сдаст экзамен. В то же время он знал, что без стипендии не сможет продолжить учебу. Поэтому он попытался устроиться на работу в какую-нибудь контору.

К счастью для него, английский менеджер крупной торговой фирмы понравился ему с первого взгляда. После краткого обмена словами Менеджер спросил его, есть ли у него какой-либо опыт и может ли он привести какие-либо рекомендации. Харалал мог ответить только “Нет”; тем не менее ему предложили должность за двадцать рупий в месяц, а пятнадцать рупий были выданы ему авансом, чтобы он мог прийти в офис должным образом одетым.

Управляющий заставлял Харалала работать очень усердно. Ему приходилось оставаться в нерабочее время и иногда поздно вечером приходить домой к своему хозяину. Но таким образом он научился своей работе быстрее других, и его коллеги-клерки стали завидовать ему и пытались навредить, но безуспешно. Он снял маленький домик в узком переулке и привез к себе свою мать, как только его жалованье повысили до сорока рупий в месяц. Так счастье вернулось к его матери после долгих лет ожидания.

Мать Харалала часто выражала желание увидеть Венугопала, о котором она так много слышала. Она хотела собственноручно приготовить несколько блюд и попросить его прийти хотя бы раз пообедать с ее сыном. Харалал уклонился от этой темы, сказав, что его дом недостаточно велик, чтобы приглашать его с этой целью.

VII

До Харалала дошла весть, что мать Вену умерла. Он не мог ждать ни минуты и сразу же отправился в дом Адхарлала, чтобы повидать Вену. После этого они стали часто видеться.

Но времена изменились. Вену, поглаживая пробивающиеся усы, вырос довольно светским молодым человеком. Друзей, соответствующих его нынешнему положению, было множество. Старый обветшалый стул для занятий и заляпанный чернилами письменный стол исчезли, и теперь комната, казалось, распирала от гордости за свои новые приобретения — зеркала, олеографии и другую мебель. Вену поступил в колледж, но не торопился сдавать промежуточные экзамены.

Харалал вспомнил просьбу матери пригласить Вену на ужин. После долгих колебаний он так и сделал. Венугопал с его красивым лицом сразу завоевал сердце матери. Но как только с едой было покончено, ему не терпелось уйти, и, взглянув на свои золотые часы, он объяснил, что у него есть неотложные дела в другом месте. Затем он вскочил в свой экипаж, который ждал у дверей, и уехал. Харалал со вздохом сказал себе, что больше никогда его не пригласит.

VIII

Однажды, вернувшись с работы, Харалал заметил присутствие мужчины в темной комнате на первом этаже своего дома. Возможно, он прошел бы мимо, если бы его внимание не привлек тяжелый аромат каких-то иностранных духов. Харалал спросила, кто там, и последовал ответ:

- Это я, мастер Машаи.

“ В чем дело, Вену? ” спросила Харалал. - Когда ты прибыл?

“Я пришел несколько часов назад”, - сказал Вену. “Я не знал, что ты вернулся так поздно”.

Они вместе поднялись наверх, Харалал зажгла лампу и спросила Вену, все ли в порядке. Вену ответил, что его занятия в колледже становились ужасно скучными, и его отец не понимал, как ужасно тяжело ему было год за годом учиться в одном классе со студентами намного моложе его. Харалал спросил его, чем бы он хотел заниматься. Затем Вену сказал ему, что хочет поехать в Англию и стать адвокатом. Он привел пример студента, гораздо менее продвинутого, чем он сам, который собирался уходить. Харалал спросил его, получил ли он разрешение своего отца. Вену ответил, что его отец не услышит об этом ни слова, пока он не пройдет Промежуточный уровень, а это невозможно в его нынешнем состоянии духа. Харалал предложил ему самому пойти и попытаться переубедить своего отца.

“Нет, - сказал Вену, - я никогда не могу этого допустить!”

Харалал попросил Вену остаться на ужин, и пока они ждали, он нежно положил руку Вену на плечо и сказал:

- Вену, тебе не следует ссориться со своим отцом или уходить из дома.

Вену сердито вскочил и сказал, что, если ему не рады, он может пойти куда-нибудь еще. Харалал схватила его за руку и умоляла не уходить, не прихватив еды. Но Вену вырвала его руку и уже выходила из комнаты, когда мать Харалал принесла еду на подносе. Увидев, что Вену собирается уходить, она настояла на том, чтобы он остался, и он сделал это нехорошо.

Пока он ел, послышался звук кареты, остановившейся у дверей. Сначала в комнату, поскрипывая ботинками, вошел слуга, а затем и сам Адхар Бабу. Лицо Вену побледнело. Мать вышла из комнаты, как только увидела вошедших незнакомцев. Адхар Бабу крикнула Харалал хриплым от гнева голосом:

“ Ратиканта полностью предупредил меня, но я не мог поверить, что в тебе скрыта такая дьявольская хитрость. Итак, ты думаешь, что будешь жить на Вену? Это чистое похищение, и я предъявлю вам обвинение в полицейском суде”.

Вену молча последовал за отцом и вышел из дома.

Фирма, которой принадлежал Харалал, начала скупать большие партии риса и дхала в сельских районах. Чтобы оплатить это, Харалал должен был забирать наличные каждую субботу утром ранним поездом и выплачивать их. Существовали специальные центры, куда брокеры и посредники приходили со своими квитанциями и счетами для расчетов. В офисе состоялась некоторая дискуссия о том, что Харалалу поручат эту работу без какой-либо охраны, но Менеджер взял на себя всю ответственность и сказал, что охрана не нужна. Эта специальная работа обычно продолжалась с середины декабря до середины апреля. Харалал возвращалась с нее очень поздно ночью.

Однажды, после его возвращения, мать сказала ему, что звонила Вену и что она убедила его поужинать у них дома. Такое случалось не раз. Мать сказала, что это потому, что Вену скучал по своей собственной матери, и слезы навернулись ей на глаза, когда она говорила об этом.

Однажды Вену дождался возвращения Харалала и долго разговаривал с ним.

“ Мастер Машаи! - сказал он. “ Отец в последнее время стал таким сварливым, что я больше не могу с ним жить. И, кроме того, я знаю, что он готовится снова жениться. Ратиканта ищет подходящую партию, и они постоянно сговариваются по этому поводу. Раньше было время, когда мой отец начинал беспокоиться, если я отсутствовал дома хотя бы на несколько часов. Теперь, если я уезжаю больше чем на неделю, он не обращает на это внимания — на самом деле он испытывает огромное облегчение. Если этот брак состоится, я чувствую, что больше не смогу жить в этом доме. Ты должен показать мне выход из этого. Я хочу стать независимым”.

Харалалу было очень больно, но он не знал, как помочь своему бывшему ученику. Вену сказал, что он полон решимости уехать в Англию и стать адвокатом. Так или иначе, он должен был вытянуть из отца деньги на дорогу: он мог бы занять их под расписку, и его отцу пришлось бы расплачиваться, когда кредиторы подали бы иск. С этими взятыми в долг деньгами он уедет, и когда он будет в Англии, его отец наверняка оплатит его расходы.

“Но кто же там есть, - спросила Харалал, - кто мог бы одолжить вам деньги?”

- Ты! - воскликнул Вену.

“Я!” - изумленно воскликнул Харалал.

“Да, - сказал Вену, - я видел, как слуга приносил сюда кучу денег в мешках”.

- Слуга и деньги принадлежат кому-то другому.

Харалал объяснил, почему деньги приходили к нему домой ночью, как птицы в гнездо, чтобы разбежаться на следующее утро.

“Но разве Управляющий не может внести сумму авансом?” Спросил Вену.

- Он может это сделать, - сказал Харалал, - если твой отец будет в безопасности.

На этом обсуждение закончилось.

Однажды вечером в пятницу перед ночлежным домом Харалала остановилась карета, запряженная парой. Когда доложили о Вену, Харалал считал деньги в своей спальне, сидя на полу. Вену вошел в комнату, одетый странным образом. Он сбросил свою бенгальскую одежду и был одет в куртку и брюки парси, а на голове у него была кепка. Почти на всех пальцах обеих рук виднелись кольца, на шее висела толстая золотая цепь, в кармане лежали золотые часы, а из рукавов рубашки выглядывали бриллиантовые запонки. Харалал сразу же спросила его, в чем дело и почему на нем это платье.

“ Свадьба моего отца, - сказал Вену, - состоится завтра. Он изо всех сил пытался скрыть это от меня, но я узнала. Я попросил его разрешить мне съездить на несколько дней в наш садовый домик в Баракпуре, и он был только рад так легко от меня избавиться. Я отправляюсь туда и молю Бога, чтобы мне никогда не приходилось возвращаться”.

Харалал многозначительно посмотрел на кольца на своих пальцах. Вену объяснил, что они принадлежали его матери. Затем Харалал спросил его, ужинал ли он уже. Он ответил: “Да, разве ты еще не выпил свое?”

“Нет, - сказал Харалал, - я не могу покинуть эту комнату, пока все деньги не будут надежно спрятаны в этом железном сундуке”.

- Иди ужинать, - сказал Вену, - а я пока посторожу здесь: твоя мать будет ждать тебя.

На мгновение Харалал заколебался, а потом вышел и поужинал. Через короткое время он вернулся со своей матерью, и они втроем сидели среди мешков с деньгами, разговаривая. Когда было около полуночи, Вену достал часы, посмотрел на них и вскочил, сказав, что опоздает на свой поезд. Затем он попросил Харалала сохранить все его кольца, часы и цепочку, пока он не попросит их снова. Харалал сложил все это в кожаный мешочек и положил в железный сейф. Вену вышел.

Холщовые мешочки с банкнотами уже были убраны в сейф: оставалось пересчитать только рассыпавшиеся монеты и убрать их вместе с остальными.

Харалал лег на пол в той же комнате, положив ключ под подушку, и заснул. Ему снилось, что мать Вену громко упрекает его из-за занавески. Ее слова были неразборчивы, но разноцветные лучи от драгоценных камней на ее теле пронзали занавеску, как иглы, и сильно вибрировали. Харалал изо всех сил пытался позвать Вену, но голос, казалось, покинул его. Наконец, с шумом опустился занавес. Харалал очнулся ото сна и обнаружил, что вокруг него сгустилась тьма. Внезапный порыв ветра распахнул окно и погасил свет. Все тело Харалала было мокрым от пота. Он снова зажег лампу и увидел по часам, что было четыре утра. Времени снова лечь спать не было, потому что ему нужно было готовиться к старту.

После того, как Харалал вымыл лицо и руки, его мать позвала его из своей комнаты: "Баба, почему ты так рано встал?”

У Харалала была привычка первым делом по утрам видеть лицо своей матери, чтобы принести благословение на предстоящий день. Его мать сказала ему: “Мне приснилось, что ты отправляешься за невестой для себя”. Харалал пошел в свою спальню и начал доставать сумки с серебром и банкнотами.

Внезапно его сердце перестало биться. Три пакета оказались пустыми. Он постучал ими по железному сейфу, но это только подтвердило правдивость его опасений. Он открыл их и встряхнул изо всех сил. Из одной сумки выпали два письма от Вену. Одно было адресовано его отцу, а другое Харалалу.

Харалал разорвал свое собственное письмо и начал читать. Слова, казалось, перетекали одно в другое. Он подправил лампу, но чувствовал, что не может понять прочитанного. Однако смысл письма был ясен. Вену взял три тысячи рупий банкнотами и отправился в Англию. Пароход должен был отплыть до рассвета тем же утром. Письмо заканчивалось словами: “Я все объясняю в письме моему отцу. Он выплатит долг; и тогда, опять же, украшения моей матери, которые я оставила на ваше попечение, с лихвой покроют сумму, которую я взяла.

Харалал запер свою комнату, нанял экипаж и со всей поспешностью отправился на пристань. Но он не знал даже названия парохода, на котором уехал Вену. Он пробежал всю длину причалов от Принсепс-Гхата до Метиабуруджа. Он узнал, что рано утром два парохода отправились в Англию. Он не мог знать, на каком из них находится Вену и как с ним связаться.

Когда Харалал вернулся домой, солнце светило вовсю, и вся Калькутта проснулась. Все перед его глазами казалось размытым. Ему казалось, что он наталкивается на страшное препятствие, которое было бестелесным и не знало жалости. Его мать вышла на веранду, чтобы с тревогой спросить его, куда он делся. С сухим смешком он сказал ей: "Чтобы привести домой невесту для себя”, — а потом потерял сознание.

Через некоторое время, открыв глаза, Харалал попросил мать оставить его. Войдя в свою комнату, он закрыл дверь изнутри, в то время как его мать осталась сидеть на полу веранды под палящими лучами солнца. Она продолжала звать его прерывисто, почти машинально: "Баба, баба!”

Слуга вышел из кабинета Управляющего и постучал в дверь, сказав, что они опоздают на поезд, если немедленно не отправятся в путь. Харалал крикнула изнутри: “Я не смогу приступить к работе сегодня утром”.

- Тогда куда же нам направиться, сэр?

- Я расскажу тебе позже.

Слуга спустился вниз с нетерпеливым жестом.

Внезапно Харалал подумал об украшениях, которые оставила Вену. До сих пор он совершенно забыл о них, но с этой мыслью пришло мгновенное облегчение. Он взял кожаную сумку с ними, а также письмо Вену к своему отцу и вышел из дома.

Еще не дойдя до дома Адхарлала, он услышал, как оркестры играют на свадьбе, но, войдя, почувствовал, что там царил какой-то беспорядок. Харалалу сказали, что накануне вечером произошла кража, и подозревали одного или двух слуг. Адхар Бабу сидел на верхней веранде, раскрасневшись от гнева, а Ратиканта курил свой кальян. Харалал сказал Адхар Бабу: “Я должен сказать тебе кое-что личное”. Адхарлал вспылил: “У меня сейчас нет времени!” Он боялся, что Харалал пришел занять денег или попросить его о помощи. Ратиканта предположил, что, если будет хоть какая-то деликатность в обращении с просьбой в его присутствии, он покинет это место. Адхарлал сердито велел ему сидеть, где он был. Затем Харалал передал сумку, которую оставил Вену. Адхарлал спросил, что там внутри, и Харалал открыла его и дала содержимое ему в руки.

Тогда Адхар Бабу сказал с насмешкой: “Это прибыльный бизнес, который вы двое начали — ты и твой бывший ученик! Вы были уверены, что украденную собственность отследят, и поэтому пришли с ней ко мне, чтобы потребовать вознаграждение!”

Харалал предъявил письмо, которое Вену написал своему отцу. Это только еще больше разъярило Адхарлала.

“ Что все это значит? ” крикнул он. “ Я вызову полицию! Мой сын еще не достиг совершеннолетия, а вы тайком вывезли его из страны! Бьюсь об заклад, ты одолжил ему несколько сотен рупий, а потом взял расписку на три тысячи! Но я не собираюсь быть связанным этим!”

“Я вообще никогда не давал ему взаймы никаких денег”, - сказал Харалал.

“Тогда как же он нашел его?” - спросил Адхарлал. - “Вы хотите сказать, что он взломал ваш сейф и украл его?”

Харалал стояла молча.

Ратиканта саркастически заметил: “Я не верю, что этот парень когда-либо в своей жизни брал в руки больше трех тысяч рупий”.

Когда Харалал уходил из дома, он, казалось, утратил способность чего-либо бояться или даже беспокоиться. Его разум, казалось, отказывался работать. Войдя в переулок, он увидел экипаж, ожидающий перед его домом. На мгновение он был уверен, что это Вену. Невозможно было поверить, что его беда может быть такой безнадежно окончательной.

Харалал быстро поднялся наверх, но обнаружил, что в карете сидит ассистент-англичанин из фирмы. Мужчина вышел, когда увидел Харалала, взял его за руку и спросил: “Почему ты не уехал поездом сегодня утром?” Слуга поделился своими подозрениями с Управляющим, и тот послал этого человека выяснить.

Харалал ответил: “Пропали банкноты на сумму в три тысячи рупий”.

Мужчина спросил, как это могло случиться.

Харалал промолчал.

Мужчина сказал Харалалу: “Давай вместе поднимемся наверх и посмотрим, где ты хранишь свои деньги”. Они поднялись в комнату, пересчитали деньги и тщательно обыскали дом.

Когда мать увидела это, она больше не могла сдерживаться. Она вышла перед незнакомцем и спросила: “Баба, что случилось?” Он ответил на ломаном хиндустани, что были украдены какие-то деньги.

“ Украли! - воскликнула мать. “ Почему! Как это могло быть украдено? Кто мог совершить такую подлость? Харалал сказала ей: “Мама, не говори ни слова”.

Мужчина собрал оставшиеся деньги и сказал Харалал, чтобы она шла с ним к Управляющему. Мать преградила дорогу и сказала:

“Сэр, куда вы забираете моего сына? Я вырастил его, умирая с голоду и изнуряя себя честным трудом. Мой сын никогда бы не прикоснулся к деньгам, принадлежащим другим”.

Англичанин, не зная бенгальского, сказал: “Ачча! Ачча!” Харалал сказал матери, чтобы она не беспокоилась; он все объяснит Управляющему и скоро вернется. Мать умоляла его расстроенным голосом:

“Баба, ты за все утро ни крошки не съел. Харалал села в карету и уехала, а мать опустилась на землю от боли в сердце.

Управляющий сказал Харалалу: “Скажи мне правду. Что произошло?”

Харалал сказал ему: “Я не брал никаких денег”.

“Я полностью верю в это, - сказал Управляющий, - но вы наверняка знаете, кто это сделал”.

Харалал смотрела в землю и молчала.

“Кто-то, - сказал Управляющий, - должно быть, забрал его с вашего попустительства”.

“Никто, - ответил Харалал, - не смог бы забрать это с моим знанием, не лишив сначала меня жизни”.

“Послушай, Харалал, ” сказал Управляющий, “ я тебе полностью доверял. Я не брал никаких гарантий. Я нанял тебя на очень ответственный пост. Каждый в офисе был против моего поступка. Три тысячи рупий - это мелочь, но позор всего этого для меня - это большое дело. Я сделаю одну вещь. Я даю вам целый день, чтобы вернуть эти деньги. Если вы это сделаете, я ничего не скажу об этом и оставлю вас на вашем посту”.

Было уже одиннадцать часов. Харалал, опустив голову, вышла из кабинета. Клерки принялись с ликованием обсуждать это дело.

“Что я могу сделать? Что я могу сделать?” Повторял про себя Харалал, шагая как ошеломленный, а на него лился солнечный жар. Наконец его разум вообще перестал думать о том, что можно было бы сделать, но механическая ходьба продолжалась, не прекращаясь.

Этот город Калькутта, давший приют тысячам людей, стал похож на стальной капкан. Он не видел выхода. Все люди сговорились окружить и держать в плену его — этого самого незначительного из людей, которого никто не знал. Никто не имел к нему особой неприязни, но все были его врагами. Толпа проходила мимо, задевая его: служащие контор ели свой обед на обочине дороги из тарелок, сделанных из листьев; усталый путник на Майдане, в тени дерева, лежал, закинув одну руку за голову и закинув одну ногу на другую: Женщины с окраин, набившись в наемные экипажи, направлялись в темпл: к ним подошел чупрасси с письмом и спросил адрес на конверте, — так прошел день.

Затем наступило время, когда все офисы были готовы закрыться. Кареты тронулись во всех направлениях, развозя людей по домам. Клерки, плотно сидевшие на сиденьях трамваев, возвращаясь по домам, рассматривали театральную рекламу. С сегодняшнего дня у Харалала не было ни работы в офисе, ни освобождения с работы вечером. Ему не нужно было спешить, чтобы успеть на трамвай, который отвезет его домой. Все оживленные занятия города — здания, лошади и экипажи, непрекращающееся уличное движение — казалось, то разрастались в ужасающую реальность, то отступали в призрачную нереальность.

Весь этот день Харалал не принимала ни пищи, ни отдыха, ни крова.

Уличные фонари горели от одной дороги к другой, и ему казалось, что бдительная тьма, подобно какому-то демону, держит глаза широко открытыми, чтобы следить за каждым движением своей жертвы. У Харалала даже не было сил спросить, сколько уже времени. Вены у него на лбу запульсировали, и он чувствовал, что его голова вот-вот лопнет. Сквозь пароксизмы боли, которые чередовались с апатией уныния, только одна мысль снова и снова приходила ему в голову; среди бесчисленного множества людей в этом огромном городе только одно имя проходило сквозь его пересохшее горло: "Мама!”

Он сказал себе: “Глубокой ночью, когда никто не проснется, чтобы схватить меня — меня, самого ничтожного из людей, — я тихо прокрадусь в объятия моей матери и усну, и пусть я никогда больше не проснусь!”

Единственная проблема Харалала заключалась в том, что он боялся, как бы какой-нибудь полицейский не приставал к нему в присутствии матери, и это удерживало его от возвращения домой. Когда, наконец, ему стало невозможно выносить тяжесть собственного тела, он остановил экипаж. Кучер спросил его, куда он хочет поехать. Он сказал: “Никуда, я хочу проехать через Майдан, чтобы подышать свежим воздухом”. Мужчина сначала не поверил ему и уже собирался ехать дальше, когда Харалал сунул ему в руку рупию в качестве аванса. После этого водитель пересек Майдан, а затем снова пересек его с одной стороны на другую, пересекая разные дороги.

Харалал прислонил пульсирующую голову к открытому окну кареты и закрыл глаза. Постепенно боль утихла. Его тело стало прохладным. Глубокий и напряженный покой наполнил его сердце, и высшее освобождение, казалось, охватило его со всех сторон. Это было неправдой — дневное отчаяние, которое угрожало ему своей хваткой полной беспомощности. Это было неправдой, это была ложь. Теперь он знал, что это был всего лишь пустой страх разума. Освобождение было в бесконечном небе, и миру не было конца. Ни один король или император в мире не имел силы держать в плену это ничтожество, этого Харалала. В небе, окружавшем его освобожденное сердце со всех сторон, он ощущал присутствие своей матери, той единственной бедной женщины. Казалось, она росла и росла, пока не заполнила бесконечность тьмы. Все дороги, здания и магазины Калькутты постепенно оказались окутаны ею. В ее присутствии исчезли все ноющие боли, мысли и сознание Харалал. Он лопнул, этот пузырь наполнился горячим паром боли. И теперь не было ни тьмы, ни света, а только одна напряженная полнота.

Часы на соборе пробили час. Кучер нетерпеливо крикнул: “Бабу, моя лошадь больше не может ехать. Куда ты хочешь пойти?”

Ответа не последовало.

Водитель спустился, встряхнул Харалала и снова спросил его, куда он хочет поехать.

Ответа не последовало.

И так и не был получен ответ от Харалала, куда он хотел отправиться.

OceanofPDF.com

СУБХА

Когда девочке дали имя Субхашини, кто бы мог подумать, что она окажется немкой? Двух ее старших сестер звали Сукешини и Сухасини, и ради единообразия ее отец назвал свою младшую девочку Субхашини. Для краткости ее звали Субха.

Две ее старшие сестры вышли замуж с обычными издержками и трудностями, и теперь младшая дочь молчаливым грузом лежала на сердце родителей. Казалось, весь мир думал так, раз она не говорила, значит, и не чувствовала; он свободно обсуждал ее будущее и свои собственные тревоги в ее присутствии. С самого раннего детства она понимала, что Бог послал ее, как проклятие, в отчий дом, поэтому она отдалилась от обычных людей и старалась жить обособленно. Если бы только они все забыли ее, она чувствовала, что смогла бы это вынести. Но кто может забыть боль? День и ночь ее родители переживали за нее. Особенно ее мать смотрела на нее как на собственное уродство. Для матери дочь - более интимная часть ее самой, чем может быть сын; и ее недостаток является источником личного стыда. Баниканта, отец Субхи, любил ее гораздо больше, чем других своих дочерей; ее мать относилась к ней с отвращением, как к пятну на собственном теле.

Если Субхе не хватало речи, то у нее не было недостатка в паре больших темных глаз, затененных длинными ресницами; и ее губы дрожали, как осиновый лист, в ответ на любую мысль, которая приходила ей в голову.

Когда мы выражаем нашу мысль словами, нелегко найти средство. Должен быть процесс перевода, который часто бывает неточным, и тогда мы впадаем в ошибку. Но черные глаза не нуждаются в переводе; ум сам бросает на них тень. В них мысль открывается или закрывается, сияет или гаснет во тьме, висит непоколебимо, как заходящая луна, или как быстрая и неугомонная молния, озаряющая все стороны неба. Те, у кого от рождения не было другой речи, кроме дрожания губ, учатся языку глаз, бесконечному в выражении, глубокому, как море, чистому, как небеса, в котором играют рассвет и закат, свет и тень. Немые обладают одиноким величием, подобным величию Природы. Поэтому другие дети почти боялись Субху и никогда не играли с ней. Она была молчалива и лишена общества, как в полдень.

Деревушка, где она жила, называлась Чандипур. Ее река, маленькая для реки Бенгалии, держалась в своих узких пределах, как дочь среднего класса. Эта оживленная полоса воды никогда не выходила из берегов, а выполняла свои обязанности так, как будто была членом каждой семьи в соседних деревнях. По обе стороны были дома и берега, затененные деревьями. Так, сойдя со своего царственного трона, богиня реки стала садовым божеством в каждом доме и, забыв о себе, быстрой и веселой поступью выполняла свою задачу бесконечного благословения.

Дом Баниканты выходил окнами на ручей. Проезжающие лодочники могли видеть каждую хижину и стог в этом месте. Я не знаю, заметил ли кто-нибудь среди этих признаков мирского богатства маленькую девочку, которая, закончив свою работу, прокралась к берегу и села там. Но тут Природа восполнила ее словоохотливость и заговорила за нее. Журчание ручья, голоса деревенских жителей, песни лодочников, крики птиц и шелест деревьев сливались воедино с трепетом ее сердца. Они превратились в одну огромную звуковую волну, которая обрушилась на ее беспокойную душу. Этот шепот и движение Природы были языком немой девушки; этот язык темных глаз, затененных длинными ресницами, был языком окружающего ее мира. От деревьев, где щебетали цикады, до тихих звезд не было ничего, кроме знаков и жестов, плача и вздохов. И глубоко за полдень, когда лодочники и рыбаки разошлись ужинать, когда жители деревни уснули и птицы смолкли, когда паромы бездействовали, когда огромный суетный мир приостановил свой труд и внезапно превратился в одинокого, ужасного гиганта, тогда под огромными впечатляющими небесами остались только немая Природа и немая девушка, сидящие очень тихо, - один под разливающимся солнечным светом, другой там, где небольшое дерево отбрасывало тень.

Но Субха была не совсем без друзей. В стойле стояли две коровы, Сарбаши и Пангули. Они никогда не слышали своих имен из ее уст, но они знали ее поступь. Хотя у нее не было слов, она шептала с любовью, и они понимали ее нежное бормотание лучше, чем любую речь. Когда она ласкала их, или бранила, или уговаривала, они понимали ее лучше, чем это могли сделать мужчины. Субха приходила в сарай и обнимала Сарбаши за шею; она терлась щекой о щеку своей подруги, а Пангули поворачивала свои большие добрые глаза и лизала ее в лицо. Девушка наносила им три регулярных визита каждый день и другие, которые были нерегулярными. Всякий раз, когда она слышала какие-либо слова, которые причиняли ей боль, она приходила к этим тупым друзьям вне положенного времени. Они как будто угадывали ее душевные муки по ее спокойному печальному взгляду. Подходя к ней вплотную, они нежно терлись своими рогами о ее руки и немым, озадаченным тоном пытались утешить ее. Кроме этих двоих, там были козы и котенок; но у Субхи не было с ними такой же дружбы, хотя они проявляли одинаковую привязанность. Каждый раз, когда у него появлялась возможность, ночью или днем, котенок запрыгивал к ней на колени, устраивался поудобнее и демонстрировал свою признательность за помощь во сне, когда Субха проводила своими мягкими пальцами по его шее и спине.

УСубхи тоже был товарищ среди высших животных, и трудно сказать, в каких отношениях находилась с ним девушка; ибо он умел говорить, а его дар речи не оставлял их без какого-либо общего языка. Он был младшим сыном госейнов, по имени Пратап, праздным парнем. После долгих усилий его родители оставили надежду на то, что он когда-нибудь сможет зарабатывать себе на жизнь. Теперь у лоселов есть то преимущество, что, хотя их собственный народ не одобряет их, они, как правило, популярны среди всех остальных. Не имея работы, которая приковывала бы их к себе, они становятся общественным достоянием. Точно так же, как каждому городу нужно открытое пространство, где все могут дышать, так и деревне нужны два-три праздных джентльмена, которые могут уделить время всем; тогда, если мы ленивы и нам нужен компаньон, один из них всегда под рукой.

Главной мечтой Пратапа было ловить рыбу. Ему удавалось тратить таким образом много времени, и его можно было увидеть почти в любой день, когда он был так занят. Таким образом, он чаще всего встречался с Субхой. Чем бы он ни занимался, ему нравился компаньон; а когда ловишь рыбу, молчаливый компаньон лучше всего. Пратап уважал Субху за ее молчаливость, и, поскольку все называли ее Субхой, он проявлял свою привязанность, называя ее Су. Субха обычно сидела под тамариндом, а Пратап, немного поодаль, забрасывал свою удочку. Пратап взял с собой небольшой запас бетеля, и Субха приготовил его для него. И я думаю, что, сидя и долго всматриваясь, она страстно желала оказать какую-нибудь большую помощь Пратапу, оказать реальную помощь, любыми способами доказать, что она не была бесполезным бременем для мира. Но делать было нечего. Тогда она обратилась к Создателю с молитвой о какой-то редкой силе, чтобы удивительным чудом она могла напугать Пратапу и заставить его воскликнуть: “Боже! Мне и в голову не приходило, что наш Су мог такое сотворить!”

Только подумайте, если бы Субха была водной нимфой, она могла бы медленно подняться из реки и принести драгоценный камень в виде змеиной короны к месту высадки. Тогда Пратап, оставив свою жалкую рыбалку, мог бы нырнуть в нижний мир и увидеть там, на золотой кровати в серебряном дворце, кого же еще, как не бессловесного маленького Суфия, ребенка Баниканты? Да, наша Суфия, единственная дочь короля этого сияющего города драгоценностей! Но этого могло и не быть, это было невозможно. Не то чтобы что-то действительно было невозможно, но Су родилась не в королевском доме Паталпура, а в семье Баниканты, и она не знала, чем удивить мальчика Госейнов.

Постепенно она взрослела. Постепенно она начала находить себя. Новое невыразимое сознание, подобное приливу из центральных мест моря в полнолуние, захлестнуло ее. Она видела себя, задавала себе вопросы, но не получила ответа, который могла бы понять.

Однажды, поздно ночью в полнолуние, она медленно приоткрыла дверь и робко выглянула наружу. Природа, сама в полнолуние, подобно одинокой Субхе, смотрела сверху вниз на спящую землю. Ее сильная молодая жизнь билась внутри нее; радость и печаль наполнили ее существо до краев; она достигла пределов даже своего собственного безграничного одиночества, более того, вышла за их пределы. На сердце у нее было тяжело, и она не могла говорить. У подола этой молчаливой встревоженной Матери стояла молчаливая встревоженная девочка.

Мысль о ее замужестве наполняла ее родителей тревожной заботой. Люди винили их и даже говорили о том, что хотят сделать изгоями. Баниканта был богат; дважды в день у них была рыба с карри, и, следовательно, у него не было недостатка во врагах. Затем вмешались женщины, и Бани уехала на несколько дней. Вскоре он вернулся и сказал: “Мы должны ехать в Калькутту”.

Они были готовы отправиться в эту странную страну. На сердце Субхи было тяжело от слез, как на заре, окутанной туманом. Со смутным страхом, который нарастал в течение нескольких дней, она преследовала своих отца и мать, как бессловесное животное. Широко открыв свои большие глаза, она вглядывалась в их лица, как будто хотела чему-то научиться. Но они не удостоили его ни единым словом. Однажды днем, посреди всего этого, когда Пратап ловил рыбу, он рассмеялся: “Итак, Су, они поймали твоего жениха, и ты собираешься выйти замуж! Смотри, не забудь меня совсем! Затем он снова сосредоточился на своей рыбе. Как раненая лань смотрит в лицо охотнику, спрашивая в безмолвной агонии: “Что я тебе сделала?” - так Субха посмотрела на Пратапу. В тот день она больше не сидела под своим деревом. Баникантха, закончив свой сон, курил в своей спальне, когда Субха упала к его ногам и разразилась рыданиями, глядя на него. Баниканта пытался утешить ее, и его щеки стали мокрыми от слез.

Было решено, что завтра они отправятся в Калькутту. Субха отправилась в коровник попрощаться с товарищами своего детства. Она кормила их с руки; она обнимала их за шеи; она смотрела им в лица, и слезы быстро катились из глаз, которые говорили за нее. Той ночью было десятое число луны. Субха вышла из своей комнаты и бросилась на свое травяное ложе у своей дорогой реки. Это было так, как если бы она обняла Землю, свою сильную молчаливую мать, и попыталась сказать: “Не позволяй мне покидать тебя, мама. Обними меня, как я обнял тебя, и крепко держи меня”.

Однажды в доме в Калькутте мать Субхи нарядила ее с большой тщательностью. Она заплела свои волосы, завязав их шнурками, она обвешала их украшениями и сделала все возможное, чтобы убить свою естественную красоту. Глаза Субхи наполнились слезами. Ее мать, опасаясь, что они распухнут от слез, сурово отругала ее, но слезы не обратили внимания на выговор. Жених пришел с другом осмотреть невесту. У ее родителей закружилась голова от тревоги и страха, когда они увидели, что бог прибыл, чтобы выбрать зверя для своей жертвы. За сценой мать громко выкрикнула свои инструкции и усилила плач дочери вдвое, прежде чем отправить ее к экзаменатору. Великий человек, долго разглядывая ее, заметил: “Не так уж плохо”.

Он обратил особое внимание на ее слезы и подумал, что у нее, должно быть, нежное сердце. В своем отчете он поставил это ей в заслугу, утверждая, что сердце, которое сегодня горевало из-за расставания с родителями, вскоре окажется полезным приобретением. Подобно жемчужинам устрицы, слезы ребенка только увеличивали ее ценность, и он больше ничего не сказал.

Обратились к календарю, и свадьба состоялась в благоприятный день. Передав свою немую девушку в чужие руки, родители Субхи вернулись домой. Слава Богу! Их каста в этом мире и их безопасность в следующем мире были гарантированы! Работа жениха лежала на западе, и вскоре после свадьбы он увез туда свою жену.

Менее чем через десять дней все узнали, что невеста немая! По крайней мере, если кто-то и не знал, то это была не ее вина, потому что она никого не обманывала. Ее глаза сказали им все, хотя никто ее не понимал. Она смотрела на каждую руку, но не находила слов, ей не хватало знакомых с рождения лиц тех, кто понимал язык немой девочки. В ее безмолвном сердце звучал бесконечный, беззвучный плач, который мог услышать только Искатель Сердец.

OceanofPDF.com

ПОТЕРПЕВШИЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Ближе к вечеру гроза была в самом разгаре. Из-за ужасающего ливня, раскатов грома и повторяющихся вспышек молнии можно подумать, что в небесах бушует битва богов и демонов. Черные тучи развевались, как Флаги Рока. Ганг бушевал, и деревья в садах по обоим берегам раскачивались из стороны в сторону со вздохами и стонами.

В закрытой комнате одного из прибрежных домов в Чандернагоре муж и его жена сидели на кровати, расстеленной на полу, и что-то напряженно обсуждали. Рядом с ними горела глиняная лампа.

Муж, Шарат, говорил: “Я бы хотел, чтобы ты осталась еще на несколько дней; тогда ты смогла бы вернуться домой совсем сильной”.

Жена, Киран, говорила: “Я уже вполне оправилась. Если я сейчас вернусь домой, мне не причинит, возможно, не причинит никакого вреда.

Каждый женатый человек сразу поймет, что разговор был не таким коротким, как я описал. Вопрос был несложным, но аргументы "за" и "против" не продвинули его к решению. Подобно лодке без руля, дискуссия все крутилась вокруг одной и той же темы и, наконец, грозила вылиться в поток слез.

Шарат сказал: “Доктор считает, что вам следует остаться здесь еще на несколько дней”.

Киран ответила: “Твой врач знает все!”

“Ну, - сказал Шарат, - ты же знаешь, что сейчас все виды болезней распространились по всему миру. Вам бы не мешало остановиться здесь еще на месяц или два.

- И в данный момент, я полагаю, все в этом заведении совершенно здоровы!

Случилось вот что: Киран была всеобщей любимицей в своей семье и у соседей, так что, когда она серьезно заболела, все они забеспокоились. Деревенские мудрецы сочли бесстыдством со стороны ее мужа поднимать столько шума из-за простой жены и даже предлагать сменить обстановку, и спросили, считает ли Шарат, что ни одна женщина никогда раньше не болела, или он узнал, что жители того места, куда он собирался ее отвезти, бессмертны. Неужели он вообразил, что предначертания Судьбы здесь не действуют? Но Шарат и его мать остались глухи к ним, думая, что маленькая жизнь их любимой важнее, чем объединенная мудрость деревни. Люди обычно рассуждают подобным образом, когда опасность угрожает их близким. Итак, Шарат отправился в Чандернагор, и Киран выздоровела, хотя все еще была очень слаба. На ее лице было измученное выражение, которое наполняло смотрящего жалостью и заставляло его сердце трепетать, когда он думал, как чудом она избежала смерти.

Киран любила общество и развлечения; одиночество ее виллы на берегу реки ей совсем не подходило. Заняться было нечем, не было интересных соседей, и она терпеть не могла быть занята весь день лекарствами и диетами. Отмерять дозы и готовить разжигающие вещества не доставляло удовольствия. Такова была тема, обсуждавшаяся в их закрытой комнате этим ненастным вечером.

Пока Киран соизволил спорить, был шанс на честный бой. Когда она перестала отвечать и, безутешно тряхнув головой, отвернулась, бедняга был обезоружен. Он был готов безоговорочно сдаться, когда слуга прокричал что-то через закрытую дверь.

Шарат встал и, открыв дверь, узнал, что во время шторма перевернулась лодка и что одному из пассажиров, молодому брахману, удалось доплыть до берега в их саду.

Киран сразу же стала самой собой и принялась за работу, чтобы достать мальчику сухую одежду. Затем она согрела чашку молока и пригласила его к себе в комнату.

У мальчика были длинные вьющиеся волосы, большие выразительные глаза и пока никаких признаков растительности на лице. Киран, напоив его молоком, расспросила его о нем самом.

Он сказал ей, что его зовут Нилканта и что он принадлежит к театральной труппе. Они приехали поиграть на соседнюю виллу, когда лодка внезапно затонула во время шторма. Он понятия не имел, что стало с его товарищами. Он был хорошим пловцом и только что добрался до берега.

Мальчик остался с ними. Его чудом избежавший ужасной смерти Киран проявил к нему теплый интерес. Шарат подумал, что появление мальчика в этот момент скорее к лучшему, так как теперь его жене будет чем развлечься, и ее можно будет убедить остаться еще на некоторое время. Ее свекровь тоже была довольна перспективой оказать пользу гостье-брахману своей добротой. И сам Нилканта был в восторге от своего двойного побега от своего учителя и из другого мира, а также от того, что нашел дом в этой богатой семье.

Но вскоре Шарат и его мать изменили свое мнение и стали страстно желать его отъезда. Мальчик находил тайное удовольствие в курении кальянов Шарата; он спокойно выходил под проливным дождем с лучшим шелковым зонтиком Шарата на прогулку по деревне и заводил дружбу со всеми, кого встречал. Более того, ему попалась деревенская дворняжка, которую он погладил так опрометчиво, что она пришла в дом с грязными лапами и оставила следы своего визита на безупречно чистой кровати Шарата. Затем он собрал вокруг себя преданную команду мальчиков всех сортов и комплекций, и в результате ни у одного манго в округе не было шансов созреть в тот сезон.

Нет сомнений, что Киран приложил руку к тому, чтобы испортить мальчика. Шарат часто предупреждал ее об этом, но она не слушала его. Она сделала из него щеголя в старой одежде Шарата, а также подарила ему новую. И поскольку ее тянуло к нему, и ей было любопытно узнать о нем больше, она постоянно звала его к себе в комнату. После ванны и полуденной трапезы Киран садилась на кровать, рядом с ней стояла коробочка с листьями бетеля; и пока ее служанка расчесывала и сушила ей волосы, Нилканта вставал перед ней и декламировал произведения из своего репертуара соответствующими жестами и песней, его эльфийские локоны дико развевались. Так весело прошли долгие послеполуденные часы. Киран часто пыталась убедить Шарата посидеть с ней в качестве одного из зрителей, но Шарат, который искренне невзлюбил мальчика, отказывался; да и Нилканта не мог сыграть свою роль и вполовину так хорошо, когда там был Шарат. Иногда его мать соблазнялась надеждой услышать священные имена в декламации; но любовь к полуденному сну быстро пересилила набожность, и она лежала, погруженная в мечты.

Шарат часто дергал мальчика за уши, но поскольку это не шло ни в какое сравнение с тем, к чему он привык как член труппы, он нисколько не возражал. За свой короткий опыт знакомства с миром он пришел к выводу, что, как земля состоит из суши и воды, так и человеческая жизнь состоит из еды и побоев, и что побои в значительной степени преобладают.

Возраст Нилканты определить было трудно. Если ему было около четырнадцати или пятнадцати, то его лицо было слишком старым для его лет; если семнадцати или восемнадцати, то оно было слишком молодым. Он был либо мужчиной слишком рано, либо мальчиком слишком поздно. Дело в том, что, присоединившись к театральной труппе в очень молодом возрасте, он играл роли Радхики, Дамаянти и Ситы, и заботливое Провидение устроило все так, что он вырос именно до того роста, который требовал его менеджер, а затем рост прекратился.

Поскольку все видели, каким маленьким был Нилканта, и он сам чувствовал себя маленьким, он не получал должного уважения к своим годам. Причины, естественные и искусственные, в совокупности заставляли его иногда казаться незрелым для семнадцати лет, а иногда простым четырнадцатилетним парнем, но слишком знающим даже для семнадцати. И поскольку на его лице не появилось и следа волос, замешательство стало еще больше. То ли из-за того, что он курил, то ли из-за того, что употреблял выражения не по годам, его губы сложились в морщинки, которые показывали, что он стар и суров; но невинность и юность сияли в его больших глазах. Я полагаю, что его сердце оставалось молодым, но жаркий свет рекламы послужил толчком, который преждевременно сформировал его внешний облик.

В тихом убежище дома и сада Шарата в Чандернагоре у Природы было время беспрепятственно прокладывать себе путь. Нилканта пребывал в какой-то неестественной юности, но теперь он тихо и быстро преодолел эту стадию. К его семнадцати или восемнадцати годам пришло адекватное откровение. Никто не заметил этой перемены, и первым ее признаком было то, что, когда Киран обращалась с ним как с мальчишкой, ему стало стыдно. Когда однажды веселый Киран предложил ему сыграть роль компаньона леди, мысль о женском платье причинила ему боль, хотя он и не мог сказать почему. И вот теперь, когда она призвала его снова сыграть своих старых персонажей, он исчез.

Нилканте никогда не приходило в голову, что даже сейчас он был не более чем лучшим работягой в бродячей компании. Он даже решил получить небольшое образование у фактора Шарата. Но, поскольку он был любимчиком жены своего хозяина, фактор не мог выносить его вида. Кроме того, из-за неустанных тренировок он не мог долго удерживать свой ум занятым; рано или поздно алфавит начинал расплываться перед его глазами. Он мог подолгу сидеть с открытой книгой на коленях, прислонившись к кусту чампака на берегу Ганга. Внизу вздыхали волны, мимо проплывали лодки, в вышине беспокойно порхали птицы. Какие мысли проносились в его голове, когда он смотрел на эту книгу, знал только он один, если он действительно знал. Он никогда не переходил от одного слова к другому, но восхитительная мысль о том, что он действительно читает книгу, наполняла его душу ликованием. Всякий раз, когда мимо проплывала лодка, он поднимал свою книгу и делал вид, что усердно читает, крича во весь голос. Но его энергия иссякла, как только аудитория разошлась.

Раньше он пел свои песни автоматически, но теперь их мелодии звучали в его голове. Их слова не имели большого значения и были полны незначительных аллитераций. Даже слабый смысл, который они имели, был за пределами его понимания; и все же, когда он пел ...

Дважды рожденная птица, ах! почему встревожилась

Причинить зло нашей королеве?

Гусь, ах, скажи, зачем ты убиваешь

Она в форест-шейди?

затем он почувствовал себя так, словно перенесся в другой мир и стал бояться других людей. Эта знакомая земля и его собственная бедная жизнь стали музыкой, и он преобразился. Эта история о гусыне и королевне нарисовала в зеркале его разума картину непревзойденной красоты. Невозможно сказать, кем он себя воображал, но обездоленный маленький раб театральной труппы стерся из его памяти.

Когда вечером дитя нужды ложится, грязное и голодное, в своем убогом жилище и слышит о принце и принцессе и легендарном золоте, тогда в темной лачуге с тускло мерцающей свечой его разум освобождается от уз бедности и невзгод и гуляет в свежей красоте и сверкающих одеждах, сильный, не боящийся препятствий, по тому сказочному царству, где все возможно.

Тем не менее, эта группа бродячих музыкантов заново сформировала себя и свой мир, двигаясь духом среди своих песен. Плеск воды, шелест листьев и крики птиц; богиня, давшая приют ему, беспомощному, покинутому Богом; ее милостивое, прелестное лицо, ее изящные руки с сияющими браслетами, ее розовые ступни, мягкие, как лепестки цветка; все это по какому-то волшебству слилось воедино с музыкой его песни. Когда пение закончилось, мираж рассеялся, и на сцене снова появился Нилканта с его растрепанными эльфийскими локонами. Услышав жалобы своего соседа, владельца разграбленного мангового сада, Шарат приходил и надирал ему уши и надавал тумаков. Мальчик Нилканта, вводивший в заблуждение обожающих юношей, снова вышел вперед, чтобы творить все новые беды на суше, в воде и в ветвях, которые находятся над землей.

Вскоре после появления Нилканты младший брат Шарата, Сатиш, приехал провести с ними каникулы в колледже. Киран был очень рад найти новое занятие. Они с Сатишем были ровесниками, и время приятно проходило в играх, ссорах, примирениях, смехе и даже слезах. Внезапно она хватала его сзади за глаза перепачканными киноварью руками, или писала у него на спине “обезьяна”, или же запирала за ним дверь снаружи под взрывы смеха. Сатиш, в свою очередь, не брал вещи просто так; он крал ее ключи и кольца; он добавлял перец в ее бетель, он привязывал ее к кровати, когда она не смотрела.

Между тем, одному небу известно, что овладело бедным Нилкантой. Внезапно его охватила горечь, которую он должен был кому-то или чему-то отомстить. Он порол своих преданных мальчиков-последователей без всякой вины и отсылал их прочь в слезах. Он пинал свою любимую дворняжку до тех пор, пока ее скулеж не оглашал небеса. Когда он выходил на прогулку, то засыпал свой путь ветками и листьями, сбитыми с придорожных кустов его тростью.

Киран нравилось видеть, как люди наслаждаются вкусной едой. Нилканта обладал огромной склонностью к еде и никогда не отказывался от вкусной еды, как бы часто ее ни предлагали. Поэтому Киран любила посылать за ним, чтобы он поел в ее присутствии, и угощать его деликатесами, радуясь блаженству видеть, как этот мальчик-брамин наедается досыта. После приезда Сатиша у нее стало гораздо меньше свободного времени, и она редко присутствовала при подаче блюд в Нилканте. Раньше ее отсутствие никак не влияло на аппетит мальчика, и он не вставал, пока не выпьет свою чашку молока и тщательно не сполоснет ее водой.

Но теперь, когда Киран не присутствовала рядом, чтобы попросить его попробовать то-то и то-то, он чувствовал себя несчастным, и ничто не казалось ему подходящим на вкус. Он вставал, почти ничего не съев, и говорил служанке сдавленным голосом: “Я не голоден”. Он воображал, что известие о его неоднократном отказе “Я не голоден” дойдет до Киран; он представлял себе ее беспокойство и надеялся, что она пошлет за ним и заставит его поесть. Но ничего подобного не произошло. Киран так и не узнала и не послала за ним; и служанка доела все, что он оставил. Затем он гасил лампу в своей комнате и бросался в темноте на кровать, зарываясь головой в подушку в приступе рыданий. На что он жаловался? Против кого? И от кого он ожидал возмещения? Наконец, когда больше никто не пришел, Мать Сон своими нежными ласками успокоила израненное сердце мальчика, оставшегося без матери.

Нилканта пришел к непоколебимому убеждению, что Сатиш настраивает Киран против него. Если Киран была рассеянна и на ее лице не было ее обычной улыбки, он бы поспешил сделать вывод, что какая-то выходка Сатиша разозлила ее на него. Он стал молиться богам со всем пылом своей ненависти, чтобы они сделали его при следующем перерождении Сатишем, и Удовлетворили его. У него была идея, что гнев брамина никогда не может быть напрасным; и чем больше он пытался поглотить Сатиша огнем своих проклятий, тем сильнее пылало в нем его собственное сердце. А наверху он слышал, как Сатиш смеется и шутит со своей невесткой.

Нилканта никогда не осмеливался открыто проявлять свою неприязнь к Сатишу. Но он изобретал сотни мелких способов вызвать у него раздражение. Когда Сатиш отправлялся искупаться в реку и оставлял свое мыло на ступеньках купальни, возвращаясь за ним, он обнаруживал, что оно исчезло. Однажды он обнаружил, что мимо него по воде проплывает его любимая полосатая туника, и подумал, что ее унесло ветром.

Однажды Киран, желая развлечь Сатиша, послал за Нилкантой, чтобы тот, как обычно, продекламировал, но тот стоял в мрачном молчании. Весьма удивленная, Киран спросила его, в чем дело. Но он продолжал молчать. И когда она снова потребовала повторить какое-то ее любимое произведение, он ответил: “Я не помню”, - и ушел.

Наконец пришло время возвращаться домой. Все были заняты сборами. Сатиш собирался с ними. Но Нилканте никто не сказал ни слова. Вопрос о том, ехать ему или нет, казалось, никому не приходил в голову.

На самом деле, эта тема была поднята Киран, которая предложила взять его с собой. Но ее муж, его мать и брат так яростно возражали, что она оставила этот вопрос без внимания. За пару дней до того, как они должны были тронуться в путь, она послала за мальчиком и с добрыми словами посоветовала ему вернуться к себе домой.

Он так много дней чувствовал себя заброшенным, что это проявление доброты оказалось для него чересчур; он разрыдался. Глаза Киран тоже были полны слез. Ее переполняли угрызения совести при мысли о том, что она создала узы привязанности, которые не могли быть постоянными.

Но Сатиш был очень раздосадован всхлипываниями этого мальчика-переростка. “Почему этот дурак стоит и воет, вместо того чтобы говорить?” сказал он. Когда Киран отругала его за бесчувственное создание, он ответил: “Моя дорогая сестра, ты не понимаешь. Ты слишком добра и доверчива. Этот парень появляется Бог знает откуда, и с ним обращаются как с королем. Естественно, тигр не желает снова становиться мышью. И он, очевидно, обнаружил, что ничто так не смягчает твое сердце, как пара слез”.

Нилканта поспешно покинул это место. Он чувствовал, что хотел бы быть ножом, чтобы разрезать Сатиша на куски; иглой, чтобы пронзить его насквозь; огнем, чтобы сжечь его дотла. Но Сатиш даже не испугался. Только его собственное сердце все истекало и истекало кровью.

Сатиш привез с собой из Калькутты огромную чернильницу. Чернильница была установлена в перламутровую лодочку, нарисованную гусем из немецкого серебра, поддерживающим держатель для ручки. Она была его большой любимицей, и он каждый день тщательно протирал ее старым шелковым носовым платком. Киран смеялась и, постукивая серебряной птицей по клюву, говорила –

Дважды рожденная птица, ах! почему встревожилась

Причинить зло нашей королеве?

и между ней и ее шурином начиналась обычная словесная перепалка.

За день до того, как они должны были начать, чернильница пропала, и ее нигде не могли найти. Киран улыбнулся и сказал: “Шурин, твой гусь улетел искать твою Дамаянти”.

Но Сатиш был в большой ярости. Он был уверен, что это Нилканта украл его, потому что несколько человек сказали, что видели, как он бродил по комнате прошлой ночью. Обвиняемый предстал перед ним. Киран тоже был там. “Ты украл мою чернильницу, вор!” он выпалил. “Верни это немедленно”. Нилканта всегда сносил наказание от Шарата, заслуженное или незаслуженное, с совершенным хладнокровием. Но когда в присутствии Киран его назвали вором, его глаза вспыхнули яростным гневом, грудь раздулась, а горло перехватило. Если бы Сатиш сказал еще хоть слово, он бы набросился на него, как дикая кошка, и пустил в ход свои ногти, как когти.

Киран была очень огорчена этой сценой и, отведя мальчика в другую комнату, сказала в своей милой, доброй манере: “Нилу, если ты действительно взяла эту чернильницу, отдай ее мне тихо, и я прослежу, чтобы никто больше не сказал тебе об этом ни слова”. Крупные слезы потекли по щекам мальчика, пока, наконец, он не закрыл лицо руками и горько не заплакал. Киран вернулся из комнаты и сказал: “Я уверен, что Нилканта не брал чернильницу”. Шарат и Сатиш были одинаково уверены, что никто другой, кроме Нилканты, не мог этого сделать.

Но Киран решительно сказала: “Никогда”.

Шарат хотел подвергнуть мальчика перекрестному допросу, но его жена отказалась это разрешить.

Тогда Сатиш предложил обыскать его комнату и шкатулку. И Киран сказал: “Если ты посмеешь сделать такое, я никогда тебе этого не прощу. Ты не должен шпионить за бедным невинным мальчиком. Когда она заговорила, ее чудесные глаза наполнились слезами. Это решило вопрос и фактически предотвратило любое дальнейшее приставание к Нилканте.

Сердце Киран переполнилось жалостью к этой попытке надругательства над бездомным парнем. Она купила два новых костюма и пару туфель и с этим и банкнотой в руке тихонько вошла вечером в комнату Нилканты. Она намеревалась положить эти прощальные подарки в его коробку в качестве сюрприза. Сама коробка была ее подарком.

Из своей связки ключей она выбрала подходящий и бесшумно открыла коробку. В ней было столько всякого хлама, что новая одежда не помещалась. Поэтому она подумала, что ей лучше все вынести и упаковать коробку для него. Сначала были обнаружены ножи, волчки, катушки для запуска воздушных змеев, бамбуковые прутики, полированные скорлупки для чистки зеленых манго, донышки разбитых бокалов и тому подобные вещи, дорогие сердцу мальчика. Затем появился слой льняной ткани, чистой и не очень. И из-под льняной ткани появилась недостающая чернильница, гусь и все остальное.

Киран, с раскрасневшимся лицом, беспомощно села с чернильницей в руке, озадаченная.

Тем временем Нилканта зашел в комнату сзади, а Киран об этом и не подозревал. Он видел все это и думал, что Киран пришел как вор, чтобы поймать его на воровстве, и что его дело раскрыто. Как он мог надеяться убедить ее, что он не вор и что только месть побудила его взять чернильницу, которую он намеревался выбросить в реку при первом удобном случае? В минуту слабости он положил его в коробку вместо этого. “Он не был вором, - кричало его сердце, - не был вором!” Тогда кем же он был? Что он мог сказать? Что он украл, и все же он не был вором? Он никогда не смог бы объяснить Киран, как жестоко она ошибалась. И потом, как он мог вынести мысль о том, что она пыталась шпионить за ним?

Наконец Киран с глубоким вздохом убрала чернильницу в коробку и, как будто она сама была воровкой, накрыла ее бельем и безделушками, как они были раньше; а сверху она положила подарки вместе с банкнотой, которую принесла для него.

На следующий день мальчика нигде не было. Жители деревни его не видели; полиция не смогла обнаружить никаких его следов. Шарат сказал: “А теперь, из любопытства, давайте взглянем на его шкатулку”. Но Киран упрямо отказывалась позволить это сделать.

Она велела отнести шкатулку к себе в комнату и, достав только чернильницу, выбросила ее в реку.

Вся семья отправилась домой. Через день сад пришел в запустение. И только эта изголодавшаяся дворняга Нилканты осталась бродить по берегу реки, скуля так, словно у нее вот-вот разорвется сердце.

OceanofPDF.com

СЫН РАШМАНИ

Матерью Калипады была Рашмани, но она также должна была выполнять отцовский долг, потому что, когда оба родителя являются “матерями”, это плохо для ребенка. Бхавани, ее муж, был совершенно неспособен держать своих детей в дисциплине. Чтобы узнать, почему он стремился избаловать своего сына, вы должны услышать что-нибудь из прежней истории семьи.

Бхавани родился в знаменитом доме Саньяри. У его отца, Абхая Чарана, от первой жены был сын Шьяма Чаран. Когда он снова женился после ее смерти, он сам уже достиг брачного возраста, и его новый тесть воспользовался слабостью его положения, чтобы передать особую часть своего состояния его дочери. Таким образом, он был удовлетворен тем, что были приняты надлежащие меры на случай, если его дочь рано овдовеет. Она будет независима от благотворительности Шьямы Чарана.

Первая часть его ожиданий сбылась. Ибо очень скоро после рождения сына, которого она назвала Бхавани, Абхая Чаран умерла. Когда он с нетерпением ожидал собственной смерти, тестю было очень спокойно и утешительно сознавать, что о его дочери должным образом заботятся.

Шьяма Чаран был уже совсем взрослым. На самом деле его собственный старший сын был на год старше Бхавани. Последнего он воспитывал вместе со своим собственным сыном. При этом он никогда не брал ни фартинга из имущества, выделенного его мачехе, и каждый год получал от нее расписку после представления подробных отчетов. Его честность в этом деле удивляла соседей. На самом деле они думали, что такая честность - другое название глупости. Им не нравилась идея раздела неразделенной наследственной собственности. Если бы Шьяме Чарану каким-нибудь закулисным способом удалось аннулировать приданое, его соседи восхитились бы его проницательностью; и наготове были хорошие советчики, которые могли бы оказать ему материальную помощь в достижении такой цели. Но Шьяма Чаран, несмотря на риск нанести ущерб своему наследству, строго выделил приданое, которое досталось на долю его мачехи; а вдова, Враджа Сундари, будучи от природы любящей и доверчивой, полностью доверяла Шьяме Чарану, которому она доверяла как собственному сыну. Не раз она упрекала его за то, что он так придирчиво относится к ее части имущества. Она скажет ему, что, поскольку она не собирается забирать свое имущество с собой после смерти и поскольку оно в любом случае вернется к семье, нет необходимости так строго подходить к составлению отчетов. Но он никогда не слушал ее.

Шьяма Чаран по привычке был строгим приверженцем дисциплины, и его дети прекрасно осознавали этот факт. Но Бхавани пользовался всеми возможными свободами, и это создавало впечатление, что он был более неравнодушен к своему сводному брату, чем к собственным сыновьям. Но образованием Бхавани, к сожалению, пренебрегали, и он полностью полагался на Шьяму Чарана в управлении своей долей собственности. Ему просто приходилось время от времени подписывать документы, даже не задумываясь об их содержании. С другой стороны, Тарапада, старший сын Шьямы Чарана, был большим экспертом в управлении поместьем, поскольку ему приходилось выступать в качестве помощника своего отца.

После смерти Шьямы Чарана Тарапада сказал Бхавани: “Дядя, мы не должны жить вместе так долго, потому что в любой момент может возникнуть какое-нибудь пустяковое недоразумение и вызвать полный крах”.

Бхавани никогда не представлял, даже во сне, что может наступить день, когда ему придется самому управлять своими делами. Мир, в котором он родился и вырос, всегда казался ему завершенным сам по себе. Для него было непостижимым бедствием, что где-то может быть разделительная линия и что этот его мир может быть разделен на две части. Когда он обнаружил, что Тарапада непоколебим и безразличен к горю и бесчестью, которые такой шаг принесет семье, он начал ломать голову, чтобы выяснить, как можно разделить имущество с наименьшими затратами.

Тарапада выразил удивление по поводу беспокойства своего дяди и сказал, что нет необходимости беспокоиться по этому поводу, потому что разделение уже было произведено при жизни его деда. Бхавани сказала в изумлении: “Но я ничего об этом не знаю!” Тарапада сказал в ответ: “Тогда ты, должно быть, единственный во всей округе, кто этого не знает. Чтобы после его ухода не было разорительной судебной тяжбы, мой дед уже передал часть имущества твоей матери ”. Бхавани подумала, что это не так уж маловероятно, и спросила: “А как насчет дома?” Тарапада сказал: “Если хочешь, можешь оставить этот дом себе, а мы удовлетворимся другим домом в окружном городе”.

Поскольку Бхавани никогда не бывал в этом городском доме, он не знал о нем и не испытывал к нему привязанности. Он был поражен великодушием Тарапады, так легко отказавшегося от своего права на дом в деревне, где они выросли. Но когда Бхавани рассказал все своей матери, она ударила себя рукой по лбу и сказала: “Это нелепо! То, что я получила от своего мужа, было моим собственным приданым, и доход от него очень мал. Я не понимаю, почему ты должен быть лишен своей доли в имуществе твоего отца.

Бхавани сказал: “Тарапада совершенно уверен, что его дед никогда не давал нам ничего, кроме этой земли”.

Враджа Сундари была поражена и сообщила своему сыну, что ее муж сделал две копии своего завещания, одна из которых все еще лежала в ее собственной шкатулке. Коробку вскрыли и обнаружили, что там был только дарственный акт на имущество, принадлежащее матери, и ничего больше. Копия завещания была изъята.

Они обратились за помощью к советникам. Человеком, который пришел им на помощь, был Багала, сын их семейного гуру. Забота о духовных потребностях деревни была профессией отца; материальная сторона была оставлена сыну. Они вдвоем разделили между собой другой мир и этот. Каким бы ни был результат для других, сами они от этого разделения не пострадали. Багала сказал, что, даже если завещание отсутствует, доли в наследственном имуществе должны быть равными, как между братьями.

Как раз в это время появилась копия завещания, подтверждающая требования другой стороны. В этом документе не было никакого упоминания о Бхавани, и все имущество было передано внукам в то время, когда у Бхавани не родился сын. Вместе с Багалой в качестве своего капитана Бхавани отправился в путешествие по опасному морю судебных разбирательств. Когда его судно наконец прибыло в гавань, его средства были почти исчерпаны, а наследственная собственность находилась в руках другой стороны. Земля, доставшаяся его матери, пришла в упадок до такой степени, что едва могла дать им кров или поддержать достоинство семьи. Потом Тарапада уехал в районный город, и больше они никогда не встречались.

Предательство Шьямы Чарана пронзило сердце вдовы, как нож наемного убийцы. До конца своей жизни почти каждый день она вздыхала и говорила, что Бог никогда бы не допустил такой несправедливости. Она была совершенно тверда в своей вере, когда сказала Бхавани: “Я не знаю вашего закона или ваших судов, но я уверена, что истинная воля и завещание моего мужа когда-нибудь будут восстановлены. Ты найдешь это снова”.

Поскольку Бхавани был беспомощен в мирских делах, подобные заверения принесли ему большое утешение. Он погрузился в свое бездействие, уверенный в том, что пророчество его благочестивой матери никогда не останется неисполненным. После смерти матери его вера стала еще сильнее, поскольку память о ее благочестии приобрела еще больший блеск благодаря таинству смерти. Он совершенно не беспокоился об их бедности, которая с годами становилась все более и более острой. Жизненные потребности и поддержание семейных традиций — все это казалось ему игрой, разыгрываемой на временной сцене, а не реальными вещами. Когда его бывшая дорогая одежда пришла в негодность и ему пришлось покупать дешевые материалы в магазине, это позабавило его почти как шутку. Он улыбнулся и сказал себе: "Эти люди не знают, что это всего лишь преходящий этап моего состояния. Их удивление будет еще больше, когда однажды я буду праздновать Пуджу с непривычным великолепием”.

Эта уверенность в будущей расточительности была настолько ясна его мысленному взору, что нынешняя нищета ускользнула от его внимания. Его слуга Ното был главным компаньоном, с которым он обсуждал эти вещи. Они вели оживленные беседы, в ходе которых иногда его мнение расходилось с мнением его хозяина относительно целесообразности приезда театральной труппы из Калькутты для этих будущих мероприятий. Ното часто получал выговоры от Бхавани за свою природную скупость в отношении этих статей будущих расходов.

В то время как Бхавани беспокоился только об отсутствии наследника, который мог бы унаследовать его огромное состояние, у него родился сын. Гороскоп ясно указывал, что утраченное имущество вернется к этому мальчику.

С момента рождения сына отношение Бхавани изменилось. Теперь ему стало ужасно трудно переносить свою бедность с прежним веселым спокойствием, потому что он чувствовал, что у него есть долг по отношению к этому новому представителю прославленного дома Саньяри, перед которым открывалось такое славное будущее. То, что традиционная расточительность не могла быть соблюдена по случаю рождения его ребенка, причиняло ему самую острую боль. Он чувствовал себя так, словно обманывал собственного сына. Поэтому он вознаградил своего мальчика чрезмерной порчей.

Темперамент жены Бхавани, Рашмани, отличался от темперамента ее мужа. Она никогда не испытывала никакого беспокойства по поводу семейных традиций чоудхури из Саньяри. Бхавани прекрасно осознавал этот факт и снисходительно улыбнулся про себя, как будто ничего лучшего нельзя было ожидать от женщины, происходившей из вайшнавской семьи очень скромного происхождения. Рашмани откровенно признала, что не может разделить чувства семьи: больше всего ее беспокоило благополучие собственного ребенка.

По соседству едва ли был хоть один знакомый, с которым Бхавани не обсуждал бы вопрос об утраченном завещании; но он ни словом не обмолвился об этом своей жене. Раз или два он пытался, но ее совершенное безразличие заставило его сменить тему. Она не обращала внимания ни на прошлое величие семьи, ни на ее будущую славу — ее мысли были заняты насущными потребностями настоящего, и эти потребности были немалыми ни по количеству, ни по качеству.

Когда Богиня Процветания покидает дом, она обычно оставляет часть своего бремени позади, и эта древняя семья все еще была обременена множеством иждивенцев, хотя ее собственное убежище почти превратилось в пыль. Эти паразиты считают оскорблением, если их просят оказать какую-либо услугу. У них начинает болеть голова при малейшем прикосновении кухонного дыма. К ним приходит внезапный ревматизм в тот момент, когда их просят выполнить поручения. Поэтому все обязанности по содержанию семьи были возложены на саму Рашмани. Женщины теряют свою утонченность, когда вынуждены день и ночь торговаться со своей судьбой из-за ничтожно малых вещей, и за это их обвиняют те, для кого они трудятся.

Помимо своих домашних дел, Рашмани должна была вести все счета за оставшуюся небольшую земельную собственность, а также принимать меры по сбору арендной платы. Никогда прежде поместьем не управляли с такой строгостью. Бхавани был совершенно неспособен собирать свои взносы: Рашмани никогда не уменьшал ни малейшей доли арендной платы. Арендаторы и даже ее собственные агенты поносили ее за глаза за подлость семьи, из которой она происходила. Даже ее муж время от времени выражал свой протест против жесткой экономии, которая шла вразрез с принципами всемирно известного дома Саньяри.

Рашмани совершенно неохотно взяла вину за все это на себя и открыто призналась в бедности своих родителей. Туго завязав конец своего сари вокруг талии, она продолжала выполнять свои домашние обязанности в свойственной ей энергичной манере и стала совершенно неприятной как для обитателей дома, так и для соседей. Но ни у кого никогда не хватало смелости вмешаться. Только одного она тщательно избегала. Она никогда не просила мужа помогать ей в какой-либо работе и ужасно боялась, что он возьмет на себя какие-либо обязанности. Действительно, она всегда была яростно занята тем, чтобы держать своего мужа в бездействии; и поскольку он получил наилучшую возможную подготовку в этом направлении, она полностью преуспела в своей миссии.

Рашмани достигла среднего возраста еще до того, как у нее родился сын. До этого времени вся сдерживаемая в ней материнская нежность и вся любовь жены сосредоточивались в этом простодушном, ни на что не годном муже. Бхавани была ребенком, выросшим по ошибке раньше своего естественного возраста. Это было причиной, по которой после смерти матери ее мужа ей пришлось занять положение матери и любовницы в одном лице.

Чтобы защитить своего мужа от вторжений Багалы, сына гуру, и других бедствий, Рашмани приняла такое суровое поведение, что товарищи ее мужа раньше ужасно боялись ее. У нее никогда не было возможности, которая обычно есть у женщины, скрыть свою ярость и смягчить остроту своих слов, сохраняя достойную сдержанность по отношению к мужчинам, подобающую женщине.

Бхавани безропотно принял власть своей жены по отношению к себе, но ему стало чрезвычайно трудно повиноваться ей, когда это касалось Калипады, его сына. Причина заключалась в том, что Рашмани никогда не рассматривал сына Бхавани с точки зрения самого Бхавани. В глубине души она пожалела своего мужа и сказала: “Бедняга, это была не его вина, а его несчастье родиться в богатой семье”. Вот почему она никогда не могла ожидать, что ее муж будет лишен какого-либо комфорта, к которому он привык. Каким бы ни было финансовое состояние семьи, она изо всех сил старалась поддерживать в нем привычную непринужденность и роскошь. При ее режиме все расходы были строго ограничены, за исключением случаев с Бхавани. Она никогда бы не позволила ему заметить, если бы произошел какой-то неизбежный пробел в приготовлении его еды или одежде. Она обвиняла какую-то воображаемую собаку в том, что она испортила блюда, которые так и не были приготовлены, и винила себя за свою беспечность. Она нападала на Ното за то, что он позволил украсть или потерять какой-то вымышленный предмет одежды. Это, как обычно, вызывало сочувствие Бхавани к своему любимому слуге, и он брался за его защиту. Действительно, часто случалось, что Бхавани с неприкрытым бесстыдством признавался, что он воспользовался платьем, которое так и не было куплено и в пропаже которого винили Ното; но то, что происходило потом, он не мог выдумать и был вынужден полагаться на богатое воображение своей жены, которая также была обвинителем!

Так Рашмани относилась к своему мужу, но она никогда не относила своего сына к той же категории. Ведь он был ее собственным ребенком, и почему ему должно быть позволено важничать? Калипаде пришлось довольствоваться на завтрак несколькими горстями вспученного риса и небольшим количеством патоки. В холодную погоду ему приходилось обертывать свое тело, а также голову толстой грубой хлопчатобумажной чадрой. Она вызывала к себе его учителя и предупреждала его, чтобы он никогда не щадил ее мальчика, если он будет хоть немного пренебрегать своими уроками. Такое обращение с собственным сыном было самым тяжелым ударом, который Бхавани Чаран перенес со времен своей нищеты. Но поскольку он всегда признавал поражение от рук сильных мира сего, у него не хватило духу выступить против своей жены в ее методе обращения с мальчиком.

Платье, которое Рашмани предоставила своему сыну во время празднования Пуджи, было сшито из такого плохого материала, что в прежние времена даже слуги в доме взбунтовались бы, если бы им его предложили. Но Рашмани не раз изо всех сил пыталась объяснить своему мужу, что Калипада, будучи самым последним пополнением в семье Чоудхури, никогда не знал их былого великолепия и поэтому был очень рад получить то, что ему дали. Но эта жалкая невинность мальчика в отношении своей собственной судьбы ранила Бхавани больше всего на свете, и он не мог простить себе того, что обманул ребенка. Когда Калипада танцевал от радости и бросался к нему, чтобы показать какой-нибудь подарок от его матери, который был до смешного тривиальным, сердце Бхавани испытывало пытку.

Багала, сын гуру, теперь был в достатке благодаря своему участию в судебном процессе, который привел к разорению Бхавани. На деньги, которые у него были с собой, он покупал дешевую мишуру в Калькутте перед праздниками Пуджи. Невидимые чернила, нелепые сочетания трости, удочки и зонтика, почтовая бумага с рисунками в углу, шелковые ткани, купленные на аукционах, и другие вещи подобного рода, привлекательные для простых деревенских жителей, — вот что было его товаром в торговле. Все передовые молодые люди деревни соперничали друг с другом в стремлении превзойти свою деревенщину, покупая на калькуттском рынке эти товары, которые, как им сказали, были абсолютно необходимы городской знати.

Однажды Багала купила замечательную игрушку — куклу в виде иностранки, — которая, будучи заведенной, вставала со стула и с неожиданной готовностью принималась обмахиваться веером. Калипада был очарован ею. У него была очень веская причина не спрашивать мать об игрушке; поэтому он пошел прямо к отцу и умолял его купить ее для него. Бхавани сразу ответил “да”, но когда он услышал цену, его лицо вытянулось. Все деньги остались у Рашмани, и он пришел к ней как робкий попрошайка. Он начал со всевозможных неуместных замечаний, а затем отчаянно углубился в тему с поразительной бессвязностью.

Рашмани коротко заметил: “Ты с ума сошел?” Бхавани Чаран сидел молча, обдумывая, что сказать дальше.

“Послушайте, - воскликнул он, - я не думаю, что мне нужен молочный пудинг каждый день на ужин”.

-Кто тебе сказал? - резко спросил Рашмани.

- Доктор говорит, что это очень вредно при желчнокаменной болезни.

“Доктор - дурак!”

“Но я уверен, что рис мне нравится больше, чем ваши лучи'сы. Они слишком неудобоваримы”.

“ Я никогда не замечал у вас ни малейших признаков несварения желудка. Вы привыкли к ним всю свою жизнь!

Бхавани Чаран был готов пойти на жертвы, но там ему преградили путь. Масло могло подорожать, но количество его лучиев никогда не уменьшалось. Молока ему вполне хватало на полдник, но творог тоже требовался, потому что такова была семейная традиция. Рашмани было бы невыносимо видеть, как он садится за стол, если бы не было творога. Поэтому все его попытки проделать брешь в своей повседневной провизии, через которую могла бы проникнуть обмахивающаяся веером иностранка, потерпели полный провал.

Затем Бхавани ни с того ни с сего нанесла визит Багале и после долгих разговоров спросила об иностранной кукле. Конечно, Багала давно знал о его стесненных обстоятельствах, и все же для Бхавани было совершенным несчастьем колебаться с покупкой этой куклы для своего сына из-за нехватки наличных денег. Проглотив свою гордость, он достал из-под мышки дорогую старую кашмирскую шаль и сказал хриплым голосом: “Сейчас мои обстоятельства плохи, и у меня не так уж много наличных. Поэтому я решила заложить эту шаль и купить эту куклу для Калипады”.

Если бы предложенный предмет был дешевле, чем эта кашмирская шаль, Багала сразу же заключил бы сделку. Но, зная, что он не сможет завладеть этой шалью перед лицом мнения жителей деревни, а еще больше перед лицом бдительности Рашмани, он отказался принять ее; и Бхавани пришлось вернуться домой разочарованным с кашмирской шалью, спрятанной у него под мышкой.

Калипада каждый день просил эту иностранную игрушку-веялку, и Бхавани каждый день улыбался и говорил: "Подожди немного, мой мальчик, пока не наступит седьмой лунный день”. Но с каждым новым днем мне становилось все труднее и труднее сохранять эту улыбку.

На четвертый лунный день Бхавани внезапно набросился на свою жену и сказал:

“Я заметил, что с Калипадой что—то не так, что-то не так с его здоровьем”.

“Ерунда, - сказал Рашмани. - он в добром здравии”.

- Разве ты не замечала, что он часами сидит молча?

- Я испытал бы огромное облегчение, если бы он мог посидеть спокойно столько же минут.

Когда все его стрелы пролетели мимо цели и не произвели никакого впечатления, Бхавани Чаран глубоко вздохнул и, запустив пальцы в волосы, ушел, сел на веранде и принялся курить с пугающим усердием.

На пятый день, за утренним приемом пищи, Бхавани прошел мимо творога и молочного пудинга, не притронувшись к ним. Вечером он просто съел один-единственный кусочек сандеша. На луки не обратили внимания. Он пожаловался на отсутствие аппетита. На этот раз в укреплениях была проделана значительная брешь.

На шестой день Рашмани привел Калипаду в комнату и, ласково назвав его ласкательным именем, сказал: “Бету, ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, что желать того, чего не можешь иметь, - это полпути к воровству”.

Калипада захныкал и сказал: “Что я знаю об этом? Отец обещал подарить мне эту куклу”.

Рашмани сел, чтобы объяснить ему, как много стоит за обещанием его отца — сколько боли, сколько привязанности, сколько потерь и лишений. Рашмани никогда в жизни раньше так не разговаривала с Калипадой, потому что у нее была привычка отдавать короткие и резкие команды. Мальчика переполнило изумление, когда он обнаружил, что мать уговаривает его и так долго все объясняет, и, хотя он был еще совсем ребенком, он мог понять кое-что из глубоких страданий материнского сердца. Но в то же время легко понять, что этому мальчику было трудно полностью отвлечься от этой очаровательной иностранки, обмахивающейся веером. У него вытянулось лицо и он начал царапать землю.

От этого сердце Рашмани сразу ожесточилось, и она сказала своим суровым тоном: “Да, ты можешь плакать или сердиться, но ты никогда не получишь того, чего тебе не дано”. И она поспешила прочь, не сказав больше ни слова.

Калипада вышел. Бхавани Чаран все еще курил свой кальян. Заметив Калипаду издалека, он встал и пошел в противоположном направлении, как будто у него было какое-то срочное дело. Калипада подбежал к нему и сказал: "Но эта кукла?” Бхавани не смог вызвать улыбку в тот день. Он обнял Калипаду за шею и сказал:

“Папа, подожди немного. Мне нужно закончить одно неотложное дело. Позволь мне сначала закончить, а потом мы поговорим об этом”. Сказав это, он вышел из своего дома.

Калипада увидел, как он смахнул слезу с глаз. Он стоял в дверях и наблюдал за своим отцом, и даже этому мальчику было совершенно очевидно, что он никуда конкретно не движется и что он тащит на себе груз отчаяния, от которого невозможно избавиться.

Калипада сразу же вернулся к своей матери и сказал:

- Мама, я не хочу эту иностранную куклу.

В то утро Бхавани Чаран вернулась поздно. Когда после ванны он сел за стол, по выражению его лица было совершенно очевидно, что творог и молочный пудинг ему понравятся не лучше, чем накануне, а лучшая часть рыбы достанется кошке.

Как раз в этот критический момент Рашмани принесла картонную коробку, перевязанную бечевкой, и поставила ее перед своим мужем. Ее намерением было раскрыть тайну этого пакета своему мужу, когда он пойдет вздремнуть после еды. Но чтобы избавиться от незаслуженного пренебрежения к творогу, молоку и рыбе, ей пришлось раскрыть их содержимое раньше времени. Итак, иностранная кукла достала из коробки и без лишних слов принялась энергично обмахиваться веером.

После этого коту пришлось уйти разочарованному. Бхавани сказал своей жене, что приготовленное блюдо было лучшим, что он когда-либо пробовал. Рыбный суп был бесподобен: творог застыл с точностью, которая редко достигается, а молочный пудинг был превосходным.

На седьмой лунный день Калипада получил игрушку, по которой так тосковал. В течение всего того дня он позволял иностранке обмахиваться веером и тем самым вызывал ревность у своих товарищей-мальчиков. В любом другом случае это представление показалось бы ему монотонно утомительным, но, зная, что на следующий день ему придется вернуть игрушку, его постоянство в этом единственном случае не ослабевало. За две рупии суточных Рашмани взял его напрокат у Багалы.

На восьмой лунный день Калипада глубоко вздохнул и собственноручно вернул игрушку вместе с коробкой и бечевкой Багале. С этого дня Калипада начал делиться секретами своей матери, и Бхавани стало так абсурдно легко каждый год дарить дорогие подарки, что это удивляло даже его самого.

Когда с помощью своей матери Калипада понял, что ничего в этом мире нельзя достичь, не заплатив за это неизбежной ценой страданий, он быстро повзрослел и стал ценным помощником своей матери в ее повседневных делах. Для него естественным правилом жизни стало то, что никто не должен увеличивать бремя мира, но каждый должен стараться облегчить его.

Когда Калипада получил стипендию на экзамене по народному языку, Бхавани предложила ему бросить учебу и взять в свои руки управление поместьем. Калипада пошел к своей матери и сказал: "Я никогда не стану мужчиной, если не завершу свое образование”.

Мать сказала: "Ты прав, баба, ты должен ехать в Калькутту”.

Калипада объяснил ей, что нет необходимости тратить на него ни единой пайсы; его стипендии будет достаточно, и он постарается найти какую-нибудь работу, чтобы дополнить ее.

Но было необходимо убедить Бхавани в мудрости этого курса. Рашмани не хотела приводить аргумент о том, что от имущества осталось совсем немного, требующего присмотра; ибо она знала, как это причинит ему боль. Она сказала, что Калипада должен стать человеком, которого все могли бы уважать. Но все члены семьи Чоудхури достигли своей респектабельности, ни на шаг не выходя за пределы Саньяри. Внешний мир был им так же неизвестен, как и загробный. Поэтому Бхавани не могла понять, как кто-то мог подумать, что такой мальчик, как Калипада, поедет в Калькутту. Но самый умный человек в деревне, Багала, к счастью, согласился с Рашмани.

“Совершенно ясно, - сказал он, - что однажды Калипада станет юристом; и тогда он уладит дела, касающиеся собственности, которой была лишена семья”.

Это было большим утешением для Бхавани Чарана, и он достал папку с записями о краже завещания и попытался объяснить все Калипаде посредством ежедневных обсуждений. Но его сыну не хватало должного энтузиазма, и он просто повторил мнение своего отца об этой серьезной ошибке.

За день до отъезда Калипады в Калькутту Рашмани повесил ему на шею амулет, содержащий несколько мантр, защищающих его от зла. В то же время она дала ему банкноту в пятьдесят рупий, посоветовав сохранить ее на всякий случай. Эта записка, которая была символом бесчисленных ежедневных актов самоотречения его матери, была самым верным амулетом из всех для Калипады. Он решил сохранить их при себе и никогда не тратить, что бы ни случилось.

III

С этого времени старые бесконечные дискуссии о краже завещания стали реже со стороны Бхавани. Единственной темой его разговора было чудесное приключение Калипады в поисках своего образования. Калипада на самом деле занимался учебой в городе Калькутта! Калипада знал Калькутту как свои пять пальцев! Калипада был первым, кто услышал замечательную новость о том, что будет построен еще один мост через Ганг недалеко от Хьюли! В тот день, когда отец получил письмо своего сына, он ходил по всем домам в деревне, чтобы прочитать его соседям, и у него едва хватало времени даже на то, чтобы снять с носа очки. По прибытии в новый дом он с величайшей осторожностью вынимал их из футляра; затем он тщательно протирал их концом своего дхоти; затем, слово за словом, он медленно зачитывал письмо одному соседу за другим, комментируя что—то вроде следующего:

“Брат, просто послушай! К чему катится мир? Даже собаки и шакалы должны переходить священный Ганг, не смыв пыли со своих ног! Кто мог вообразить себе такое святотатство?”

Без сомнения, это было очень прискорбно; но все же Бхавани Чарану доставило особое удовольствие сообщить из первых рук такие важные новости из письма своего собственного сына, и это с лихвой компенсировало духовную катастрофу, которая, несомненно, должна постичь бесчисленные создания нынешнего века. Каждому, кого он встречал, он торжественно кивал головой и пророчествовал, что скоро наступят дни, когда Мать Ганга совсем исчезнет; все это время он лелеял надежду, что известие о таком важном событии придет к нему в надлежащее время в письме от его собственного сына.

Калипада с очень большим трудом наскреб ровно столько денег, чтобы оплатить свои расходы, пока не сдал аттестат зрелости и снова не получил стипендию. Бхавани сразу же решил пригласить всю деревню на пир, так как вообразил, что корабль удачи его сына теперь достиг своей гавани и больше не будет повода для экономии. Но он не получил никакого поощрения от Рашмани.

Калипаде посчастливилось найти место для учебы в студенческом общежитии недалеко от своего колледжа. Владелец позволил ему занять небольшую комнату на первом этаже, которая была абсолютно бесполезна для других жильцов. В обмен на это и свое питание он должен был тренировать сына владельца дома. Единственным большим преимуществом было то, что у него не было ни малейшего шанса, что кто-то из соседей когда-либо разделит его комнату. Таким образом, хотя вентиляции не хватало, его занятия не прерывались.

Те из студентов, кто платил за квартиру и жил на верхнем этаже, не имели отношения к Калипаде; но вскоре стало болезненно очевидно, что те, кто наверху, обладают способностью метать снаряды в тех, кто внизу, с еще большей смертоносной силой из-за расстояния. Лидером тех, кто был наверху, была Сайлен.

Сайлен был отпрыском богатой семьи. Ему не было необходимости жить в студенческой столовой, но он успешно убедил своих опекунов, что так будет лучше для его учебы. Настоящая причина заключалась в том, что Сайлен от природы любила компанию, и студенческая ночлежка была идеальным местом, где он мог получать все удовольствие от общения без каких-либо связанных с этим обязанностей. Сайлен был твердо убежден, что он хороший парень и человек с чувствами. Преимущество такого убеждения в том, что оно не нуждалось в доказательствах на практике. Тщеславие не похоже на лошадь или слона, которым требуется дорогой корм.

Тем не менее, поскольку у Сайлена было много денег, он не позволял своему тщеславию просто разгуливать на свободе; он особенно гордился тем, что держал его в стойле. К его чести нужно сказать, что у него было искреннее желание помогать людям в их нужде, но это желание было такого характера, что, если человек в трудной ситуации отказывался прийти к нему за помощью, он оборачивался к нему и делал все возможное, чтобы усугубить его беду. У его приятелей по столовой были билеты в театр, купленные для них Сайлен, и им ничего не стоило время от времени устраивать застолья. Они могли занимать у него деньги, не собираясь их возвращать. Когда молодожен сомневался в выборе какого-нибудь подарка для своей жены, он мог полностью положиться на хороший вкус Сайлен в этом вопросе. В таких случаях влюбленный юноша брал Сайлен с собой в магазин и делал вид, что выбирает самые дешевые и наименее подходящие подарки: тогда Сайлен с презрительным смехом вмешивалась и выбирала нужную вещь. При упоминании цены у молодого мужа вытягивалось лицо, но Сайлен всегда была готова подчиниться его собственному превосходному выбору и оплатить стоимость.

Таким образом, Сайлен стал признанным покровителем студентов наверху. Это сделало его нетерпимым к наглости любого, кто отказывался принять его помощь. Действительно, помогать другим таким образом стало его хобби.

Калипада, одетый в рваную майку, обычно сидел на грязном коврике в своей сырой комнате внизу и повторял свои уроки, раскачиваясь из стороны в сторону в такт фразе. Для него было просто необходимо получить эту стипендию в следующем году.

Перед отъездом из дома в Калькутту мать Калипады взяла с него обещание, что он будет избегать общества богатых молодых людей. Поэтому он нес бремя своей бедности в одиночку, строго оберегая себя от тех, к кому фортуна была более благосклонна. Но Сайлен казалось явной дерзостью, что у такого бедного студента, как Калипада, все же хватает гордости держаться подальше от его покровительства. Кроме того, в его еде, одежде и всем остальном бедность Калипады была настолько вопиюще выставлена напоказ, что это задевало чувство порядочности Сайлен. Каждый раз, когда он заглядывал в комнату Калипады, его оскорблял вид дешевой одежды, грязной москитной сетки и изодранного постельного белья. Всякий раз, когда он проходил мимо по пути в свою комнату на верхнем этаже, зрелище этих вещей было неизбежным. В довершение всего был этот нелепый амулет, который Калипада всегда носил на шее, и эти ежедневные обряды поклонения, которые так нелепо вышли из моды!

Однажды Сайлен и его последователи снизошли до того, чтобы пригласить Калипаду на пир, думая, что его благодарность не будет знать границ. Но Калипада прислал ответ, в котором говорилось, что у него другие привычки и с его стороны было бы нецелесообразно принимать приглашение. Сайлен не привыкла к такому отказу, и это пробудило в нем всю свирепость его оскорбленной доброжелательности. В течение нескольких дней после этого шум на верхнем этаже стал настолько громким, что Калипада не мог продолжать свои занятия. Он был вынужден проводить большую часть своих дней за учебой в парке, вставать очень рано и садиться за работу задолго до рассвета.

Из-за полуголодного состояния, умственного переутомления и плохо проветриваемой комнаты Калипада начал страдать от постоянных приступов головной боли. Бывали времена, когда ему приходилось лежать в постели по три-четыре дня подряд. Но он ни разу не упомянул о своей болезни в письмах отцу. Сам Бхавани был уверен, что подобно тому, как в окрестностях его деревни пышно разрослась растительность, так и всевозможные удобства возникли сами собой на почве Калькутты. Калипада ни на минуту не разубеждал его в этом заблуждении. Он не преминул написать своему отцу, даже когда страдал от одного из этих пароксизмов боли. Намеренная буйность студентов на верхнем этаже в такие моменты усугубляла его страдания.

Калипада старался держаться как можно тише, чтобы его не заметили, но это не принесло ему облегчения. Однажды он обнаружил, что его собственную дешевую обувь забрали и заменили дорогой иностранной. Для него было невозможно поступить в колледж с такой неподходящей парой. Однако он не жаловался, а купил у сапожника несколько старых подержанных ботинок. Однажды студент с верхнего этажа зашел к нему в комнату и спросил:

- Вы по какой-нибудь ошибке унесли с собой мой серебряный портсигар?

Калипада рассердился и ответил:

- Я никогда в жизни не был в твоей комнате.

Студент наклонился. “ Привет! - сказал он. “ Вот оно! И ценный портсигар был подобран из угла комнаты.

Калипада решил покинуть этот пансион, как только сдаст промежуточный экзамен, при условии, что только он сможет получить стипендию, которая позволит ему это сделать.

Каждый год ученики этого дома проводили свою ежегодную Сарасвати-пуджу. Хотя большая часть расходов пришлась на долю Сайлен, все остальные вносили свой вклад по мере своих средств. Годом ранее они презрительно исключили Калипаду из списка жертвователей; но в этом году, просто чтобы подразнить его, они пришли со своей подписной книжкой. Калипада немедленно внес в фонд пять рупий, хотя у него и не было намерения участвовать в празднике. Его нищета давно навлекала на него презрение соседей по квартире, но этот неожиданный подарок в виде пяти рупий стал для них невыносимым. Сарасвати Пуджа была проведена с большим блеском, и на пять рупий можно было бы легко сэкономить. Калипаде было действительно тяжело расставаться с ней. Когда он ел еду, которую ему подавали в доме его хозяина, он не мог контролировать время, в которое она подавалась. Кроме того, поскольку еду ему приносили слуги, он не любил критиковать блюда. Он предпочитал запасаться кое-какими дополнительными вещами; и после вынужденной расточительности, заключавшейся в подписке на пять рупий, ему пришлось отказаться от всего этого, и в результате он пострадал. Его приступы головной боли участились, и хотя он сдал экзамен, ему не удалось получить желаемую стипендию.

Потеря стипендии вынудила Калипаду подрабатывать частным репетитором и оставаться в той же нездоровой комнате в пансионе. Студенты наверху надеялись, что их избавят от его присутствия. Но ровно в тот день комната на нижнем этаже была отперта. Вошел Калипада, одетый все в то же старое грязное клетчатое парсийское пальто. Кули со станции Силда снял с его головы стальной чемодан и другие разные свертки и положил их на пол комнаты; и последовал долгий спор о причитающемся количестве пайсы.

В глубине этих пакетов лежали манговые чатни и другие приправы, которые специально приготовила его мать. Калипада знал, что в его отсутствие ученики с верхних этажей в поисках шутки не стеснялись тайком заходить в его комнату.

Он особенно старался уберечь эти домашние подарки от их жестокого изучения. Как знаки домашней привязанности, они были для него в высшей степени дороги; но для городских студентов они означали всего лишь грубость обнищавших сельских жителей. Сосуды были грубыми, глиняными и закрывались глиняной крышкой, промазанной мучным клейстером. Они не были ни стеклянными, ни фарфоровыми, и поэтому богатые горожане наверняка относились к ним с наглым презрением.

Раньше Калипада прятал эти запасы под своей кроватью, прикрывая их старыми газетами. Но на этот раз он принял меры предосторожности и всегда запирал свою дверь, даже если выходил на несколько минут. Это еще больше раззадорило Сайлена и его компанию. Им казалось абсурдным, что помещение, достаточно бедное, чтобы вызвать слезы на глазах у самого закоренелого взломщика, охраняется так тщательно, как если бы это был второй банк Бенгалии.

“Неужели он действительно верит, - говорили они между собой, - что у нас возникнет непреодолимое искушение украсть этот парсийский плащ?”

Сайлен никогда не бывала в этой темной и заплесневелой комнате, с которой осыпалась штукатурка. Мимолетных взглядов, которые он бросал, поднимаясь по лестнице, — особенно когда вечером Калипада с обнаженной верхней частью тела сидел, углубившись в свои книги, а рядом с ним горела коптящая лампа, - было достаточно, чтобы вызвать у него чувство удушья. Сайлен попросила своих приятелей исследовать комнату внизу и найти сокровище, спрятанное Калипадой. Это предложение всех очень позабавило.

Замок на двери Калипады был дешевым, и у него хватало великодушия подойти к любому ключу. Однажды вечером, когда Калипада ушел на свои частные занятия, двое или трое студентов с буйным чувством юмора взяли фонарь, отперли комнату и вошли. Не потребовалось и минуты, чтобы обнаружить горшочки с чатни под кроватью, но они вряд ли казались достаточно ценными, чтобы требовать такой бдительной заботы со стороны Калипады. При дальнейшем обыске под подушкой был обнаружен ключ на кольце. Они открыли ключом стальной сундук и нашли несколько испачканной одежды, книги и письменные принадлежности. Они уже собирались с отвращением захлопнуть коробку, когда увидели на самом дне пакет, прикрытый грязным носовым платком. Развернув три или четыре обертки, они обнаружили банкноту в пятьдесят рупий. Это вызвало у них взрыв смеха. Они были уверены, что Калипада затаил подозрение против всего мира из-за этих пятидесяти рупий!

Низость этой подозрительной предосторожности усилила их презрение к Калипаде. В этот момент снаружи послышались шаги. Они поспешно захлопнули коробку, заперли дверь и побежали наверх с запиской в руках.

Сайлен был чрезвычайно удивлен. Хотя пятьдесят рупий были сущим пустяком, он никогда бы не поверил, что у Калипады в сундуке столько денег. Они все решили посмотреть, к чему приведет эта потеря для того странного существа внизу.

Когда Калипада вернулся домой в тот вечер после окончания занятий, он был слишком уставшим, чтобы заметить какой-либо беспорядок в своей комнате. Надвигался один из самых сильных приступов нервной головной боли, и он сразу же лег в постель.

На следующий день, когда он достал из-под кровати свой сундук и одежду, он обнаружил, что он открыт. Он был от природы осторожен, но вполне вероятно, подумал он, что накануне забыл запереть ее. Но когда он поднял крышку, то обнаружил, что все содержимое перевернуто, и его сердце сильно забилось, когда он обнаружил, что записка, переданная ему матерью, пропала. Он снова и снова обыскивал шкатулку в тщетной надежде найти ее, а когда убедился в пропаже, бросился на кровать и лежал как мертвый.

Как раз в этот момент он услышал шаги, следовавшие друг за другом по лестнице, и время от времени взрывы смеха из верхней комнаты. Внезапно его осенило, что это была не кража: Сайлен и его компания, должно быть, взяли записку, чтобы позабавиться и посмеяться над этим. Ему было бы не так больно, если бы его украл вор. Ему казалось, что эти молодые люди наложили свои нечестивые руки на саму его мать.

Это был первый раз, когда Калипада поднялся по этой лестнице. Он побежал на верхний этаж в старой майке на плечах, его лицо раскраснелось от гнева и боли из-за болезни. Поскольку было воскресенье, Сайлен и его компания сидели на веранде, смеялись и разговаривали. Без всякого предупреждения Калипада ворвался к ним и крикнул:

“Верни мне мою записку!”

Если бы он попросил их об этом, они бы смягчились; но вид его гнева привел их в ярость. Они вскочили со своих стульев и воскликнули:

“ Что вы имеете в виду, сэр? Что вы имеете в виду? Какую записку?

Калипада крикнул: “Записка, которую ты взял из моей шкатулки!”

“Как вы смеете?” - закричали они в ответ. “Вы принимаете нас за воров?”

Если бы в тот момент Калипада держал в руках какое-нибудь оружие, он наверняка убил бы кого-нибудь из них. Но когда он уже собирался прыгнуть, они набросились на него, и четверо или пятеро из них потащили его вниз, в его комнату, и втолкнули внутрь.

Сайлен сказал своим товарищам: “Вот, возьмите эту банкноту в сто рупий и бросьте ее этой собаке!”

Все они громко воскликнули: “Нет! Пусть он спустится первым и принесет нам письменные извинения. Тогда мы это рассмотрим!”

Вся компания Сайлен легла спать в положенное время и заснула сном невинных. Утром они почти забыли о Калипаде. Но некоторые из них, проходя мимо его комнаты, услышали звуки разговора и подумали, что, возможно, он был занят консультацией с каким-нибудь юристом. Дверь была закрыта изнутри. Они попытались подслушать, но в том, что они услышали, не было ничего законного. Это было довольно бессвязно.

Они сообщили Сайлену. Он спустился и встал, приложив ухо к двери. Единственное, что можно было отчетливо расслышать, было слово ‘Отец’. Это напугало Сайлена. Он подумал, что, возможно, Калипада сошел с ума из-за горя от потери банкноты в пятьдесят рупий. Сайлен крикнула “Калипада Бабу!” два или три раза, но ответа не получила. Только этот бормочущий звук продолжался. Сайлен позвала: "Калипада Бабу, пожалуйста, открой дверь. Найдена твоя записка”. Но дверь по-прежнему не открывалась, и это бормотание продолжалось.

Сайлен никогда не ожидал такого результата. Он не выразил ни слова раскаяния своим последователям, но все равно почувствовал боль. Некоторые советовали ему взломать дверь; другие считали, что следует вызвать полицию, поскольку Калипада, возможно, находился в опасном состоянии помешательства. Сайлен немедленно послала за врачом, который жил неподалеку. Когда они взломали дверь, то обнаружили постельное белье, свисающее с кровати, и Калипаду, лежащего на полу без сознания. Он метался, размахивал руками и что-то бормотал, его глаза были красными и открытыми, а лицо раскраснелось. Врач осмотрел его и спросил, нет ли поблизости кого-нибудь из родственников, так как случай был серьезный.

Сайлен ответил, что ничего не знает, но наведет справки. Затем врач посоветовал немедленно перевести пациента в палату наверху и обеспечить надлежащий уход днем и ночью. Сайлен отвела его в его собственную комнату и отпустила его последователей. Он взял немного льда, положил его на голову Калипады и начал обмахивать его своей рукой.

Калипада, опасаясь, что будут сделаны насмешливые ссылки, с особой тщательностью скрыл от этих людей имена и адрес своих родителей. Поэтому Сайлену ничего не оставалось, как открыть свою шкатулку. Он нашел две пачки писем, перевязанных лентой. В одной из них были письма его матери, в другой - от отца. Писем от матери было меньше, чем от отца. Сайлен закрыла дверь и начала читать письма. Он был поражен, когда увидел адрес — Саньяри, дом Чоудхури, — а затем имя отца, Бхавани. Он сложил письма и сидел неподвижно, пристально глядя в лицо Калипаде. Кто-то из его друзей вскользь упомянул, что между ним и Калипадой есть сходство. Но он был оскорблен этим замечанием и не поверил ему. Сегодня он узнал правду. Он знал, что у его собственного деда, Шьямы Чарана, был сводный брат по имени Бхавани; но более поздняя история семьи оставалась для него тайной. Он даже не знал, что у Бхавани был сын по имени Калипада; и он никогда не подозревал, что Бхавани дошла до такого ужасного состояния бедности, как это. Теперь он чувствовал не только облегчение, но и гордость за своего родственника Калипаду за то, что тот отказался внести себя в список протеже.

Зная, что его партия оскорбляла Калипаду почти каждый день, Сайлену не хотелось держать его с ними в ночлежке. Поэтому он снял другой подходящий дом и держал его там. Бхавани поспешил в Калькутту, как только получил письмо от Сайлен, в котором сообщалось о болезни его сына. Рашмани рассталась со всеми своими сбережениями, дав указание мужу не жалеть средств на ее сына. Считалось неприличным, чтобы дочери великой семьи Чоудхури покидали свой дом и отправлялись в Калькутту без крайней необходимости, и поэтому ей пришлось остаться, вознося молитвы всем богам-покровителям. Когда Бхавани Чаран прибыл, он нашел Калипаду все еще без сознания и в бреду. Сердце Бхавани чуть не разбилось, когда он услышал, как его называют "Мастер Машаи". Калипада часто звал его в бреду и пытался заставить сына узнать себя, но тщетно.

Врач пришел снова и сказал, что температура спадает. Он думал, что дело принимает более благоприятный оборот. Для Бхавани было невозможно представить, что его сын не выздоровеет. Он должен жить: жить было его судьбой. Бхавани был очень поражен поведением Сайлен. Было трудно поверить, что он не принадлежал к их семье. Он предположил, что вся эта доброта была вызвана городским воспитанием, которое получила Сайлен. Бхавани пренебрежительно отзывался о деревенских привычках, к которым привыкли деревенские люди вроде него.

Постепенно лихорадка спала, и Калипада пришел в сознание. Он был безмерно удивлен, когда увидел своего отца, сидящего в комнате рядом с ним. Его первым беспокойством было, как бы он не обнаружил, в каком жалком состоянии жил. Но что было бы еще труднее вынести, так это если бы его отец с его деревенскими манерами стал мишенью для людей наверху. Он огляделся, но не смог узнать свою комнату и подумал, не приснился ли ему сон. Но он почувствовал себя слишком слабым, чтобы думать.

Он предположил, что именно отец перевез его в это лучшее жилье, но у него не было сил подсчитать, как он сможет понести такие расходы. Единственное, что волновало его в тот момент, это то, что он чувствовал, что должен жить, и для этого у него были права на мир.

Однажды, когда его отец отсутствовал, Сайлен вошла с тарелкой винограда в руке. Калипада вообще не мог этого понять и подумал, что за этим кроется какой-то розыгрыш. Он сразу же пришел в возбуждение и задумался, как бы ему уберечь своего отца от раздражения. Сайлен поставила тарелку на стол, смиренно коснулась ног Калипады и сказала: “Мой проступок был велик, прошу простить меня”.

Калипада вздрогнул и сел на кровати. Он видел, что раскаяние Сайлен было искренним, и был очень тронут.

Когда Калипада впервые пришел в студенческую гостиницу, его сильно потянуло к этому красивому юноше. Он никогда не упускал возможности взглянуть на его лицо, когда Сайлен проходила мимо его комнаты по пути наверх. Он бы отдал все на свете, чтобы подружиться с ним, но барьер был слишком велик, чтобы его преодолеть. И вот сегодня, когда Сайлен принесла ему виноград и попросила у него прощения, он молча посмотрел ему в лицо и молча принял виноград, что говорило о его раскаянии.

Калипаду очень позабавило, когда он заметил близость, возникшую между его отцом и Сайлен. Сайлен обычно называла Бхавани Чарана “дедушкой” и в полной мере пользовалась привилегией внука шутить с ним. Главным объектом шуток была отсутствующая “бабушка”. Сайлен признался, что воспользовался болезнью Калипады, чтобы украсть все вкусные чатни, которые его “бабушка” приготовила собственноручно. Известие о его "воровстве” доставило Калипаде огромную радость. Ему было легко лишить себя чего-либо, если бы он мог найти кого-то, кто мог оценить хорошие вещи, сделанные его матерью. Таким образом, это время его выздоровления стало самым счастливым периодом во всей жизни Калипады.

В этом беспримесном счастье был только один изъян. Калипада яростно гордился своей бедностью, которая мешала ему когда-либо говорить о лучших днях своей семьи. Поэтому, когда его отец говорил о своем былом процветании, Калипада морщился. Бхавани не мог утаить от себя единственное великое событие в своей жизни — кражу завещания, которое, он был абсолютно уверен, когда-нибудь получит обратно. Калипада всегда считал это своего рода манией своего отца, и в сговоре с матерью он часто потакал отцу по поводу этой милой слабости. Но он съежился от стыда, когда его отец рассказал об этом Сайлен. Он особенно заметил, что Сайлену не нравился такой разговор и что он часто пытался доказать, с определенной долей чувства, его абсурдность. Но Бхавани, который был готов уступить другим в вопросах гораздо более серьезных, в этом вопросе был непреклонен. Калипада попытался успокоить его, сказав, что нет большой необходимости беспокоиться об этом, потому что те, кто наслаждался этим благом, были почти такими же, как его собственные дети, поскольку они были его племянниками.

Такие разговоры Сайлен не могла долго выносить и обычно выходила из комнаты. Это причинило боль Калипаде, потому что он подумал, что Сайлен может составить совершенно неправильное представление о его отце и вообразить его жадным мирским стариком. Сайлен давно бы раскрыл свои отношения с Калипадой и его отцом, но этот разговор о краже завещания помешал ему. Ему было трудно поверить, что его дед или отец украли завещание; с другой стороны, он не мог не думать, что была совершена какая-то жестокая несправедливость, лишившая Бхавани его доли наследственного имущества. Поэтому он перестал спорить, когда была затронута эта тема, и воспользовался каким-то случаем, чтобы уйти как можно скорее.

Хотя по вечерам у Калипады все еще болели головы с небольшим повышением температуры, он не воспринял это всерьез. Ему не терпелось возобновить учебу, потому что он чувствовал, что для него было бы катастрофой, если бы он снова не получил стипендию. Он тайком снова начал читать, не обращая внимания на строгие предписания врача. Калипада попросил своего отца вернуться домой, заверив его, что тот пребывает в добром здравии. Всю свою жизнь Бхавани кормила и готовила для него жена; он страстно желал вернуться. Поэтому он не стал ждать, пока на него будут давить.

Утром в день своего предполагаемого отъезда, когда он пришел попрощаться с Калипадой, он нашел его действительно очень больным, с красным от лихорадки лицом и горящим всем телом. Половину ночи он заучивал страницу за страницей свой учебник логики, а оставшуюся часть вообще не мог уснуть. Доктор отвел Сайлен в сторону. “Этот рецидив, - сказал он, - смертельен”. Сайлен пришла к Бхавани и сказала: “Пациентке требуется материнский уход: ее нужно доставить в Калькутту”.

Когда Рашмани пришла, был вечер, и она видела своего сына живым всего несколько часов. Не зная, как ее муж смог пережить такое ужасное потрясение, она полностью подавила свою печаль. Ее сын снова слился с ее мужем, и она взвалила это бремя мертвых и живых на свое собственное измученное сердце. Она сказала своему Богу: "Это слишком тяжело для меня”. Но она выдержала это.

Была полночь. Измученная своим горем, Рашмани заснула вскоре после того, как добралась до своего дома в деревне. Но Бхавани в ту ночь не спала. Ворочаясь в постели в течение нескольких часов, он глубоко вздыхал, приговаривая: "Боже милостивый!” Затем он встал с постели и вышел. Он вошел в комнату, где Калипада в детстве обычно давал уроки. Лампа дрожала, когда он держал ее в руке. На деревянной скамье все еще лежало порванное, заляпанное чернилами одеяло, сшитое давным-давно самой Рашмани. На стене были нарисованы углем фигуры Евклида и алгебры. Останков Королевского Чтеца Нет. Повсюду валялось несколько тетрадей; и единственная странная туфелька его детства, которая так долго ускользала от внимания, стояла на своем месте в пыльном полумраке угла комнаты. Сегодня это стало настолько важным, что ничто в мире, каким бы великим оно ни было, не могло больше скрывать его. Бхавани поставил лампу в нишу на стене и молча сел на скамью; его глаза были сухими, но он чувствовал, что задыхается, как от нехватки воздуха.

Бхавани открыла ставни с восточной стороны и замерла, вцепившись в железные прутья и вглядываясь в темноту. Сквозь моросящий дождь он мог разглядеть очертания группы деревьев в конце внешней стены. На этом месте Калипада разбил свой собственный сад. Цветы страстоцвета, которые он посадил собственноручно, разрослись густо. Пока он смотрел на это, Бхавани почувствовал, как его сердце подскочило к горлу от удушающей боли. Теперь не было никого, кого можно было бы ждать каждый день. Наступили летние каникулы, но никто не вернулся домой, чтобы заполнить пустующую комнату и обставить ее старой знакомой мебелью.

“О Баба мой! ” воскликнул он. - О Баба! О Баба мой!”

Он сел. Дождь усилился. Послышался звук шагов по траве и увядшим листьям. Сердце Бхавани замерло. Он надеялся, что это было ... то, на что не было никакой надежды. Он думал, что это сам Калипада пришел посмотреть на свой собственный сад, — и каким же мокрым он был бы под этим проливным дождем! Беспокойство по этому поводу сделало его беспокойным. Затем кто-то на мгновение остановился перед железной решеткой окна. Плащ, накинутый на его голову, не позволял Бхавани ясно разглядеть его лицо, но он был такого же роста, как и Калипада.

- Дорогая! - воскликнул Бхавани. - Ты пришла! - и он бросился открывать дверь.

Но когда он вышел на то место, где только что стояла фигура, там никого не было видно. Он ходил взад и вперед по саду под проливным дождем, но там никого не было. Он постоял еще мгновение, повышая голос и зовя: "Калипада”, — но ответа не последовало. Слуга Ното, который спал в коровнике, услышал его крик, вышел и уговорил его вернуться в свою комнату.

На следующий день, утром, Ното, подметая комнату, нашел сверток прямо под зарешеченным окном. Он принес его Бхавани, которая открыла его и обнаружила, что это старый документ. Он надел очки и, прочитав несколько строк, подбежал к Рашмани и вложил газету ей в руки.

- В чем дело? - спросил Рашмани.

Бхавани ответила: “Это воля!”

- Кто тебе это дал?

- Он сам пришел вчера вечером, чтобы отдать его мне.

- Что ты собираешься с этим делать?

Бхавани сказал: “Сейчас мне это не нужно”. И он разорвал завещание на куски.

Когда новость достигла деревни, Багала гордо кивнул головой и сказал: “Разве я не пророчествовал, что завещание будет восстановлено через Калипаду?”

Но бакалейщик Рамчаран ответил: “Прошлой ночью, когда десятичасовой поезд прибыл на станцию, в мой магазин зашел красивый молодой человек и спросил дорогу к дому Чоудхури, и мне показалось, что у него в руке был какой-то сверток”.

- Абсурд, - сказал Багала.

OceanofPDF.com

SĀDHANĀ

ОСОЗНАНИЕ ЖИЗНИ

Авторское предисловие

Возможно, мне следует объяснить, что содержание статей, опубликованных в этой книге, не рассматривалось с философской точки зрения и к нему не подходили с точки зрения ученого. Писатель вырос в семье, где тексты Упанишад используются в ежедневном богослужении; и перед ним был пример его отца, который прожил свою долгую жизнь в самом тесном общении с Богом, не пренебрегая при этом своими обязанностями перед миром и не позволяя своему острому интересу ко всем человеческим делам хоть сколько-нибудь ослабнуть. Таким образом, можно надеяться, что в этих статьях западные читатели получат возможность соприкоснуться с древним духом Индии, раскрытым в наших священных текстах и проявляющимся в сегодняшней жизни.

Обо всех великих высказываниях человека следует судить не по букве, а по духу - духу, который раскрывается по мере роста жизни в истории. Мы познаем истинное значение христианства, наблюдая за его живым аспектом в настоящий момент, каким бы отличным оно ни было, даже в важных отношениях, от христианства более ранних периодов.

Для западных ученых великие религиозные писания Индии, по—видимому, представляют лишь ретроспективный и археологический интерес; но для нас они имеют живое значение, и мы не можем отделаться от мысли, что они теряют свое значение, когда выставляются в футлярах с этикетками - мумифицированных образцах человеческой мысли и устремлений, навечно сохраненных в оболочках эрудиции.

Значение живых слов, исходящих из опыта великих сердец, никогда не может быть исчерпано какой-либо одной системой логического толкования. Их приходится бесконечно объяснять с помощью комментариев к отдельным жизням, и с каждым новым откровением они приобретают дополнительную таинственность. Для меня стихи Упанишад и учения Будды всегда были вещами духа и, следовательно, наделенными безграничным жизненным ростом; и я использовал их как в своей собственной жизни, так и в своей проповеди, поскольку они имеют индивидуальное значение как для меня, так и для других, и ожидают их подтверждения, моего собственного особого свидетельства, которое должно иметь свою ценность из-за своей индивидуальности.

Возможно, мне следует добавить, что эти статьи воплощают в связной форме, подходящей для данной публикации, идеи, почерпнутые из нескольких бенгальских бесед, которые я обычно читаю своим ученикам в моей школе в Болпуре в Бенгалии; и я использовал здесь и там переводы отрывков из них, сделанные моими друзьями, Бабу Сатишем Чандрой Роем и Бабу Аджитом Кумаром Чакраварти. Последняя статья из этой серии, “Осознание в действии”, была переведена с моего бенгальского дискурса о “Карма-йоге” моим племянником Бабу Сурендрой Натхом Тагором.

Я пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить свою благодарность профессору Джеймсу Х. Вудсу из Гарвардского университета за его щедрую оценку, которая побудила меня завершить эту серию статей и прочитать большинство из них перед Гарвардским университетом. И я приношу свою благодарность мистеру Эрнесту Рису за его доброту, позволившую внести предложения и правки, а также ознакомиться с корректурами.

Можно добавить несколько слов о произношении Садханы: ударение решительно падает на первую букву "а", которая имеет широкое звучание буквы.

ОТНОШЕНИЕ ИНДИВИДА КО ВСЕЛЕННОЙ

Цивилизация Древней Греции развивалась в городских стенах. Фактически, все современные цивилизации построены из кирпича и строительного раствора.

Эти стены оставляют свой след глубоко в умах людей. Они устанавливают принцип “разделяй и властвуй” в нашем ментальном мировоззрении, который порождает в нас привычку закреплять все наши завоевания, укрепляя их и отделяя друг от друга. Мы разделяем нацию на нации, знание на познания, человека и природу. Это порождает в нас сильное подозрение ко всему, что находится за пределами возведенных нами барьеров, и всему приходится упорно бороться за свое признание.

Когда первые арийские захватчики появились в Индии, это была обширная страна лесов, и пришельцы быстро воспользовались ими. Эти леса давали им убежище от палящего солнца и разрушительных тропических штормов, пастбища для скота, топливо для жертвенных костров и материалы для строительства коттеджей. И разные арийские кланы с их патриархальными главами поселились в разных лесных массивах, которые обладали каким-то особым преимуществом естественной защиты, а также изобилием пищи и воды.

Таким образом, в Индии именно в лесах зародилась наша цивилизация, и она приобрела особый характер в зависимости от этого происхождения и окружающей среды. Оно было окружено необъятной жизнью природы, питалось и одевалось ею и имело самое тесное и постоянное общение с различными ее аспектами.

Можно подумать, что такая жизнь имеет тенденцию притуплять человеческий интеллект и уменьшать стимулы к прогрессу, снижая стандарты существования. Но в древней Индии мы находим, что обстоятельства лесной жизни не овладели разумом человека и не ослабили течение его энергии, а лишь придали ему особое направление. Находясь в постоянном контакте с живой растительностью природы, его разум был свободен от желания расширить свое господство, возводя пограничные стены вокруг своих приобретений. Его целью было не приобретение, а реализация, расширение своего сознания путем роста вместе со своим окружением. Он чувствовал, что истина всеобъемлюща, что в существовании не существует такой вещи, как абсолютная изоляция, и единственный способ достичь истины - это взаимопроникновение нашего существа во все объекты. Осознать эту великую гармонию между духом человека и духом мира стремились жившие в лесах мудрецы древней Индии.

Позже пришло время, когда эти первобытные леса уступили место возделанным полям, и со всех сторон выросли богатые города. Были созданы могущественные королевства, имевшие связи со всеми великими державами мира. Но даже в период расцвета своего материального процветания сердце Индии всегда с обожанием вспоминало древний идеал напряженной самореализации и достоинство простой жизни лесного отшельника и черпало вдохновение в мудрости, хранящейся там.

Запад, кажется, гордится тем, что он подчиняет себе природу; как будто мы живем во враждебном мире, где нам приходится вырывать все, что мы хотим, из нежелательного и чуждого устройства вещей. Это чувство - продукт привычки к городской стене и тренировки ума. Ибо в городской жизни человек естественным образом направляет концентрированный свет своего ментального видения на свою собственную жизнь и работы, и это создает искусственную диссоциацию между ним самим и Универсальной Природой, в лоне которой он находится.

Но в Индии точка зрения была иной; она включала мир и человека как единую великую истину. Индия делала весь свой акцент на гармонии, которая существует между индивидуальным и универсальным. Она считала, что у нас не могло бы быть никакого общения с нашим окружением, если бы оно было абсолютно чуждым для нас. Жалоба человека на природу заключается в том, что ему приходится добывать большую часть предметов первой необходимости собственными усилиями. Да, но его усилия не напрасны; он пожинает плоды успеха каждый день, и это показывает, что между ним и природой существует рациональная связь, поскольку мы никогда не можем создать ничего своего, кроме того, что действительно связано с нами.

Мы можем смотреть на дорогу с двух разных точек зрения. Кто-то рассматривает это как отделяющее нас от объекта нашего желания; в этом случае мы рассматриваем каждый шаг нашего путешествия к нему как нечто, достигнутое силой перед лицом препятствий. Другой видит в этом дорогу, которая ведет нас к месту назначения; и как таковая она является частью нашей цели. Это уже начало нашего достижения, и, путешествуя по нему, мы можем обрести только то, что оно само по себе предлагает нам. Эта последняя точка зрения - точка зрения Индии на природу. Для нее великим фактом является то, что мы находимся в гармонии с природой; что человек может думать, потому что его мысли находятся в гармонии с вещами; что он может использовать силы природы для своих собственных целей только потому, что его сила находится в гармонии с силой, которая универсальна, и что в долгосрочной перспективе его цель никогда не сможет столкнуться с целью, которая действует через природу.

На западе преобладает мнение, что природа принадлежит исключительно неодушевленным предметам и животным, что там, где начинается природа человека, происходит внезапный необъяснимый разрыв. Согласно ей, все, что стоит низко на шкале существ, является просто природой, и все, что имеет на себе печать совершенства, интеллектуального или морального, является природой человека. Это все равно что разделить бутон и цветок на две отдельные категории и приписать их изящество двум разным и противоположным принципам. Но индийский ум никогда не колеблется в признании своего родства с природой, своей неразрывной связи со всем сущим.

Фундаментальное единство творения было для Индии не просто философской спекуляцией; целью ее жизни было осознание этой великой гармонии в чувствах и действиях. С помощью посредничества и служения, с регулированием жизни она культивировала свое сознание таким образом, что все имело для нее духовный смысл. Земля, вода и свет, фрукты и цветы были для нее не просто физическими явлениями, которые можно было использовать, а затем оставить в стороне. Они были необходимы ей для достижения ее идеала совершенства, как каждая нота необходима для полноты симфонии. Индия интуитивно чувствовала, что важнейший факт этого мира имеет для нас жизненно важное значение; мы должны полностью осознать его и установить с ним сознательные отношения, не просто движимые научным любопытством или жаждой материальной выгоды, но осознавая это в духе сочувствия, с большим чувством радости и покоя.

Человек науки знает, с одной стороны, что мир не просто такой, каким он кажется нашим органам чувств; он знает, что земля и вода на самом деле являются игрой сил, которые проявляют себя для нас как земля и вода — каким образом, мы можем понять лишь частично. Точно так же человек, у которого открыты духовные глаза, знает, что окончательная истина о земле и воде заключается в нашем понимании вечной воли, которая действует во времени и принимает форму сил, которые мы осознаем в этих аспектах. Это не просто знание, каким является наука, но это наставление души самой душой. Это не приводит нас к власти, как знание, но дарит нам радость, которая является результатом объединения родственных вещей. Человек, чье знакомство с миром не ведет его глубже, чем ведет его наука, никогда не поймет, что именно человек с духовным видением находит в этих природных явлениях. Вода очищает не только его конечности, но и его сердце, ибо она затрагивает его душу. Земля не просто удерживает его тело, но и радует его разум; ибо соприкосновение с ней — это больше, чем физический контакт, - это живое присутствие. Когда человек не осознает своего родства с миром, он живет в тюрьме, стены которой ему чужды. Когда он встречает вечный дух во всех объектах, тогда он освобождается, ибо тогда он открывает для себя самое полное значение мира, в котором он рожден; тогда он обнаруживает себя в совершенной истине, и устанавливается его гармония со всем. В Индии людям предписывается полностью осознавать тот факт, что они находятся в самой тесной связи с окружающими их вещами, телом и душой, и что они должны приветствовать утреннее солнце, текущую воду, плодородную землю как проявление той же самой живой истины, которая заключает их в свои объятия. Таким образом, текстом нашей повседневной медитации является Гаятри, стих, который считается воплощением всех Вед. С его помощью мы пытаемся осознать сущностное единство мира с сознательной душой человека; мы учимся воспринимать единство, поддерживаемое единым Вечным Духом, чья сила создает землю, небо и звезды и в то же время озаряет наш разум светом сознания, которое движется и существует в неразрывной связи с внешним миром.

Неправда, что Индия пыталась игнорировать различия в ценности разных вещей, поскольку она знает, что это сделало бы жизнь невозможной. Чувство превосходства человека в масштабе творения не покидало ее сознания. Но у нее было свое представление о том, в чем на самом деле заключается его превосходство. Дело не в силе обладания, а в силе единения. Поэтому Индия выбирала места своего паломничества везде, где в природе было какое-то особое величие или красота, чтобы ее ум мог выйти из мира ограниченных потребностей и осознать свое место в бесконечном. Именно по этой причине в Индии целый народ, который когда-то был мясоедом, отказался от животной пищи, чтобы культивировать чувство всеобщей симпатии к жизни, что является уникальным событием в истории человечества.

Индия знала, что, когда с помощью физических и ментальных барьеров мы насильственно отрываем себя от неисчерпаемой жизни природы; когда мы становимся просто людьми, но не человеком во вселенной, мы создаем сбивающие с толку проблемы, и, перекрыв источник их решения, мы пробуем всевозможные искусственные методы, каждый из которых приносит свой урожай нескончаемых трудностей. Когда человек покидает свое пристанище во всемирной природе, когда он идет по единственному канату человечества, для него это означает либо танец, либо падение, ему приходится непрерывно напрягать каждый нерв и мускул, чтобы сохранить равновесие на каждом шагу, а затем, в моменты усталости, он обрушивается с гневом на Провидение и испытывает тайную гордость и удовлетворение от мысли, что весь порядок вещей несправедливо обошелся с ним.

Но это не может продолжаться вечно. Человек должен осознать целостность своего существования, свое место в бесконечности; он должен знать, что, как бы он ни старался, он никогда не сможет создать свой мед в сотах своего улья; ибо постоянный запас пищи для его жизни находится за их стенами. Он должен знать, что когда человек закрывается от оживляющего и очищающего прикосновения бесконечного и возвращается к самому себе в поисках поддержки и исцеления, тогда он доводит себя до безумия, разрывает себя на куски и поедает свою собственную субстанцию. Лишенный основы целого, его бедность теряет свое единственное великое качество, которое заключается в простоте, и становится убогой и стыдливой. Его богатство больше не великодушно; оно становится просто экстравагантным. Его аппетиты не служат его жизни, оставаясь в пределах своей цели; они становятся самоцелью, поджигают его жизнь и играют на скрипке в зловещем свете пожара. Тогда получается, что в нашем самовыражении мы пытаемся поразить, а не привлечь; в искусстве мы стремимся к оригинальности и теряем из виду истину, которая стара и в то же время вечно нова; в литературе мы упускаем целостный взгляд на человека, который прост и в то же время велик, но он предстает как психологическая проблема или воплощение страсти, которая сильна, потому что ненормальна и потому что проявляется в ярком искусственном свете. Когда сознание человека ограничено только непосредственной близостью к его человеческому "я", более глубокие корни его природы не находят своей постоянной почвы, его дух постоянно находится на грани истощения, и вместо здоровой силы он заменяет циклы стимуляции. Тогда человек упускает из виду свою внутреннюю перспективу и измеряет свое величие его объемом, а не его жизненной связью с бесконечным, судит о своей деятельности по ее движению, а не по покою совершенства — покою, который царит в звездных небесах, в вечно текущем ритмичном танце творения.

Первое вторжение в Индию имеет точную параллель с вторжением европейских поселенцев в Америку. Они также столкнулись с первобытными лесами и ожесточенной борьбой с расами аборигенов. Но эта борьба между человеком и человеком, человеком и природой длилась до самого конца; они так и не пришли ни к какому соглашению. В Индии леса, которые были жилищем варваров, стали святилищем мудрецов, но в Америке эти великие живые храмы природы не имели более глубокого значения для человека. Они принесли ему богатство и власть, и, возможно, временами они помогали ему наслаждаться красотой и вдохновляли одинокого поэта. Они никогда не вызывали священной ассоциации в сердцах людей как место некоего великого духовного примирения, где душа человека встречается с душой мира.

Я ни на минуту не хочу предполагать, что все это должно было быть иначе. Было бы полной тратой возможностей, если бы история повторялась точно таким же образом в каждом месте. Для торговли духом лучше всего, если люди, находящиеся в разном положении, будут предлагать на рынок человечества свои различные продукты, каждый из которых дополняет и необходим другим. Все, что я хочу сказать, это то, что Индия в начале своей карьеры столкнулась с особым стечением обстоятельств, которое не осталось для нее незамеченным. Она, в соответствии со своими возможностями, думала и раздумывала, боролась и страдала, ныряла в глубины существования и достигла чего-то, что, несомненно, не может не иметь ценности для людей, чья эволюция в истории пошла совершенно другим путем. Человеку для его совершенного роста необходимы все живые элементы, составляющие его сложную жизнь; вот почему его пища должна выращиваться на разных полях и доставляться из разных источников.

Цивилизация - это своего рода форма, которую каждая нация создает для себя, чтобы сформировать своих мужчин и женщин в соответствии со своим лучшим идеалом. Все его институты, его законодательные органы, его стандарты одобрения и осуждения, его сознательные и бессознательные учения направлены к этой цели. Современная цивилизация Запада всеми своими организованными усилиями пытается создать людей, совершенных в физическом, интеллектуальном и моральном отношении. Там огромная энергия народов используется для распространения власти человека над его окружением, и люди объединяют и напрягают все свои способности, чтобы обладать всем, что они могут заполучить в свои руки, и использовать для этого все, что они могут заполучить, чтобы преодолеть каждое препятствие на своем пути завоевания. Они постоянно приучают себя к борьбе с природой и другими расами; их вооружение с каждым днем становится все более и более грандиозным; их машины, их приспособления, их организации продолжают размножаться с поразительной скоростью. Без сомнения, это великолепное достижение и чудесное проявление человеческого мастерства, которое не знает препятствий и целью которого является превосходство самого себя над всем остальным.

Древняя цивилизация Индии имела свой собственный идеал совершенства, на достижение которого были направлены ее усилия. Его целью не было достижение власти, и он пренебрегал максимальным развитием своих способностей и организацией людей для оборонительных и наступательных целей, для сотрудничества в приобретении богатства и для военного и политического господства. Идеал, который пыталась реализовать Индия, привел ее лучших людей к уединенной созерцательной жизни, и сокровища, которые она приобрела для человечества, проникнув в тайны реальности, дорого обошлись ей в сфере мирского успеха. Тем не менее, это также было возвышенным достижением — это было высшее проявление того человеческого стремления, которое не знает границ и которое имеет своей целью не что иное, как осознание Бесконечного.

Там были добродетельные, мудрые, отважные; там были государственные деятели, короли и императоры Индии; но на кого из всех этих классов она равнялась и кого выбрала в качестве представителя мужчин?

Они были риши. Кем были риши? Те, кто, достигнув высшей души в знании, были наполнены мудростью и, обнаружив его в единстве с душой, пребывали в совершенной гармонии со своим внутренним "я"; они, осознав его в сердце, были свободны от всех эгоистичных желаний и, испытав его во всех действиях мира, достигли спокойствия. Риши были теми, кто, достигнув верховного Бога со всех сторон, обрел постоянный покой, соединился со всеми, вступил в жизнь Вселенной. [Footnote: /** Samprāpyainam rishayo jñānatripatāh Kritātmānō vītarāgāh praçantāh tē sarvagam sarvatah prāpya dhīrāh Yuktātmānah sarvamēvāviçanti. */ ]

Таким образом, состояние осознания наших отношений со всеми, вхождения во все через единение с Богом считалось в Индии высшей целью и самореализацией человечества.

Человек может разрушать и грабить, зарабатывать и накапливать, изобретать и открывать, но он велик, потому что его душа постигает все. Это страшное разрушение для него, когда он заключает свою душу в мертвую оболочку черствых привычек, и когда слепая ярость работы кружится вокруг него, как вихревая пыльная буря, закрывая горизонт. Это действительно убивает сам дух его существа, который является духом понимания. По сути, человек не является рабом ни себя, ни мира; но он - любящий. Его свобода и самореализация заключены в любви, что является другим названием совершенного понимания. Благодаря этой силе понимания, этому проникновению в свое существо он соединен со всепроникающим Духом, который также является дыханием его души. Там, где человек пытается возвыситься, отталкивая всех остальных, достичь отличия, которым он гордится больше, чем кем-либо другим, там он отчужден от этого Духа. Вот почему Упанишады описывают тех, кто достиг цели человеческой жизни, как “мирных” [Примечание: Прачантах] и как “единых с Богом”, [Примечание: Юктатманах], что означает, что они находятся в совершенной гармонии с человеком и природой и, следовательно, в ненарушимом единении с Богом.

Мы видим проблеск той же истины в учении Иисуса, когда он говорит: “Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное", — что подразумевает, что все, чем мы дорожим для себя, отличает нас от других; наше имущество - это наши ограничения. Тот, кто стремится к накоплению богатств, неспособен из-за своего постоянно раздувающегося эго пройти через врата понимания духовного мира, который является миром совершенной гармонии; он заперт в узких стенах своих ограниченных приобретений.

Следовательно, дух учения Упанишад таков: чтобы найти его, вы должны охватить все. В погоне за богатством вы действительно отказываетесь от всего, чтобы приобрести несколько вещей, а это не способ достичь того, кто есть полнота.

Некоторые современные философы Европы, которые прямо или косвенно обязаны Упанишадам, далекие от осознания своего долга, утверждают, что Брахма Индии - это простая абстракция, отрицание всего, что есть в мире. Одним словом, что Бесконечное Бытие не может быть найдено нигде, кроме как в метафизике. Возможно, что такая доктрина была и все еще остается распространенной среди части наших соотечественников. Но это, безусловно, не соответствует всепроникающему духу индийского сознания. Вместо этого, это практика осознания и утверждения присутствия бесконечного во всех вещах, которая была его постоянным источником вдохновения.

Нам предписано воспринимать все, что есть в мире, как существующее

окутанный Богом.

[Примечание: Ишавасйамидам сарвам йат кинча джагатьян джагат.]

Я снова и снова преклоняюсь перед Богом, Который пребывает в огне и в воде, который пронизывает весь мир, который присутствует как в однолетних культурах, так и в многолетних деревьях. [Сноска: Йо дево'гнау, йо упсу, йо вишвамбхуванамавива, йа шадхишу, йо ванаспатишу, тасмаи девайя намонах.]

Может ли это быть Бог, абстрагированный от мира? Вместо этого это означает не просто видеть его во всех вещах, но приветствовать его во всех объектах мира. Отношение осознающего Бога человека из Упанишад ко Вселенной - это отношение глубокого чувства обожания. Объект его поклонения присутствует повсюду. Это единственная живая истина, которая делает все реальности истинными. Эта истина не только знания, но и преданности. ‘Намонамах" — мы преклоняемся перед ним повсюду, снова и снова. Это видно по вспышке Риши, который обращается ко всему миру во внезапном экстазе радости: Послушайте меня, вы, сыны бессмертного духа, вы, живущие в небесной обители, я познал Верховную Личность, чей свет сияет из-за пределов тьмы. [Примечание: Шринванту вишве амритасйа путра ай йе дивйа дхамани тастхух ведахаметам пурушам махантам адитйа варнам тамасах параштат.] Разве мы не испытываем всепоглощающего восторга от прямого и позитивного переживания там, где нет ни малейшего следа расплывчатости или пассивности?

Будда, который развил практическую сторону учения Упанишад, проповедовал то же самое послание, когда сказал: со всем, будь то вверху или внизу, отдаленное или близкое, видимое или невидимое, ты должен сохранять отношения безграничной любви без какой-либо вражды или без желания убивать. Жить в таком сознании, стоя или ходя, сидя или лежа, пока вы не заснете, - это Брахма вихара, или, другими словами, жить, двигаться и радоваться в духе Брахмы.

Что это за дух? В Упанишадах говорится, что существо, которое по своей сути является светом и жизнью всего, обладающее мировым сознанием, - это Брахма. [Примечание: Яччхайамасминнакачи тежомайо'мритамайах пурушах сарванубхух.] Чувствовать все, осознавать все - вот его дух. Мы погружены в его сознание душой и телом. Именно через его сознание солнце притягивает землю; именно через его сознание световые волны передаются от планеты к планете.

Не только в пространстве, но этот свет и жизнь, это всеощущающее существо находится в наших душах. [Примечание: Яччхайамасминнатмани теджомайо'мритамайах пурушах сарванубхух.] Он всеосознающий в пространстве, или мире протяженности; и он всеосознающий в душе, или мире интенции.

Таким образом, чтобы достичь нашего мирового сознания, мы должны объединить наше чувство с этим всепроникающим бесконечным чувством. Фактически, единственный истинный прогресс человечества совпадает с этим расширением диапазона чувств. Вся наша поэзия, философия, наука, искусство и религия служат расширению сферы нашего сознания до более высоких и обширных сфер. Человек не приобретает прав ни через занятие большего пространства, ни через внешнее поведение, но его права распространяются лишь постольку, поскольку он реален, а его реальность измеряется масштабом его сознания.

Однако нам приходится заплатить определенную цену за это достижение свободы сознания. Какова цена? Это отдать себя. Наша душа может по-настоящему реализовать себя, только отрицая саму себя. В Упанишаде говорится: "Ты приобретешь, отдавая" [Сноска: Тьяктена бхунджитхах], Ты не должен желать. [Примечание: майгридха]

В Гите нам советуют работать бескорыстно, отбросив всякую жажду результата. Многие сторонние наблюдатели делают из этого учения вывод, что представление о мире как о чем-то нереальном лежит в основе так называемого бескорыстия, проповедуемого в Индии. Но верно и обратное.

Человек, стремящийся к собственному возвышению, недооценивает все остальное. По сравнению с его эго остальной мир нереален. Таким образом, для того, чтобы полностью осознать реальность всего сущего, человек должен освободиться от уз личных желаний. Эту дисциплину мы должны пройти, чтобы подготовиться к выполнению наших социальных обязанностей — к тому, чтобы разделять бремя наших ближних. Каждое стремление достичь большей жизни требует от человека “получать, отдавая, и не быть жадным”. И таким образом постепенно расширять сознание своего единства со всеми - вот стремление человечества.

Бесконечное в Индии не было тонким ничтожеством, лишенным всякого содержания. Риши Индии решительно утверждали: “Познать его в этой жизни - значит быть истинным; не познать его в этой жизни - значит опустошение смерти”. [Примечание: Иха чет аведит атха сатьямасти, начет иха аведит махати винаштих.] Как же тогда познать его? “Осознавая его в каждом и во всех”. [Сноска: Бхутешу бхутешу вичинтва.] Не только в природе, но и в семье, в обществе и в государстве, чем больше мы осознаем мировоззрение во всем, тем лучше для нас. Не осознавая этого, мы поворачиваемся лицом к разрушению.

Меня наполняет великая радость и большая надежда на будущее человечества, когда я осознаю, что в далеком прошлом было время, когда наши поэты-пророки стояли под щедрым солнечным светом индийского неба и приветствовали мир радостным признанием сородичей. Это не было антропоморфной галлюцинацией. Это было не видение человека, отраженного повсюду в гротескно преувеличенных образах, и не наблюдение человеческой драмы, разыгравшейся в гигантском масштабе на природной арене мелькающих огней и теней. Напротив, это означало преодолеть ограничивающие барьеры личности, стать больше, чем человеком, стать единым со Всем. Это была не просто игра воображения, но это было освобождение сознания от всех мистификаций и преувеличений собственного "я". Эти древние провидцы чувствовали в безмятежной глубине своего разума, что та же самая энергия, которая вибрирует и переходит в бесконечные формы мира, проявляется в нашем внутреннем существе как сознание; и в единстве нет разрыва. Для этих провидцев не было разрыва в их светлом видении совершенства. Они никогда не признавали, что даже сама смерть создает пропасть в поле реальности. Они говорили, что Его отражение - это смерть, а также бессмертие. [Примечание: Йасйа чхайамритам йасйа мритьюх.] Они не признавали никакой существенной противоположности между жизнью и смертью и говорили с абсолютной уверенностью: “Именно жизнь и есть смерть”. [Примечание: Прано мритьюх.] Они приветствовали с той же безмятежной радостью “жизнь в ее аспекте появления и в ее аспекте ухода" — То, что прошло, скрыто в жизни, и то, что грядет. [Footnote: Namō astu āyatē namō astu parāyatē. Прана ха бхутам бхавьянча.] Они знали, что простое появление и исчезновение лежат на поверхности, как волны на море, но жизнь, которая постоянна, не знает упадка или уменьшения.

Все возникло из бессмертной жизни и вибрирует жизнью, [Примечание: Ядидан кинча пранаджати нихшритам.] ибо жизнь необъятна. [Примечание: Прано вират.]

Это благородное наследие наших предков, ожидающее, чтобы мы провозгласили его своим собственным, этот идеал высшей свободы сознания. Это не просто интеллектуальный или эмоциональный процесс, у него есть этическая основа, и он должен быть воплощен в действие. В Упанишадах сказано, что верховное существо всепроникающе, поэтому оно является врожденным благом во всем. [Примечание: Сарвавьяпи са бхагаван тасмат сарвагатах шивах.] Быть по-настоящему единым в знании, любви и служении со всеми существами и, таким образом, осознавать себя во всепроникающем Боге - это сущность благости, и это лейтмотив учений Упанишад: Жизнь необъятна! [Примечание: Прано вират.]

СОЗНАНИЕ ДУШИ

Мы видели, что древняя Индия стремилась жить, двигаться и испытывать радость в Брахме, всесознательном и всепроникающем Духе, распространяя свое поле сознания на весь мир. Но это, как можно утверждать, невыполнимая задача для человека. Если это расширение сознания является внешним процессом, тогда оно бесконечно; это подобно попытке пересечь океан после того, как зачерпнули из него воды. Начиная пытаться осознать все, человек должен в конце концов ничего не осознать.

Но, на самом деле, это не так абсурдно, как кажется. Человеку приходится каждый день решать эту проблему расширения своего региона и улаживания своих тягот. У него много нош, слишком много, чтобы он мог их нести, но он знает, что, приняв систему, он может облегчить свой груз. Всякий раз, когда они кажутся ему слишком сложными и громоздкими, он знает, что это потому, что он не смог найти систему, которая все расставила бы по местам и равномерно распределила вес. Этот поиск системы на самом деле является поиском единства, синтеза; это наша попытка гармонизировать разнородную сложность внешних материалов путем внутреннего приспособления. В процессе поиска мы постепенно начинаем осознавать, что найти Единое - значит обладать Всем; что это, действительно, наша последняя и высшая привилегия. Она основана на законе того единства, которое, если мы только знаем это, является нашей неизменной силой. Ее живой принцип - это сила, заключенная в истине; истина того единства, которое охватывает множественность. Фактов много, но истина одна. Животный разум знает факты, человеческий разум способен постичь истину. Яблоко падает с дерева, дождь нисходит на землю — вы можете продолжать отягощать свою память подобными фактами и никогда не придете к концу. Но как только вы овладеете законом всемирного тяготения, вы сможете избавиться от необходимости собирать факты до бесконечности. Вы пришли к одной истине, которая управляет бесчисленными фактами. Это открытие истины доставляет человеку чистую радость — это освобождение его ума. Ибо простой факт подобен тупиковой дороге, он ведет только к самому себе — у него нет запредельного. Но истина открывает целый горизонт, она ведет нас к бесконечному. Вот почему, когда такой человек, как Дарвин, открывает какую-то простую общую истину о биологии, это не останавливается на достигнутом, но подобно лампе, проливающей свой свет далеко за пределы цели, ради которой она была зажжена, она освещает всю область человеческой жизни и мышления, выходя за пределы своей первоначальной цели. Таким образом, мы обнаруживаем, что истина, хотя и включает в себя все факты, не является простой совокупностью фактов — она превосходит их со всех сторон и указывает на бесконечную реальность.

Как в области знания, так и в области сознания человек должен ясно осознать некую центральную истину, которая даст ему возможность охватить как можно более широкую область. И именно эту цель имеет в виду Упанишада, когда говорит: "Познай свою собственную Душу". Или, другими словами, осознайте один великий принцип единства, который есть в каждом человеке.

Все наши эгоистические импульсы, наши эгоистичные желания затемняют наше истинное видение души. Ибо они лишь указывают на наше собственное узкое "я". Когда мы осознаем свою душу, мы воспринимаем внутреннее существо, которое превосходит наше эго и имеет более глубокое сродство со Всем.

Дети, когда они начинают изучать каждую букву алфавита в отдельности, не находят в этом никакого удовольствия, потому что они упускают из виду истинную цель урока; фактически, в то время как буквы привлекают наше внимание только сами по себе и как изолированные предметы, они утомляют нас. Они становятся для нас источником радости только тогда, когда объединяются в слова и предложения и передают идею.

Подобным образом, наша душа, будучи отделенной и заключенной в узкие рамки "я", теряет свое значение. Ибо сама ее суть - единство. Она может узнать свою истину, только объединившись с другими, и только тогда она обретет свою радость. Человек был встревожен и жил в состоянии страха до тех пор, пока не обнаружил единообразие законов в природе; до тех пор мир был ему чужд. Закон, который он открыл, есть не что иное, как восприятие гармонии, царящей между разумом, присущим душе человека, и устройством мира. Это узы единения, через которые человек связан с миром, в котором он живет, и он испытывает огромную радость, когда обнаруживает это, ибо тогда он осознает себя в своем окружении. Понять что-либо - значит найти в этом что-то свое, и именно открытие самих себя вне нас делает нас счастливыми. Это отношение понимания является частичным, но отношение любви является полным. В любви чувство различия стирается, и человеческая душа достигает своего предназначения в совершенстве, выходя за пределы самой себя и переступая порог бесконечности. Следовательно, любовь - это высшее блаженство, которого может достичь человек, ибо только через нее он по-настоящему познает, что он больше самого себя и что он един со Всем.

Этот принцип единства, который человек имеет в своей душе, всегда активен, устанавливая связи повсюду через литературу, искусство и науку, общество, государственное управление и религию. Наши великие Открыватели - это те, кто проявляет истинное значение души, отказываясь от себя ради любви к человечеству. Служа любви, они сталкиваются с клеветой и преследованиями, лишениями и смертью. Они живут жизнью души, а не своего "я", и таким образом они доказывают нам высшую истину о человечестве. Мы называем их махатмами, “людьми великой души”.

В одной из Упанишад сказано: дело не в том, что ты любишь своего сына, потому что желаешь его, а в том, что ты любишь своего сына, потому что желаешь свою собственную душу. [Примечание: На ва аре путрасья камайя путра прийо бхавати, атманасту камайя путра прийо бхавати.] Смысл этого в том, что кого бы мы ни любили, в нем мы находим нашу собственную душу в высшем смысле этого слова. В этом заключается окончательная истина нашего существования. Параматма, высшая душа, пребывает во мне, так же как и в моем сыне, и моя радость в моем сыне - осознание этой истины. Это стало довольно обыденным фактом, и все же приятно думать о том, что радости и печали наших близких — это радости и печали для нас, нет, нечто большее. Почему так? Потому что в них мы стали больше, в них мы прикоснулись к той великой истине, которая постигает всю вселенную.

Очень часто бывает так, что наша любовь к нашим детям, нашим друзьям или другим близким людям мешает нам в дальнейшей реализации нашей души. Несомненно, это расширяет сферу нашего сознания, но в то же время ограничивает его самое свободное расширение. Тем не менее, это первый шаг, и все чудо заключается в самом этом первом шаге. Это показывает нам истинную природу нашей души. Из этого мы точно знаем, что наша высшая радость - в потере своего эгоистического "я" и в объединении с другими. Эта любовь дает нам новую силу, проницательность и красоту ума в пределах ограничений, которые мы устанавливаем вокруг нее, но перестает делать это, если эти ограничения теряют свою эластичность и полностью противодействуют духу любви; тогда наша дружба становится исключительной, наши семьи эгоистичными и негостеприимными, наши нации замкнутыми и агрессивно враждебными по отношению к другим расам. Это все равно что поместить горящую лампу в герметичный корпус, который ярко светит до тех пор, пока ядовитые газы не накопятся и не погасят пламя. Тем не менее, прежде чем умереть, она доказала свою истинность и открыла радость свободы от тисков тьмы, слепой, пустой и холодной.

Согласно Упанишадам, ключ к космическому сознанию, к богосознанию, находится в сознании души. Познать свою душу отдельно от "я" - это первый шаг к осознанию высшего освобождения. Мы должны с абсолютной уверенностью знать, что по сути своей мы являемся духом. Это мы можем сделать, обретя власть над собой, поднявшись над всей гордыней, жадностью и страхом, зная, что мирские потери и физическая смерть ничего не могут отнять у истины и величия нашей души. Когда цыпленок прорывается через эгоцентрическую изоляцию своего яйца, он понимает, что твердая скорлупа, которая так долго покрывала его, на самом деле не была частью его жизни. Эта оболочка - мертвая вещь, у нее нет роста, она не дает ни малейшего проблеска того необъятного запредельного, что лежит за ее пределами. Каким бы приятно совершенным и округлым он ни был, по нему нужно ударить, его нужно прорвать насквозь и тем самым завоевать свободу света и воздуха и полностью реализовать цель птичьей жизни. На санскрите эту птицу называют дваждырожденной. То же самое относится и к человеку, который проходил церемонию самоограничения и возвышенного мышления в течение по меньшей мере двенадцати лет; который вышел простым в своих потребностях, чистым сердцем и готовым взять на себя всю ответственность в жизни с бескорыстной широтой духа. Считается, что он переродился от слепого погружения в себя к свободе душевной жизни; вступил в живые отношения со своим окружением; стал единым со Всем.

Я уже предостерегал своих слушателей и должен еще раз предостеречь их от мысли, что учителя Индии проповедовали отречение от мира и от самого себя, которое ведет только к абсолютной пустоте отрицания. Их целью была реализация души, или, другими словами, обретение мира в совершенной истине. Когда Иисус сказал: “Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю”, он имел в виду именно это. Он провозгласил истину, что когда человек избавляется от своей гордыни за себя, тогда он вступает в свое истинное наследие. Ему больше не нужно пробиваться к своему положению в мире; оно обеспечено для него повсюду бессмертным правом его души. Гордыня собой мешает правильной функции души, которая заключается в самореализации через совершенствование своего союза с миром и мировым Богом.

В своей проповеди Садху Симхе Будда говорит: "Это правда, Симха, что я осуждаю действия, но только те действия, которые ведут ко злу в словах, мыслях или поступках. Это правда, Синха, что я проповедую исчезновение, но только исчезновение гордыни, похоти, злых мыслей и невежества, а не прощения, любви, милосердия и истины.

Доктрина освобождения, которую проповедовал Будда, заключалась в свободе от рабства Авидьи. Авидья - это невежество, которое затемняет наше сознание и стремится ограничить его рамками нашего личного "я". Именно эта авидья, это невежество, это ограничение сознания создает жесткую обособленность эго и, таким образом, становится источником всей гордыни, жадности и жестокости, присущих эгоизму. Когда человек спит, он замкнут в узких рамках своей физической жизни. Он живет, но не знает разнообразных отношений своей жизни к своему окружению, следовательно, он не знает самого себя. Итак, когда человек живет жизнью Авидьи, он замкнут в себе. Это духовный сон; его сознание не полностью пробуждено к высшей реальности, которая его окружает, поэтому он не знает реальности своей собственной души. Когда он достигает Бодхи, то есть пробуждения от сна самости к совершенству сознания, он становится Буддой.

Однажды я встретил двух аскетов из некой религиозной секты в бенгальской деревне. “Можете ли вы сказать мне, ” спросил я их, “ в чем заключаются особенности вашей религии?” Один из них на мгновение заколебался и ответил: “Это трудно определить”. Другой сказал: “Нет, это довольно просто. Мы считаем, что прежде всего мы должны познать свою собственную душу под руководством нашего духовного учителя, и когда мы сделаем это, мы сможем найти его, кто является Высшей Душой, внутри нас ”. “Почему ты не проповедуешь свое учение всем людям мира?” Я спросил. “Тот, кто испытывает жажду, сам придет к реке”, - был его ответ. “Но тогда, ты находишь это таковым? Они придут?” Мужчина мягко улыбнулся и с уверенностью, в которой не было ни малейшего намека на нетерпение или тревогу, сказал: “Они должны прийти, все до единого”.

Да, он прав, этот простой аскет из сельской Бенгалии. Человек действительно находится за границей, чтобы удовлетворять потребности, которые для него важнее еды и одежды. Он стремится найти себя. История человека - это история его путешествия в неизвестное в поисках реализации своего бессмертного "я" - своей души. Через взлет и падение империй; через накопление гигантских куч богатства и безжалостное разбрасывание их по праху; через создание огромных массивов символов, придающих форму его мечтам и устремлениям, и отбрасывание их прочь, как изношенных детских игрушек; через ковку волшебных ключей, с помощью которых можно открыть тайны творения, и через отбрасывание этого многовекового труда, чтобы вернуться в свою мастерскую и заново создать какую—то новую форму; да, через все это человек шагает от эпохи к эпохе к наиболее полной реализации своей мечты. душа - душа, которая больше, чем то, что человек накапливает, дела, которые он совершает, теории, которые он строит; душа, чей дальнейший путь никогда не останавливается смертью или распадом. Ошибки и провалы человека ни в коем случае не были пустяковыми или незначительными, они усеяли его путь колоссальными руинами; его страдания были безмерны, как родовые муки у ребенка-великана; они являются прелюдией к свершению, масштабы которого безграничны. Человек прошел и продолжает проходить через мученичество различными способами, и его институты - это алтари, которые он построил, на которые он приносит свои ежедневные жертвы, чудесные по виду и колоссальные по количеству. Все это было бы абсолютно бессмысленно и невыносимо, если бы все это время он не чувствовал внутри себя той глубочайшей радости души, которая испытывает свою божественную силу страданием и доказывает свое неисчерпаемое богатство отречением. Да, они идут, пилигримы, все до единого — идут к своему истинному наследию мира; они постоянно расширяют свое сознание, постоянно стремятся к все более высокому единству, все ближе приближаются к единой центральной Истине, которая всеобъемлюща.

Бедность человека ужасна, его потребности бесконечны до тех пор, пока он по-настоящему не осознает свою душу. До тех пор мир для него находится в состоянии постоянного изменения — фантазм, который есть и которого нет. Для человека, осознавшего свою душу, существует определенный центр вселенной, вокруг которого все остальное может найти свое надлежащее место, и только оттуда он может черпать блаженство гармоничной жизни и наслаждаться им.

Было время, когда земля была всего лишь туманной массой, частицы которой были разбросаны далеко друг от друга расширяющейся силой тепла; когда она еще не достигла своей определенности формы и не имела ни красоты, ни цели, а только тепло и движение. Постепенно, когда ее пары сгустились в единое округлое целое благодаря силе, стремившейся поставить все разрозненные материи под контроль центра, она заняла подобающее ей место среди планет солнечной системы, подобно изумрудной подвеске в бриллиантовом ожерелье. Так и с нашей душой. Когда жар и движение слепых импульсов и страстей отвлекают ее со всех сторон, мы ничего не можем ни дать, ни получить по-настоящему. Но когда мы находим свой центр в своей душе силой самоограничения, силой, которая гармонизирует все враждующие элементы и объединяет те, что находятся врозь, тогда все наши разрозненные впечатления сводятся к мудрости, и все наши сиюминутные порывы сердца находят свое завершение в любви; тогда все мелкие детали нашей жизни раскрывают бесконечную цель, и все наши мысли и поступки нераздельно соединяются во внутренней гармонии.

В Упанишадах с большим ударением говорится: "Познай Единого, Душу". [Примечание: Тамеваикам джанатха атманам.] Это мост, ведущий к бессмертному существу. [Примечание: Амритасйаиша сетух.]

Это конечная цель человека - найти То, что есть в нем; что является его истиной, что является его душой; ключом, которым он открывает врата духовной жизни, небесного царства. Его желаний много, и они безумно стремятся к разнообразным объектам мира, ибо в этом они находят свою жизнь и осуществление. Но то, что является единым в нем, всегда ищет единства — единства в знании, единства в любви, единства в целях воли; его высшая радость - когда оно достигает бесконечного единого в своем вечном единстве. Отсюда изречение Упанишад: только люди со спокойным умом, и никто другой, могут достичь постоянной радости, осознав в своей душе Существо, проявляющее единую сущность во множестве форм. [Footnote: Ēkam rūpam bahudhā yah karōti * * tam ātmastham yē anupaçyanti dīhrāh, tēshām sukham çāçvatam nētarēshām.]

[Примечание переписчика: приведенная выше сноска содержит пометку * в оригинальной печатной версии. Она сохранена как есть.]

Сквозь все многообразие мира единое в нас прокладывает свой путь к единому во всем; в этом его природа и в этом его радость. Но этим окольным путем он никогда не смог бы достичь своей цели, если бы у него не было собственного света, при помощи которого он мог бы в мгновение ока увидеть то, что искал. Видение Всевышнего в нашей собственной душе - это прямая и непосредственная интуиция, вообще не основанная на каких-либо рассуждениях или демонстрациях. Наши глаза естественным образом видят объект как единое целое, не разбивая его на части, а объединяя все части в единство с нами самими. То же самое и с интуицией нашей Души-сознания, которая естественным и тотальным образом осознает свое единство во Всевышнем.

Говорится в Упанишаде: Это божество, проявляющее себя в деятельности вселенной, всегда пребывает в сердце человека как высшая душа. Те, кто осознают его через непосредственное восприятие сердца, достигают бессмертия. [Footnote: Ēsha dēvō vishvakarmā mahātmā sadā janānām hridayē sannivishtah. Hridā manīsha manasābhiklriptō ya ētad viduramritāstē bhavanti.]

Он есть Вишвакарма; то есть во множестве форм и сил заключается его внешнее проявление в природе; но его внутреннее проявление в нашей душе - это то, что существует в единстве. Таким образом, наше стремление к истине в области природы осуществляется посредством анализа и постепенных методов науки, но наше постижение истины в нашей душе происходит непосредственно и через прямую интуицию. Мы не можем достичь высшей души путем последовательного добавления знаний, приобретаемых по крупицам, даже на протяжении всей вечности, потому что он един, он не состоит из частей; мы можем познать его только как сердце наших сердец и душу нашей души; мы можем познать его только в любви и радости, которые мы испытываем, когда отказываемся от своего "я" и стоим перед ним лицом к лицу.

Самая глубокая и ревностная молитва, которая когда-либо исходила из человеческого сердца, была произнесена на нашем древнем языке: О ты, самораскрывающийся, открой себя во мне. [Footnote: Āvirāvīrmayēdhi.] Мы пребываем в страдании, потому что мы создания "я" — "я", которое непреклонно и узко, которое не отражает света, которое слепо к бесконечному. Наше "я" громко издает свой собственный диссонирующий шум — это не настроенная арфа, аккорды которой вибрируют в такт музыке вечного. Вздохи недовольства и усталости от неудач, праздные сожаления о прошлом и тревоги за будущее тревожат наши поверхностные сердца, потому что мы не нашли свои души, и дух самораскрытия не проявился внутри нас. Отсюда наш крик: "О ты, ужасный, спаси меня своей благодатной улыбкой всегда и во веки веков". [Примечание: Рудра йат те дакшинам мукхам тена мам пах нитьям.] Это удушающий саван смерти, это самоудовлетворение, эта ненасытная жадность, эта гордость обладания, это наглое отчуждение сердца. Рудра, о ты ужасный, разорви этот темный покров надвое и позволь спасительному лучу твоей милостивой улыбки пробиться сквозь эту мрачную ночь и пробудить мою душу.

Из нереальности приведи меня к реальному, из тьмы к свету, от смерти к бессмертию. [Примечание: Асатома садгамайя, тамасома джйотиргамайя, мритюрма мритангамайя.] Но как можно надеяться, что эта молитва будет исполнена? Ибо бесконечно расстояние, которое лежит между истиной и неправдой, между смертью и бессмертием. И все же эта безмерная пропасть преодолевается в тот момент, когда самораскрывающийся открывает себя в душе. Там происходит чудо, ибо там происходит встреча конечного и бесконечного. Отец, полностью смести все мои грехи! [Footnote: Vishvānidēva savitar duratāni parāsuva.] Ибо в грехе человек принимает участие с конечным в противостоянии с бесконечным, которое есть в нем. Это поражение его души самим собой. Это игра с опасным проигрышем, в которой человек ставит на карту все, чтобы получить участие. Грех - это размывание истины, которое омрачает чистоту нашего сознания. В грехе мы вожделеем удовольствий не потому, что они действительно желанны, а потому, что красный свет наших страстей заставляет их казаться желанными; мы жаждем вещей не потому, что они велики сами по себе, а потому, что наша жадность преувеличивает их и заставляет казаться великими. Эти преувеличения, эти фальсификации точки зрения на вещи нарушают гармонию нашей жизни на каждом шагу; мы теряем истинный стандарт ценностей и отвлекаемся на ложные заявления о различных жизненных интересах, борющихся друг с другом. Именно эта неспособность привести все элементы своей природы под единство и контроль Всевышнего заставляет человека чувствовать острую боль своего отделения от Бога и порождает искреннюю молитву: "О Боже, о Отец, полностью уничтожь все наши грехи". [Footnote: Vishvāni dēva savitar duritāni parāsuva.] Дай нам то, что является благом [Примечание: Яд бхадрам танна асува.], то благо, которое является хлебом насущным для наших душ. В наших удовольствиях мы ограничены самими собой, в благе мы свободны и принадлежим всем. Как ребенок в утробе матери получает питание через единение своей жизни с более широкой жизнью своей матери, так и наша душа получает питание только через благо, которое является признанием ее внутреннего родства, каналом ее общения с бесконечным, которым она окружена и питается. Поэтому сказано: “Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся”. Ибо праведность - это божественная пища души; ничто, кроме нее, не может наполнить ее, не может заставить ее жить жизнью бесконечного, не может помочь ей в ее росте к вечному. Мы кланяемся тебе, от кого исходят радости нашей жизни. [Примечание: Намах самбхавайя.] Мы также кланяемся тебе, от кого исходит благо нашей души. [Примечание: Намах чанкарайача.] _ Мы преклоняемся перед тобой, кто есть добро, высшее благо [Примечание: Намах шивайача, шиватарая ча.], в ком мы едины со всем, то есть в мире и гармонии, в благости и любви.

Призвание человека - достичь своего самого полного самовыражения. Именно это стремление к самовыражению приводит его к поиску богатства и власти. Но он должен обнаружить, что накопление - это не реализация. Его раскрывает внутренний свет, а не внешние вещи. Когда зажигается этот свет, тогда в одно мгновение он понимает, что высшее откровение Человека - это собственное откровение Бога в нем. И его призыв к этому — проявление его души, которая является проявлением Бога в его душе. Человек становится совершенным человеком, он достигает своего самого полного выражения, когда его душа осознает себя в Бесконечном существе, которое есть Авих, сама сущность которого есть выражение.

Истинное страдание человека заключается в том факте, что он не полностью раскрылся, что он затемнен, потерян среди своих собственных желаний. Он не может чувствовать себя вне своего личного окружения, его высшее "я" стерто, его истина нереализована. Поэтому молитва, которая поднимается из всего его существа, звучит так: "Ты, кто есть дух проявления, прояви себя во мне". [Footnote: Āvirāvīrmayēdhi.] Это стремление к совершенному выражению своего "я" более глубоко присуще человеку, чем его голод и жажда телесной поддержки, его жажда богатства и отличия. Эта молитва не просто рождена индивидуально от него; она глубже всего, это непрестанное побуждение в нем Авиха, духа вечного проявления. Раскрытие бесконечного в конечном, которое является мотивом всего творения, не проявляется в его совершенстве в звездных небесах, в красоте цветов. Оно находится в душе человека. Ибо там воля ищет своего проявления в воле, а свобода обращается к тому, чтобы получить свой последний приз в свободе самоотдачи.

Следовательно, великий Царь Вселенной не заслонил своим троном самость человека - он оставил ее свободной. В своем физическом и ментальном организме, где человек связан с природой, он должен признать правление своего Царя, но в своем "я" он волен отречься от него. Там наш Бог должен завоевать свой вход. Туда он приходит как гость, а не как король, и поэтому ему приходится ждать, пока его не пригласят. Это человеческое "я", от которого Бог отнял свои повеления, ибо туда он приходит, чтобы добиться нашей любви. Его вооруженная сила, законы природы, стоят за его воротами, и только красота, вестница его любви, находит вход в его пределы.

Только в этой области воли допускается анархия; только в самом человеке царит разлад лжи и неправедности; и все может дойти до такого, что мы можем воскликнуть в своей муке: “Такое абсолютное беззаконие никогда не смогло бы восторжествовать, если бы существовал Бог!” Действительно, Бог стоит в стороне от нашего "я", где его бдительное терпение не знает границ и где он никогда силой не открывает двери, если они закрыты перед ним. Ибо это наше "я" должно достичь своего высшего смысла, которым является душа, не через принуждение Божьей силы, а через любовь, и таким образом соединиться с Богом в свободе.

Тот, чей дух стал единым с Богом, стоит перед человеком как высший цветок человечества. Там человек находит в истине то, кто он есть; ибо там Авих открывается ему в душе человека как самое совершенное откровение для него Бога; ибо там мы видим союз высшей воли с нашей волей, нашей любви с любовью вечной.

Поэтому в нашей стране тот, кто по-настоящему любит Бога, получает такое почитание от людей, которое на западе сочли бы почти святотатством. Мы видим в нем исполнение Божьего желания, устранение самого трудного из всех препятствий на пути к его раскрытию и совершенную радость самого Бога, полностью расцветающую в человечестве. Через него мы видим, что весь мир человека наполнен божественным уютом. Его жизнь, горящая Божьей любовью, делает блистательной всю нашу земную любовь. Все интимные ассоциации нашей жизни, весь ее опыт удовольствия и боли группируются вокруг этого проявления божественной любви и драмы, которую мы наблюдаем в нем. Прикосновение бесконечной тайны проходит над тривиальным и знакомым, заставляя его разливаться невыразимой музыкой. Деревья, звезды и голубые холмы кажутся нам символами, наполненными значением, которое невозможно выразить словами. Кажется, мы наблюдаем Мастера в самом акте сотворения нового мира, когда душа человека отдергивает свой тяжелый занавес самости, когда ее завеса приподнимается и она оказывается лицом к лицу со своим вечным возлюбленным.

Но что это за состояние? Оно подобно весеннему утру, разнообразному по своей жизни и красоте, но единому и целостному. Когда жизнь человека, освобожденная от отвлекающих факторов, находит свое единство в душе, тогда сознание бесконечного сразу становится для нее прямым и естественным, как свет для пламени. Все конфликты и противоречия жизни примирены; знание, любовь и действие гармонизированы; удовольствие и боль становятся едиными в красоте, наслаждение и отречение равны в благости; разрыв между конечным и бесконечным наполняется любовью и переливается через край; каждое мгновение несет в себе послание вечного; бесформенное предстает перед нами в виде цветка, плода; безграничное заключает нас в свои объятия как отец и идет рядом с нами как друг. Это только душа, Та в человеке, которая по самой своей природе может преодолеть все ограничения и найти свое родство с Высшим Единым. Пока мы еще не достигли внутренней гармонии и целостности нашего существа, наша жизнь остается жизнью привычек. Мир по-прежнему представляется нам машиной, которой нужно управлять там, где она полезна, от которой нужно защищаться там, где она опасна, и которую никогда нельзя познать в ее полном единстве с нами, как в ее физической природе, так и в ее духовной жизни и красоте.

III

ПРОБЛЕМА ЗЛА

Вопрос о том, почему в существовании существует зло, такой же, как и о том, почему существует несовершенство, или, другими словами, почему вообще существует творение. Мы должны принять как должное, что иначе и быть не могло; что творение должно быть несовершенным, должно быть постепенным, и что бесполезно задавать вопрос, почему мы существуем?

Но это реальный вопрос, который мы должны задать: является ли это несовершенство окончательной истиной, является ли зло абсолютным и предельным? У реки есть свои границы, свои берега, но разве река - это все берега? или берега - это последние факты о реке? Разве сами эти препятствия не придают ее воде поступательного движения? Буксирный трос связывает лодку, но означает ли это связывание? Не тянет ли он в то же время лодку вперед?

Течение мира имеет свои границы, иначе оно не могло бы существовать, но его цель проявляется не в ограничивающих его границах, а в его движении к совершенству. Чудо не в том, что в этом мире должны быть препятствия и страдания, а в том, что там должны быть закон и порядок, красота и радость, добро и любовь. Идея Бога, которую человек имеет в своем существе, - это чудо из всех чудес. В глубине своей жизни он чувствовал, что то, что кажется несовершенным, является проявлением совершенного; точно так же, как человек, обладающий музыкальным слухом, осознает совершенство песни, в то время как на самом деле он слушает только последовательность нот. Человек обнаружил великий парадокс: то, что ограничено, не заключено в его пределах; оно постоянно движется и тем самым каждое мгновение сбрасывает свою конечность. На самом деле, несовершенство не является отрицанием совершенства; конечность не противоречит бесконечности: это всего лишь полнота, проявляющаяся по частям, бесконечность, раскрывающаяся в пределах границ.

Боль, которая является ощущением нашей ограниченности, не является неотъемлемой частью нашей жизни. Она не является самоцелью, как радость. Встретиться с этим - значит знать, что это не имеет отношения к истинному постоянству творения. Это то, что является ошибкой в нашей интеллектуальной жизни. Изучать историю развития науки - значит проходить через лабиринт ошибок, которые она допускала в разное время. Однако никто на самом деле не верит, что наука - это единственный совершенный способ распространения ошибок. В истории науки важно помнить о постепенном установлении истины, а не о ее бесчисленных ошибках. Заблуждение по своей природе не может быть постоянным; оно не может оставаться с истиной; подобно бродяге, оно должно покинуть свое пристанище, как только ему не удается полностью расплатиться по счету.

Как в интеллектуальном заблуждении, так и во зле любой другой формы, его суть - непостоянство, ибо оно не может соответствовать целому. Каждое мгновение оно корректируется совокупностью вещей и продолжает изменять свой аспект. Мы преувеличиваем его важность, представляя его как остановку. Если бы мы могли собрать статистику огромного количества смертей и разложения, происходящих каждое мгновение на этой земле, они бы ужаснули нас. Но зло постоянно движется; при всей своей неисчислимой необъятности оно не препятствует течению нашей жизни; и мы обнаруживаем, что земля, вода и воздух остаются приятными и чистыми для живых существ. Любая статистика состоит из наших попыток статистически представить то, что находится в движении; и в процессе этого вещи приобретают в нашем сознании вес, которого они не имеют в реальности. По этой причине человек, который по своей профессии интересуется каким-либо конкретным аспектом жизни, склонен преувеличивать его масштабы; придавая чрезмерное значение фактам, он теряет контроль над истиной. У детектива может быть возможность детально изучить преступления, но он теряет представление об их относительном месте во всей социальной экономике. Когда наука собирает факты, иллюстрирующие борьбу за существование, происходящую в царстве жизни, это вызывает в нашем сознании картину "природы, красной от зубов и когтей”. Но в этих ментальных картинах мы придаем устойчивость цветам и формам, которые на самом деле мимолетны. Это все равно что подсчитывать вес воздуха на каждый квадратный дюйм нашего тела, чтобы доказать, что он должен быть для нас сокрушительно тяжелым. Однако с каждым весом происходит корректировка, и мы легко переносим свою ношу. При борьбе за существование в природе существует взаимность. Есть любовь к детям и товарищам; есть самопожертвование, которое проистекает из любви; и эта любовь является положительным элементом в жизни.

Если бы мы постоянно направляли луч нашего наблюдения на факт смерти, мир казался бы нам огромным склепом; но в мире жизни мысль о смерти, как мы обнаруживаем, занимает наши умы в наименьшей степени. Не потому, что это наименее заметно, а потому, что это негативный аспект жизни; точно так же, несмотря на то, что мы ежесекундно закрываем веки, значение имеет именно открытость глаз. Жизнь в целом никогда не воспринимает смерть всерьез. Она смеется, танцует и играет, она строит, копит и любит перед лицом смерти. Только когда мы отделяем один индивидуальный факт смерти, мы видим его пустоту и приходим в смятение. Мы теряем из виду целостность жизни, частью которой является смерть. Это все равно что смотреть на кусок ткани через микроскоп. Он выглядит как сетка; мы смотрим на большие дыры и содрогаемся от воображения. Но правда в том, что смерть - это не окончательная реальность. Оно выглядит черным, как небо кажется голубым; но оно не очерняет существование, точно так же, как небо не оставляет своего пятна на крыльях птицы.

Когда мы наблюдаем за ребенком, пытающимся ходить, мы видим его бесчисленные неудачи; его успехи невелики. Если бы нам пришлось ограничить наше наблюдение узким промежутком времени, зрелище было бы жестоким. Но мы обнаруживаем, что, несмотря на повторяющиеся неудачи, в ребенке есть импульс радости, который поддерживает его в выполнении кажущейся невыполнимой задачи. Мы видим, что он думает не столько о своих падениях, сколько о своей способности сохранять равновесие, хотя бы на мгновение.

Подобно этим несчастным случаям при попытках ребенка ходить, мы каждый день сталкиваемся со страданиями в различных формах в нашей жизни, демонстрируя несовершенство наших знаний, имеющихся у нас сил и приложения нашей воли. Но если бы они показали нашу слабость только нам, мы бы умерли от крайней депрессии. Когда мы выбираем для наблюдения ограниченную область нашей деятельности, наши индивидуальные неудачи и несчастья отчетливо вырисовываются в нашем сознании; но наша жизнь инстинктивно подталкивает нас к более широкому взгляду. Это дает нам идеал совершенства, который всегда выводит нас за пределы наших нынешних ограничений. Внутри нас есть надежда, которая всегда идет впереди нашего нынешнего ограниченного опыта; это бессмертная вера в бесконечное в нас; она никогда не примет ни одну из наших слабостей как постоянный факт; она не ограничивает свои собственные возможности; она осмеливается утверждать, что человек имеет единство с Богом; и ее безумные мечты сбываются каждый день.

Мы видим истину, когда обращаем свой ум к бесконечному. Идеал истины находится не в узком настоящем, не в наших непосредственных ощущениях, а в сознании целого, которое дает нам представление о том, что мы должны иметь в том, что у нас есть. Сознательно или бессознательно мы испытываем в нашей жизни это чувство Истины, которое всегда больше, чем кажется; ибо наша жизнь обращена к бесконечности, и она находится в движении. Следовательно, его устремление бесконечно больше, чем его достижение, и по мере продвижения вперед он обнаруживает, что никакое осознание истины никогда не оставляет его на мели в пустыне завершения, но переносит его в область за ее пределами. Зло не может полностью остановить течение жизни на большой дороге и лишить ее имущества. Ибо зло должно пройти дальше, оно должно перерасти в добро; оно не может выстоять и дать бой Всему. Если бы наименьшее зло могло прекратиться где бы то ни было на неопределенный срок, оно погрузилось бы глубоко и подорвало бы самые корни существования. Как бы то ни было, человек на самом деле не верит во зло, точно так же, как он не может поверить, что скрипичные струны были специально созданы для создания изысканной пытки диссонирующими нотами, хотя с помощью статистики можно математически доказать, что вероятность диссонанса намного выше, чем вероятность гармонии, и на одного умеющего играть на скрипке приходятся тысячи не умеющих. Потенциальное совершенство перевешивает реальные противоречия. Без сомнения, были люди, которые утверждали, что существование - это абсолютное зло, но человек никогда не может воспринимать их всерьез. Их пессимизм - всего лишь поза, интеллектуальная или сентиментальная; но сама жизнь оптимистична: она хочет продолжаться. Пессимизм - это форма психической депрессивности, он пренебрегает здоровой пищей, балуется крепким напитком осуждения и создает искусственное уныние, которое жаждет выпить покрепче. Если бы существование было злом, оно не ждало бы, пока какой-нибудь философ докажет это. Это все равно что обвинять человека в самоубийстве, в то время как он все время стоит перед тобой во плоти. Само Существование здесь для того, чтобы доказать, что оно не может быть злом.

Несовершенство, которое не является полным несовершенством, но которое имеет совершенство в качестве своего идеала, должно проходить через постоянную реализацию. Таким образом, функция нашего интеллекта состоит в том, чтобы постигать истину через неправду, а знание - это не что иное, как постоянное сжигание заблуждений, чтобы освободить свет истины. Наша воля, наш характер должны достигать совершенства, постоянно преодолевая зло либо внутри, либо вне нас, либо и то и другое вместе; наша физическая жизнь ежеминутно потребляет телесные материалы для поддержания жизненного огня; и в нашей моральной жизни тоже есть свое топливо, которое нужно сжигать. Этот жизненный процесс продолжается — мы это знаем, мы это почувствовали; и у нас есть вера, которую не могут поколебать никакие отдельные примеры обратного, в то, что человечество движется от зла к добру. Ибо мы чувствуем, что добро - это позитивный элемент в природе человека, и в любую эпоху и в любом климате человек больше всего ценит свои идеалы добра. Мы познали добро, мы любили его и выражали наше высочайшее почтение людям, которые показали в своей жизни, что такое добро.

Будет задан вопрос: что такое доброта; что означает наша нравственная природа? Мой ответ таков: когда человек начинает иметь расширенное видение своего "я", когда он осознает, что он гораздо больше, чем кажется в настоящее время, он начинает осознавать свою моральную природу. Затем он начинает осознавать то, чем ему еще предстоит стать, и состояние, еще не испытанное им, становится более реальным, чем то, которое он испытывает непосредственно. Неизбежно меняется его взгляд на жизнь, и его воля занимает место его желаний. Ибо воля - это высшее желание большей жизни, жизни, большая часть которой находится вне нашей нынешней досягаемости, большинство объектов которой не находятся перед нашим взором. Затем наступает конфликт нашего меньшего человека с нашим большим человеком, наших желаний с нашей волей, стремления к вещам, воздействующим на наши чувства, с целью, которая находится в нашем сердце. Тогда мы начинаем различать то, чего мы немедленно желаем, и то, что является благом. Ибо благо - это то, что желательно для нашего высшего "я". Таким образом, чувство добра проистекает из более истинного взгляда на нашу жизнь, который является связным взглядом на все поле жизни и который принимает во внимание не только то, что присутствует перед нами, но и то, чего нет и, возможно, никогда не сможет быть по-человечески. Предусмотрительный человек переживает за ту свою жизнь, которой еще нет, переживает гораздо больше, чем за ту жизнь, которая у него есть; поэтому он готов пожертвовать своей нынешней склонностью ради нереализованного будущего. В этом он становится великим, ибо осознает истину. Даже для того, чтобы быть эффективным эгоистом, человек должен признать эту истину и обуздать свои непосредственные импульсы — другими словами, должен быть нравственным. Ибо наша нравственная способность - это способность, с помощью которой мы знаем, что жизнь не состоит из фрагментов, бесцельных и прерывистых. Это моральное чувство человека не только дает ему силу видеть, что его "я" имеет непрерывность во времени, но и позволяет ему увидеть, что он не является истинным, когда он ограничен только своим собственным "я". В нем больше правды, чем он есть на самом деле. Он действительно принадлежит к личностям, которые не включены в его собственную индивидуальность, и которых он, скорее всего, никогда даже не узнает. Как у него есть чувство к своему будущему "я", которое находится за пределами его нынешнего сознания, так и у него есть чувство к своему высшему "я", которое находится за пределами его личности. Нет человека, который в какой-то степени не испытывал бы этого чувства, который никогда не жертвовал бы своим эгоистичным желанием ради какого-то другого человека, который никогда не испытывал удовольствия от какой-то потери или неприятности, потому что это доставляло удовольствие кому-то другому. Это истина, что человек не является обособленным существом, что у него есть универсальный аспект; и когда он осознает это, он становится великим. Даже самый злобно настроенный эгоизм должен признать это, когда он ищет силы творить зло; ибо он не может игнорировать истину и в то же время быть сильным. Итак, чтобы претендовать на помощь истины, эгоизм должен быть в какой-то степени бескорыстным. Банда грабителей должна быть моральной, чтобы держаться вместе; они могут ограбить весь мир, но не друг друга. Чтобы аморальное намерение увенчалось успехом, какое-то из его орудий должно быть моральным. На самом деле, очень часто именно наша моральная сила наиболее эффективно дает нам возможность творить зло, эксплуатировать других людей для нашей собственной выгоды, отнимать у других людей их права. Жизнь животного аморальна, ибо оно осознает только непосредственное настоящее; жизнь человека может быть аморальной, но это лишь означает, что у нее должна быть моральная основа. То, что аморально, является несовершенно моральным, точно так же, как то, что ложно, является правдой в малой степени или даже не может быть ложью. Не видеть - значит быть слепым, но видеть неправильно - значит видеть лишь несовершенно. Эгоизм человека - это начало видеть какую-то связь, какую-то цель в жизни; и действовать в соответствии с его предписаниями требует самоограничения и регламентации поведения. Эгоистичный человек охотно претерпевает неприятности ради своего "я", он переносит трудности и лишение безропотно, просто потому, что он знает, что боль и неприятности, рассматриваемые с точки зрения короткого промежутка времени, являются прямо противоположными, если рассматривать их в более широкой перспективе. Таким образом, то, что является потерей для меньшего человека, является приобретением для большего, и наоборот.

Для человека, который живет ради идеи, ради своей страны, на благо человечества, жизнь приобретает огромный смысл, и в этой степени боль становится для него менее важной. Жить жизнью добра - значит жить жизнью всех. Удовольствие предназначено для самого себя, но доброта связана со счастьем всего человечества и на все времена. С точки зрения блага удовольствие и боль предстают в разном значении; настолько, что удовольствия можно избегать, а на его место искать боль, а саму смерть приветствовать как придающую жизни более высокую ценность. С этих более высоких точек зрения на жизнь человека, точки зрения добра, удовольствия и боли теряют свою абсолютную ценность. Мученики доказывают это в истории, и мы доказываем это каждый день в нашей жизни своими маленькими мученичествами. Когда мы берем полный кувшин воды из моря, он имеет свой вес, но когда мы ныряем в само море, тысячи кувшинов воды текут над нашей головой, и мы не чувствуем их веса. Мы должны нести кувшин самости изо всех сил; и поэтому, в то время как на уровне эгоизма удовольствие и боль имеют свой вес в полной мере, на моральном плане они настолько облегчены, что человек, достигший этого, кажется нам почти сверхчеловеком в своем терпении перед лицом сокрушительных испытаний и выдержке перед лицом злобного преследования.

Жить в совершенной благости - значит осознавать свою жизнь в инфинитиве. Это наиболее всеобъемлющий взгляд на жизнь, который мы можем иметь благодаря присущей нам силе морального видения целостности жизни. И учение Будды состоит в том, чтобы развивать эту нравственную силу в высшей степени, знать, что наше поле деятельности не ограничено рамками нашего узкого "я". Это видение небесного царства Христа. Когда мы достигаем той универсальной жизни, которая является нравственной жизнью, мы освобождаемся от уз удовольствия и боли, и место, освобожденное нашим "я", наполняется невыразимой радостью, которая проистекает из безмерной любви. В этом состоянии активность души еще более усиливается, только ее движущая сила исходит не из желаний, а из ее собственной радости. Это Карма-йога Гиты, способ стать единым с бесконечной деятельностью посредством осуществления деятельности бескорыстной благости.

Когда Будда упомянул о пути освобождения человечества из тисков страданий, он пришел к следующей истине: когда человек достигает своей высшей цели путем слияния индивидуального со всеобщим, он освобождается от рабства боли. Давайте рассмотрим этот момент более подробно.

Один мой ученик однажды рассказал мне о своем приключении во время бури и пожаловался, что его все время беспокоило ощущение, что это великое волнение в природе относится к нему так, как будто он не более чем горстка пыли. То, что он был самостоятельной личностью со своей собственной волей, не имело ни малейшего влияния на происходящее.

Я сказал: “Если бы забота о нашей индивидуальности могла свернуть природу с ее пути, то больше всего пострадали бы отдельные люди”.

Но он упорствовал в своих сомнениях, говоря, что существует факт, который нельзя игнорировать, — чувство, что я есть. “Я” в нас ищет отношения, которое было бы индивидуальным по отношению к нему.

Я ответил, что отношение “Я” связано с чем-то, что является “не-Я”. Таким образом, у нас должно быть средство, общее для обоих, и мы должны быть абсолютно уверены, что оно одинаково для “Я” и для “не-я”.

Это то, что необходимо здесь повторить. Мы должны помнить, что наша индивидуальность по своей природе побуждена искать универсальное. Наше тело может умереть, только если попытается съесть свою собственную субстанцию, а наш глаз теряет смысл своей функции, если он может видеть только самого себя.

Точно так же, как мы обнаруживаем, что чем сильнее воображение, тем меньше оно является просто воображаемым и тем больше оно согласуется с истиной, мы видим, что чем сильнее наша индивидуальность, тем больше она расширяется по направлению к универсальному. Ибо величие личности заключается не в ней самой, а в ее содержании, которое универсально, подобно тому, как о глубине озера судят не по размеру его полости, а по глубине его воды.

Итак, если это правда, что наша природа стремится к реальности и что наша личность не может быть довольна фантастической вселенной, созданной ею самой, то для нее явно лучше, чтобы наша воля могла обращаться с вещами, только следуя их закону, и не могла поступать с ними так, как ей заблагорассудится. Эта непреклонная уверенность в реальности иногда противоречит нашей воле и очень часто приводит нас к катастрофе, точно так же, как твердость земли неизменно причиняет боль падающему ребенку, который учится ходить. Тем не менее, та же самая твердость, которая причиняет ему боль, делает его ходьбу возможной. Однажды, когда я проходил под мостом, мачта моей лодки застряла в одной из его балок. Если бы только на мгновение мачта наклонилась на дюйм или два, или мост приподнялся, как зевающая кошка, или река отступила, со мной было бы все в порядке. Но они не обратили внимания на мою беспомощность. Именно по этой причине я мог пользоваться рекой и плыть по ней с помощью мачты, и именно поэтому, когда течение было неудобным, я мог положиться на мост. Вещи такие, какие они есть, и мы должны знать их, если хотим иметь с ними дело, и знание о них возможно, потому что наше желание не является для них законом. Это знание доставляет нам радость, поскольку является одним из каналов нашей связи с окружающими нас вещами; оно делает их нашими собственными и, таким образом, расширяет границы нашего "я".

На каждом шагу мы должны принимать во внимание других, кроме самих себя. Ибо только в смерти мы одиноки. Поэт является истинным поэтом, когда он может донести свою личную идею до всех людей, чего он не смог бы сделать, если бы у него не было средства, общего для всей его аудитории. У этого общего языка есть свой собственный закон, который поэт должен открыть и которому он должен следовать, выполняя который он становится правдивым и достигает поэтического бессмертия.

Таким образом, мы видим, что индивидуальность человека не является его высшей истиной; в нем есть то, что является универсальным. Если бы ему пришлось жить в мире, где его собственное "я" было единственным фактором, который следовало учитывать, тогда это была бы худшая тюрьма, которую только можно себе представить, ибо глубочайшая радость человека заключается в том, чтобы становиться все больше и больше благодаря все большему и большему единению со всем. Это, как мы видели, было бы невозможно, если бы не существовало общего для всех закона. Только открыв закон и следуя ему, мы становимся великими, мы осознаем универсальность; в то время как до тех пор, пока наши индивидуальные желания находятся в конфликте с универсальным законом, мы страдаем от боли и бесполезны.

Было время, когда мы молились об особых уступках, мы ожидали, что законы природы должны быть приостановлены для нашего собственного удобства. Но теперь мы знаем лучше. Мы знаем, что закон не может быть отменен, и в этом знании мы стали сильными. Ибо этот закон не является чем-то отдельным от нас; он наш собственный. Вселенская сила, которая проявляется во вселенском законе, едина с нашей собственной силой. Это помешает нам там, где мы малы, где мы идем против течения вещей; но это поможет нам там, где мы велики, где мы в унисон со всем. Таким образом, с помощью науки, по мере того как мы все больше узнаем о законах природы, мы набираем силу; мы стремимся обрести универсальное тело. Наш орган зрения, наш орган передвижения, наша физическая сила становятся всемирными; пар и электричество становятся нашими нервами и мышцами. Таким образом, мы обнаруживаем, что точно так же, как во всей нашей телесной организации существует принцип взаимосвязи, в силу которого мы можем называть все тело своим собственным и использовать его как таковое, так и во всей вселенной существует принцип непрерывной взаимосвязи, в силу которого мы можем называть весь мир нашим расширенным телом и использовать его соответствующим образом. И в наш век науки мы стремимся полностью утвердить свои права на наше мировое "я". Мы знаем, что вся наша бедность и страдания происходят из-за нашей неспособности реализовать это наше законное требование. На самом деле, нашим силам нет предела, ибо мы не находимся вне универсальной силы, которая является выражением универсального закона. Мы находимся на нашем пути к преодолению болезней и смерти, к победе над болью и нищетой; ибо с помощью научных знаний мы всегда находимся на нашем пути к осознанию универсума в его физическом аспекте. И по мере того, как мы прогрессируем, мы обнаруживаем, что боль, болезни и недостаток власти не абсолютны, но их порождает всего лишь нежелание приспособить наше индивидуальное "я" к нашему универсальному "я".

То же самое происходит и с нашей духовной жизнью. Когда индивидуальный человек в нас восстает против законного правления универсального человека, мы становимся морально ничтожными и вынуждены страдать. В таком состоянии наши успехи становятся нашими величайшими неудачами, и само осуществление наших желаний делает нас беднее. Мы жаждем особых достижений для себя, мы хотим пользоваться привилегиями, которые никто другой не может разделить с нами. Но все абсолютно особенное должно вести постоянную войну с тем, что является общим. В таком состоянии гражданской войны человек всегда живет за баррикадами, и в любой эгоистичной цивилизации наши дома - это не настоящие дома, а искусственные барьеры вокруг нас. И все же мы жалуемся, что несчастливы, как будто в природе вещей заложено нечто такое, что делает нас несчастными. Вселенский дух ждет, чтобы увенчать нас счастьем, но наш индивидуальный дух этого не примет. Именно наша самости повсюду вызывает конфликты и осложнения, нарушает нормальный баланс общества и порождает всевозможные страдания. Это приводит к тому, что для поддержания порядка нам приходится создавать искусственное принуждение и организованные формы тирании и терпеть адские институты среди нас, посредством которых человечество ежеминутно унижается.

Мы видели, что для того, чтобы быть могущественными, мы должны подчиняться законам вселенских сил и на практике осознавать, что они являются нашими собственными. Итак, чтобы быть счастливыми, мы должны подчинить нашу индивидуальную волю суверенитету вселенской воли и по правде чувствовать, что это наша собственная воля. Когда мы достигаем того состояния, когда приспособление конечного в нас к бесконечному становится совершенным, тогда сама боль становится ценным активом. Это становится мерилом, с помощью которого можно оценить истинную ценность нашей радости.

Самый важный урок, который человек может извлечь из своей жизни, заключается не в том, что в этом мире есть боль, а в том, что от него зависит обратить ее во благо, что он может преобразовать ее в радость. Урок не был потерян для нас окончательно, и нет на свете человека, который добровольно был бы лишен своего права терпеть боль, ибо это его право быть мужчиной. Однажды жена бедного рабочего горько пожаловалась мне, что ее старшего сына собираются отправить на часть года в дом богатого родственника. Именно подразумеваемое доброе намерение попытаться избавить ее от неприятностей повергло ее в шок, потому что материнская беда - это ее собственная беда по ее неотъемлемому праву на любовь, и она не собиралась уступать ее никаким требованиям целесообразности. Свобода человека никогда не заключается в том, чтобы избавляться от неприятностей, но это свобода принимать неприятности для своего собственного блага, превращать неприятности в элемент своей радости. Это может стать таковым только тогда, когда мы осознаем, что наше индивидуальное "я" не является высшим смыслом нашего бытия, что в нас есть мировой человек, который бессмертен, который не боится смерти или страданий и который смотрит на боль лишь как на обратную сторону радости. Тот, кто осознал это, знает, что именно боль является нашим истинным богатством как несовершенных существ и сделала нас великими и достойными занять свое место рядом с совершенными. Он знает, что мы не нищие; что это звонкая монета, которую нужно платить за все ценное в этой жизни, за нашу силу, нашу мудрость, нашу любовь; что боль символизирует бесконечную возможность совершенствования, вечное раскрытие радости; и человек, который теряет всякое удовольствие, принимая боль, опускается все ниже и ниже на самую низкую глубину нищеты и деградации. Только когда мы призываем на помощь боль для нашего самоудовлетворения, она становится злой и мстит за нанесенное ей оскорбление, ввергая нас в страдание. Ибо она - девственная весталка, посвященная служению бессмертному совершенству, и когда она занимает свое истинное место перед алтарем бесконечного, она сбрасывает свое темное покрывало и открывает свое лицо смотрящему как откровение высшей радости.

ПРОБЛЕМА САМОСТИ

На одном полюсе моего существа я един с колодами и камнями. Там я должен признать верховенство универсального закона. Вот где лежит основа моего существования, глубоко внизу. Его сила заключается в том, что он прочно удерживается в объятиях всеобъемлющего мира и в полноте своей общности со всеми вещами.

Но на другом полюсе моего существа я отделен от всех. Там я прорвал кордон равенства и стою особняком как личность. Я абсолютно уникален, я - это я, я несравним. Вся тяжесть вселенной не может раздавить эту мою индивидуальность. Я сохраняю ее, несмотря на огромное притяжение всего сущего. Он мал с виду, но велик на самом деле. Ибо он противостоит силам, которые хотели бы лишить его отличия и сделать единым целым с прахом.

Это надстройка самости, которая поднимается из неопределенной глубины и тьмы своего фундамента на простор, гордясь своей изоляцией, гордясь тем, что придала форму единственной индивидуальной идее архитектора, не имеющей аналогов во всей вселенной. Если эта индивидуальность будет уничтожена, тогда, хотя ни один материал не будет потерян, ни один атом не разрушен, творческая радость, которая была кристаллизована в нем, исчезнет. Мы станем абсолютными банкротами, если будем лишены этой особенности, этой индивидуальности, которая является единственным, что мы можем назвать своим собственным; и потеря которой также является потерей для всего мира. Оно наиболее ценно, потому что оно не универсально. И поэтому только через него мы можем постичь вселенную более полно, чем если бы мы лежали в ее объятиях, не сознавая своей уникальности. Универсальное всегда ищет своего завершения в уникальном. И наше желание сохранить нашу уникальность в неприкосновенности - это на самом деле желание вселенной, действующей в нас. Именно наша радость от бесконечного в нас дает нам радость от самих себя.

То, что эта обособленность "я" рассматривается человеком как его самое драгоценное достояние, доказывается страданиями, которым он подвергается, и грехами, которые он совершает ради нее. Но сознание разделения пришло после вкушения плода знания. Это привело человека к позору, преступлению и смерти; и все же это ему дороже любого рая, где лежит "я", надежно дремлющее в совершенной невинности в лоне матери-природы.

Поддерживать отделенность этого нашего "я" - это постоянное стремление и страдание для нас. И на самом деле именно это страдание определяет его ценность. Одна сторона ценности - это жертва, которая показывает, какой была цена. Другая сторона ценности - это достижение, которое показывает, сколько было достигнуто. Если бы "я" не значило для нас ничего, кроме боли и жертвы, оно не имело бы для нас никакой ценности, и мы ни в коем случае не пошли бы добровольно на такую жертву. В таком случае не могло бы быть никаких сомнений в том, что высшей целью человечества было бы уничтожение самого себя.

Но если есть соответствующее приобретение, если оно заканчивается не пустотой, а полнотой, тогда ясно, что его отрицательные качества, сами его страдания и жертвы делают его еще более ценным. То, что это так, было доказано теми, кто осознал позитивную значимость "я", с готовностью принял на себя ответственность и не дрогнув пошел на жертвы.

С помощью предыдущего введения мне будет легко ответить на вопрос, однажды заданный одним из моих слушателей относительно того, не считала ли Индия уничтожение себя высшей целью человечества?

Прежде всего, мы должны иметь в виду тот факт, что человек никогда не бывает буквальным в выражении своих идей, за исключением самых тривиальных вопросов. Очень часто слова человека - это вообще не язык, а просто вокальный жест немого. Они могут указывать, но не выражать его мысли. Чем жизненнее его мысли, тем больше его слова должны быть объяснены контекстом его жизни. Те, кто пытается узнать его значение с помощью словаря, лишь технически достигают дома, поскольку их останавливает внешняя стена, и они не находят входа в холл. Вот причина, по которой учения наших величайших пророков порождают бесконечные споры, когда мы пытаемся понять их, следуя их словам, а не реализуя их в нашей собственной жизни. Люди, наделенные даром буквального мышления, - это несчастные, которые всегда заняты своими сетями и пренебрегают рыбной ловлей.

Идеал бескорыстия проповедуется со всем пылом не только в буддизме и индийских религиях, но и в христианстве. В последнем символ смерти был использован для выражения идеи освобождения человека от жизни, которая не является истинной. Это то же самое, что Нирвана, символ угасания лампы.

В типичном для индии мышлении считается, что истинное освобождение человека - это освобождение от авидьи, от невежества. Дело не в уничтожении чего-либо позитивного и реального, ибо это невозможно, а в том, что является негативным, что препятствует нашему видению истины. Когда это препятствие, которым является невежество, устраняется, подтягивается только веко, что не является потерей для глаза.

Именно наше невежество заставляет нас думать, что наше "я" как таковое реально, что оно само по себе имеет свой полный смысл. Когда мы принимаем этот неправильный взгляд на себя, тогда мы пытаемся жить таким образом, чтобы сделать себя конечной целью нашей жизни. Тогда мы обречены на разочарование, подобно человеку, который пытается добраться до места назначения, крепко держась за дорожную пыль. У нашего "я" нет средств удержать нас, ибо его собственная природа заключается в том, чтобы проходить дальше; и, цепляясь за эту нить "я", проходящую через ткацкий станок жизни, мы не можем заставить ее служить цели ткани, в которую она ткется. Когда человек с особой тщательностью устраивает самоудовлетворение, он разжигает огонь, но у него нет теста для выпечки хлеба; огонь вспыхивает и сгорает сам по себе, подобно неестественному животному, которое пожирает собственное потомство и умирает.

На неизвестном языке слова тиранически выделяются. Они останавливают нас, но ничего не говорят. Чтобы освободиться от этих оков слов, мы должны избавиться от авидьи, нашего невежества, и тогда наш ум обретет свободу во внутренней идее. Но было бы глупо говорить, что наше незнание языка может быть рассеяно только уничтожением слов. Нет, когда приходит совершенное знание, каждое слово остается на своем месте, только они не привязывают нас к себе, а позволяют нам пройти через них и привести нас к идее, которая есть освобождение.

Таким образом, только авидья сковывает наше "я", заставляя нас думать, что оно является самоцелью, и не дает нам увидеть, что в нем содержится идея, выходящая за его пределы. Вот почему приходит мудрый человек и говорит: “Освободите себя от авидьи; познайте свою истинную душу и будьте спасены от хватки ”я", которое заключает вас в тюрьму".

Мы обретаем свободу, когда постигаем свою истинную природу. Человек-художник обретает свободу творчества, когда находит свой идеал искусства. Тогда он освобождается от кропотливых попыток подражания, от побуждений народного одобрения. Функция религии состоит не в том, чтобы разрушать нашу природу, а в том, чтобы исполнять ее.

Санскритское слово "дхарма", которое обычно переводится на английский как "религия", имеет в нашем языке более глубокое значение. Дхарма - это сокровенная природа, сущность, неявная истина всех вещей. Дхарма - это конечная цель, которая действует в нашем "я". Когда совершается какой-либо проступок, мы говорим, что нарушена дхарма, имея в виду, что ложь была дана нашей истинной природе.

Но эта дхарма, которая является истиной в нас, не очевидна, потому что она присуща нам. Настолько, что считалось, что греховность - это природа человека, и только по особой милости Божьей конкретный человек может быть спасен. Это все равно что сказать, что природа семени заключается в том, чтобы оставаться заключенным в свою скорлупу, и только каким-то особым чудом оно может вырасти в дерево. Но разве мы не знаем, что внешний вид семени противоречит его истинной природе? Когда вы подвергнете его химическому анализу, вы можете обнаружить в нем углерод, белок и многое другое, но не идею ветвящегося дерева. Только когда дерево начинает обретать форму, вы начинаете видеть его дхарму, и тогда вы можете без сомнения утверждать, что семя, которое было потрачено впустую и которому позволили сгнить в земле, было нарушено в своей дхарме, в осуществлении своей истинной природы. В истории человечества мы знали, как живое семя в нас прорастало. Мы видели, как великая цель в нас обретает форму в жизнях наших величайших людей, и были уверены, что, хотя есть множество индивидуальных жизней, которые кажутся безрезультатными, все же их дхарма не в том, чтобы оставаться бесплодными; но им надлежит прорвать свой покров и трансформироваться в сильный духовный побег, вырастающий в воздух и свет и разветвляющийся во всех направлениях.

Свобода семени заключается в достижении его дхармы, его природы и предназначения стать деревом; именно невыполнение является его тюрьмой. Жертва, посредством которой вещь достигает своего воплощения, - это не жертва, которая заканчивается смертью; это сбрасывание уз, которое приносит свободу.

Когда мы знаем высший идеал свободы, который есть у человека, мы знаем его дхарму, сущность его природы, истинное значение его "я". На первый взгляд кажется, что человек считает это свободой, благодаря которой он получает неограниченные возможности самоудовлетворения и самовозвеличивания. Но, конечно, история этого не подтверждает. Нашими людьми, способными к откровению, всегда были те, кто жил жизнью самопожертвования. Высшая природа в человеке всегда ищет чего-то, что превосходит ее саму и все же является ее глубочайшей истиной; что требует от нее всех жертв, но делает эту жертву своим собственным вознаграждением. Это человеческая дхарма, человеческая религия, и человеческое "я" - это сосуд, который должен нести эту жертву к алтарю.

Мы можем рассматривать наше "я" в двух разных аспектах. "Я", которое проявляет себя, и "я", которое превосходит само себя и тем самым раскрывает свой собственный смысл. Чтобы проявить себя, он пытается быть большим, стоять на пьедестале своих накоплений и сохранить все при себе. Чтобы раскрыть себя, она отдает все, что у нее есть; таким образом, становясь совершенной, подобно цветку, который распустился из бутона, изливая из своей чаши красоты всю свою сладость.

В лампе есть свое масло, которое она надежно держит в своих крепких объятиях и оберегает от малейших потерь. Таким образом, она отделена от всех других окружающих ее предметов и скупа. Но когда его зажигают, он сразу же обретает свое значение; устанавливается его связь со всеми далекими и близкими вещами, и он добровольно жертвует своим запасом масла, чтобы подпитывать пламя.

Такой лампой является наше "я". Пока оно копит свое имущество, оно сохраняет темноту, его поведение противоречит его истинному предназначению. Когда оно находит просветление, оно мгновенно забывает себя, высоко держит свет и служит ему всем, что у него есть; ибо в этом его откровение. Это откровение - свобода, которую проповедовал Будда. Он попросил лампу отказаться от масла. Но бесцельный отказ - это еще более темная бедность, которую он никогда не имел в виду. Лампа должна отдавать свое масло свету и таким образом высвобождать цель, которую она преследует в своем накоплении. Это освобождение. Путь, на который указал Будда, был не просто практикой самоотречения, но расширением любви. И в этом заключается истинный смысл проповеди Будды.

Когда мы обнаруживаем, что состояние Нирваны, проповедуемое Буддой, достигается через любовь, тогда мы точно знаем, что Нирвана - это высшая кульминация любви. Ибо любовь - это самоцель. Все остальное вызывает в нашем сознании вопрос “Почему?”, и мы требуем для этого объяснения. Но когда мы говорим: “Я люблю”, тогда нет места для “почему”; это окончательный ответ сам по себе.

Несомненно, даже эгоизм побуждает человека отдавать. Но эгоистичный человек делает это по принуждению. Это все равно что срывать незрелый плод; вы должны сорвать его с дерева и ушибить ветку. Но когда человек любит, отдача становится для него предметом радости, подобно тому, как дерево отдает спелый плод. Все наши вещи приобретают тяжесть под непрекращающимся притяжением наших эгоистичных желаний; мы не можем легко избавиться от них. Кажется, они принадлежат самой нашей природе, прилипают к нам как вторая кожа, и мы истекаем кровью, когда снимаем их. Но когда нами овладевает любовь, ее сила действует в противоположном направлении. Вещи, которые были тесно связаны с нами, теряют свою адгезию и вес, и мы обнаруживаем, что они не принадлежат нам. Расставание с ними отнюдь не является потерей, мы находим в этом удовлетворение нашего существа.

Таким образом, в совершенной любви мы обретаем свободу нашего "я". Только то, что делается ради любви, делается свободно, какую бы боль это ни причиняло. Следовательно, работа ради любви - это свобода в действии. В этом смысл учения о бескорыстном труде в Гите.

Гита говорит, что мы должны действовать, ибо только в действии мы проявляем свою природу. Но это проявление несовершенно до тех пор, пока наше действие не свободно. На самом деле, наша природа затемнена работой, выполняемой под давлением нужды или страха. Мать раскрывает себя в служении своим детям, поэтому наша истинная свобода - это не свобода от действия, а свобода в действии, которая может быть достигнута только в труде любви.

Проявление Бога заключается в его творчестве, и в Упанишадах сказано, что Знание, сила и действие присущи его природе [Примечание: “Свабхавики джнана бала крийача".]; они не навязаны ему извне. Поэтому его работа - это его свобода, и в своем творчестве он реализует себя. То же самое сказано в другом месте другими словами: из радости возникает все это творение, радостью оно поддерживается, к радости оно продвигается, и в радость оно входит. [Footnote: Ānandādhyēva khalvimāni bhūtāni jāyantē, ānandēna jātāni jīvanti, ānandamprayantyabhisamviçanti.] Это означает, что Божье творение не имеет своим источником никакой необходимости; оно исходит из его полноты радости; именно его любовь творит, следовательно, в творении есть его собственное раскрытие.

Художник, испытывающий радость от полноты своей художественной идеи, объективирует ее и таким образом обретает ее более полно, держа ее на расстоянии. Это радость, которая отделяет нас от самих себя, а затем придает ей форму в творениях любви, чтобы сделать ее более совершенной, нашей собственной. Следовательно, должно быть это разделение, не разделение отталкивания, а разделение любви. У отталкивания есть только один элемент, элемент разделения. Но у любви есть два элемента: элемент разрыва, который является лишь видимостью, и элемент единения, который является высшей истиной. Точно так же, когда отец выпускает своего ребенка из рук, это выглядит как отказ, но на самом деле все совсем наоборот.

Итак, мы должны знать, что смысл нашего "я" заключается не в его отделенности от Бога и других, а в непрерывном осуществлении йоги, единения; не на той стороне холста, где оно пустое, а на той стороне, где пишется картина.

Вот причина, по которой отделенность нашего "я" была описана нашими философами как майя, как иллюзия, потому что у нее нет собственной внутренней реальности. Это выглядит опасным; это поднимает его изоляцию на головокружительную высоту и отбрасывает черную тень на прекрасный лик существования; снаружи это имеет вид внезапного разрушения, мятежного и разрушительного; это гордо, властно и своенравно; это готово отнять у мира все его богатства, чтобы удовлетворить его минутную жажду; сорвать безрассудной, жестокой рукой все перья с божественной птицы красоты, чтобы на один день украсить ее уродство; действительно, легенда человека гласит, что на нем запечатлена черная метка неповиновения. его лоб навеки; но все же вся эта майя, окутывающая авидья; это туман, это не солнце; это черный дым, предвещающий огонь любви.

Представьте себе какого-нибудь дикаря, который в своем невежестве думает, что именно бумага банкноты обладает магией, благодаря которой ее владелец получает все, что хочет. Он складывает бумаги в кучу, прячет их, обращается с ними всевозможными абсурдными способами и наконец, утомленный своими усилиями, приходит к печальному выводу, что они абсолютно ничего не стоят и годятся только для того, чтобы бросить их в огонь. Но мудрый человек знает, что бумага банкноты - это сплошная майя, и до тех пор, пока она не будет передана банку, это бесполезно. Только авидья, наше невежество, заставляет нас верить, что отделенность нашего "я", подобная бумаге банкноты, драгоценна сама по себе, и, действуя в соответствии с этой верой, наше "я" теряет ценность. Только когда авидья устранена, само это "я" приходит к нам с бесценным богатством. Ибо Он проявляет Себя в формах, которые принимает Его радость. [Примечание: Анандарупамамритам ядвибхати.] Эти формы отделены от Него, и ценность, которую имеют эти формы, заключается только в том, что он доставил им радость. Когда мы возвращаем эти формы в ту изначальную радость, которая есть любовь, тогда мы обналичиваем их в банке и находим их истину.

Когда чистая необходимость побуждает человека к его работе, она приобретает случайный характер, становится всего лишь импровизированным устройством; она заброшена и лежит в руинах, когда необходимость меняет свой курс. Но когда его работа является результатом радости, формы, которые она принимает, содержат элементы бессмертия. Бессмертие в человеке придает ей собственное качество постоянства.

Наше "я", как форма радости Бога, бессмертно. Ибо его радость - амритам, вечная. Именно это заставляет нас скептически относиться к смерти, даже когда факт смерти не подлежит сомнению. Примиряя это противоречие в себе, мы приходим к истине, что в дуализме смерти и жизни есть гармония. Мы знаем, что жизнь души, которая конечна в своем выражении и бесконечна по своему принципу, должна пройти через врата смерти в своем путешествии к осознанию бесконечного. Это смерть монистична, в ней нет жизни. Но жизнь двойственна; у нее есть видимость, так же как и у истины; и смерть - это та видимость, та майя, которая является неразлучным спутником жизни. Наше "я", чтобы жить, должно проходить через постоянное изменение и рост формы, что можно назвать непрерывной смертью и непрерывной жизнью, происходящими одновременно. Это действительно стремление к смерти, когда мы отказываемся принять смерть; когда мы хотим придать форме "я" некоторую фиксированную неизменность; когда "я" не чувствует импульса, побуждающего его расти за пределы самого себя; когда оно рассматривает свои пределы как окончательные и действует соответственно. Затем приходит призыв нашего учителя умереть этой смертью; не призыв к уничтожению, но к вечной жизни. Это угасание лампы в утреннем свете; не упразднение солнца. На самом деле он просит нас сознательно осуществить самое сокровенное желание, которое мы имеем в глубинах нашей природы.

В нашем существе есть двойной набор желаний, которые мы должны стремиться привести в гармонию. В области нашей физической природы у нас есть один набор, который мы осознаем всегда. Мы хотим наслаждаться едой и питьем, мы жаждем телесных удовольствий и комфорта. Эти желания эгоцентричны; они озабочены исключительно соответствующими импульсами. Желания нашего неба часто идут вразрез с тем, что может позволить наш желудок.

Но у нас есть другой набор, который является желанием нашей физической системы в целом, о котором мы обычно не подозреваем. Это желание здоровья. Он всегда выполняет свою работу, ремонтируя, внося новые коррективы в случае аварии и умело восстанавливая баланс там, где он нарушен. Это не имеет отношения к исполнению наших сиюминутных телесных желаний, но выходит за рамки настоящего времени. Это принцип нашей физической целостности, он связывает нашу жизнь с ее прошлым и будущим и поддерживает единство ее частей. Тот, кто мудр, знает это и приводит другие свои физические желания в соответствие с этим.

У нас есть более крупное тело, которое является социальным телом. Общество - это организм, у нас, как у частей, есть свои индивидуальные желания. Мы хотим собственного удовольствия и вседозволенности. Мы хотим платить меньше и получать больше, чем кто-либо другой. Это вызывает перепалку и драки. Но в нас есть другое желание, которое совершает свою работу в глубинах социального существа. Это желание благополучия общества. Оно выходит за пределы настоящего и личного. Оно на стороне бесконечного.

Тот, кто мудр, пытается согласовать желания, направленные на самоудовлетворение, с желанием общественного блага, и только так он может реализовать свое высшее "я".

В своем конечном аспекте "я" осознает свою обособленность, и здесь оно безжалостно пытается выделиться больше, чем все остальные. Но в своем бесконечном аспекте оно желает обрести ту гармонию, которая ведет к его совершенству, а не к простому возвеличиванию.

Освобождение нашей физической природы заключается в достижении здоровья, нашего социального бытия - в достижении добродетели, а нашего "я" - в достижении любви. Это последнее Будда описывает как угасание — угасание эгоизма, — которое является функцией любви и которое ведет не к тьме, а к просветлению. Это достижение бодхи, или истинного пробуждения; это раскрытие в нас бесконечной радости светом любви.

Путь нашего "я" проходит через его самость, которая независима, к достижению души, которая гармонична. Эта гармония никогда не может быть достигнута путем принуждения. Таким образом, наша воля в истории своего роста должна прийти через независимость и восстание к окончательному завершению. У нас должна быть возможность негативной формы свободы, которая есть распущенность, прежде чем мы сможем достичь позитивной свободы, которая есть любовь.

Эта негативная свобода, свобода своеволия, может повернуться спиной к своей высшей реализации, но она не может полностью отрезать себя от нее, ибо тогда она потеряет свой собственный смысл. Наше своеволие обладает свободой до определенной степени; оно может знать, что значит сойти с пути, но оно не может продолжать в этом направлении бесконечно. Ибо мы конечны в своей негативной стороне. Мы должны положить конец нашим злодеяниям, нашей карьере раздора. Ибо зло не бесконечно, и раздор не может быть самоцелью. Наша воля обладает свободой для того, чтобы она могла осознать, что ее истинное направление - к добру и любви. Ибо добро и любовь бесконечны, и только в бесконечном возможна совершенная реализация свободы. Таким образом, наша воля может быть свободна не по отношению к ограничениям нашего "я", не там, где это майя и отрицание, а по отношению к безграничному, где есть истина и любовь. Наша свобода не может пойти против своего собственного принципа свободы и все же быть свободной; она не может совершить самоубийство и все же жить. Мы не можем сказать, что у нас должна быть бесконечная свобода сковывать себя, ибо сковывание заканчивает свободу.

Итак, в свободе нашей воли мы имеем тот же дуализм видимости и истины — наше своеволие - это только видимость свободы, а любовь - это истина. Когда мы пытаемся сделать эту видимость независимой от истины, тогда наша попытка приносит несчастье и в конце концов доказывает свою собственную тщетность. Всему присущ этот дуализм майи и сатьям, видимости и истины. Слова - это майя, когда они просто звуки и конечны, они - сатьям, когда они идеи и бесконечны. Наше "я" - это майя, где оно просто индивидуально и ограничено, где оно рассматривает свою отделенность как абсолютную; это сатьям, где оно осознает свою сущность во всеобщем и бесконечном, в высшем "я", в параматмане. Вот что имеет в виду Христос, когда говорит: “Прежде чем был Авраам, Я есмь”. Это вечное Я есмь, которое говорит через Я есмь, находящееся во мне. Индивидуальное "Я есмь" достигает своего совершенного завершения, когда оно осознает свою свободу гармонии в бесконечном "Я есмь". Тогда это мукти, его освобождение от рабства майи, видимости, которое проистекает из авидьи, из невежества; его освобождение в шантам шивам адвайтам, в совершенном покое в истине, в совершенной деятельности в благости и в совершенном союзе в любви.

Не только в нас самих, но и в природе существует эта отделенность от Бога, которая была описана нашими философами как майя, потому что отделенность не существует сама по себе, она не ограничивает бесконечность Бога извне. Это его собственная воля наложила на себя ограничения, точно так же, как шахматист ограничивает свою волю в отношении перемещения шахматных фигур. Игрок охотно вступает в определенные отношения с каждой конкретной фигурой и осознает радость своей власти именно благодаря этим ограничениям. Дело не в том, что он не может передвигать шахматные фигуры так, как ему заблагорассудится, но если он это сделает, то никакой игры быть не может. Если Бог принимает на себя роль всемогущего, тогда его творению приходит конец и его могущество теряет всякий смысл. Чтобы власть была властью, необходимо действовать в определенных пределах. Божья вода должна быть водой, его земля никогда не может быть иной, чем земля. Закон, который сделал их водой и землей, - это его собственный закон, по которому он отделил игру от игрока, ибо в этом заключается радость игрока.

Как пределами закона природа отделена от Бога, так и пределы ее эгоизма отделяют "я" от него. Он добровольно установил границы своей воли и дал нам власть над нашим собственным маленьким миром. Это похоже на то, как отец назначает своему сыну определенное пособие, в пределах которого он волен делать все, что ему нравится. Хотя она остается частью собственности отца, все же он освобождает ее от действия своей собственной воли. Причина этого в том, что воля, которая является волей любви и, следовательно, свободной, может испытывать радость только в союзе с другой свободной волей. Тиран, который должен иметь рабов, смотрит на них как на инструменты своей цели. Именно сознание собственной необходимости заставляет его подавлять в них волю, чтобы обеспечить абсолютную безопасность своих личных интересов. Этот личный интерес не может допустить ни малейшей свободы в других, потому что сам по себе он не свободен. Тиран действительно зависит от своих рабов, и поэтому он пытается сделать их полностью полезными, подчиняя своей собственной воле. Но любящий должен обладать двумя волями для реализации своей любви, потому что завершение любви находится в гармонии, гармонии между свободой и самоотдачей. Таким образом, Божья любовь, из которой наше "я" приняло форму, отделила его от Бога; и именно Божья любовь снова устанавливает примирение и объединяет Бога с нашим "я" через это разделение. Вот почему наше "я" должно проходить через бесконечные обновления. Ибо путь отделенности не может продолжаться вечно. Отделенность - это конечность, в которой она находит свои барьеры, чтобы снова и снова возвращаться к своему бесконечному источнику. Наше "я" должно постоянно сбрасывать свой возраст, неоднократно сбрасывать свои ограничения в забвении и смерти, чтобы осознать свою бессмертную молодость. Его личность должна раз за разом вливаться во вселенную, фактически проходить через нее каждое мгновение, чтобы всегда обновлять свою индивидуальную жизнь. Он должен следовать вечному ритму и на каждом шагу касаться фундаментального единства, и таким образом сохранять свое разделение сбалансированным в красоте и силе.

Игру жизни и смерти мы видим повсюду — это превращение старого в новое. День приходит к нам каждое утро, обнаженный и белый, свежий, как цветок. Но мы знаем, что он старый. Это сам возраст. Это тот самый древний день, который принял новорожденную землю в свои объятия, укрыл ее своей белой мантией света и отправил ее в странствие среди звезд.

Однако ноги его не устали, а глаза не затуманились. Он несет золотой амулет нестареющей вечности, при прикосновении к которому все морщины исчезают со лба творения. В самой сердцевине сердца мира пребывает бессмертная юность. Смерть и разложение отбрасывают на его лицо кратковременные тени и проходят дальше; они не оставляют следов своих шагов — и истина остается свежей и юной.

Этот старый-престарый день нашей земли рождается снова и снова каждое утро. Он возвращается к первоначальному припеву своей музыки. Если бы его шествие было шествием по бесконечной прямой линии, если бы у него не было ужасной паузы погружения в бездонную тьму и повторного перерождения в жизни бесконечного начала, тогда оно постепенно запачкало бы истину своей пылью и распространило бы непрестанную боль по земле своей тяжелой поступью. Тогда каждое мгновение оставляло бы позади свой груз усталости, и дряхлость безраздельно воцарилась бы на своем троне из вечной грязи.

Но каждое утро день возрождается среди только что распустившихся цветов с повторением того же послания и обновлением той же уверенности в том, что смерть умирает вечно, что волны смятения находятся на поверхности и что море спокойствия бездонно. Занавес ночи раздвигается, и появляется истина без единой пылинки на ее одеянии, без морщинки возраста на ее чертах лица.

Мы видим, что тот, кто превыше всего остального, сегодня тот же самый. Каждая нота песни творения исходит из его голоса. Вселенная — это не просто эхо, отражающееся от неба к небу, подобно бездомному страннику, - эхо старой песни, спетой раз и навсегда в смутном начале всего сущего, а затем оставшейся сиротой. Каждое мгновение это исходит из сердца мастера, это вдыхается в его дыхание.

И именно по этой причине он простирается по небу, как мысль, обретающая форму стихотворения, и ему никогда не приходится разбиваться на куски под тяжестью собственного нарастающего веса. Отсюда неожиданность бесконечных вариаций, появление необъяснимого, непрерывная вереница индивидуумов, каждый из которых не имеет аналогов в творении. Как в первый, так и в последний раз, начало никогда не заканчивается — мир вечно стар и вечно нов.

Наше "я" должно знать, что оно должно рождаться заново каждое мгновение своей жизни. Она должна прорваться сквозь все иллюзии, которые покрывают ее своей коркой, чтобы заставить казаться старой, отягощая ее смертью.

Ибо жизнь — это бессмертная молодость, и она ненавидит возраст, который пытается сковать ее движения, возраст, который на самом деле не принадлежит жизни, но следует за ней, как тень за лампой.

Наша жизнь, подобно реке, выходит из берегов не для того, чтобы оказаться запертой ими, а для того, чтобы каждое мгновение заново осознавать, что она бесконечно открывается навстречу морю. Это стихотворение, которое поражает своим метром на каждом шагу не для того, чтобы его заглушали жесткие правила, а для того, чтобы каждое мгновение выражать внутреннюю свободу своей гармонии.

Пограничные стены нашей индивидуальности, с одной стороны, отбрасывают нас назад, в наши пределы, и, таким образом, ведут нас, с другой стороны, к безграничному. Только когда мы пытаемся сделать эти пределы бесконечными, мы впадаем в невозможное противоречие и обречены на жалкий провал.

Это причина, которая приводит к великим революциям в истории человечества. Всякий раз, когда часть, отвергая целое, пытается идти своим собственным путем, мощное притяжение всего дает ей сильный рывок, внезапно останавливает ее и обращает в прах. Всякий раз, когда индивид пытается перекрыть постоянно текущий поток мировой силы и заточить ее в пределах области своего конкретного использования, это приводит к катастрофе. Каким бы могущественным ни был король, он не может поднять свой штандарт или восстать против бесконечного источника силы, которым является единство, и при этом оставаться могущественным.

Было сказано, что неправедностью люди процветают, получают то, чего желают, и торжествуют над своими врагами, но в конце концов они оказываются подрезанными под корень и терпят вымирание. [Примечание: Адхарменайдхате тават тато бахдрани пачйати татах сапатнан джайати самуласту виначйати.] Наши корни должны уходить глубоко во вселенную, если мы хотим достичь величия личности.

Искать этого союза - цель нашего "я". Оно должно низко склонить голову в любви и кротости и занять свою позицию там, где встречаются великие и малые. Она должна выиграть от своей потери и возвыситься от своей капитуляции. Его игры были бы ужасом для ребенка, если бы он не мог вернуться к своей матери, и наша гордость личности стала бы для нас проклятием, если мы не сможем отказаться от нее в любви. Мы должны знать, что только раскрытие Бесконечного является бесконечно новым и вечно прекрасным в нас и придает единственный смысл нашему "я".

РЕАЛИЗАЦИЯ В ЛЮБВИ

Теперь мы подходим к вечной проблеме сосуществования бесконечного и конечного, высшего существа и нашей души. В основе существования лежит величественный парадокс. Мы никогда не сможем обойти это, потому что мы никогда не сможем выйти за рамки проблемы и сопоставить ее с любой другой возможной альтернативой. Но проблема существует только в логике; на самом деле она вообще не представляет для нас никаких трудностей. Рассуждая логически, расстояние между двумя точками, каким бы близким оно ни было, можно назвать бесконечным, потому что оно бесконечно делимо. Но мы пересекаем бесконечность на каждом шагу и каждую секунду встречаемся с вечным. Поэтому некоторые из наших философов говорят, что такой вещи, как конечность, не существует; это всего лишь майя, иллюзия. Реальное - это бесконечное, и только майя, нереальность, является причиной появления конечного. Но слово майя - это просто название, оно не объясняет. Это просто говорит о том, что вместе с истиной возникает видимость, противоположная истине; но как они возникают в одно и то же время, непостижимо.

У нас есть то, что мы называем на санскрите двандва, ряд противоположностей в творении; таких как положительный полюс и отрицательный, центростремительная сила и центробежная, притяжение и отталкивание. Это также простые названия, они не являются объяснениями. Это всего лишь разные способы утверждения того, что мир по своей сути является примирением пар противоположных сил. Эти силы, подобно левой и правой рукам творца, действуют в абсолютной гармонии, но в противоположных направлениях.

Между нашими глазами существует связь гармонии, которая заставляет их действовать в унисон. Точно так же в физическом мире существует нерушимая связь между теплом и холодом, светом и тьмой, движением и покоем, как между басовыми и дискантными нотами фортепиано. Вот почему эти противоположности вносят во вселенную не беспорядок, а гармонию. Если бы творение было всего лишь хаосом, мы должны были бы представить себе, что два противоположных принципа пытаются взять верх друг над другом. Но вселенная не находится на военном положении, произвольном и временном. Здесь мы не находим силы, которая могла бы взбеситься или бесконечно продолжать свой дикий путь, подобно изгнанному преступнику, нарушая всякую гармонию со своим окружением; каждая сила, напротив, должна возвращаться по изогнутой линии к своему равновесию. Волны поднимаются, каждая на свою индивидуальную высоту в кажущемся состоянии безжалостного соперничества, но только до определенного момента; и таким образом мы знаем о великом покое моря, с которым все они связаны и к которому все они должны вернуться в удивительно красивом ритме.

На самом деле, эти колебания, эти взлеты и падения происходят не из-за беспорядочных изгибов разрозненных тел, это ритмичный танец. Ритм никогда не может родиться из случайной борьбы в бою. Его основополагающим принципом должно быть единство, а не противостояние.

Этот принцип единства - тайна из всех тайн. Существование двойственности сразу же вызывает в наших умах вопрос, и мы ищем его решение в Едином. Когда, наконец, мы находим связь между этими двумя понятиями и, таким образом, видим их как единое целое по сути, мы чувствуем, что пришли к истине. И тогда мы высказываем этот самый поразительный из всех парадоксов, что Единое кажется многим, что видимость противоположна истине и все же неразрывно связана с ней.

Довольно любопытно, что есть люди, которые теряют то чувство тайны, которое лежит в основе всех наших удовольствий, когда они обнаруживают единообразие закона среди разнообразия природы. Как будто гравитация не более загадочна, чем падение яблока, как будто эволюция от одной ступени бытия к другой не является чем-то еще более труднообъяснимым, чем последовательность творений. Беда в том, что мы очень часто останавливаемся на таком законе, как если бы это была конечная цель наших поисков, а потом обнаруживаем, что он даже не начинает освобождать наш дух. Это дает удовлетворение только нашему интеллекту, и поскольку это не привлекает все наше существо, это только приглушает в нас чувство бесконечности.

Великое стихотворение, если его проанализировать, представляет собой набор отдельных звуков. Читатель, который постигает смысл, являющийся внутренним посредником, соединяющим эти внешние звуки, обнаруживает совершенный закон, который никогда ни в малейшей степени не нарушается; закон эволюции идей, закон музыки и формы.

Но закон сам по себе является ограничением. Он лишь показывает, что то, что есть, никогда не может быть иначе. Когда человек занят исключительно поиском причинно-следственных связей, его разум поддается тирании закона, спасаясь от тирании фактов. Изучая язык, когда из простых слов мы постигаем законы слов, мы многого достигли. Но если мы остановимся на этом и займемся только чудесами формирования языка, ища скрытую причину всех его кажущихся причуд, мы не достигнем конца, ибо грамматика — это не литература, просодия - это не стихотворение.

Когда мы переходим к литературе, мы обнаруживаем, что, хотя она и соответствует правилам грамматики, она все же приносит радость, это сама свобода. Красота стихотворения подчинена строгим законам, и в то же время оно превосходит их. Законы - это его крылья, они не отягощают его, они несут его к свободе. Его форма - в законе, но его дух - в красоте. Закон - это первый шаг к свободе, а красота - это полное освобождение, которое стоит на пьедестале закона. Красота гармонизирует в себе предел и запредельное, закон и свободу.

В мировой поэме открытие закона ее ритмов, измерение ее расширения и сжатия, движения и паузы, стремление к эволюции форм и характеров являются истинными достижениями ума; но мы не можем останавливаться на достигнутом. Это похоже на железнодорожную станцию; но платформа станции - не наш дом. Только тот достиг окончательной истины, кто знает, что весь мир - это творение радости.

Это наводит меня на мысль, насколько таинственной должна быть связь человеческого сердца с природой. Во внешнем мире деятельности природа имеет один аспект, но в наших сердцах, во внутреннем мире, она представляет совершенно иную картину.

Возьмем— к примеру, цветок растения. Каким бы тонким и изящным он ни выглядел, он создан для того, чтобы сослужить отличную службу, и все его цвета и формы подходят для его работы. Оно должно принести плоды, иначе непрерывность растительной жизни будет нарушена, и вскоре земля превратится в пустыню. Следовательно, цвет и запах цветка предназначены для какой-то цели; как только он оплодотворяется пчелой и наступает время его плодоношения, он сбрасывает свои изысканные лепестки, и жестокая экономия вынуждает его отказаться от своего сладкого аромата. У него нет времени выставлять напоказ свои наряды, поскольку он занят сверх всякой меры. Если смотреть со стороны, необходимость кажется единственным фактором в природе, ради которого все работает и движется. Там почка развивается в цветок, цветок - в плод, плод - в семя, семя снова в новое растение и так далее, цепочка активности продолжается непрерывно. Если возникнет какое-либо беспокойство или препятствие, никакое оправдание не будет принято, и несчастная вещь, таким образом, застрявшая в своем движении, сразу же будет помечена как отвергнутая и будет обречена на поспешную смерть и исчезновение. В великой канцелярии природы есть бесчисленные отделы, где ведется бесконечная работа, и прекрасный цветок, который вы видите там, ярко разодетый и благоухающий, как денди, ни в коем случае не является тем, чем кажется, скорее он подобен рабочему, трудящемуся на солнце и под дождем, который должен представить четкий отчет о своей работе и у которого нет передышки, чтобы насладиться игривой резвостью.

Но когда этот же цветок попадает в сердца мужчин, его аспект деловой практичности исчезает, и он становится самим символом досуга и отдохновения. Тот же объект, который является воплощением бесконечной деятельности снаружи, является совершенным выражением красоты и покоя внутри.

Наука предупреждает нас, что мы ошибаемся, что назначение цветка - это не что иное, как внешнее проявление, и что отношение красоты и сладости, которое, как мы думаем, он несет к нам, создано нами самими, безвозмездно и воображаемо.

Но наше сердце отвечает, что мы ни в малейшей степени не ошибаемся. В сфере природы цветок несет с собой сертификат, который рекомендует его как обладающего огромными способностями к выполнению полезной работы, но когда он стучится в дверь наших сердец, он приносит с собой совершенно иное рекомендательное письмо. Красота становится ее единственным достоинством. В одном месте она приходит как рабыня, а в другом - как свободная вещь. Как же тогда мы должны отдавать должное ее первой рекомендации и не верить второй? То, что цветок получил свое существование в непрерывной цепи причинности, несомненно, верно; но это внешняя истина. Внутренняя истина такова: Воистину, из вечной радости рождаются все объекты. [Footnote: Ānandādhyēva khalvimāni bhūtāni jāyantē.]

Следовательно, цветок выполняет не единственную функцию в природе, у него есть еще одна важная функция, которую нужно выполнять в сознании человека. И что же это за функция? По природе своей это работа слуги, который должен появиться в назначенное время, но в сердце человека он приходит как посланец от Короля. В "Рамаяне", когда Сита, насильно разлученная со своим мужем, оплакивала свою злую судьбу в золотом дворце Раваны, ее встретил гонец, который принес с собой кольцо самого ее возлюбленного Рамачандры. Сам вид этого убедил Ситу в правдивости принесенной им вести. Она сразу же успокоилась, что он действительно исходил от ее любимого человека, который не забыл ее и был рядом, чтобы спасти.

Таким вестником является цветок от нашего великого возлюбленного. Окруженные пышностью и зрелищем мирского, которые могут быть связаны с золотым городом Раваны, мы все еще живем в изгнании, в то время как дерзкий дух мирского процветания искушает нас соблазнами и объявляет нас своей невестой. Тем временем цветок приходит с посланием с другого берега и шепчет нам на ухо: “Я пришел. Он послал меня. Я посланник прекрасного, тот, чья душа - блаженство любви. Он перебросил мост через этот остров изоляции, и он не забыл тебя, и спасет тебя даже сейчас. Он привлечет тебя к себе и сделает своей собственностью. Эта иллюзия не удержит тебя в рабстве вечно”.

Если нам случится тогда проснуться, мы спросим его: “Как нам узнать, что ты действительно пришел от него?” Посланник говорит: “Смотри! У меня есть это кольцо от него. Как прекрасны его оттенки и очарование!”

Ах, несомненно, это его — более того, это наше обручальное кольцо. Теперь все остальное уходит в небытие, только этот сладкий символ прикосновения вечной любви наполняет нас глубокой тоской. Мы осознаем, что золотой дворец, в котором мы находимся, не имеет к нам никакого отношения — наше освобождение находится вне его, — и там наша любовь приносит свои плоды, а наша жизнь - свою полноту.

То, что для пчелы в природе является просто цветом и запахом, а также отметинами или пятнышками, указывающими верный путь к меду, для человеческого сердца является красотой и радостью, не стесненными необходимостью. Они приносят в сердце любовное письмо, написанное разноцветными чернилами.

Поэтому я говорил вам, что какой бы занятой ни была наша активная натура внешне, у нее есть тайная комната в сердце, куда она приходит и уходит свободно, без какого бы то ни было умысла. Там огонь ее мастерской превращается в праздничные светильники, шум ее фабрики слышен как музыка. Железная цепь причин и следствий тяжело звучит снаружи, в природе, но в человеческом сердце ее беспримесный восторг, кажется, звучит, так сказать, подобно золотым струнам арфы.

Действительно, кажется удивительным, что природа обладает этими двумя аспектами в одно и то же время, и такими противоположными — один из них - рабство, а другой - свобода. В одной и той же форме, звуке, цвете и вкусе слышны две противоположные ноты: одна - необходимости, другая - радости. Внешне природа занята и беспокойна, внутри она сама тишина и покой. С одной стороны, у нее тяжелый труд, а с другой - досуг. Вы видите ее зависимость, только когда смотрите на нее извне, но в ее сердце - безграничная красота.

Наш провидец говорит: “От радости рождаются все создания, радостью они поддерживаются, к радости они продвигаются и в радость они входят”.

Не то чтобы он игнорировал закон или что его созерцание этой бесконечной радости порождено опьянением, вызванным потворством абстрактным мыслям. Он полностью признает неумолимые законы природы и говорит: “Огонь горит из страха перед ним (то есть по его закону); солнце светит из страха перед ним; и из страха перед ним ветер, облака и смерть выполняют свои обязанности”. Это царство железных правил, готовых наказать за малейший проступок. И все же поэт поет радостную песню: “От радости рождаются все создания, радостью они поддерживаются, к радости они продвигаются, и в радость они входят”.

Бессмертное существо проявляет себя в форме радости. [Примечание: Анандарупамамритам яд вибхати.] Его проявление в творении происходит из полноты его радости. Природа этой изобильной радости заключается в том, чтобы реализовать себя в форме, которая является законом. Бесформенная радость должна творить, должна воплощаться в формы. Радость певца выражается в форме песни, радость поэта - в форме стихотворения. Человек в своей роли творца постоянно создает формы, и они возникают из его безграничной радости.

Эта радость, другое название которой - любовь, по самой своей природе должна обладать двойственностью для своей реализации. Когда певец получает вдохновение, он раздваивает себя; внутри него есть его второе "я" в качестве слушателя, а внешняя аудитория - всего лишь продолжение этого его другого "я". Любящий ищет свое второе "я" в своей возлюбленной. Именно радость создает это разделение, чтобы реализовать себя через препятствия единения.

Амритам, бессмертное блаженство, разделил себя на две части. Наша душа - это любимый человек, это его второе "я". Мы разделены; но если бы это разделение было абсолютным, тогда в этом мире царили бы абсолютное несчастье и безграничное зло. Тогда, идя от неправды, мы никогда не смогли бы достичь истины, а от греха мы никогда не смогли бы надеяться достичь чистоты сердца; тогда все противоположности навсегда остались бы противоположностями, и мы никогда не смогли бы найти средство, с помощью которого наши различия могли бы когда-либо встретиться. Тогда у нас не было бы ни языка, ни понимания, ни единения сердец, ни сотрудничества в жизни. Но, напротив, мы обнаруживаем, что разделенность объектов находится в изменчивом состоянии. Даже их индивидуальности меняются, они встречаются и сливаются друг с другом, пока сама наука не превращается в метафизику, материя не теряет своих границ, а определение жизни не становится все более и более неопределенным.

Да, наша индивидуальная душа была отделена от высшей души, но это произошло не из-за отчуждения, а из-за полноты любви. Именно по этой причине неправда, страдания и зло не стоят на месте; человеческая душа может бросить им вызов, может преодолеть их, более того, может полностью преобразовать их в новую силу и красоту.

Певец переводит свою песню в пение, свою радость - в формы, а слушатель должен перевести обратно пение в изначальную радость; тогда общение между певцом и слушателем будет полным. Бесконечная радость проявляется во множестве форм, принимая на себя оковы закона, и мы выполняем свое предназначение, когда возвращаемся от форм к радости, от закона к любви, когда мы развязываем узел конечного и возвращаемся к бесконечному.

Человеческая душа находится в своем путешествии от закона к любви, от дисциплины к освобождению, от морального плана к духовному. Будда проповедовал дисциплину самоограничения и нравственной жизни; это полное принятие закона. Но это подчинение закону не может быть самоцелью; полностью овладевая им, мы приобретаем средства выхода за его пределы. Это возвращение к Брахме, к бесконечной любви, которая проявляется через конечные формы закона. Будда называет это Брахма-вихара, радостью жизни в Брахме. Тот, кто хочет достичь этой стадии, согласно Будде, “не должен никого обманывать, ни к кому не питать ненависти и никогда не желать причинять вред гневом. Он должен испытывать безмерную любовь ко всем созданиям, как мать к своему единственному ребенку, которого она защищает ценой собственной жизни. Вверху, внизу и повсюду вокруг себя он должен распространять свою любовь, которая не имеет границ и препятствий и которая свободна от всякой жестокости и антагонизма. Стоя, сидя, гуляя, лежа, пока он не заснет, он должен сохранять свой ум активным в этом упражнении всеобщей доброй воли”.

Недостаток любви - это степень бессердечия, ибо любовь - это совершенство сознания. Мы не любим, потому что не понимаем, или, скорее, мы не понимаем, потому что не любим. Ибо любовь - это высший смысл всего, что нас окружает. Это не просто чувство; это истина; это радость, которая лежит в основе всего творения. Это белый свет чистого сознания, который исходит от Брахмы. Итак, чтобы быть едиными с этим сарванубхухом, этим всечувствующим существом, которое находится во внешнем небе, а также в нашей внутренней душе, мы должны достичь той вершины сознания, которая есть любовь: кто мог бы дышать или двигаться, если бы небо не было наполнено радостью, любовью? [Footnote: Ko hyēvānyāt kah prānyāt yadēsha ākāça ānandō na syāt.] Именно через возвышение нашего сознания до любви и распространение его по всему миру мы можем достичь Брахма-вихары, приобщения к этой бесконечной радости.

Любовь спонтанно дарит себя в виде бесконечных даров. Но эти дары теряют свое полное значение, если через них мы не достигаем той любви, которая является дающим. Для этого мы должны иметь любовь в своем собственном сердце. Тот, в ком нет любви, оценивает дары своего возлюбленного только в соответствии с их полезностью. Но полезность временна и частична. Это никогда не может занять все наше существо; полезное касается нас только в тот момент, когда у нас возникает какая-то потребность. Когда потребность удовлетворена, полезность становится бременем, если она все еще сохраняется. С другой стороны, простой знак имеет для нас постоянную ценность, когда в нашем сердце есть любовь. Поскольку он не предназначен для какого-либо специального использования. Это самоцель; это для всего нашего существа и поэтому никогда не может нас утомить.

Вопрос в том, каким образом мы принимаем этот мир, который является совершенным даром радости? Смогли ли мы принять это в свое сердце, где бережно храним вещи, имеющие для нас бессмертную ценность? Мы отчаянно заняты использованием сил Вселенной, чтобы получать все больше и больше власти; мы питаемся и одеваемся из ее запасов, мы боремся за ее богатства, и это становится для нас полем ожесточенной конкуренции. Но были ли мы рождены для этого, чтобы распространить наши права собственности на этот мир и сделать из него товар, пользующийся спросом? Когда весь наш разум сосредоточен только на использовании этого мира, он теряет для нас свою истинную ценность. Мы обесцениваем ее своими низменными желаниями; и поэтому до конца наших дней мы только пытаемся питаться ею и упускаем ее истину, точно жадный ребенок, который вырывает страницы из драгоценной книги и пытается их проглотить.

В странах, где распространен каннибализм, человек смотрит на человека как на свою пищу. В такой стране цивилизация никогда не сможет процветать, ибо там человек теряет свою высшую ценность и становится действительно обычным человеком. Но есть и другие виды каннибализма, возможно, не такие грубые, но не менее отвратительные, за которыми не нужно далеко ходить. В странах, стоящих на более высокой ступени цивилизации, мы иногда обнаруживаем, что на человека смотрят просто как на тело, и его покупают и продают на рынке только по цене его плоти. И иногда он получает свою единственную ценность в том, чтобы быть полезным; из него делают машину, и человек с деньгами торгует на него, чтобы получить для него больше денег. Таким образом, наша похоть, наша жадность, наша любовь к комфорту приводят к тому, что человек обесценивается до самой низкой его ценности. Это самообман в больших масштабах. Наши желания закрывают нам глаза на истину, которая есть в человеке, и это величайшее зло, причиненное нами самими нашей собственной душе. Это притупляет наше сознание и является всего лишь постепенным методом духовного самоубийства. Это вызывает уродливые язвы на теле цивилизации, порождает ее лачуги и публичные дома, ее мстительные уголовные кодексы, ее жестокие тюремные системы, ее организованный метод эксплуатации чужих рас до такой степени, что наносит им постоянный вред, лишая их дисциплины самоуправления и средств самообороны.

Конечно, человек полезен человеку, потому что его тело - это чудесная машина, а его разум - орган удивительной эффективности. Но он также является духом, и этот дух по-настоящему познается только через любовь. Когда мы определяем человека по рыночной стоимости услуги, которую мы можем от него ожидать, мы знаем его несовершенно. При таком ограниченном знании о нем нам становится легко быть несправедливыми к нему и тешить себя чувствами триумфального самовосхваления, когда из-за какого-то жестокого преимущества с нашей стороны мы можем получить от него гораздо больше, чем за это заплатили. Но когда мы познаем его как дух, мы познаем его как своего собственного. Мы сразу чувствуем, что жестокость по отношению к нему - это жестокость по отношению к самим себе, принижать его - значит красть у нашей собственной человечности, и, стремясь использовать его исключительно для личной выгоды, мы просто получаем в деньгах или комфорте то, за что платим правдой.

Однажды я плыл на лодке по Гангу. Был прекрасный осенний вечер. Солнце только что село; тишина неба была до краев наполнена невыразимым покоем и красотой. Бескрайняя водная гладь была без единой ряби, отражая все меняющиеся оттенки закатного сияния. Мили и мили пустынной песчаной отмели были похожи на огромную земноводную рептилию какой-то допотопной эпохи, чешуя которой переливалась яркими красками. Когда наша лодка бесшумно скользила мимо обрывистого берега реки, изрытого гнездами колонии птиц, внезапно на поверхность воды выпрыгнула большая рыба и затем исчезла, отразив на своей исчезающей фигуре все цвета вечернего неба. Он на мгновение отодвинул в сторону многоцветный экран, за которым находился безмолвный мир, полный радости жизни. Он поднялся из глубин своего таинственного жилища прекрасным танцевальным движением и добавил свою собственную музыку к безмолвной симфонии угасающего дня. Я почувствовал себя так, словно получил дружеское приветствие из чужого мира на его родном языке, и это тронуло мое сердце вспышкой радости. И вдруг человек, стоявший у руля, воскликнул с явной ноткой сожаления: “Ах, какая большая рыба!” Перед его взором сразу же возникла картина пойманной рыбы, приготовленной ему на ужин. Он мог смотреть на рыбу только через свое желание и, таким образом, упустил всю правду о ее существовании. Но человек не совсем животное. Он стремится к духовному видению, которое является видением всей истины. Это доставляет ему высочайшее наслаждение, потому что раскрывает ему глубочайшую гармонию, которая существует между ним и его окружением. Именно наши желания ограничивают возможности нашей самореализации, препятствуют расширению нашего сознания и порождают грех, который является самым внутренним барьером, отделяющим нас от нашего Бога, порождающим разобщенность и высокомерие исключительности. Ибо грех - это не одно простое действие, но это жизненная позиция, которая принимает как должное, что наша цель конечна, что наше "я" является высшей истиной и что по сути мы не все едины, но существуем каждый для своего отдельного индивидуального существования.

Поэтому я повторяю, что мы никогда не сможем иметь истинного представления о человеке, если у нас не будет любви к нему. Цивилизацию следует оценивать не по количеству развитой ею мощи, а по тому, насколько она развилась и нашла выражение в своих законах и институтах любви к человечеству. Первый и последний вопрос, на который она должна ответить, заключается в том, признает ли она человека скорее как дух, чем как машину, и в какой степени? Всякий раз, когда какая-либо древняя цивилизация приходила в упадок и умирала, это происходило из-за причин, которые порождали черствость сердец и вели к обесцениванию человека; когда государство или какая-либо могущественная группа людей начинали смотреть на людей как на простой инструмент своей власти; когда, принуждая более слабые расы к рабству и пытаясь подавить их всеми средствами, человек наносил удар по основанию своего величия, своей любви к свободе и честной игре. Цивилизация никогда не сможет существовать на каннибализме в любой форме. Ибо только любовь и справедливость могут питать то, что единственно истинно для человека.

Как с человеком, так и с этой вселенной. Когда мы смотрим на мир сквозь завесу наших желаний, мы делаем его маленьким и узким и не в состоянии воспринять его полную истину. Конечно, очевидно, что мир служит нам и удовлетворяет наши потребности, но наше отношение к нему на этом не заканчивается. Мы связаны с ним более глубокими и верными узами, чем узы необходимости. Наша душа тянется к нему; наша любовь к жизни на самом деле является нашим желанием продолжать наши отношения с этим великим миром. Эти отношения основаны на любви. Мы рады, что находимся в нем; мы привязаны к нему бесчисленными нитями, которые тянутся от этой земли к звездам. Человек глупо пытается доказать свое превосходство, воображая свою радикальную отделенность от того, что он называет своим физическим миром, который в своем слепом фанатизме он иногда доходит до того, что полностью игнорирует, считая его своим злейшим врагом. Однако чем больше прогрессирует его познание, тем труднее человеку установить эту отделенность, и все воображаемые границы, которые он установил вокруг себя, исчезают одна за другой. Каждый раз, когда мы теряем некоторые из наших знаков абсолютного отличия, которыми мы наделили нашу человечность правом держаться особняком от своего окружения, это вызывает у нас шок унижения. Но мы должны с этим смириться. Если мы ставим свою гордыню на путь нашей самореализации, чтобы создавать разделения и разобщенность, то рано или поздно она должна попасть под колеса истины и превратиться в пыль. Нет, мы не обременены каким-то чудовищным превосходством, бессмысленным в своей исключительной внезапности. Для нас было бы крайне унизительно жить в мире, неизмеримо уступающем нам по качеству души, точно так же, как было бы отвратительно и унизительно быть окруженными и обслуживаемыми множеством рабов днем и ночью, от рождения до момента смерти. Напротив, этот мир - наш соперник, более того, мы едины с ним.

Благодаря нашему научному прогрессу целостность мира и наше единство с ним становятся более ясными для нашего разума. Когда это восприятие совершенства единства становится не просто интеллектуальным, когда оно раскрывает все наше существо в сияющее сознание всего, тогда оно становится лучезарной радостью, всепроникающей любовью. Наш дух находит свое большее "я" во всем мире и наполняется абсолютной уверенностью в том, что он бессмертен. Оно умирает сотни раз в своих огораживаниях от "я"; ибо отделенность обречена на смерть, ее нельзя сделать вечной. Но оно никогда не может умереть там, где оно едино со всем, ибо там есть его истина, его радость. Когда человек чувствует ритмичную пульсацию душевной жизни всего мира в своей собственной душе, тогда он свободен. Затем он вступает в тайное сватовство, которое происходит между этой прекрасной невестой-миром, покрытой вуалью многоцветной конечности, и параматмамом, женихом, облаченным в свою безупречную белизну. Тогда он знает, что является участником этого великолепного праздника любви и почетным гостем на празднике бессмертия. Тогда он понимает смысл слов поэта-провидца, который поет: “Из любви рождается мир, любовью он поддерживается, к любви он движется и в любовь входит”.

В любви все противоречия существования сливаются воедино и теряются. Только в любви единство и двойственность не противоречат друг другу. Любовь должна быть единой и двоякой одновременно.

Только любовь - это движение и покой в одном. Наше сердце всегда меняет свое место, пока не найдет любовь, и тогда оно обретает покой. Но этот покой сам по себе является интенсивной формой деятельности, когда полное спокойствие и неиссякаемая энергия встречаются в одной точке любви.

В love потери и приобретения согласованы. В балансовом отчете кредитные и дебетовые счета указаны в одной колонке, а подарки добавляются к доходам. На этом чудесном празднике творения, на этой великой церемонии самопожертвования Бога любящий постоянно жертвует собой, чтобы обрести себя в любви. Действительно, любовь - это то, что объединяет и неразрывно связывает как акт оставления, так и акт получения.

В любви на одном из ее полюсов вы обнаруживаете личное, а на другом - безличное. В одном случае вы имеете положительное утверждение — вот он я; в другом - столь же сильное отрицание — меня нет. Что такое любовь без этого эго? И опять же, как может быть возможна любовь только с этим эго?

В любви рабство и освобождение не противоречат друг другу. Ибо любовь наиболее свободна и в то же время наиболее ограниченна. Если бы Бог был абсолютно свободен, не было бы творения. Бесконечное существо приняло на себя тайну конечности. И в том, кто есть любовь, конечное и бесконечное становятся единым целым.

Точно так же, когда мы говорим об относительных ценностях свободы и несвободы, это становится просто игрой слов. Дело не в том, что мы желаем только свободы, мы также хотим рабства. Высокая функция любви состоит в том, чтобы приветствовать все ограничения и выходить за их пределы. Ибо нет ничего более независимого, чем любовь, и где еще, опять же, мы найдем столько зависимости? В любви рабство столь же великолепно, как и свобода.

Религия вайшнавов смело заявляет, что Бог связал себя с человеком, и в этом заключается величайшая слава человеческого существования. Очарованный чудесным ритмом конечного, он сковывает себя на каждом шагу и таким образом выражает свою любовь в музыке, в своих самых совершенных по красоте стихах. Красота - это его ухаживание за нашим сердцем; у нее не может быть другой цели. Это повсюду говорит нам о том, что демонстрация силы не является высшим смыслом творения; везде, где есть немного цвета, нотка песни, изящество формы, раздается призыв к нашей любви. Голод заставляет нас повиноваться его приказам, но голод - это не последнее слово для человека. Были люди, которые сознательно пренебрегали его заповедями, чтобы показать, что человеческая душа не должна подчиняться давлению желаний и угрозе боли. На самом деле, чтобы жить жизнью человека, мы должны каждый день сопротивляться ее требованиям, как наименьшие из нас, так и величайшие. Но, с другой стороны, в мире есть красота, которая никогда не оскорбляет нашу свободу, никогда не поднимает даже мизинца, чтобы заставить нас признать ее суверенитет. Мы можем абсолютно игнорировать это и не понести за это никакого наказания. Это призыв к нам, но не приказ. Он ищет в нас любви, а любовь никогда не может быть достигнута принуждением. На самом деле принуждение - это не последнее обращение к человеку, но радость - это так. Любая радость есть везде; она в зеленом покрове травы на земле; в синей безмятежности неба; в безрассудном изобилии весны; в суровом воздержании серой зимы; в живой плоти, которая оживляет наше тело; в совершенной осанке человеческой фигуры, благородной и прямой; в жизни; в применении всех наших сил; в приобретении знаний; в борьбе со злом; в смерти за достижения, которыми мы никогда не сможем поделиться. Радость присутствует повсюду; она излишня; более того, она очень часто противоречит самым безапелляционным требованиям необходимости. Она существует для того, чтобы показать, что узы закона могут быть объяснены только любовью; они подобны телу и душе. Радость - это осознание истины единства, единства нашей души с миром и мировой души с высшим любящим.

РЕАЛИЗАЦИЯ В ДЕЙСТВИИ

Только те, кто познал, что радость выражается через закон, научились выходить за пределы закона. Не то чтобы узы закона перестали для них существовать, но эти узы стали для них воплощением свободы. Освобожденная душа наслаждается принятием уз и не стремится уклониться ни от одного из них, ибо в каждом она чувствует проявление бесконечной энергии, радость которой заключается в созидании.

На самом деле, там, где нет оков, где царит безумие распущенности, душа перестает быть свободной. В этом его боль, в этом его отделение от бесконечности, его агония греха. Всякий раз, когда по зову искушения душа освобождается от уз закона, тогда, подобно ребенку, лишенному поддержки материнских рук, она кричит: "Не бей меня!" [Footnote: Mā mā himsīh.] “Свяжи меня, - молится он, - о, свяжи меня узами твоего закона; свяжи меня внутри и снаружи; держи меня крепко; позволь мне в объятиях твоего закона быть связанным вместе с твоей радостью; защити меня своей крепкой хваткой от смертельной распущенности греха”.

Как некоторые, руководствуясь идеей, что закон противоположен радости, ошибочно принимают опьянение за радость, так и в нашей стране многие считают, что действие противоречит свободе. Они думают, что активность на материальном плане ограничивает свободный дух души. Но мы должны помнить, что как радость выражается в законе, так и душа обретает свою свободу в действии. Именно потому, что радость не может найти выражения только в себе, она желает закона, который находится вовне. Точно так же именно потому, что душа не может найти свободу внутри себя, она хочет внешнего действия. Душа человека постоянно освобождается от своих собственных оков благодаря своей активности; если бы это было иначе, она не смогла бы выполнять никакой добровольной работы.

Чем больше человек действует и претворяет в жизнь то, что было скрыто в нем, тем ближе он приближает далекое, Которому Еще предстоит быть. В этой актуализации человек постоянно проявляет себя все более и более отчетливо и ясно видит себя во все новых и новых аспектах в разгар своей разнообразной деятельности, в государстве, в обществе. Это видение ведет к свободе.

Свобода не во тьме и не в неопределенности. Нет более страшного рабства, чем невежество. Именно для того, чтобы вырваться из этой тьмы, семя борется за то, чтобы прорасти, бутон - за то, чтобы распуститься. Именно для того, чтобы избавиться от этой оболочки расплывчатости, идеи в нашем уме постоянно ищут возможности обрести внешнюю форму. Точно так же наша душа, чтобы освободиться от тумана расплывчатости и выйти на простор, постоянно создает для себя новые поля деятельности и занята изобретением новых форм деятельности, даже таких, которые не нужны для целей ее земной жизни. И почему? Потому что оно хочет свободы. Оно хочет увидеть себя, реализовать себя.

Когда человек вырубает чумные джунгли и разбивает себе сад, красота, которую он таким образом освобождает из-за ограды уродства, - это красота его собственной души: не дав ей этой свободы снаружи, он не может сделать ее свободной внутри. Когда он насаждает закон и порядок посреди своенравного общества, благо, которое он освобождает от препятствий зла, - это доброта его собственной души: не став таким образом свободной снаружи, она не сможет обрести свободу внутри. Таким образом, человек постоянно занят высвобождением в действии своих сил, своей красоты, своей доброты, самой своей души. И чем больше он преуспевает в этом, тем более великим он видит себя, тем шире становится поле его познания самого себя.

В Упанишаде говорится: "Только в разгар деятельности ты пожелаешь прожить сто лет". [Footnote: Kurvannēvēha karmāni jijīvishet çatam samāh.] Это высказывание тех, кто в полной мере вкусил радости души. Те, кто полностью осознал душу, никогда не говорили скорбным тоном о печальности жизни или о рабстве действия. Они не похожи на слабенький цветок, у которого стебель настолько легкий, что он опадает, не успев распуститься. Они цепляются за жизнь изо всех сил и говорят: “Мы никогда не отпустим ее, пока плод не созреет”. Они желают в своей радости энергично выражать себя в своей жизни и в своей работе. Боль и печаль не пугают их, они не падают в прах под тяжестью собственного сердца. С высоко поднятой головой героя-победителя они шагают по жизни, видя самих себя и проявляя себя во все возрастающем блеске души как в радостях, так и в печалях. Радость их жизни идет в ногу с радостью той энергии, которая играет в созидание и разрушение по всей вселенной. Радость солнечного света, радость свободного воздуха, смешиваясь с радостью их жизни, создают единую сладостную гармонию, царящую внутри и снаружи. Это они говорят: "В разгар одинокой деятельности ты пожелаешь прожить сто лет".

Эта радость жизни, эта радость работы в человеке абсолютно истинна. Бесполезно говорить, что это наше заблуждение; что пока мы не отбросим его, мы не сможем вступить на путь самореализации. Попытка осознания бесконечного отдельно от мира действий никогда не принесет ни малейшей пользы.

Это неправда, что человек действует по принуждению. Если с одной стороны есть принуждение, с другой - есть удовольствие; с одной стороны, желание побуждает к действию, с другой - оно приводит к своему естественному осуществлению. Вот почему по мере развития цивилизации человек увеличивает свои обязательства и объем работы, которую он добровольно создает для себя. Следовало бы подумать, что природа дала ему вполне достаточно дел, чтобы занять его, на самом деле она загоняла его до смерти ударами плети голода и жажды, но нет. Человек не считает этого достаточным; он не может довольствоваться только выполнением работы, которую природа предписывает ему вместе с птицами и зверями. Его потребности должны превосходить все, даже в активности. Ни одно существо не должно работать так усердно, как человек; оно было вынуждено создать для себя обширное поле деятельности в обществе; и на этом поле он участвует во всех постройках и разрушениях, создает и отменяет законы, нагромождает кучи материала и непрестанно думает, ищет и страдает. На этом поприще он сражался в своих самых могущественных битвах, постоянно обретал новую жизнь, делал смерть славной и, отнюдь не уклоняясь от неприятностей, охотно и постоянно брал на себя бремя новых неприятностей. Он открыл истину о том, что он неполон в клетке своего непосредственного окружения, что он больше, чем его настоящее, и что, хотя неподвижное стояние на одном месте может быть утешительным, остановка жизни разрушает его истинную функцию и истинную цель его существования.

Этот махати винаштих — это великое разрушение, которое он не может вынести, и поэтому он трудится и страдает, чтобы обрести высоту, превзойдя свое настоящее, чтобы стать тем, кем он еще не является. В этом труде заключается слава человека, и именно потому, что он знает это, он не стремится ограничить поле своей деятельности, но постоянно занят расширением границ. Иногда он заходит так далеко, что его работа теряет смысл, а его метания туда-сюда создают страшные водовороты вокруг разных центров — водовороты личных интересов, гордости властью. И все же, пока сила течения не утрачена, страха нет; препятствия и мертвые накопления его деятельности рассеиваются и уносятся прочь; импульс исправляет свои собственные ошибки. Только когда душа спит в застое, ее враги обретают непреодолимую силу, и эти препятствия становятся слишком непреодолимыми, чтобы с ними можно было бороться. Поэтому наши учителя предупреждали нас, что для того, чтобы работать, мы должны жить, чтобы жить, мы должны работать; что жизнь и деятельность неразрывно связаны.

Для жизни очень характерно, что она не завершена внутри себя; она должна выйти наружу. Ее истина - в взаимодействии внутреннего и внешнего. Чтобы жить, тело должно поддерживать свои различные отношения с внешним светом и воздухом — не только для того, чтобы набираться жизненной силы, но и для того, чтобы проявлять ее. Подумайте, насколько полно тело занято своей собственной внутренней деятельностью; его сердцебиение не должно прекращаться ни на секунду, его желудок, его мозг должны работать непрерывно. Однако этого недостаточно; тело все это время внешне неспокойно. Его жизнь ведет его к бесконечному танцу работы и игр снаружи; он не может быть удовлетворен круговоротом своей внутренней экономики и находит удовлетворение только во внешних экскурсиях.

То же самое и с душой. Она не может жить своими собственными внутренними чувствами и представлениями. Оно всегда нуждается во внешних объектах; не только для того, чтобы питать свое внутреннее сознание, но и для того, чтобы применять себя в действии, не только получать, но и отдавать.

Истинная правда в том, что мы не сможем жить, если разделим Того, кто есть сама истина, на две части. Мы должны пребывать в нем как внутри, так и снаружи. В каком бы аспекте мы ни отрицали его, мы обманываем себя и несем убытки. Брахма не покинул меня, позволь мне не покидать Брахму. [Footnote: Māham brahma nirākuryyām mā mā brahma nirākarōt.] Если мы скажем, что осознали бы Его только в самоанализе и оставили бы его вне нашей внешней деятельности, что мы наслаждались бы им благодаря любви в нашем сердце, но не поклонялись бы ему посредством внешнего служения; или если мы скажем обратное и перевесим себя на одну сторону на пути наших жизненных поисков, мы одинаково будем шататься к своему падению.

На великом западном континенте мы видим, что душа человека в основном озабочена расширением себя вовне; открытое поле для проявления силы - это ее поле. Его пристрастие полностью относится к миру расширения, и он оставил бы в стороне — нет, едва ли поверил бы в это — ту область внутреннего сознания, которая является областью реализации. Она зашла в этом так далеко, что совершенство исполнения, кажется, не существует для нее нигде. Ее наука всегда говорила о нескончаемой эволюции мира. Его метафизика теперь начала говорить об эволюции самого Бога. Они не признают, что он есть; они хотели бы, чтобы он также становился.

Они не в состоянии осознать, что, хотя бесконечное всегда больше любого установленного предела, оно также полно; что, с одной стороны, Брахма развивается, с другой - он совершенен; что в одном аспекте он суть, в другом — проявление - и то, и другое одновременно, как песня и акт пения. Это все равно что игнорировать сознание певца и говорить, что происходит только пение, что песни нет. Несомненно, мы непосредственно осознаем только пение и никогда ни в какой момент не осознаем песню в целом; но разве мы не знаем все время, что законченная песня находится в душе певца?

Именно из-за этой настойчивости в действии и становлении мы воспринимаем на западе опьянение властью. Эти люди, похоже, твердо решили все разграбить и захватить силой. Они всегда будут упрямо делать и никогда не будут сделаны — они не позволят смерти занять ее естественное место в схеме вещей — они не знают красоты завершения.

В нашей стране опасность исходит с противоположной стороны. Мы пристрастны к внутреннему миру. Мы бы с презрением отказались от поля силы и расширения. Мы хотели бы осознать Брахму в посредничестве только в его аспекте полноты, мы решили не видеть его в коммерции вселенной в его аспекте эволюции. Вот почему в наших искателях мы так часто обнаруживаем опьянение духа и его последующую деградацию. Их вера не признает никаких уз закона, их воображение витает без ограничений, их поведение пренебрегает каким-либо объяснением разума. Их интеллект в своих тщетных попытках увидеть Брахму неотделимым от его творения работает совершенно иссушенно, а их сердце, стремящееся ограничить его своими собственными излияниями, теряет сознание в пьяном экстазе эмоций. Они даже не удержались в пределах досягаемости какого-либо стандарта, с помощью которого они могли бы измерить потерю силы и характера, которую терпит мужество, игнорируя таким образом узы закона и требования действий во внешней вселенной.

Но истинная духовность, как учат наши священные знания, заключается в спокойном уравновешивании силы, в соотношении внутреннего и внешнего. У истины есть свой закон, у нее есть своя радость. С одной стороны поется Бхаядасьягнистапати [Примечание: “Из страха перед ним горит огонь” и т.д.], с другой - Анандадхьева халвимани бхутани джайанте. [Примечание: “Из радости рождаются все сотворенные вещи” и т.д.] Свободы невозможно достичь без подчинения закону, ибо Брахма в одном аспекте связан своей истиной, в другом свободен в своей радости.

Что касается нас самих, то только когда мы полностью подчиняемся узам истины, мы в полной мере обретаем радость свободы. И как? Как и струна, которая привязана к арфе. Когда арфа по-настоящему натянута, когда нет ни малейшей слабости в прочности связи, только тогда возникает музыка; и струна, превосходящая саму себя в своей мелодии, обретает в каждом аккорде свою истинную свободу. Именно потому, что он связан такими жесткими правилами, с одной стороны, он может найти такой диапазон свободы в музыке, с другой. Хотя струна не была настоящей, она действительно была просто привязана; но ослабление ее пут не было бы путем к свободе, которой она может полностью достичь, только будучи связанной все туже и туже, пока не достигнет истинной высоты.

Басовые и дискантные струны нашего долга являются узами лишь до тех пор, пока мы не можем поддерживать их непоколебимо настроенными в соответствии с законом истины; и мы не можем называть именем свободы их ослабление в ничто бездействия. Вот почему я бы сказал, что истинное стремление к истине, к дхарме состоит не в пренебрежении действием, а в усилии все ближе и ближе настраивать его на вечную гармонию. Текстом этого стремления должно быть: "Какие бы дела ты ни совершал, посвящай их Брахме". [Примечание: Ядйат карма пракурвита тадбрахмани самарпайет.] Иными словами, душа должна посвятить себя Брахме во всей своей деятельности. Это посвящение - песня души, в этом ее свобода. Радость царит тогда, когда любая работа становится путем к единению с Брахмой; когда душа перестает постоянно возвращаться к своим собственным желаниям; когда в ней наше самопожертвование становится все более и более интенсивным. Тогда наступает завершение, тогда наступает свобода, тогда в этом мире наступает царство Божье.

Кто там, сидя в своем углу, стал бы высмеивать это грандиозное самовыражение человечества в действии, это непрерывное самопосвящение? Кто здесь думает, что союз Бога и человека можно найти в каком-нибудь уединенном наслаждении собственным воображением, вдали от возвышающегося до небес храма величия человечества, который все человечество, при солнечном свете и в бурю, трудилось над возведением на протяжении веков? Кто здесь считает это уединенное общение высшей формой религии?

О ты, обезумевший странник, ты, Саньясин, опьяненный вином самоопьянения, разве ты уже не слышишь продвижение человеческой души по шоссе, пересекающему широкие поля человечества, — грохот ее прогресса в колеснице ее достижений, которой суждено преодолеть границы, препятствующие ее распространению во вселенную? Сами горы раскалываются на части и расступаются перед маршем его знамен, торжествующе развевающихся в небесах; как туман перед восходящим солнцем, запутанная мгла материальных вещей рассеивается при его неудержимом приближении. Боль, болезни и беспорядок на каждом шагу отступают перед его началом; препятствия невежества отбрасываются в сторону; тьма слепоты рассеивается; и вот, взору постепенно открывается обетованная земля богатства и здоровья, поэзии и искусства, знания и праведности. Неужели вы в своем летаргическом желании хотите сказать, что у этой колесницы человечества, которая сотрясает саму землю триумфом своего продвижения по могучим просторам истории, нет возничего, ведущего ее к завершению? Кто здесь отказывается откликнуться на его призыв присоединиться к этому триумфальному прогрессу? Кто настолько глуп, чтобы убегать от радостной толпы и искать его в апатии бездействия? Кто настолько погряз во лжи, что осмеливается называть все это неправдой — этот великий мир людей, эту цивилизацию расширяющегося человечества, это вечное усилие человека, через глубины скорби, через высоты радости, через бесчисленные препятствия внутри и снаружи, чтобы одержать победу для своих сил? Тот, кто может думать об этом огромном достижении как о безмерном обмане, может ли он по-настоящему верить в Бога, который есть истина? Тот, кто думает достичь Бога, убегая от мира, когда и где он ожидает встречи с ним? Как далеко он может улететь — может ли он лететь и лететь, пока не улетит в само ничто? Нет, трус, который сбежит, нигде не сможет его найти. Мы должны быть достаточно храбры, чтобы иметь возможность сказать: мы настигаем его здесь, на этом самом месте, сейчас, в этот самый момент. Мы должны быть способны убедиться в том, что как в наших действиях мы осознаем самих себя, так и в самих себе мы осознаем того, кто есть самость в себе. Мы должны заслужить право говорить об этом без колебаний, устраняя своими собственными усилиями все препятствия, весь беспорядок, все диссонансы на нашем пути деятельности; мы должны быть способны сказать: “В моей работе моя радость, и в этой радости пребывает радость моей радости”.

Кого Упанишада называет главным среди знающих Брахму? [Примечание: Брахмавидамвариштхах.] Он определяется как Тот, чья радость - в Брахме, чья игра - в Брахме, активном. [Footnote: Ātmakrīrha ātmaratih kriyāvān.] Радость без игры в радость — это вообще не радость, игра без активности - это не игра. Активность - это игра радости. Тот, чья радость в Брахмане, как может он жить в бездействии? Ибо не должен ли он своей деятельностью обеспечить то, в чем радость Брахмы должна принять форму и проявиться сама собой? Вот почему тот, кто знает Брахму, кто испытывает радость в Брахме, должен также всю свою деятельность посвящать Брахме — свою еду и питье, свое добывание средств к существованию и свое благодеяние. Точно так же, как радость поэта в его стихотворении, художника в его искусстве, храбреца в проявлении его мужества, мудреца в постижении истин всегда ищет выражения в их различных действиях, так и радость познавшего Брахму во всей его повседневной работе, малой и большой, в истине, красоте, упорядоченности и благотворности, стремится дать выражение бесконечному.

Сам Брахма точно так же выражает свою радость. Своей многогранной деятельностью, которая распространяется во всех направлениях, он удовлетворяет присущие ему потребности различных созданий. [Footnote: Bahudhā çakti yogāt varņānanekān nihitārtho dadhāti.] Это врожденное желание - он сам, и поэтому он во многих отношениях, во многих формах отдает себя. Он работает, потому что, не работая, как он мог бы отдать себя? Его радость - всегда посвящать себя тому, что является его творением.

Именно в этом заключается наш собственный истинный смысл, в этом наше подобие нашему отцу. Мы также должны отдавать себя многогранной, разнообразно направленной деятельности. В Ведах его называют дарителем самого себя, подателем силы. [Примечание: Атмада балада.] Он не довольствуется тем, что отдает нам себя, но он дает нам силу, которую мы также можем отдать себе. Вот почему провидец Упанишад молится тому, кто таким образом исполняет наши желания, Пусть он дарует нам благостный ум [Примечание: Са но буддхья чубхайя самьюнакту.], пусть он исполнит эту нашу крайнюю нужду, даровав нам благостный ум. Иными словами, недостаточно, чтобы он сам работал над устранением нашей нужды, но он должен дать нам желание и силу работать с ним в его деятельности и в проявлении благости. Тогда, действительно, совершится наш союз только с ним. Благотворный ум - это то, что показывает нам, что желание (свартха) другого "я" является врожденным желанием (нихитартха) нашего собственного "я"; то, что показывает, что наша радость заключается в разнообразном направлении наших многогранных сил на благо человечества. Когда мы работаем под руководством этого благотворного ума, тогда наша деятельность регулируется, но не становится механической; это действие, не побуждаемое нуждой, а стимулируемое удовлетворением души. Такая деятельность перестает быть слепым подражанием деятельности толпы, трусливым следованием диктату моды. Тогда мы начинаем видеть, что Он находится в начале и в конце вселенной [Примечание: Вичаити чанте вишвамадау.], и точно так же видим, что в нашей собственной работе он является источником и вдохновением, и в конце ее находится он, и, следовательно, вся наша деятельность пронизана миром, добром и радостью.

В Упанишаде говорится: Знание, сила и действие присущи его природе. [Footnote: Svābhāvikījnāna bala kriyā cha.] Именно потому, что эта естественность еще не родилась в нас, мы склонны отделять радость от работы. Наш рабочий день — это не день нашей радости - для этого нам нужен праздник; ибо, какими бы несчастными мы ни были, мы не можем найти свой праздник в нашей работе. Река находит свой праздник в своем стремительном течении, огонь - во вспышке пламени, аромат цветка - в пронизывающей атмосфере; но в нашей повседневной работе для нас такого праздника нет. Именно потому, что мы не отпускаем себя, потому что мы не отдаемся этому радостно и полностью, наша работа подавляет нас.

О даритель самого себя! при виде тебя как радости пусть наши души воспламенятся к тебе, как огонь, потекут к тебе, как река, пропитают твое существо, как аромат цветка. Дай нам силы любить, любить полностью, нашу жизнь в ее радостях и печалях, в ее приобретениях и потерях, в ее взлете и падении. Дай нам достаточно сил, чтобы в полной мере видеть и слышать твою вселенную и работать в ней с полной энергией. Дай нам в полной мере жить той жизнью, которую Ты дал нам, давай смело брать и смело отдавать. Это наша молитва к тебе. Позволь нам раз и навсегда изгнать из наших умов слабую фантазию, которая могла бы представить твою радость как нечто отдельное от действия, тонкое, бесформенное и неустойчивое. Где бы крестьянин ни возделывал жесткую землю, там твоя радость изливается в зелени кукурузы, где бы человек ни убирал заросший лес, выравнивал каменистую почву и расчищал для себя приусадебный участок, там твоя радость окутывает его порядком и миром.

О труженик вселенной! Мы молили бы тебя, чтобы непреодолимый поток твоей вселенской энергии пришел подобно стремительному весеннему южному ветру, пусть он пронесется над обширным полем жизни человека, пусть он принесет аромат многих цветов, шепот многих лесов, пусть он сделает сладким и звонким безжизненность нашей иссохшей душевной жизни. Пусть наши вновь пробудившиеся силы взывают к безграничной самореализации в листьях, цветах и фруктах.

VII

ОСОЗНАНИЕ КРАСОТЫ

Вещи, которые нам не доставляют радости, либо ложатся бременем на наш разум, от которого нужно избавиться любой ценой; либо они полезны и, следовательно, имеют временное и частичное отношение к нам, становясь обременительными, когда их полезность утрачивается; либо они подобны блуждающим бродягам, которые на мгновение задерживаются на окраине нашего восприятия, а затем проходят дальше. Вещь полностью принадлежит нам только тогда, когда она доставляет нам радость.

Большая часть этого мира для нас - ничто. Но мы не можем позволить этому оставаться таковым, ибо это принижает нас самих. Нам дан весь мир, и все наши силы имеют свое окончательное значение в вере в то, что с их помощью мы сможем завладеть нашим достоянием.

Но какова функция нашего чувства прекрасного в этом процессе расширения нашего сознания? Существует ли она для того, чтобы разделить истину на яркие отсветы и тени и предстать перед нами в ее бескомпромиссном различии красоты и уродства? Если бы это было так, то нам пришлось бы признать, что это чувство красоты создает разлад в нашей вселенной и воздвигает стену препятствий на пути общения, которое ведет от всего ко всем вещам.

Но это не может быть правдой. Пока наше осознание неполно, неизбежно сохраняется разделение между известными и неизвестными вещами, приятным и неприятным. Но, несмотря на изречения некоторых философов, человек не приемлет никаких произвольных и абсолютных ограничений для своего познаваемого мира. Каждый день его наука проникает в регион, ранее отмеченный на его карте как неисследованный или необъяснимый. Наше чувство прекрасного также постоянно стремится к своим завоеваниям. Истина повсюду, поэтому все является объектом нашего познания. Красота вездесуща, поэтому все способно доставить нам радость.

На заре своей истории человек воспринимал все как жизненный феномен. Его наука о жизни началась с проведения четкого различия между жизнью и не-жизнью. Но по мере того, как это продвигается все дальше и дальше, демаркационная линия между живым и неодушевленным становится все более и более размытой. В начале нашего восприятия эти резкие контрасты полезны для нас, но по мере того, как наше понимание становится яснее, они постепенно исчезают.

В Упанишадах сказано, что все сущее создано и поддерживается бесконечной радостью. Чтобы осознать этот принцип творения, мы должны начать с разделения — разделения на прекрасное и некрасивое. Тогда восприятие красоты должно нанести нам мощный удар, пробудить наше сознание от его примитивной летаргии, и оно достигает своей цели благодаря настойчивости контраста. Поэтому наше первое знакомство с красотой происходит в ее пестром наряде, который поражает нас своими полосами и перьями, более того, своими уродствами. Но по мере того, как наше знакомство созревает, кажущиеся диссонансы разрешаются модуляциями ритма. Сначала мы отделяем красоту от ее окружения, отделяем ее от остального, но в конце концов осознаем ее гармонию со всем остальным. Тогда музыке красоты больше не нужно будоражить нас громким шумом; она отвергает насилие и обращается к нашему сердцу с истиной, что именно кротость наследует землю.

На каком-то этапе нашего развития, в какой-то период нашей истории мы пытаемся создать особый культ красоты и ограничить его рамками, чтобы сделать предметом гордости немногих избранных. Затем оно порождает в своих последователях привязанности и преувеличения, как это было с браминами во времена упадка индийской цивилизации, когда восприятие высшей истины угасло и бесконтрольно распространились суеверия.

В истории эстетики также наступает эпоха эмансипации, когда становится легко распознавать красоту в больших и малых вещах и когда мы видим ее скорее в непритязательной гармонии обычных предметов, чем в вещах, поражающих своей необычностью. Настолько, что нам приходится проходить стадии реакции, когда в представлении красоты мы пытаемся избегать всего, что явно доставляет удовольствие и что было увенчано санкцией условностей. Тогда мы испытываем искушение наперекор преувеличить обыденность обычных вещей, тем самым делая их агрессивно необычными. Чтобы восстановить гармонию, мы создаем диссонансы, которые являются характерной чертой всех реакций. Мы уже видим в нынешнюю эпоху признаки этой эстетической реакции, которая доказывает, что человек, наконец, осознал, что только узость восприятия резко разделяет поле его эстетического сознания на уродство и красоту. Когда у него появится способность видеть вещи, отделенные от личных интересов и настойчивых требований чувственной похоти, только тогда он сможет обрести истинное видение красоты, которая есть повсюду. Только тогда он сможет увидеть, что то, что нам неприятно, не обязательно некрасиво, но имеет свою красоту в истине.

Когда мы говорим, что красота повсюду, мы не имеем в виду, что слово "уродство" должно быть исключено из нашего языка, точно так же, как было бы абсурдно утверждать, что не существует такой вещи, как неправда. Неправда, безусловно, присутствует, но не в системе вселенной, а в нашей способности понимания, как ее негативный элемент. Точно так же есть уродство в искаженном выражении красоты в нашей жизни и в нашем искусстве, которое проистекает из нашего несовершенного осознания Истины. В определенной степени мы можем противопоставить свою жизнь закону истины, который есть в нас и который есть во всем, и точно так же мы можем породить уродство, идя вразрез с вечным законом гармонии, который есть везде.

Через наше чувство истины мы осознаем закон творения, а через наше чувство красоты мы осознаем гармонию во вселенной. Когда мы признаем закон в природе, мы расширяем наше господство над физическими силами и становимся могущественными; когда мы признаем закон в нашей моральной природе, мы достигаем господства над собой и становимся свободными. Точно так же, чем больше мы постигаем гармонию в физическом мире, тем больше наша жизнь разделяет радость творения, и наше выражение красоты в искусстве становится более истинно католическим. По мере того, как мы начинаем осознавать гармонию в нашей душе, наше понимание блаженства духа мира становится универсальным, и выражение красоты в нашей жизни движется в добре и любви к бесконечному. Это конечная цель нашего существования - мы всегда должны знать, что “красота есть истина, истинная красота”; мы должны осознать весь мир в любви, ибо любовь рождает его, поддерживает его и принимает обратно в свое лоно. Мы должны обладать тем совершенным освобождением сердца, которое дает нам силу стоять в самом сокровенном центре вещей и вкушать ту полноту бескорыстной радости, которая принадлежит Брахме.

Музыка - это самая чистая форма искусства и, следовательно, самое прямое выражение красоты, форма и дух которой едины и просты и наименее обременены чем-либо посторонним. Нам кажется, что проявлением бесконечного в конечных формах творения является сама музыка, безмолвная и видимая. Вечернее небо, неустанно повторяющее звездные созвездия, похоже на ребенка, пораженного тайной собственного первого произнесения, который снова и снова шепелявит одно и то же слово и слушает его с непрестанной радостью. Когда дождливой июльской ночью на луга опускается густая тьма и стук дождя набрасывает вуаль за вуалью на безмолвие дремлющей земли, эта монотонность стука дождя кажется самой тьмой звуков. Сумрак тусклой и плотной линии деревьев, колючие кусты, разбросанные по голой пустоши, похожие на плавающие головы пловцов с растрепанными волосами, запах влажной травы и мокрой земли, шпиль храма, возвышающийся над неопределенной массой черноты, сгруппированной вокруг деревенских хижин, — все кажется нотами, исходящими из сердца ночи, смешивающимися и теряющимися в едином шуме непрекращающегося дождя, наполняющего небо.

Поэтому истинные поэты, те, кто являются провидцами, стремятся выразить вселенную в терминах музыки.

Они редко используют символы живописи, чтобы выразить раскрытие форм, смешение бесконечных линий и цветов, которое происходит каждое мгновение на холсте с изображением голубого неба.

У них есть свои причины. Ведь у человека, который рисует, должны быть холст, кисть и коробка с красками. Первое прикосновение его кисти очень далеко от завершения идеи. А затем, когда работа закончена, художник уходит, картина в окне остается одна, непрекращающиеся любовные прикосновения творческой руки прекращаются.

Но у певца есть все внутри. Ноты приходят из самой его жизни. Это не материалы, собранные извне. Его идея и его выражение - брат и сестра; очень часто они рождаются как близнецы. В музыке сердце раскрывается сразу; оно не страдает от каких-либо барьеров из чуждого материала.

Поэтому, хотя музыке, как и любому другому искусству, приходится ждать своей завершенности, все же на каждом шагу она раскрывает красоту целого. Как материал для выражения, даже слова являются барьерами, поскольку их значение должно быть сконструировано мыслью. Но музыка никогда не должна зависеть от какого-либо очевидного смысла; она выражает то, что никогда не смогут выразить никакие слова.

Более того, музыка и музыкант неразделимы. Когда певец уходит, его пение умирает вместе с ним; оно пребывает в вечном единении с жизнью и радостью мастера.

Эта мировая песня ни на мгновение не отделяется от своего исполнителя. Она не создана из какого-либо внешнего материала. Это сама его радость, принимающая нескончаемую форму. Это великое сердце, посылающее дрожь своего трепета по небу.

В каждой отдельной струне этой музыки есть совершенство, которое является раскрытием завершенности в незавершенном. Ни одна из его нот не является окончательной, но каждая отражает бесконечность.

Какое это имеет значение, если мы не в состоянии уловить точное значение этой великой гармонии? Разве это не похоже на то, как рука касается струны и извлекает сразу все ее тона при прикосновении? Это язык красоты, ласки, который исходит из самого сердца мира и сразу достигает нашего сердца.

Прошлой ночью, в тишине, пронизывавшей темноту, я стоял один и слышал голос певца вечных мелодий. Когда я засыпал, я закрыл глаза с этой последней мыслью в голове, что даже когда я остаюсь без сознания во сне, танец жизни все еще будет продолжаться на тихой арене моего спящего тела, идя в ногу со звездами. Сердце будет биться, кровь побежит по венам, и миллионы живых атомов моего тела будут вибрировать в такт струнам арфы, которые трепещут от прикосновения мастера.

VIII

ОСОЗНАНИЕ БЕСКОНЕЧНОГО

В Упанишадах говорится: “Человек становится истинным, если в этой жизни он может постичь Бога; если нет, это величайшее бедствие для него”.

Но какова природа этого достижения Бога? Совершенно очевидно, что бесконечное не похоже на один объект из многих, который следует определенно классифицировать и хранить среди наших владений, использовать как союзника, особенно благоприятствующего нам в нашей политике, войне, зарабатывании денег или в социальных соревнованиях. Мы не можем поставить нашего Бога в один ряд с нашими летними домиками, автомобилями или нашим банковским кредитом, как, кажется, хотят сделать так много людей.

Мы должны попытаться понять истинный характер желания, которое возникает у человека, когда его душа стремится к своему Богу. Заключается ли это в его желании дополнить свои вещи, какими бы ценными они ни были? Категорически нет! Это бесконечно утомительная задача - постоянно пополнять наши запасы. На самом деле, когда душа ищет Бога, она ищет своего последнего спасения от этого непрекращающегося собирания и нагромождения, которое никогда не заканчивается. Это не дополнительный объект, который она ищет, но это нитйо ‘нитйанам, постоянное во всем, что непостоянно, расанам расатамах, высшая непреходящая радость, объединяющая все наслаждения. Поэтому, когда Упанишады учат нас осознавать все в Брахме, это не значит искать чего-то лишнего, не создавать что-то новое.

Знайте все, что есть во вселенной, как окутанное Богом. [Примечание: Ишхавасйамдиам сарвам йат кинча джагатьянджагат.] Наслаждайтесь всем, что дается им, и не питайте в своем уме жадности к богатству, которое вам не принадлежит. [Сноска: Тена тьяктена бхунджитха ма гидхах кашйасвиддханам.]

Когда вы знаете, что все, что есть, наполнено им, и все, что у вас есть, является его даром, тогда вы осознаете бесконечное в конечном и дающего в дарах. Тогда вы знаете, что все факты реальности имеют свое единственное значение в проявлении единой истины, и все ваше имущество имеет для вас свое единственное значение не само по себе, а в связи, которую они устанавливают с бесконечным.

Поэтому нельзя сказать, что мы можем найти Брахму так же, как мы находим другие объекты; не может быть и речи о том, чтобы искать у него что-то одно, отдавая предпочтение другому, в одном месте, а не где-то еще. Нам не нужно бежать в бакалейную лавку за утренним светом; мы открываем глаза, и он там; поэтому нам нужно только отдаться ему, чтобы обнаружить, что Брахма повсюду.

Вот причина, по которой Будда увещевал нас освободиться от ограничений самости. Если бы не было ничего другого, что могло бы занять его место, более совершенного и приносящего удовлетворение, тогда такое предостережение было бы абсолютно бессмысленным. Ни один мужчина не может серьезно отнестись к этому совету, а тем более с каким-либо энтузиазмом отнестись к нему, отказаться от всего, что у него есть, ради того, чтобы вообще ничего не получить.

Таким образом, наше ежедневное поклонение Богу на самом деле - это не процесс постепенного обретения его, а ежедневный процесс самоотдачи, устранения всех препятствий к единению и расширения нашего сознания Его в преданности и служении, в доброте и любви.

В Упанишадах говорится: полностью растворитесь в Брахмане, подобно стреле, которая полностью пронзила свою цель. Таким образом, осознавать, что ты абсолютно окутан Брахмой, - это не акт простой концентрации ума. Это должно быть целью всей нашей жизни. Во всех наших мыслях и поступках мы должны осознавать бесконечное. Пусть осознание этой истины становится легче с каждым днем нашей жизни, что никто не мог бы жить или двигаться, если бы энергия всепроникающей радости не наполняла небо. [Примечание: Ко хеванйат ках пранят ядеша акачха анандо на сьят.] Давайте чувствовать этот импульс бесконечной энергии во всех наших действиях и радоваться.

Можно сказать, что бесконечное находится за пределами нашего постижения, поэтому для нас оно все равно что ничто. Да, если слово "достижение" подразумевает какую-либо идею обладания, тогда следует признать, что бесконечное недостижимо. Но мы должны помнить, что высшее наслаждение человека заключается не в обладании, а в получении, которое в то же время не является получением. Наши физические удовольствия не оставляют места для нереализованного. Они, как и мертвый спутник Земли, имеют лишь слабую атмосферу вокруг себя. Когда мы принимаем пищу и утоляем свой голод, это полный акт обладания. Пока голод не утолен, есть - удовольствие. Ибо тогда наше наслаждение едой во всех отношениях соприкасается с бесконечностью. Но когда оно достигает завершения, или, другими словами, когда наше желание поесть достигает конца стадии своей нереализации, оно достигает конца своего удовольствия. Во всех наших интеллектуальных удовольствиях границы шире, предел далек. Во всей нашей более глубокой любви получение и неполучение всегда идут параллельно. В одном из наших вайшнавских текстов влюбленный говорит своей возлюбленной: “Мне кажется, что я смотрел на красоту твоего лица с самого рождения, но мои глаза все еще голодны; как будто я прижимал тебя к своему сердцу миллионы лет, но мое сердце не удовлетворено”.

Это дает понять, что на самом деле именно бесконечного мы ищем в наших удовольствиях. Наше желание быть богатым - это не желание получить определенную сумму денег, но оно неопределенно, и самые мимолетные из наших удовольствий - всего лишь мимолетные прикосновения к вечному. Трагедия человеческой жизни состоит в наших тщетных попытках раздвинуть границы того, что никогда не может стать безграничным, — достичь бесконечного, абсурдно увеличивая ступени лестницы конечного.

Из этого очевидно, что истинное желание нашей души - выйти за пределы всего, чем мы владеем. Окруженная вещами, к которым она может прикоснуться и потрогать, она плачет: “Я устала получать; ах, где же тот, кого никогда не получить?”

Повсюду в истории человечества мы видим, что дух отречения является глубочайшей реальностью человеческой души. Когда душа говорит о чем-либо: “Я не хочу этого, потому что я выше этого”, - она выражает высшую истину, которая есть в ней. Когда жизнь девочки перерастает ее куклу, когда она понимает, что во всех отношениях она больше, чем ее кукла, тогда она выбрасывает ее. Самим актом обладания мы осознаем, что мы больше, чем то, чем мы обладаем. Это совершенное несчастье - быть связанным с вещами меньшими, чем мы сами. Именно это почувствовала Майтрейи, когда ее муж отдал ей свое имущество накануне отъезда из дома. Она спросила его: “Помогут ли эти материальные вещи человеку достичь высшего?" — или, другими словами, “Являются ли они для меня чем-то большим, чем моя душа?” Когда ее муж ответил: “Они сделают тебя богатой мирскими благами”, - она сразу же спросила: “Тогда что мне с ними делать?” Только когда человек по-настоящему осознает, чем он владеет, у него больше нет иллюзий относительно этого; тогда он знает, что его душа намного выше этих вещей, и он становится свободным от их рабства. Таким образом, человек по-настоящему осознает свою душу, перерастая свое имущество, и продвижение человека по пути вечной жизни происходит через серию отречений.

То, что мы не можем абсолютно обладать бесконечным существом, - это не просто интеллектуальное предположение. Это нужно испытать, и это переживание - блаженство. Птица, совершая свой полет в небе, каждым взмахом своих крыльев ощущает, что небо безгранично, что ее крылья никогда не смогут унести ее дальше. В этом ее радость. В клетке небо ограничено; его может быть вполне достаточно для всех целей жизни птицы, но не больше, чем необходимо. Птица не может радоваться в пределах необходимого. Он должен чувствовать, что то, что у него есть, неизмеримо больше, чем он когда-либо может пожелать или постичь, и только тогда он может радоваться.

Таким образом, наша душа должна парить в бесконечности, и она должна каждое мгновение ощущать, что в ощущении невозможности достичь конца своего достижения заключается ее высшая радость, ее окончательная свобода.

Неизменное счастье человека заключается не в том, чтобы что-то получить, а в том, чтобы посвятить себя тому, что больше его самого, идеям, которые больше его индивидуальной жизни, идее своей страны, человечества, Бога. Они облегчают ему расставание со всем, что у него есть, не рассчитывая на его жизнь. Его существование жалко и убого, пока он не найдет какую-нибудь великую идею, которая действительно сможет завладеть им всем, которая сможет освободить его от всякой привязанности к своему имуществу. Будда и Иисус, и все наши великие пророки олицетворяют такие великие идеи. Они открывают перед нами возможности для того, чтобы отдать все, что у нас есть. Когда они приносят свою божественную чашу для подаяний, мы чувствуем, что не можем не давать, и обнаруживаем, что в даянии заключается наша истинная радость и освобождение, поскольку оно до такой степени объединяет нас с бесконечностью.

Человек не завершен; ему еще только предстоит стать. В том, что он собой представляет, он мал, и если бы мы могли представить, что он останется там навечно, у нас было бы представление о самом ужасном аде, который только может вообразить человек. В своем бытии он бесконечен, в этом его небеса, его освобождение. Его "есть" каждое мгновение занято тем, что оно может получить и с чем уже сделало; его "быть" жаждет чего-то большего, чем можно получить, чего он никогда не сможет потерять, потому что он никогда не обладал.

Конечный полюс нашего существования имеет свое место в мире необходимости. Там человек бродит в поисках пищи, чтобы выжить, одежды, чтобы согреться. В этой области — области природы — его функция - добывать вещи. Естественный человек занят расширением своих владений.

Но этот акт получения частичен. Он ограничен потребностями человека. Мы можем иметь вещь только в меру наших потребностей, точно так же, как сосуд может содержать воду только в меру своей пустоты. Наше отношение к пище заключается только в питании, наше отношение к дому - только в жилище. Мы называем благом, когда вещь соответствует только какой-то нашей конкретной потребности. Таким образом, получать - это всегда получать частично, и иначе и быть не может. Итак, эта жажда приобретения принадлежит нашему конечному "я".

Но та сторона нашего существования, которая направлена к бесконечному, стремится не к богатству, а к свободе и радости. Там царство необходимости прекращается, и там наша функция состоит не в том, чтобы получать, а в том, чтобы быть. Быть чем? Быть единым с Брахмой. Ибо область бесконечного - это область единства. Поэтому в Упанишадах говорится: "Если человек постигает Бога, он становится истинным". Здесь это становление, а не обладание чем-то большим. Слова не приобретают объемности, когда вы знаете их значение; они становятся правдой, когда вы едины с идеей.

Хотя Запад принял в качестве своего учителя того, кто смело провозгласил свое единство со своим Отцом и кто призывал своих последователей быть совершенными, как Бог, он никогда не примирялся с этой идеей нашего единства с бесконечным существом. Он осуждает, как богохульство, любое предположение о том, что человек становится Богом. Это, конечно, не та идея, которую проповедовал Христос, и, возможно, не идея христианских мистиков, но, похоже, именно эта идея стала популярной на христианском западе.

Но высшая мудрость Востока утверждает, что в задачу нашей души не входит обретение Бога, использование его для каких-либо особых материальных целей. Все, к чему мы когда-либо можем стремиться, - это становиться все более и более едиными с Богом. В области природы, которая является областью разнообразия, мы растем за счет приобретения; в духовном мире, который является областью единства, мы растем, теряя себя, объединяясь. Обретение чего-либо, как мы уже говорили, по своей природе частично, оно ограничено только определенной потребностью; но бытие полно, оно принадлежит нашей целостности, оно проистекает не из какой-либо необходимости, а из нашего сродства с бесконечным, которое является принципом совершенства, который мы имеем в нашей душе.

Да, мы должны стать Брахмой. Мы не должны стесняться признавать это. Наше существование бессмысленно, если мы никогда не сможем ожидать реализации высшего совершенства, которое только существует. Если у нас есть цель, но мы никогда не можем ее достичь, тогда это вообще не цель.

Но можно ли тогда сказать, что между Брахмой и нашей индивидуальной душой нет разницы? Конечно, разница очевидна. Назовите это иллюзией, или невежеством, или как бы вы это ни называли, оно есть. Вы можете предлагать объяснения, но вы не можете объяснить это сами. Даже иллюзия - это истинная иллюзия.

Брахма есть Брахма, он - бесконечный идеал совершенства. Но мы не те, кто мы есть на самом деле; мы должны когда-нибудь стать настоящими, когда-нибудь стать Брахмой. Существует вечная игра любви в отношениях между этим существом и становлением; и в глубине этой тайны находится источник всей истины и красоты, которые поддерживают бесконечное шествие творения.

В музыке стремительного потока звучит радостная уверенность: “Я стану морем”. Это не напрасное предположение; это истинное смирение, ибо это правда. У реки нет другой альтернативы. По обе стороны своих берегов она имеет множество полей и лесов, деревень и поселков; она может обслуживать их различными способами, очищать и кормить, перевозить их продукты с места на место. Но он может иметь с ними лишь частичные отношения, и как бы долго он ни оставался среди них, он остается отдельным; он никогда не сможет стать городом или лесом.

Но оно может стать и становится морем. Меньшая движущаяся вода имеет сходство с большой неподвижной водой океана. Он движется сквозь тысячи объектов на своем пути вперед, и его движение достигает своего завершения, когда он достигает моря.

Река может стать морем, но она никогда не сможет сделать море неотъемлемой частью себя. Если по какой-то случайности она обогнула какую-нибудь широкую полосу воды и делает вид, что сделала море частью себя, мы сразу же узнаем, что это не так, что ее течение все еще ищет покоя в великом океане, которому оно никогда не сможет установить границ.

Точно так же наша душа может стать Брахмой, только подобно тому, как река может стать морем. Ко всему остальному она прикасается в одной из своих точек, затем оставляет и движется дальше, но она никогда не сможет оставить Брахму и выйти за его пределы. Как только наша душа осознает, что ее конечная цель покоя - Брахма, все ее движения обретают цель. Именно этот океан бесконечного покоя придает значение бесконечной деятельности. Именно это совершенство бытия придает несовершенству становления то качество красоты, которое находит свое выражение во всей поэзии, драме и искусстве.

Должна быть законченная идея, которая оживляет стихотворение. Каждое предложение стихотворения затрагивает эту идею. Когда читатель осознает эту всеобъемлющую идею по мере продолжения чтения, тогда чтение стихотворения наполняет его радостью. Тогда каждая часть стихотворения становится лучезарно значимой в свете целого. Но если стихотворение длится бесконечно, никогда не выражая идею целого, а только отбрасывая разрозненные образы, какими бы прекрасными они ни были, оно становится до крайности утомительным и бесполезным. Прогресс нашей души подобен совершенной поэме. В ней заключена бесконечная идея, которая, будучи реализована, наполняет все движения смыслом и радостью. Но если мы отделяем его движения от этой конечной идеи, если мы не видим бесконечного покоя, а видим только бесконечное движение, тогда существование представляется нам чудовищным злом, безудержно несущимся к бесконечной бесцельности.

Я помню, в детстве у нас был учитель, который заставлял нас заучивать наизусть всю книгу грамматики санскрита, которая написана символами, не объясняя нам их значения. День за днем мы продолжали трудиться, но к чему именно, мы не имели ни малейшего представления. Итак, что касается наших уроков, мы были в положении пессимиста, который учитывает только бездыханную деятельность мира, но не может видеть бесконечного покоя совершенства, благодаря которому эта деятельность каждое мгновение обретает равновесие в абсолютной пригодности и гармонии. Мы теряем всякую радость от такого созерцания существования, потому что упускаем истину. Мы видим жестикуляцию танцора и воображаем, что ею руководит безжалостная тирания случая, в то время как мы глухи к вечной музыке, которая делает каждый из этих жестов неизбежно спонтанным и прекрасным. Эти движения постоянно перерастают в музыку совершенства, становятся с ней единым целым, посвящая этой мелодии на каждом шагу множество форм, которые они продолжают создавать.

И это истина нашей души, и в этом ее радость, что она должна когда-либо превращаться в Брахму, что все ее движения должны регулироваться этой высшей идеей, и все ее творения должны быть подношены высшему духу совершенства.

В Упанишадах есть замечательное изречение: "Я не думаю, что

Я хорошо его знаю, или что я его знаю, или даже что я его не знаю.

[Примечание: Нахам манйе сувети, но на ведети ведача.]

В процессе познания мы никогда не сможем познать бесконечное существо. Но если оно полностью вне нашей досягаемости, тогда оно для нас абсолютно ничто. Истина в том, что мы не знаем его, и все же мы знаем его.

Это было объяснено в другом изречении Упанишад: От Брахмы слова возвращаются сбитыми с толку, так же как и ум, но тот, кто познает его по радости от него, свободен от всех страхов. [Примечание: Ято вачо нивартанте апрапйа манаса саха анандам брахмано видван на вибхети кутаччана.]

Знание является частичным, потому что наш интеллект - это инструмент, это всего лишь часть нас самих, он может дать нам информацию о вещах, которые можно разделить и проанализировать, и свойства которых можно классифицировать по частям. Но Брахма совершенен, и частичное знание никогда не может быть знанием о нем.

Но его можно познать через радость, через любовь. Ибо радость - это знание во всей его полноте, это знание всем нашим существом. Интеллект отделяет нас от познаваемых вещей, но любовь познает свой объект путем слияния. Такое знание является непосредственным и не допускает сомнений. Это то же самое, что познать самих себя, только в большей степени.

Поэтому, как говорят Упанишады, ум никогда не сможет познать Брахму, слова никогда не смогут описать его; его может познать только наша душа, ее радость в нем, ее любовь. Или, другими словами, мы можем установить отношения с Ним только через союз — союз всего нашего существа. Мы должны быть едины с нашим Отцом, мы должны быть совершенными, как он есть.

Но как это может быть? В бесконечном совершенстве не может быть ступени. Мы не можем все больше и больше превращаться в Брахму. Он - абсолютный единый, и в нем не может быть ни больше, ни меньше.

Действительно, осознание параматмана, высшей души, внутри нашего антаратмана, нашей внутренней индивидуальной души, находится в состоянии абсолютной завершенности. Мы не можем думать о нем как о несуществующем и полагающемся на наши ограниченные силы в его постепенном строительстве. Если бы все наши отношения с божественным были делом наших собственных рук, как мы могли бы полагаться на это как на истину и как это могло бы оказать нам поддержку?

Да, мы должны знать, что внутри нас есть то, где пространство и время перестают править и где звенья эволюции сливаются в единство. В этой вечной обители атамана, души, раскрытие параматмана, высшей души, уже завершено. Поэтому Упанишады говорят: Тот, кто знает Брахмана, истинного, всезнающего и бесконечного, скрытого в глубинах души, которая является высшим небом (внутренним небом сознания), наслаждается всеми объектами желания в союзе со всезнающим Брахманом. [Примечание: Сатйам джнанам анантам брахма йо веда нихитам гухайам парамо вйоман со'шнут сарван каман саха брахмана випашхите.]

Союз уже совершен. Параматман, высшая душа, сам выбрал эту нашу душу в качестве своей невесты, и брак завершен. Был произнесен торжественный мантрам: "Пусть твое сердце будет таким же, как мое сердце". [Примечание: Ядетат хидаям мама тадасту хидаян тава.] В этом браке нет места для эволюции, чтобы играть роль церемониймейстера. Эша, которую нельзя описать иначе, чем как Это, безымянное непосредственное присутствие, всегда находится здесь, в нашем самом сокровенном существе. “Эта эша, или Это, является высшей целью другого этого”; [Примечание: Эшасья парама гатих] “это Это - высшее сокровище другого этого”; [Примечание: Эшасья парама сампат.] "это Это - высшее жилище другого этого”; [Примечание: Эшасья парамо локах] “это Это - высшая радость другого этого”. [Примечание: Эшасйа парама анандах] Потому что брак по высшей любви был заключен во вневременном времени. И теперь продолжается бесконечная лила, игра любви. Тот, кто был обретен в вечности, теперь преследуется во времени и пространстве, в радостях и печалях, в этом мире и в мирах за его пределами. Когда душа-невеста хорошо понимает это, ее сердце наполняется блаженством и покоем. Она знает, что она, подобно реке, достигла океана своей самореализации на одном конце своего существа, а на другом конце она постоянно достигает его; на одном конце это вечный покой и завершение, на другом - непрерывное движение и перемены. Когда она осознает, что обе цели неразрывно связаны, тогда она познает мир как свой собственный дом по праву познания хозяина мира как своего собственного господа. Тогда все ее услуги становятся услугами любви, все беды и невзгоды жизни приходят к ней как испытания, которые она с триумфом переносит, чтобы доказать силу своей любви, с улыбкой выиграть пари у своего возлюбленного. Но до тех пор, пока она упрямо остается в темноте, не поднимает вуали, не узнает своего возлюбленного и знает только мир, отделенный от него, она служит здесь служанкой, где по праву могла бы царствовать как королева; она колеблется в сомнениях и плачет от горя и уныния. Она переходит от голода к голоду, от неприятности к неприятности и от страха к страху. [Footnote: Daurbhikshāt yāti daurbhiksham kleçāt kleçam bhayāt bhayam.]

Я никогда не забуду обрывок песни, который однажды услышал на рассвете среди шума толпы, собравшейся накануне вечером на фестиваль: “Паромщик, перевези меня на другой берег!”

В суете всей нашей работы раздается этот крик: “Перевези меня через реку”. Возчик в Индии поет, управляя своей тележкой: “Перевези меня через реку”. Странствующий бакалейщик раздает свои товары покупателям и поет: “Перевези меня через реку”.

Что означает этот крик? Мы чувствуем, что не достигли нашей цели; и мы знаем, что при всем нашем стремлении и трудолюбии мы не приходим к концу, мы не достигаем нашей цели. Подобно ребенку, недовольному своими куклами, наше сердце кричит: “Только не это, только не это”. Но что это за другое? Где дальний берег?

Это что-то другое, чем то, что у нас есть? Это где-то еще, кроме того места, где мы находимся? Это для того, чтобы отдохнуть от всех наших трудов, освободиться от всех жизненных обязанностей?

Нет, в самом сердце нашей деятельности мы стремимся к достижению своей цели. Мы взываем к противоположному, даже там, где мы стоим. Итак, в то время как наши уста произносят молитву о том, чтобы нас унесли, наши занятые руки никогда не бездействуют.

Воистину, ты океан радости, этот берег и другой берег - одно и то же в тебе. Когда я называю это своим, другой находится в отчуждении; и, упуская ощущение той полноты, которая есть во мне, мое сердце непрестанно взывает к другому. Все мое "это" и "то другое" ждут, чтобы быть полностью примиренными в твоей любви.

Это мое “Я” усердно трудится день и ночь ради дома, который оно считает своим собственным. Увы, его страданиям не будет конца до тех пор, пока он не сможет назвать этот дом своим. До тех пор он будет продолжать бороться, и его сердце всегда будет взывать: “Перевозчик, проведи меня через реку”. Когда этот мой дом становится твоим, в тот же миг он становится другим, даже несмотря на то, что его окружают старые стены. Это “Я” беспокойно. Он работает ради выгоды, которая никогда не может быть ассимилирована с его духом, которую он никогда не сможет удержать. В своих попытках заключить в свои объятия то, что есть для всех, оно причиняет боль другим и, в свою очередь, само страдает и кричит: “Проведи меня через это”. Но как только он способен сказать: “Вся моя работа - твоя”, все остается по-прежнему, только это воспринимается по-другому.

Где я могу встретиться с тобой, как не в этом руднике, ставшем твоим домом? Где я могу присоединиться к тебе, как не в этом, где моя работа превращается в твою работу? Если я покину свой дом, я не достигну твоего дома; если я прекращу свою работу, я никогда не смогу присоединиться к тебе в твоей работе. Ибо ты обитаешь во мне, а я в тебе. Ты без меня или я без тебя - ничто.

Поэтому посреди нашего дома и нашей работы возносится молитва: “Проведи меня через это!” Ибо здесь бушует море, и даже здесь лежит другой берег, ожидающий, когда его достигнут, — да, здесь это вечное настоящее, а не где-то далеко, нигде больше.

OceanofPDF.com

Творческое Единство

Введение

Мне ничего не стоит почувствовать, что я есть; это не в тягость мне. И все же, если бы можно было разложить на части ментальные, физические, химические и другие бесчисленные факты, касающиеся всех отраслей знания, которые объединились во мне, они оказались бы бесконечными. Это какая-то невыразимая тайна единства во мне, которая обладает простотой бесконечности и сводит огромную массу множества к одной точке.

Это Единое во мне знает вселенную множества. Но, что бы оно ни знало, оно знает Единое в разных аспектах. Он знает эту комнату только потому, что эта комната для него Одна, несмотря на кажущееся противоречие бесконечных фактов, содержащихся в единственном факте этой комнаты. Его знание дерева - это знание единства, которое проявляется в аспекте дерева.

Это Одно во мне творческое. Его творения - это развлечение, посредством которого он выражает идеал единства в своем бесконечном разнообразии. Таковы его картины, стихи, музыка, в которых он находит радость только потому, что они раскрывают совершенные формы присущего ему единства.

Это Единое во мне не только ищет единства в знании для своего понимания и создает образы единства для своего наслаждения; оно также ищет единства в любви для своей реализации. Оно ищет себя в других. Это факт, который был бы абсурдным, если бы не существовало великого носителя истины, придающего ему реальность. В любви мы находим радость, которая является высшей, потому что это высшая истина. Поэтому в Упанишадах сказано, что адвайтам — это анантам, "Единое Бесконечно”; что адвайтам — это анандам, "Единое есть Любовь”.

Дать совершенное выражение Единому, Бесконечному через гармонию множества; любовь к Единому через самопожертвование - это цель как нашей индивидуальной жизни, так и нашего общества.

OceanofPDF.com

РЕЛИГИЯ ПОЭТА

Вежливость - это красота поведения. Для ее совершенствования требуются терпение, самоконтроль и атмосфера досуга. Ибо подлинная вежливость - это создание, подобное картинам, подобному музыке. Это гармоничное сочетание голоса, жеста и движения, слов и поступка, в котором выражается благородство поведения. Это раскрывает самого человека и не имеет скрытой цели.

Наши потребности всегда удовлетворяются в спешке. Они спешат и суетятся, они грубы и бесцеремонны; у них нет ни избытка досуга, ни терпения ни на что другое, кроме достижения цели. В наши дни мы часто видим в нашей стране мужчин, использующих пустые канистры из-под керосина для переноски воды. Эти жестянки - символы невежливости; они резки, им нисколько не стыдно за свою невоспитанность, они не заботятся о том, чтобы быть хоть немного более чем полезными.

Инструменты нашей необходимости утверждают, что мы должны иметь пищу, кров, одежду, комфорт и уют. И все же люди тратят огромное количество своего времени и ресурсов на опровержение этого утверждения, чтобы доказать, что они не просто живой каталог бесконечных потребностей; что в них есть идеал совершенства, чувство единства, которое представляет собой гармонию между частями и гармонию с окружением.

Качество бесконечного заключается не в величине протяженности, а в Адвайтаме, тайне Единства. Факты занимают бесконечное время и пространство; но истина, охватывающая их все, не имеет измерения; она Едина. Где бы наше сердце ни касалось Единого, в малом или большом, оно находит прикосновение бесконечного.

Я говорил кому-то о радости, которую мы испытываем в нашей личности. Я сказал, что это потому, что благодаря этому мы осознали дух единства внутри себя. Он ответил, что у него не было такого чувства радости по поводу самого себя, но я был уверен, что он преувеличил. По всей вероятности, он страдал от некоторого нарушения гармонии между своим окружением и духом единства внутри него, что еще сильнее подтверждало его истинность. Значение здоровья возвращается к нам с болезненной силой, когда болезнь нарушает его; поскольку здоровье выражает единство жизненных функций и, соответственно, приносит радость. Жизненные трагедии происходят не для того, чтобы продемонстрировать их собственную реальность, а для того, чтобы раскрыть тот вечный принцип радости в жизни, которому они грубо поколебали. Цель этого Единства в нас - осознать его бесконечность через совершенный союз любви с другими. Все препятствия на пути к этому союзу создают страдание, порождая низменные страсти, которые являются выражением конечности, той отделенности, которая негативна и, следовательно, майя.

Радость единства внутри нас самих, стремящаяся к самовыражению, становится созидательной, тогда как наше стремление к удовлетворению наших потребностей носит конструктивный характер. Сосуд для воды, взятый только как сосуд, поднимает вопрос: “Зачем он вообще существует?” Благодаря своей конструкции он извиняет свое существование. Но там, где это произведение красоты, у него нет вопроса, на который нужно отвечать; ему нечего делать, кроме как быть. Она раскрывает в своей форме единство, с которым все кажущееся в нем разнообразным настолько взаимосвязано, что таинственным образом оно вызывает сочувствие к музыке единства в нашем собственном существе.

Какова истина этого мира? Дело не в массах вещества, не в количестве вещей, а в их взаимосвязи, которую невозможно ни сосчитать, ни измерить, ни абстрагировать. Дело не в материалах, которых много, а в выражении, которое едино. Все наше знание вещей - это знание их в их отношении ко Вселенной, в том отношении, которое является истиной. Капля воды - это не определенный набор элементов; это чудо гармоничной взаимности, в которой два раскрывают Одно. Никакой анализ не может раскрыть нам эту тайну единства. Материя - это абстракция; мы никогда не сможем осознать, что это такое, ибо наш реальный мир не признает этого. Даже гигантские силы мира, центростремительные и центробежные, скрыты от нашего осознания. Они - поденщики, которых не допускают в зрительный зал творения. Но свет и звук приходят к нам в своих веселых нарядах, как трубадуры, поющие серенады перед окнами чувств. То, что постоянно находится перед нами, требуя нашего внимания, - это не кухня, а застолье; не анатомия мира, а его облик. Это танцующее кольцо времен года; неуловимая игра света и теней, ветра и воды; разноцветные крылья неустойчивой жизни, порхающей между рождением и смертью. Важность их заключается не в их существовании как простых фактов, а в их языке гармонии, родном языке нашей собственной души, с помощью которого они передаются нам.

Мы теряем связь с этой великой истиной, мы забываем принять ее приглашение и ее гостеприимство, когда в погоне за внешним успехом наши работы становятся бездуховными и невыразительными. Именно на это жаловался Вордсворт, когда говорил:

Мир слишком сильно влияет на нас; поздно и скоро,

Получая и тратя, мы растрачиваем свои силы впустую.

Мало что из того, что принадлежит нам, мы видим в Природе.

Но это не потому, что мир стал для нас слишком привычным; напротив, это потому, что мы не видим его в аспекте единства, потому что нас доводит до безумия наша погоня за фрагментарным.

Материалы как таковые свирепы; они одиноки; они готовы причинить боль друг другу. Они подобны нашим индивидуальным импульсам, стремящимся к неограниченной свободе своеволия. Предоставленные самим себе, они разрушительны. Но как только идеал единства поднимает свое знамя в их центре, он подчиняет себе эти мятежные силы, и открывается творение — творение, которое есть мир, которое есть единство совершенных взаимоотношений. Наша жадность к еде сама по себе уродлива и эгоистична, в ней нет чувства приличия; но когда ее подводят под идеал социального товарищества, она регулируется и становится украшением; она превращается в повседневный праздник жизни. В природе человека сексуальная страсть яростно индивидуальна и разрушительна, но во власти идеала любви она расцвела в совершенство красоты, став в своем лучшем выражении символом духовной истины в человеке, которая заключается в его родстве любви с Бесконечным. Таким образом, мы обнаруживаем, что это Единое выражает себя в творении; и Множество, отказываясь от противостояния, делает раскрытие единства совершенным.

Я помню, когда я был ребенком, ряд кокосовых пальм у ограды нашего сада, чьи ветви манили восходящее солнце на горизонте, дарил мне общество, такое же живое, как я сам. Я знаю, что это было мое воображение, которое превратило мир вокруг меня в мой собственный мир — воображение, которое ищет единства, которое имеет с ним дело. Но мы должны учитывать, что это общение было правдой; что вселенная, в которой я родился, имела в себе элемент, глубоко родственный моему собственному воображению, тот, который пробуждает во всех детских натурах Творца, получающего удовольствие от того, что вплетает в паутину творения Свои собственные узоры из разноцветных нитей. Это нечто родственное нам и, следовательно, гармоничное нашему воображению. Когда мы обнаруживаем, что одни струны вибрируют в унисон с другими, мы знаем, что это сочувствие несет в себе вечную реальность. Тот факт, что мир вызывает сочувствие в нашем воображении, говорит нам о том, что это творческое воображение является общепринятой истиной как в нас, так и в сердце существования. Вордсворт говорит:

Я бы предпочел быть

Язычник, вскормленный устаревшим вероучением;

Так мог бы и я, стоя на этом приятном берегу,

Есть проблески, которые сделали бы меня менее несчастным;

Увидеть Протея, поднимающегося из моря,

Или услышать, как старый Тритон трубит в свой венчатый рог.

В этом отрывке поэт говорит, что мы менее одиноки в мире, с которым сталкиваемся своим воображением. Это может быть возможно только в том случае, если через наше воображение раскрывается, за всеми видимостями, реальность, которая придает ощущение товарищества, то есть нечто такое, что имеет к нам близкое отношение. Огромная часть нашей деятельности связана с созданием образов не для того, чтобы служить какой-либо полезной цели или формулировать рациональные предложения, а для того, чтобы давать разнообразные реакции на различные прикосновения к этой реальности. В этом создании образов ребенок создает свой собственный мир в ответ на тот мир, в котором он находится. Ребенок в нас находит проблески своего вечного товарища по играм из-за завесы вещей, как Протей, поднимающийся из моря, или Тритон, трубящий в свой венчатый рог. А товарищ по играм - это Реальность, которая позволяет ребенку находить удовольствие в занятиях, которые не информируют и не приносят помощи, а просто выражают. В бесконечном есть радость создания образов, которая вселяет в нас радость воображения. Ритм космического движения порождает в нашем разуме эмоцию созидания.

Один поэт сказал о своем предназначении мечтателя, о никчемности своих мечтаний и все же об их постоянстве:

Я вешаю посредникам свою беспечную голову,

И плод мой - мечты, как у них хлеб:

Славные люди и разморенный солнцем спящий,

Время пожнет; но после жнеца

Мир почерпнет информацию для меня, для меня спящего.

Сон сохраняется; он более реален, чем даже хлеб, который имеет ценность и пользу. Раскрашенный холст долговечен и материален; для его производства и транспортировки на рынок используется целый ряд машин и фабрик. Но картина, которую не может произвести ни одна фабрика, - это мечта, майя, и все же она, а не холст, имеет значение конечной реальности.

Поэт описывает Осень:

Я увидел старую Осень туманным утром

Стой без тени, как В Тишине, прислушиваясь

К тишине, ибо ни одна одинокая птица не запоет

В его пустое ухо из "покинутого леса".

Об апреле другой поэт поет:

Апрель, Апрель,

Смейся своим девичьим смехом;

Затем мгновение спустя

Плачь своими девичьими слезами!

Апрель, от которого у меня закладывает уши

Как самый приветливый любовник,

Если я скажу тебе, милейший,

Все мои надежды и страхи.

Апрель, Апрель,

Смейся своим золотым смехом.

Но мгновение спустя

Плачь своими золотыми слезами!

Эта осень, этот апрель —не что иное, как фантазия?

Предположим, что Человек с Луны прилетает на землю и слушает музыку в граммофоне. Он ищет источник восторга, возникающего в его уме. Факты, лежащие перед ним, - это шкаф из дерева и вращающийся диск, производящий звук; но единственное, чего нельзя ни увидеть, ни объяснить, - это истина музыки, которую его личность должна немедленно признать как личное послание. Этого нет ни в древесине, ни в диске, ни в звучании нот. Если Человек с Луны поэт, как можно разумно предположить, он напишет о фее, заключенной в этом ящике, которая сидит, прядя ткани песен, выражающих ее мольбу о далеком волшебном окне, открывающемся над пеной какого-то опасного моря, в заброшенной сказочной стране. Это будет правдой не буквально, а по сути. Факты о граммофоне знакомят нас с законами звука, но музыка дарит нам личное общение. Простые факты об апреле - это чередование солнечного света и ливней; но тонкое смешение теней и света, шорохов и движений в апреле дарит нам не просто потрясающие ощущения, но единство радости, как это делает музыка. Поэтому, когда поэт видит видение девушки в апреле, даже убежденный материалист испытывает к нему симпатию. Но мы знаем, что тот же самый индивид был бы страшно разгневан, если бы закон наследственности или геометрическую задачу описали как девушку или розу — или даже как кошку или верблюда. Ибо эти интеллектуальные абстракции не имеют магического воздействия на струны нашей лютни воображения. Это не мечты, как и гармония птичьего пения, омытых дождем листьев, блестящих на солнце, и бледных облаков, плывущих в синеве.

Окончательная истина о нашей личности заключается в том, что мы не просто биологи или геометры; “мы воплощаем мечты, мы создаем музыку”. Это сновидение или музицирование - не функция пожирателей лотоса, это творческий импульс, который создает песни не только из слов и мелодий, линий и цветов, но и из камней и металлов, из идей и людей:

С чудесными бессмертными частушками

Мы строим величайшие города мира,

И из сказочной истории

Мы создаем славу империи.

Один мой друг-ученый сказал мне, что постоянными занятиями логикой он ослабил свой естественный инстинкт веры. Причина в том, что вера - это зритель в нас, который находит смысл драмы в единстве представления; но логика заманивает нас в гримерную, где есть сценическое мастерство, но нет драмы вообще; и тогда эта логика кивает головой и устало говорит о разочаровании. Но зеленая комната, имеющая дело со своими фрагментами, выглядит глупо, когда ее спрашивают, или носит насмешливую улыбку Мефистофеля; ибо у нее нет секрета единства, который находится где-то в другом месте. Вера должна ответить: “Единство приходит к нам от Единого, и Единое в нас самих открывает дверь и принимает его с радостью”. Функция поэзии и искусства состоит в том, чтобы напоминать нам, что зеленая комната - это самая серая из иллюзий, а реальность - это драма, представленная перед нами, со всеми ее красками и мишурой, масками и зрелищем, воплощенными в искусстве. Веревки и колеса исчезают, сцена меняется; но мечта, которая является драмой, остается правдой, ибо остается вечный Мечтатель.

III

Поэзия и искусство лелеют в себе глубокую веру человека в единство своего существа со всем сущим, конечной истиной которого является истина личности. Это религия, постигаемая непосредственно, а не система метафизики, подлежащая анализу и аргументации. Из нашего личного опыта мы знаем, что представляют собой наши творения, и благодаря этому инстинктивно понимаем, что означает творение вокруг нас.

Когда Китс сказал в своей “Оде греческой урне”:

Ты, безмолвная форма, отвлекаешь нас от размышлений,

Как и вечность,...

он почувствовал невыразимое, которое присутствует во всех формах совершенства, тайну Единого, которая выводит нас за пределы всех мыслей к непосредственному соприкосновению с Бесконечным. Это тайна, которую должен осознать и раскрыть поэт. В стихах Китса она проявляется с трудом, сквозь осознание страдания и отчаяния:

Несмотря на уныние, на нечеловеческую нужду

О благородных натурах, о мрачных днях,

Из всех нездоровых и омраченных способов

Сделано для наших поисков: да, несмотря ни на что,

Какая-нибудь прекрасная форма разгоняет пелену

От наших темных духов.

В этом есть намек на то, что истина раскрывается в красоте. Ибо если бы красота была простой случайностью, прорехой в вечной ткани вещей, тогда она причиняла бы боль, была бы побеждена антагонизмом фактов. Красота - это не фантазия, в ней есть непреходящее значение реальности. Факты, вызывающие уныние и мрак, - всего лишь туман, и когда сквозь туман на мгновение проступает красота, мы осознаем, что Мир - это истина, а не конфликт, Любовь - это истина, а не ненависть; и Истина - это Единое Целое, а не разрозненное множество. Мы осознаем, что Творение - это вечная гармония между бесконечным идеалом совершенства и вечной непрерывностью его реализации; что до тех пор, пока нет абсолютного разделения между позитивным идеалом и материальными препятствиями на пути его достижения, нам не нужно бояться страданий и потерь. Это религия поэта.

Те, кто привык к жестким рамкам сектантских вероучений, сочтут такую религию слишком неопределенной и эластичной. Без сомнения, это так, но только потому, что его цель состоит не в том, чтобы сковать Бесконечное и приручить его для домашнего использования, а скорее в том, чтобы помочь нашему сознанию освободиться от материализма. Оно такое же неопределенное, как утро, и в то же время такое же светлое; оно высвобождает наши мысли, чувства и действия и питает их светом. В религии поэта мы не находим ни доктрины, ни предписания, а скорее отношение всего нашего существа к истине, которая всегда должна раскрываться в своем собственном бесконечном творчестве.

В догматической религии на все вопросы даны определенные ответы, все сомнения окончательно устранены. Но религия поэта изменчива, как атмосфера вокруг земли, где свет и тени играют в прятки, а ветер, как мальчик-пастушок, играет с тростником среди стай облаков. Он никогда не пытается привести кого-либо куда-либо к какому-либо основательному выводу; и все же он открывает бесконечные сферы света, потому что вокруг него нет стен. Он признает факты зла; он открыто признает “усталость, лихорадку и беспокойство” в мире, “где люди сидят и слышат, как стонут друг друга”; и все же он помнит, что, несмотря ни на что, есть песня соловья, и “может быть, королева Луна восседает на своем троне”, и есть:

Белый боярышник и пастушья эглантина,

Быстро увядающие фиалки, покрытые листьями;

И старший ребенок полудня,

Грядущая мускусно-розовая, полная росы вина,

Жужжащий рой мух в канун лета.

Но на все это нет однозначного ответа; есть только музыка, которая выводит нас из задумчивости, наполняя наше существо.

Позвольте мне прочесть перевод восточного поэта, чтобы показать, как эта идея воплощается в стихотворении на бенгальском:

Утром я проснулся от трепета твоих корабельных парусов,

Владычица моего Путешествия, и я покинул берег, чтобы последовать за манящими волнами.

Я спросил тебя: “Созревает ли урожай грез на острове за синевой?”

Безмолвие твоей улыбки снизошло на мой вопрос, как безмолвие солнечного света на волнах.

День прошел в бурю и затишье,

Сбитые с толку ветры раз за разом меняли свой курс, и море стонало.

Я спросил тебя: “Стоит ли твоя ночная башня где-нибудь за догорающими углями дневного погребального костра?”

От тебя не последовало ответа, только глаза твои улыбались, как край закатного облака.

Уже ночь. Твоя фигура расплывается во тьме.

Твои развеваемые ветром волосы касаются моей щеки и своим ароматом будоражат мою печаль.

Мои руки нащупывают край твоего одеяния, и

Я спрашиваю тебя: "Есть ли твой сад смерти за звездами, Госпожа моего Путешествия, где твое молчание расцветает в песни?”

Твоя улыбка сияет в самом сердце тишины, как звездный туман полуночи.

У Шелли мы ясно видим рост его религии через периоды неопределенности и сомнений, борьбы и поисков. Но в конце концов он пришел к позитивному изложению своей веры, хотя и умер молодым. Ее окончательное выражение содержится в его “Гимне интеллектуальной красоте”. Под названием стихотворения поэт, очевидно, имеет в виду красоту, которая является не просто пассивным качеством отдельных вещей, но духом, проявляющимся через кажущийся антагонизм неинтеллектуальной жизни. Этот гимн зазвучал в его сердце, когда он подошел к концу своего паломничества и предстал лицом к лицу с Божеством, отблески которого уже наполнили его душу беспокойством. Весь его опыт общения с красотой всегда дразнил его вопросом о том, в чем ее истина. Где—то он поет о букете, который он делает из фиалок, ромашек, нежных колокольчиков и...

Этот высокий цветок, который мочится,

Как ребенок, наполовину охваченный нежностью и весельем,

Лицо его матери с собранными небесами слезами.

Он заканчивает словами:

А затем, ликующий и веселый,

Я поспешил к тому месту, откуда пришел,

Чтобы я мог преподнести это там! —О! кому?

Этот вопрос, хотя на него и нет ответа, имеет значение. Создание красоты предполагает самореализацию, которая является самореализацией любви. Мы слышали, как некоторые поэты с горечью и отчаянием насмехались над этим; но это подобно тому, как больной ребенок бьет свою собственную мать — это болезнь веры, которая ранит истину, но доказывает ее самой своей болью и гневом. И сама вера заключается в том, что красота - это самопожертвование Одного другому.

В первой части своего “Гимна интеллектуальной красоте” Шелли останавливается на непостоянстве и мимолетности проявления красоты, что придает ей видимость хрупкости и нереальности:

Как оттенки и гармонии вечера,

Как широко раскинувшиеся облака в свете звезд,

Как будто память о музыке улетучилась.

Это, по его словам, вызывает в нашем сознании вопрос:

Почему все, что однажды было показано, должно потерпеть неудачу и поблекнуть,

Зачем бояться, мечтать, умирать и рождаться

Брошенный на дневной свет этой земли

Такой мрак, — почему у человека такой размах

Ради любви и ненависти, уныния и надежды?

Собственный ответ поэта на этот вопрос таков:

Человек был бессмертен и всемогущ,

Неужели ты, каким бы неизвестным и ужасным ты ни был,

Сохраняй своим славным шлейфом твердое состояние в его сердце.

Сама эта неуловимость красоты наводит на мысль о бессмертии и всемогуществе и стимулирует в человеке усилие воплотить это в некой идее постоянства. Высшая реальность должна быть достигнута активно. Обретение истины не в конце; оно раскрывается через бесконечный путь достижения. Но что может направлять нас в нашем путешествии к осознанию? Мужчины всегда боролись за направление:

Поэтому имена Демона, Призрака и Небес

Остаются записи об их тщетных усилиях,

Хрупкие чары, чье произнесенное очарование, возможно, и не поможет разорвать,

Судя по всему, что мы слышим и видим,

Сомнение, случайность и изменчивость.

Распространенные обряды и практики благочестия, по словам этого поэта, подобны магическим заклинаниям — они лишь доказывают отчаянные усилия людей, а не их успех. Он знает, что цель, к которой мы стремимся, имеет свой собственный прямой призыв к нам, свой собственный свет, который ведет нас к нему самому. И зов истины - это зов красоты. Об этом он говорит:

Только твой свет, как туман над горами, изгнанный,

Или музыка, посланная ночным ветром,

По струнам какого-то неподвижного инструмента,

Или лунный свет на полуночном ручье

Придает изящество и истину беспокойной мечте жизни.

Об этом откровении истины, которое призывает нас и в то же время присутствует повсюду, поет деревенский певец из Бенгалии:

Флейта моего учителя звучит повсюду, увлекая меня из моего дома повсюду.

Пока я слушаю это, я знаю, что каждый мой шаг происходит в доме моего хозяина.

Ибо он - море, он - река, ведущая к морю, и он - место высадки.

Религия в Шелли росла вместе с его жизнью; она не была дана ему в виде фиксированных и готовых доктрин; он восстал против них. У него был творческий ум, который мог приблизиться к Истине только через радость от творческих усилий. Ибо истинное творение - это осознание истины через перевод ее в наши собственные символы.

Для человека наилучшая возможность для такой реализации была в мужском обществе. Это его коллективное творение, посредством которого его социальное существо пытается найти себя в своей истине и красоте. Если бы это Общество просто проявляло свою полезность, оно было бы невнятным, как темная звезда. Но, если оно не вырождается, оно всегда предлагает в своих согласованных движениях живую истину как свою душу, которая обладает индивидуальностью. В этой большой жизни социального общения человек ощущает тайну Единства, как и в музыке. От ощущения этого Единства люди пришли к ощущению своего Бога. И поэтому каждая религия начиналась со своего племенного Бога.

Единственный вопрос, на который перед всеми остальными должны ответить наши цивилизации, заключается не в том, что у них есть и в каком количестве, а в том, что они выражают и как. В обществе производство и обращение материалов, накопление и трата денег могут продолжаться, как бесконечное удлинение прямой линии, если его люди забывают следовать некоему духовному замыслу жизни, который ограничивает их и превращает в органическое целое. Ибо рост - это не то расширение, которое просто увеличивает размеры незавершенности. Рост - это движение целого к еще более полной целостности. Живые существа начинают с этой целостности с самого начала своего жизненного пути. Ребенок обладает собственным совершенством в детстве; было бы уродливо, если бы он выглядел как незаконченный мужчина. Жизнь - это непрерывный процесс синтеза, а не дополнений. Наша деятельность по производству и наслаждению богатством достигает того духа целостности, когда она сочетается с творческим идеалом. В противном случае они приобретают безумный вид вечно незавершенного; они становятся подобны локомотивам, у которых есть железнодорожные пути, но нет станций; которые несутся навстречу столкновению неконтролируемых сил или внезапной поломке перегруженного механизма.

Через творение человек выражает свою истину; через это выражение он возвращает себе свою истину во всей ее полноте. Человеческое общество предназначено для наилучшего выражения человека, и это выражение, в соответствии с его совершенством, ведет его к полной реализации божественного в человечестве. Когда это выражение неясно, тогда его вера в Бесконечное, которое находится внутри него, становится слабой; тогда его устремление не может выйти за рамки идеи успеха. Его вера в Бесконечное созидательна; его стремление к успеху конструктивно; одно - его дом, а другое - его офис. С ошеломляющим ростом необходимости цивилизация становится гигантским офисом, к которому дом является простым приложением. Преобладание стремления к успеху придает обществу характер того, что мы в Индии называем Шудрой. Участвуя в битве, кшатрий, благородный рыцарь, следовал своей чести ради своего идеала, который был выше самой победы; но корыстолюбивый Шудра преследует своей целью успех. Имя Шудра символизирует человека, вокруг которого нет ничего, кроме его голой полезности. Это слово обозначает классификацию, которая включает все голые машины, утратившие полноту человечности, будь то ручная или интеллектуальная работа. Они подобны ходячим желудкам или мозгам, и мы чувствуем, что из жалости побуждаемся воззвать к Богу и возопить: “Ради милосердия, прикрой их каким-нибудь покрывалом красоты и жизни!”

Когда Шелли в своем взгляде на мир осознал Дух Красоты, который является видением Бесконечного, он так выразил свою веру:

Никогда радость не озаряла мое чело

Не связанный надеждой , что ты освободишься

Этот мир освободился от своего мрачного рабства;

Что ты, — О ужасная Красота, —

Дал бы то, чего не могут выразить эти слова.

Такова была его вера в Бесконечное. Она вела его стремление в область свободы и совершенства, которая была за пределами сиюминутного и выше успеха. Эта вера в Бога, эта вера в реальность идеала совершенства создала все самое великое в человеческом мире. Продолжать бесконечно идти вперед по зигзагообразному пути изменений - это негативно и бесплодно. Простая череда нот не создает музыку; только когда в основе марша звуков лежит какая-то музыкальная идея, это создает песню. Наша вера в бесконечную реальность Совершенства - это музыкальная идея, и в нашей цивилизации есть одна великая творческая сила. Когда она не пробуждается, тогда ее место занимает наша вера в деньги, в материальную власть; она борется и разрушает, и в блестящем фейерверке подражания звездам внезапно истощается и умирает в пепле и дыму.

Люди великой веры всегда призывали нас пробудиться к великим ожиданиям, а благоразумные всегда смеялись над ними и говорили, что они не соответствуют реальности. Но поэт в человеке знает, что реальность - это творение, и человеческая реальность должна быть вызвана из своей темной глубины человеческой верой, которая созидательна. Был день, когда человеческая реальность была жестокой реальностью. Это был единственный капитал, с которым мы могли начать нашу карьеру. Но век за веком к нам приходил зов веры, который вопреки всем очевидностям говорил: “Ты больше, чем кажешься, больше, чем, кажется, оправдывают твои обстоятельства. Ты должен достичь невозможного, ты бессмертен”. Неверующие смеялись и пытались убить веру. Но вера окрепла вместе с силой мученичества, и по ее велению высшие реальности были созданы над слоями низшего. Разве сегодня не наступила новая эпоха, принесенная грозовыми тучами, ознаменованная всеобщей агонией страданий? Разве мы не ждем сегодня великого призыва веры, который скажет нам: “Выйди из своих нынешних ограничений. Ты должен достичь невозможного, ты бессмертен”? Нации, которые не готовы принять это, которые полностью доверяют своим нынешним механизмам системы и не имеют ни мысли, ни свободного пространства, чтобы приветствовать неожиданного гостя, который приходит как посланец освобождения, обречены на поражение, какими бы ни были их нынешнее богатство и могущество.

Этот великий мир, где он является творением, выражением бесконечности, где его утро поет о радости только что пробудившейся жизни, а его вечерние звезды поют усталому путнику о триумфе жизни в новом рождении, преодолев смерть, — имеет свой призыв к нам. Этот зов всегда пробуждал творца в человеке и побуждал его раскрыть истину, раскрыть Бесконечное в себе. Это постоянное требование от нас, в наших собственных творениях, сотрудничества с Богом, напоминание нам о нашей божественной природе, которая находит себя в свободе духа. Наше общество существует для того, чтобы разными голосами напоминать нам, что высшая истина в человеке заключается не в его интеллекте или его имуществе; она заключается в просветлении его разума, в его распространении симпатии через все кастовые и цветные барьеры; в его признании мира не просто как хранилища силы, но и как обиталища человеческого духа с его вечной музыкой красоты и внутренним светом божественного присутствия.

OceanofPDF.com

ТВОРЧЕСКИЙ ИДЕАЛ

В одной старой книге на санскрите есть стих, в котором описываются основные элементы рисунка. Первая по порядку - Врупа—бхеда - "обособленность форм”. Форм много, они разные, каждая из них имеет свои пределы. Но если бы это было абсолютным, если бы все формы оставались упрямо разделенными, тогда возникло бы пугающее одиночество множества. Но разнообразные формы, в самой их обособленности, должны нести в себе нечто, указывающее на парадоксальность их окончательного единства, иначе не было бы творения.

Итак, в том же стихе после перечисления отделенности следует перечисление пропорций праманани. Пропорции указывают на взаимосвязь, принцип взаимного приспособления. Нога, отделенная от тела, имеет полное право изображать саму себя карикатурой. Но, как член тела, он несет свою ответственность перед живым единством, которое управляет телом; он должен вести себя должным образом, он должен соблюдать свою пропорцию. Если бы по какой-то чудовищной случайности физиологической спекуляции оно могло на ярды перерасти своего товарища по преследованию, тогда мы знаем, какую картину это представило бы зрителю и какое смущение вызвало бы само тело. Любая попытка полностью преодолеть закон пропорции и утвердить абсолютную обособленность - это бунт; это означает либо пройти испытание остальных, либо оставаться обособленным.

То же самое санскритское слово Pramānāni, которое в книге по эстетике означает пропорции, в книге по логике означает доказательства, с помощью которых устанавливается истинность предложения. Все доказательства истины являются удостоверениями родства. Отдельные факты должны предъявлять такие паспорта, чтобы показать, что они не эмигрировали, что они не являются нарушением единства целого. Логическая связь, присутствующая в интеллектуальном предложении, и эстетическая связь, указанная в пропорциях произведения искусства, сходятся в одном. Они утверждают, что истина заключается не в фактах, а в гармонии фактов. Об этой фундаментальной ноте реальности поэт сказал: “Красота - это истина, красота истины”.

Пропорции, доказывающие относительность, формируют внешний язык творческих идеалов. Толпа людей беспорядочна, но на марше солдат каждый сохраняет свою пропорцию времени, пространства и относительного движения, что делает его единым целым со всей огромной армией. Но это еще не все. Внутренним принципом создания армии является одна-единственная идея Генерала. В зависимости от природы этой господствующей идеи производство является либо произведением искусства, либо простой конструкцией. Все материалы и положения акционерного общества имеют единство внутреннего мотива. Но само по себе выражение этого единства не является целью; оно всегда указывает на скрытую цель. С другой стороны, раскрытие произведения искусства само по себе является самореализацией.

Сознание личности, которое является сознанием единства в нас самих, становится заметно отчетливым, когда окрашено радостью, или печалью, или какой-либо другой эмоцией. Это подобно небу, которое видно, потому что оно голубое, и которое приобретает разные аспекты при смене цветов. Следовательно, при создании искусства необходима энергия эмоционального идеала, поскольку его единство не подобно единству кристалла, пассивного и инертного, а активно выразительного. Возьмем, к примеру, следующий стих:

О, не летай С Удовольствием, с приятным сердцем,

Сложи мне свои крылья, прошу тебя, пока и останься.

Для моего сердца нет меры

Не знает ни другого сокровища

Сегодня я хочу купить гирлянду для своей любимой.

И ты тоже, Печаль, нежная Печаль,

Ты, сероглазый плакальщик, еще не улетай.

Ибо я охотно взял бы взаймы

Твои печальные сорняки завтра,

Чтобы оплакать вчерашнюю любовь.

Слова в этой цитате, просто показывающие размер, не привлекли бы нас; при всем своем совершенстве и пропорциях, рифме и интонации, это была бы всего лишь конструкция. Но когда это внешняя оболочка внутренней идеи, она приобретает индивидуальность. Идея течет сквозь ритм, пронизывает слова и пульсирует в их подъемах и спадах. С другой стороны, сама идея процитированного выше стихотворения, изложенная в неритмичной прозе, представляла бы собой лишь факт, инертно статичный, который не выдержал бы повторения. Но эмоциональная идея, воплощенная в ритмической форме, приобретает динамическое качество, необходимое для тех вещей, которые участвуют в вечном зрелище мира.

Возьмем следующую присказку:

Тридцать дней длится сентябрь,

Апрель, июнь и ноябрь.

Счетчик есть, и он имитирует движение жизни. Но оно не находит синхронного отклика в ритме наших сердцебиений; в его центре нет живой идеи, которая создает для себя неделимое единство. Это как сумка, которая удобна, а не как тело, которое неизбежно.

Эта истина, скрытая в наших собственных произведениях искусства, дает нам ключ к тайне творения. Мы обнаруживаем, что бесконечные ритмы мира не просто созидательны; они затрагивают струны нашего собственного сердца и порождают музыку.

Поэтому мы чувствуем, что этот мир - творение; что в его центре находится живая идея, которая раскрывается в вечной симфонии, исполняемой бесчисленными инструментами, и все они выдерживают идеальный ритм. Мы знаем, что этот великий мировой стих, простирающийся от неба к небу, создан не для простого перечисления фактов — это не “Тридцать дней в сентябре" — он имеет свое прямое откровение в нашем восторге. Это наслаждение дает нам ключ к истине существования; это личность, действующая на личности посредством непрерывных проявлений. Адвокат не поет для своего клиента, но жених поет для своей невесты. И когда наша душа волнуется от песни, мы знаем, что она не требует от нас платы; но она приносит дань любви и призыв от жениха.

Можно сказать, что в живописи и других видах искусства есть некоторые рисунки, которые носят чисто декоративный характер и, по-видимому, не имеют живого и внутреннего идеала для выражения. Но это не может быть правдой. Эти украшения несут в себе эмоциональный мотив художника, который гласит: “Я нахожу радость в своем творении; это хорошо”. Весь язык радости - красота. Необходимо, однако, отметить, что радость - это не удовольствие, а красота - не просто приукрашивание. Радость является результатом непривязанности к себе и живет в свободе духа. Красота - это то глубокое выражение реальности, которое удовлетворяет наши сердца без каких-либо других соблазнов, кроме своей собственной высшей ценности. Когда в какие-то чистые моменты экстаза мы осознаем это в окружающем нас мире, мы видим мир не просто существующим, но украшенным своими формами, звуками, цветами и линиями; мы чувствуем в своих сердцах, что есть Тот, Кто всем своим существом провозглашает: “Я получаю радость от своего творения”.

Вот почему санскритский стих дал нам в качестве основных элементов картины не только многообразие форм и единство их пропорций, но и бхаву, эмоциональную идею.

Излишне говорить, что на простом выражении эмоций — даже самом лучшем их выражении — не может основываться ни один критерий искусства. Следующее стихотворение поэт описывает как “серьезное обращение к своей недоброй Любовнице”:

И ты оставишь меня в таком состоянии?

Скажи "нет", скажи "нет", как тебе не стыдно!

Чтобы избавить тебя от вины

От всего моего горя и обиды.

И ты оставишь меня в таком состоянии?

Скажи "нет"! скажи "нет"!

Я уверен, что поэт не обиделся бы, если бы я выразил свои сомнения относительно серьезности его призыва или истинности его признанной необходимости. Он отвечает за лирику, а не за чувство, которое является простым материалом. Огонь приобретает разные цвета в зависимости от используемого топлива; но мы обсуждаем не топливо, а только пламя. Лирика - это неизмеримо больше, чем выраженное в ней чувство, как роза - это больше, чем ее субстанция. Давайте возьмем стихотворение, в котором серьезность чувств более правдива и глубока, чем в том, которое я процитировал выше:

Солнце,

Завершая свое благословение,

Опускается, и темнеющий воздух

Трепещет от ощущения торжествующей ночи,—

Ночь с ее звездным шлейфом

И ее великий дар сна.

Да будет так, что я уйду!

Моя задача выполнена, и долгий день окончен,

Моя плата взята, и в моем сердце

Запоздалое пение жаворонка,

Позволь мне собраться на тихом Западе,

Закат великолепный и безмятежный,

Смерть.

Чувство, выраженное в этом стихотворении, является предметом для психолога. Но в стихотворении тема полностью растворена в его поэзии, как углерод в живом растении, который любитель растений игнорирует, предоставляя его поискам углежога.

Вот почему, когда какая-нибудь буря чувств проносится по стране, искусство оказывается в невыгодном положении. В такой атмосфере неистовая страсть прорывается через кордон гармонии и выдвигается вперед как субъект, который своим объемом и напором разрушает единство творения. По аналогичной причине большинство гимнов, используемых в церквях, страдают отсутствием поэзии. Поскольку в них преднамеренный сюжет, придающий первостепенное значение, смягчает или убивает стихотворение. Большинство патриотических стихотворений имеют тот же недостаток. Они подобны горным ручьям, рожденным внезапными ливнями, которые больше гордятся своими каменистыми руслами, чем своими водными течениями; в них спортивный и высокомерный герой считает само собой разумеющимся, что стихотворение существует для того, чтобы дать ему повод проявить свою силу. Тема - материальное богатство, ради которого поэзия никогда не должна поддаваться искушению обменять свою душу, даже если искушение должно исходить во имя и в форме общественного блага или какой-то полезности. Между художником и его искусством должна быть совершенная отстраненность, которая является чистым средством любви. Он никогда не должен использовать эту любовь иначе, как для ее собственного совершенного выражения.

В повседневной жизни наша личность вращается в узком кругу непосредственных личных интересов. И поэтому наши чувства и события в пределах этого короткого диапазона становятся важными объектами для нас самих. В своем неистовом самоутверждении они игнорируют свое единство со Всем. Они возвышаются подобно препятствиям и затемняют свое собственное происхождение. Но искусство дает нашей личности бескорыстную свободу вечного, позволяющую найти его в его истинной перспективе. Видеть свой собственный дом в огне - это не значит видеть огонь в его истинности. Но огонь в звездах - это огонь в сердце Бесконечности; там это сценарий творения.

Мэтью Арнольд в своем стихотворении, адресованном соловью, поет:

Слушайте! ах, соловей...

Рыжеволосый!

Послушайте, какой взрыв раздался из этого залитого лунным светом кедра!

Какой триумф! послушайте! —какая боль!

Но боль, встреченная в границах ограниченной реальности, отталкивает и причиняет боль; она диссонирует с узкими рамками жизни. Но боль какого-то великого мученика обладает отрешенностью вечности. Оно предстает во всем своем величии, гармоничное в контексте вечной жизни; подобно вспышке грома в грозовом небе, а не на лабораторном проводе. Боль такого масштаба гармонично сочетается с великой любовью; ибо причиняя боль любви, она раскрывает бесконечность любви во всей ее истине и красоте. С другой стороны, боль, связанная с неплатежеспособностью бизнеса, противоречива; она убивает и поглощает до тех пор, пока не останется ничего, кроме пепла.

Поэт снова поет:

Какие густые порывы ветра пробиваются сквозь листву!

Вечная Страсть!

Вечная боль!

И истина о вечной боли была воспета теми ведическими поэтами, которые сказали: “Из радости возникло все творение”. Они говорят:

Са тапас тапатва сарвам ашраджата йадидам кинча.

(Бог в пылу своей боли создал все, что есть.)

Жертва, которая находится в сердце творения, - это и радость, и боль одновременно. Об этом поет деревенский мистик в Бенгалии:

Мои глаза тонут во тьме радости,

Мое сердце, подобно лотосу, закрывает свои лепестки в восторге темной ночи.

Эта песня говорит о радости, глубокой, как синее море, бесконечной, как синее небо; которая обладает великолепием ночи и в своей безграничной темноте окутывает сияющие миры ужасным покоем; это непостижимая радость, в которой все страдания сливаются воедино.

Поэт средневековой Индии рассказывает нам об источнике своего вдохновения в стихотворении, содержащем вопрос и ответ:

Где были твои песни, моя птичка, когда ты проводила ночи в гнезде?

Разве там не хранилось все ваше удовольствие?

Что заставляет тебя отдавать свое сердце небу, небу, которое безгранично?

Птица отвечает:

Я получал удовольствие, пока отдыхал в определенных рамках.

Когда я воспарил в безграничность, я нашел свои песни!

Вырвать индивидуальную идею из заточения в повседневных фактах и дать ее парящим крыльям свободу всеобщего: такова функция поэзии. Честолюбие Макбета, ревность Отелло были бы в лучшем случае сенсационными в полицейском суде; но в драмах Шекспира они переносятся среди пылающих созвездий, где творение пульсирует Вечной Страстью, Вечной Болью.

OceanofPDF.com

РЕЛИГИЯ ЛЕСА

Мы стоим перед этим великим миром. Истина нашей жизни зависит от нашего отношения к ней — отношения, которое формируется нашей привычкой относиться к ней в соответствии с особыми обстоятельствами нашего окружения и нашим темпераментом. Она направляет наши попытки установить отношения со вселенной либо путем завоевания, либо путем объединения, либо путем культивирования силы, либо через симпатию. И таким образом, в нашем осознании истины существования мы делаем акцент либо на принципе дуализма, либо на принципе единства.

Индийские мудрецы утверждали в Упанишадах, что освобождение нашей души заключается в ее осознании высшей истины единства. Они сказали:

Ишавасйам идам сарвам йат кинч джагатйам джагат.

Йена тйактена бхунджита ма граха кашйасвит дханам.

(Знайте, что все, что движется в этом движущемся мире, окутано Богом;

и находить наслаждение в отречении, а не в жажде обладания.)

Смысл этого в том, что, когда мы познаем множественность вещей как окончательную истину, мы пытаемся увеличить себя за счет внешнего обладания ими; но когда мы познаем Бесконечную Душу как окончательную истину, тогда через наше единение с ней мы осознаем радость нашей души. Поэтому о тех, кто достиг своей реализации, было сказано— "сарвам эва вишанти” (они входят во все сущее). Их совершенное отношение к этому миру - это отношение единения.

Этот идеал совершенства, проповедуемый лесными жителями древней Индии, пронизывает всю нашу классическую литературу и до сих пор доминирует в нашем сознании. Легенды, рассказанные в наших эпосах, группируются под сенью леса, на протяжении всего своего повествования передавая послание лесных жителей. Две наши величайшие классические драмы берут свое начало в сценах лесного скита, которые пронизаны общением с этими мудрецами.

История северян Европы перекликается с музыкой моря. Это море имеет не только топографическое значение, но и олицетворяет определенные жизненные идеалы, которые до сих пор направляют историю и вдохновляют творения этой расы. В море природа предстала перед этими людьми в образе опасности, барьера, который, казалось, находился в постоянной войне с землей и ее детьми. Море было вызовом дикой природы неукротимой человеческой душе. И человек не дрогнул; он сражался и победил, и дух борьбы сохранился в нем. Эту борьбу он ведет до сих пор; это борьба с болезнями и нищетой, с тиранией материи и человека.

Это относится к народу, который живет у моря и скачет по нему, как на дикой, чавкающей лошади, хватая ее за гриву и заставляя служить от берега к берегу. Они находят удовольствие в том, чтобы силой обращать антагонизм обстоятельств в повиновение. Истина предстает им в своем аспекте дуализма, вечного конфликта добра и зла, который не имеет примирения, который может закончиться только победой или поражением.

Но в равнинных районах Северной Индии люди не находили преграды между своей жизнью и великой жизнью, которая пронизывает вселенную. Лес вступил в тесную живую связь с их работой и досугом, с их повседневными потребностями и размышлениями. Они не могли думать о другом окружении как об отдельном или враждебном. Таким образом, взгляд на истину, который нашли эти люди, сделал очевидным не различие, а скорее единство всех вещей. Они выразили свою веру в этих словах: “Йадидам кинч сарвам прана эджати нихшратам” (Все, что есть, вибрирует жизнью, выйдя из жизни). Когда мы осознаем, что этот мир чужд нам, тогда его механический аспект занимает видное место в нашем сознании; и тогда мы настраиваем наши машины и наши методы, чтобы справляться с ним и получать столько прибыли, сколько позволяет нам наше знание его механизма. Такой взгляд на вещи не обманывает нас, поскольку у машины есть свое место в этом мире. И не только эту материальную вселенную, но и людей можно использовать как машины и заставить давать мощные результаты. Этот аспект истины нельзя игнорировать; его нужно знать и осваивать. Европа сделала это и собрала богатый урожай.

Взгляд на этот мир, принятый Индией, выражается в одном составном санскритском слове - Сачидананда. Смысл в том, что Реальность, которая по сути едина, имеет три фазы. Первая - это Сат; это простой факт, что вещи существуют, факт, который связывает нас со всеми вещами через отношения общего существования. Второе - это Чит; это факт, который мы знаем, который связывает нас со всеми вещами через отношение знания. Третье - это Ананда: это тот факт, что мы наслаждаемся, который объединяет нас со всеми вещами через отношения любви.

Согласно истинно индийской точке зрения, наше представление о мире просто как о совокупности существующих вещей и как о том, что им управляют законы, несовершенно. Но она совершенна, когда наше сознание осознает все сущее как духовно единое с ней и, следовательно, способное дарить нам радость. Для нас высшая цель этого мира - не просто жить в нем, знать его и пользоваться им, но реализовать себя в нем через расширение симпатии; не отчуждаться от него и не доминировать над ним, но понимать и объединять его с собой в совершенном союзе.

Когда Викрамадитья стал царем, Уджайини - великой столицей, а Калидаса - ее поэтом, эпоха лесных уединений Индии миновала. Затем мы заняли свое место посреди великого скопления людей. Китайцы и гунны, скифы и персы, греки и римляне столпились вокруг нас. Но даже в тот век помпезности и процветания любовь и благоговение, с которыми поэт воспевал отшельничество, показывают, какой доминирующий идеал занимал умы Индии; какой единственный поток воспоминаний постоянно пронизывал ее жизнь.

В драме Калидаса "Шакунтала" отшельничество, которое доминирует в пьесе, затмевая королевский дворец, пронизано той же идеей — признанием родства человека как с сознательным, так и с бессознательным творением.

Поэт более поздней эпохи, описывая отшельничество в своем “Кадамбари”, рассказывает нам о позе приветствия цветущих лиан, когда они кланяются ветру; о жертвоприношении, приносимом деревьями, распускающими свои цветы; о роще, наполненной уроками, которые повторяют неофиты, и стихами, повторяемыми попугаями, выученными благодаря постоянному слушанию их; о диких птицах, наслаждающихся "вайшва-дева-бали-пинда" (пищей, предлагаемой божеству, которое есть во всех существах); об утках, вылетающих из леса. озеро для их порции семян травы, разложенных во дворах коттеджей для просушки; и олени, ласкающие своими языками юных мальчиков-отшельников. Это снова та же история. Эрмитаж выделяется во всей нашей древней литературе как место, где был наведен мост через пропасть между человеком и остальным творением.

В западных драмах человеческие персонажи погружают наше внимание в водоворот своих страстей. Природа иногда выглядывает наружу, но она почти всегда является нарушительницей границы, которой приходится оправдываться или извиняющимся тоном кланяться и уходить. Но во всех наших драмах, которые до сих пор сохраняют свою славу, таких как "Мрит-Шакатика", "Шакунтала", "Уттара-Рамачарита", Природа отстаивает свои права, доказывая, что у нее есть свое великое предназначение - дарить покой вечности человеческим эмоциям.

Неистовство страсти в двух юношеских стихотворениях Шекспира представлено в заметной изоляции. Оно вырвано, обнаженное, из контекста Всего; вокруг него нет зеленой земли или голубого неба; оно готово явить нашему взору бушующую лихорадку, присущую желаниям человека, а не бальзам здоровья и покоя, который окружает его во вселенной.

"Ритусамхара" - явно произведение незрелости Калидасы. Юношеская песня о любви в нем не достигает той возвышенной сдержанности, которая присуща Шакунтале и Кумара-Самбхаве. Но мелодия этих сладострастных вспышек настроена на разнообразную гармонию симфонии Природы. Лунные лучи летнего вечера, перекликающиеся с журчанием фонтанов, признают ее частью своей собственной мелодии. В его ритме колышется лес Кадамба, поблескивающий под первым прохладным дождем в этом сезоне; а южный бриз, несущий аромат цветов манго, смягчает его своим журчанием.

В третьей песни "Кумара-Самбхавы" Мадана, Бог Эрос, входит в лесное святилище, чтобы высвободить внезапный поток желания среди безмятежности медитации аскетов. Но вызванная таким образом неистовая вспышка страсти была показана на фоне всеобщей жизни. Божественные любовные порывы Сати и Шивы нашли свой отклик во всемирной необъятности юности, в которой животные и деревья испытывают биение своей жизни.

Не только третья песнь, но и вся поэма Кумара-Самбхава написана на безграничном холсте. В нем рассказывается о вечном бракосочетании любви, ее ухаживании и жертвоприношении, а также о ее свершении, которого боги ждут в напряжении. Его внутренняя идея глубока и относится ко всем временам. Это отвечает на единственный вопрос, которым человечество задается во всех своих начинаниях: “Как добиться рождения героя, храбреца, способного бросить вызов злому демону, опустошающему собственное царство небес, и победить его?”

Становится очевидным, что такая проблема стала острой во времена Калидаса, когда прежняя простота индуистской жизни рухнула. Индуистские цари, забыв о своих обязанностях, превратились в своекорыстных эпикурейцев, и Индия неоднократно подвергалась опустошениям со стороны скифов. Какой же ответ тогда дает стихотворение на поднятый им вопрос? Его послание заключается в том, что причина слабости кроется во внутренней жизни души. Это некий разрыв гармонии с Добром, некая диссоциация с Истиной. В начале стихотворения мы находим, что Бог Шива, Благой, долгое время оставался потерянным в эгоцентрическом одиночестве своего аскетизма, оторванным от мира реальности. И тогда Рай был потерян. Но Кумара-Самбхава - это поэма о вновь обретенном рае. Как он был вновь обретен? Когда Сати, Дух Реальности, через унижение, страдания и покаяние завоевал Сердце Шивы, Духа Добра. И таким образом, из союза свободы реального с ограничением Добра родился героизм, освободивший Рай от демона Беззакония.

Если смотреть извне, то Индия во времена Калидаса, казалось, достигла зенита цивилизации, преуспев в роскоши, литературе и искусстве. Но из стихотворений Калидасы очевидно, что само это великолепие богатства и наслаждений шло вразрез с идеалом, который проистекал из священного уединения леса. В этих стихах звучит предостережение против великолепной нереальности того века, который, подобно гималайской лавине, медленно скатывался в пропасть катастрофы. И со своего места рядом со всем великолепием трона Викрамадитьи сердце поэта тоскует по чистоте и простоте прошедшей эпохи духовных устремлений Индии. И именно это стремление побудило его вернуться к строчке "Анналы древних королей Рагху" для повествовательной поэмы, в которой он проследил историю взлета и падения идеала, которым должны руководствоваться правители людей.

Царь Дилипа вместе с царицей Судакшиной вступили в жизнь леса. Великий монарх занят уходом за скотом в отшельничестве. Так начинается поэма среди сцен простоты и самоотречения. Но заканчивается она во дворце великолепия, в экстравагантности самоудовлетворения. Со спокойной сдержанностью языка поэт рассказывает нам о царственной славе, увенчанной чистотой. Он начинает свое стихотворение с началом дня, в безмятежности восхода солнца. Но щедры краски, которыми он описывает конец, например, вечер, какое-то время красноречивый благодаря роскошному великолепию заката, но в конце концов его настигает всепожирающая тьма, которая уносит все его сияние в ночь.

В этом начале и этом конце его стихотворения скрыто то послание леса, которое нашло свой отклик в словах поэта. Через все повествование проходит идея о том, что будущее сияет великолепием только тогда, когда в атмосфере царит спокойствие самоконтроля, чистоты и отречения. Когда падение стало неминуемым, голодные огни желания, пылающие в сотне различных точек, ослепили глаза всех созерцателей.

Калидаса почти во всех своих работах олицетворял безграничную стремительность царственного великолепия, с одной стороны, и безмятежную силу сдержанных желаний - с другой. Даже в малой драме Малавикангнимитры мы находим то же самое, но в другой манере. Никогда не следует думать, что в этой пьесе намеренной целью поэта было потворствовать своему царственному покровителю, приглашая его на литературную оргию похоти и страсти. Сам вступительный стих указывает на цель, к которой направлена эта пьеса. Поэт начинает драму молитвой “Санмаргалокаян вьяпанаяту са настамаси вритимишах” (Пусть Бог, чтобы осветить нам путь истины, сметет наши страсти, порожденные тьмой). Это Бог Шива, в природе которого Парвати, вечная Женщина, всегда сочетается с аскетической чистотой любви. Единое существо Шивы и Парвати является совершенным символом вечности в супружеской любви мужчины и женщины. Когда поэт открывает свою драму призывом к этому Духу Божественного Единения, очевидно, что в ней содержится послание, которым он приветствует свою царственную аудиторию. Вся драма направлена на то, чтобы показать уродство предательства и жестокости, присущих бесконтрольному потаканию своим желаниям. В пьесе конфликт идеалов происходит между королем и королевой, между Агнимитрой и Дхарини, и значение контраста скрыто в самих именах героя и героини. Хотя имя Агнимитра является историческим, все же в сознании поэта оно символизирует разрушительную силу неконтролируемого желания — точно так же, как имя Агниварна в "Рагхувамше". Агнимитра, “друг огня”, безрассудный человек, который в своих любовных утехах играет с огнем, не зная, что он все время обжигает его до черноты. И какое великое имя - Дхарини, означающее силу духа и терпение, исходящие от величия души! Какую ассоциацию оно несет с бесконечным достоинством любви, очищенной самоотречением, которое возвышается намного выше любого оскорбления и низости предательства!

В "Шакунтале" этот конфликт идеалов был показан на протяжении всей драмы контрастом помпезной бессердечности королевского двора и естественной чистоты лесного отшельничества. Драма начинается сценой охоты, где король преследует антилопу. Жестокость погони выглядит как угроза, символизирующая дух жизни короля, противостоящий духу лесного убежища, которое называется “шараньям сарва-бхутанам” (где все существа находят защиту в любви). И мольба лесных жителей к королю пощадить жизнь оленя, беспомощно невинного и прекрасного, - это мольба, которая исходит из сердца всей драмы. “Никогда, о, никогда стрела не предназначена для того, чтобы пронзить нежное тело оленя, так же как огонь не предназначен для сжигания цветов”.

В Рамаяне Раме и его спутникам в их изгнании приходилось пересекать лес за лесом; им приходилось жить в хижинах с соломенными крышами, спать на голой земле. Но поскольку их сердца чувствовали родство с лесом, холмом и ручьем, они не были среди них изгнанниками. Поэты, воспитанные в атмосфере иных идеалов, воспользовались бы этой возможностью и изобразили в мрачных красках тяготы лесной жизни, чтобы подчеркнуть мученическую смерть Рамачандры со всей подчеркнутостью сильного контраста. Но в Рамаяне мы приходим к осознанию величия героя не в жестокой борьбе с Природой, а в сочувствии к ней. Сита, невестка великого королевского дома, идет по лесным тропинкам. Мы читаем:

Она спрашивает Раму о цветущих деревьях, кустарниках и лианах, которых она раньше не видела. По ее просьбе Лакшмана собирает и приносит ей всевозможные растения, изобилующие цветами, и ее сердцу доставляет радость видеть лесные реки, пестрые ручьи и песчаные берега, оглашаемые криками цапель и уток.

“Когда Рама впервые поселился на пике Читракута, в этой восхитительной Читракуте, у реки Мальявати, с ее удобными для приземления склонами, он забыл всю боль от того, что покидал свой дом в столице, при виде этих лесов, кишащих зверями и птицами”.

Прожив на этом холме долгое время, Рама, который был “гири-вана-прийей” (любителем гор и леса), однажды сказал Сите:

“Когда я смотрю на красоты этого холма, потеря моего королевства больше не беспокоит меня, и разлука с моими друзьями не причиняет мне никакой боли”.

Так проходило изгнание Рамачандры, то в лесу, то в отшельничестве. Любовь, которую Рама и Сита питали друг к другу, объединяла их не только друг с другом, но и со вселенной жизни. Вот почему, когда Ситу забрали, потеря, казалось, была такой большой для самого леса.

III

Как ни странно, в драмах Шекспира, таких как "Калидаса", мы находим скрытую жалобу на искусственную жизнь королевского двора — жизнь неблагодарного предательства и лжи. И почти везде в его драмах были введены иностранные сцены в связи с тем или иным проявлением беспринципного честолюбия. Это совершенно очевидно в "Тимоне Афинском", но там Природа не предлагает никакого послания или бальзама для израненной души человека. В "Цимбелине" горный лес и пещера предстают в своем аспекте препятствия жизненным возможностям. Это кажется терпимым только в сравнении с превратностями судьбы в искусственной придворной жизни. В "Как вам это понравится" Арденский лес поучителен в своих уроках. Оно не приносит мира, но проповедует, когда говорит:

Разве древний обычай не сделал эту жизнь более сладкой

Чем раскрашенная пышность? Разве эти леса не

Более свободен от опасностей, чем завистливый двор?

В "Буре" через обращение Просперо с Ариэлем и Калибаном мы осознаем борьбу человека с Природой и его стремление разорвать с ней связь. В "Макбете", как прелюдия к кровавому преступлению предательства, мы знакомимся со сценой бесплодной пустоши, где три ведьмы предстают как олицетворения злобных сил Природы; а в "Короле Лире" ярость отцовской любви, превращенная в проклятия неблагодарностью, порожденной противоестественной жизнью двора, находит свой символ в "буре на пустоши". Трагическая напряженность "Гамлета" и "Отелло" не смягчается никаким прикосновением к вечности Природы. За исключением мимолетного проблеска лунной ночи в любовной сцене в "Венецианском купце", Природе не было позволено в других драмах этой серии, включая "Ромео и Джульетту" и "Антония и Клеопатру", внести свою собственную музыку в музыку человеческой любви. В "Зимней сказке" жестокость подозрительности короля обнажается в своей безжалостности, и Природа съеживается перед ней, не предлагая утешения.

Надеюсь, нет необходимости говорить, что эти наблюдения не направлены на то, чтобы преуменьшить великую силу Шекспира как драматического поэта, но показать в его произведениях пропасть между Природой и человеком, обусловленную традициями его расы и времени. Нельзя сказать, что красота природы игнорируется в его произведениях; просто он не признает в них истины о взаимопроникновении человеческой жизни с космической жизнью мира. Мы наблюдаем совершенно иное мировоззрение у более поздних английских поэтов, таких как Вордсворт и Шелли, что в основном можно объяснить великими ментальными изменениями в Европе в тот конкретный период под влиянием недавно открытой философии Индии, которая всколыхнула душу Германии и привлекла внимание других западных стран.

В "Потерянном рае" Мильтона сам сюжет — Человек, обитающий в райском саду, — кажется, предоставляет особую возможность показать истинное величие отношений человека с природой. Но хотя поэт описал нам красоты сада, хотя он показал нам животных, живущих там в дружбе и мире между собой, реального родства между ними и человеком нет. Они были созданы для наслаждения человека; человек был их господином. Мы не находим никаких следов любви между первыми мужчиной и женщиной, постепенно превзошедшей их самих и охватившей все остальное творение, такой, какую мы находим в любовных сценах в Кумара-Самбхаве и Шакунтале. В уединении беседки, где первые мужчина и женщина отдыхали в Райском саду —

Птица, зверь, насекомое или червь

Никто не осмеливался войти, таково было их благоговение перед человеком.

Не то чтобы Индия отрицала превосходство человека, но проверка этого превосходства, по ее словам, заключалась во всеохватывающей симпатии, а не в отчужденности от абсолютного различия.

В Индии почитаются священными и считаются местами паломничества все места, которые демонстрируют особую красоту или великолепие природы. Изначально они не были привлекательны из-за какой-либо особой пригодности для возделывания или поселения. Здесь человек свободен не смотреть на Природу как на источник удовлетворения своих потребностей, а реализовать свою душу за пределами самого себя. Гималаи Индии священны, как и холмы Виндхья. Ее величественные реки священны. Озеро Манаса и место слияния Ганга и Джамуны священны. Индия пропитала своей любовью и поклонением великую Природу, которой окружены ее дети, чей свет наполняет радостью их глаза, чья вода очищает их, чья пища дает им жизнь, и из чьей величественной тайны исходит постоянное раскрытие бесконечного в музыке, аромате и цвете, которое приносит свое пробуждение в душу человека. Индия завоевывает мир через богослужение, через духовное общение; и идея свободы, к которой она стремилась, была основана на осознании ее духовного единства.

Когда во время моего недавнего путешествия в Европу наш корабль покинул Аден и поплыл по морю, лежащему между двумя континентами, мы прошли мимо красных и бесплодных скал Аравии по правую сторону от нас и сверкающих песков Египта по левую. Они казались мне двумя братьями-великанами, обменивающимися друг с другом горящими ненавистью взглядами, разлученными слезной мольбой моря, из чрева которого они родились.

На левом берегу так же, как и на правом, царила необъятная тишина, но оба берега говорили мне о двух разных разыгравшихся исторических драмах. Цивилизация, нашедшая свое развитие в Египте, продолжалась на протяжении долгих веков, богатая чувствами и проявлениями жизни, картинами, скульптурами, храмами и церемониями. Это была страна, духом-хранителем которой была благородная река, разносившая праздник жизни на своих берегах по всему сердцу страны. Там человек никогда не возводил барьер отчуждения между собой и остальным миром.

На противоположном берегу Красного моря цивилизация, выросшая на негостеприимной почве Аравии, имела характер, противоположный египетскому. Там человек чувствовал себя изолированным в своем враждебном и голом окружении. Его представление о Боге превратилось в представление о ревнивом Боге. Его разум, естественно, остановился на принципе обособленности. Это пробудило в нем дух борьбы, и этот дух был силой, которая вела его повсюду. Эти две цивилизации представляли два фундаментальных разделения человеческой природы. Один содержал в себе дух завоевания, а другой - дух гармонии. И оба они имеют свою истину и цель в человеческом существовании.

В нашей мифологии описаны характеры двух выдающихся мудрецов. Одного звали Вашиштха, а другого - Вишвамитра. Оба они были великими, но представляли два разных типа мудрости, и между ними существовал конфликт. Вишвамитра стремился к власти и гордился ею; Васиштха был жестоко сражен этой властью. Но его боль и его потеря не могли затронуть просветление его души, ибо он возвышался над ними и умел прощать. Рамачандра, великий герой нашего эпоса, получил посвящение в духовную жизнь от Вашиштхи, жизни внутреннего покоя и совершенства. Но он получил посвящение в войну от Вишвамитры, который призвал его убивать демонов и дал ему неотразимое оружие.

Эти два мудреца сами по себе символизируют двух руководящих духов цивилизации. Неужели это правда, что они никогда не примирятся? Если это так, может ли когда-нибудь наступить эра мира и сотрудничества в человеческом мире? Творение - это гармония противоположных сил — сил притяжения и отталкивания. Когда они берутся за руки, весь огонь и борьба сменяются улыбкой цветов и пением птиц. Когда торжествует только один из них, а другой терпит поражение, тогда наступает либо смерть от холодной жесткости, либо смерть от самоубийственного взрыва.

Человечество на протяжении веков было занято одним великим созиданием духовной жизни. Его лучшая мудрость, его дисциплина, его литература и искусство, все учения и самопожертвование его благороднейших учителей были направлены на это. Но гармония противоположных сил, которые придают свой ритм всему творению, еще не была доведена человеком в его цивилизации до совершенства, и Творец в нем снова и снова оказывается сбитым с толку. Однако он возвращается к своей работе и делает себя занятым, строя свой мир посреди запустения и руин. Его история - это история его прерванных и обновленных устремлений. И поэтому одна истина, о которой ему следует напомнить, заключается в том, что сила, совершающая чудо творения, приводя конфликтующие силы в гармонию Единого, - это не страсть, а любовь, которая принимает оковы самоконтроля из радости от собственной необъятности, любовь, самопожертвование которой является проявлением ее бесконечного богатства внутри нее самой.

OceanofPDF.com

ИНДИЙСКАЯ НАРОДНАЯ РЕЛИГИЯ

В историческое время Будда был первым из тех, кто провозгласил спасение для всех людей, без различия, как по праву принадлежащее человеку. Что это была за особая сила, которая поразила умы людей и почти при жизни учителя распространила его учение по всей Индии? Это было уникальное значение события, когда человек пришел к людям и сказал им: “Я здесь для того, чтобы освободить вас от страданий рабства собственного ”я"". Эта мудрость пришла не в текстах Священного Писания, не в символах божеств, не в религиозных обрядах, освященных веками, а через голос живого человека и любовь, которая исходила из человеческого сердца.

И я полагаю, что это был первый случай в мировой истории, когда идея Аватара нашла свое место в религии. Западные ученые не устают настаивать на том, что буддизм по своей природе является моральным кодексом, хладнокровно ведущим на путь вымирания. Они забывают, что это считалось религией, которая пробуждала в своих приверженцах неугасимый огонь энтузиазма и вела их в пожизненное изгнание через горы и пустыни. Утверждать, что философия самоубийства может веками поддерживать в человеческих сердцах такой пыл самопожертвования, значит идти вразрез со всеми законами здравой психологии. Религиозный энтузиазм, который не может быть ограничен каким-либо ежедневным ритуалом, но выливается в приключения любви и благодеяния, должен иметь в своем центре тот элемент личности, который пробуждает всю душу. В ответ, возможно, можно сказать, что это было связано с личностью самого Будды. Но это также не совсем верно. Личность, которая будоражит человеческое сердце до его необъятных глубин, ведя его к невозможным героическим поступкам, должна в этом процессе сама раскрыть людям бесконечность, которая есть во всем человечестве. И именно это произошло в буддизме, сделав его религией в полном смысле этого слова.

Подобно религии Упанишад, буддизм также породил два расходящихся течения; одно безличное, проповедующее отречение от себя посредством дисциплины, а другое личностное, проповедующее развитие сочувствия ко всем существам и преданность бесконечной истине любви; другое, называемое Махаяной, зародилось в положительном элементе, содержащемся в учении Будды, которым является неизмеримая любовь. Оно никогда, по какой бы то ни было логике, не могло обрести свою реальность в пустоте бездны без истины. И целью медитации Будды и его учений было освободить человечество от страданий. Но каким был путь, который он открыл нам? Был ли это какой-то негативный способ уклонения от боли и поиска защиты от нее? Напротив, его путь был путем жертвы — величайшей жертвы любви. Смысл такой жертвы состоит в достижении некой высшей истины, некоего позитивного идеала, который в своем величии может принять страдание и преобразовать его в глубокий покой самоотречения. Истинное освобождение от страдания, которое является неотъемлемым условием ограниченной жизни "я", никогда не может быть достигнуто бегством от него, скорее, путем изменения его ценности в сфере истины — истины высшей жизни любви.

Мы узнали, что с помощью расчетов, сделанных в соответствии с законом всемирного тяготения, некоторые планеты были обнаружены именно в том месте, где они должны были находиться. Подобный закон всемирного тяготения существует и в моральном мире. И когда мы обнаруживаем, что умы людей встревожены, как это было с проповедью Будды, мы можем быть уверены, даже без каких-либо подтверждающих доказательств, что должно было существовать какое-то великое светящееся тело притяжения, позитивное и мощное, а не просто непостижимая пустота. Именно это мы обнаруживаем в сердце системы Махаяны; и мы без колебаний заявляем, что истина буддизма находится именно там. Масло должно быть сожжено не для того, чтобы уменьшить его количество, а для того, чтобы дать свет лампе. И когда Будда сказал, что "я" должно уйти, он сказал в тот же момент, что любовь должна быть осознана. Так возникло учение о Дхарма-кайе, Бесконечной Мудрости и Любви, проявленных в Будде. Как я уже говорил, это был первый случай, когда люди почувствовали, что Вселенский и Вечный Дух открылся в человеческом индивидууме, которого они знали и к которому прикасались. Радость была слишком велика для них, поскольку сама идея пришла к ним как свобода — свобода от ощущения своей безмерной незначительности. Повторяю, это был первый раз, когда индивид как человек ощутил в себе Бесконечное, ставшее конкретным.

Более того, те люди, которые чувствовали любовь, изливающуюся из сердца буддизма, как единое целое с потоком самой Вечной Любви, были поражены идеей, что такое излияние никогда не могло быть вызвано одним—единственным историческим катаклизмом - противоестественным и, следовательно, неистинным. Вместо этого они чувствовали, что это заложено в вечной природе истины, что событие должно принадлежать к серии проявлений; должно быть, было бесчисленное множество других откровений в прошлом и бесконечное множество других, которые последуют.

Идея росла и ширилась до тех пор, пока люди не начали чувствовать, что это Бесконечное Существо уже присутствует в каждом из них и что от них самих зависит устранить чувственные препятствия и раскрыть его в своей собственной жизни. Они осознали, что в каждом индивидууме был потенциал Будды, то есть проявленное Бесконечное.

Мы должны помнить о том великом факте, что за проповедью Будды в Индии не последовал застой жизни, как это, несомненно, произошло бы, если бы у человечества не было какой-либо позитивной цели, а его учение не имело какой-либо постоянной ценности само по себе. Напротив, мы обнаруживаем, что на его волне зарождаются искусства и науки, создаются институты для облегчения страданий всех существ, человеческих и нечеловеческих, и основываются великие центры образования. Какая-то могущественная сила внезапно пробудилась из своей безвестности, которая работала долгие столетия и изменила историю человека в значительной части мира. И эта сила проявилась в полной мере только тогда, когда индивид осознал свою бесконечную ценность. Это было похоже на внезапное открытие огромной залежи живого богатства.

В период буддизма процветало учение об освобождении, которое охватило все человечество и освободило внутренние ресурсы человека от пренебрежения и самоуничижения. Даже сегодня мы видим, как в нашей собственной стране человеческая природа из своего презираемого уголка унижения медленно и мучительно находит свой путь к утверждению врожденного величия человека. Это подобно тому, как заключенное в тюрьму дерево находит брешь в стене и выпускает свои нетерпеливые ветви на свободу, чтобы доказать, что темнота не является его правом по рождению, что оно любит солнечный свет. Во времена Будды индивид обнаружил свою собственную безмерную ценность, сначала став свидетелем человека, объединившего свое сердце в сочувствии ко всем созданиям во всех мирах силой безграничной любви; а затем узнав, что тот же самый свет совершенства заключен внутри него самого, за облаками эгоистичных желаний, и что Бодхи-хридайя — "сердце Вечного Просветления" — каждое мгновение требовала своего раскрытия в его собственном сердце. Нагарджуна говорит об этой Бодхи-хридае (другое имя которой Бодхи-Читта) следующим образом:

Тот, кто понимает природу Бодхи-хридайи, видит все любящим сердцем; ибо любовь - суть Бодхи-хридайи.[1]

Моя цель при написании этой статьи - показать с дополнительной помощью иллюстрации из популярной религиозной секты Бенгалии, что религиозный инстинкт человека побуждает его к истине, с помощью которой он может превзойти конечную природу индивидуального "я". Человек никогда бы не почувствовал унижения своих ограничений, если бы они были неизбежны. Внутри себя он видит проблески Бесконечного, которые дают ему уверенность в том, что эта истина не в его ограниченности, но что эта истина может быть достигнута любовью. Ибо любовь - это положительное качество Бесконечного, и, соответственно, жертва любви ведет не к пустоте, а к осуществлению, к Бодхи-хридайе, “сердцу просветления”.

Члены религиозной секты, о которой я упоминал, называют себя “Бауль”. Они живут вне общественного признания, и сама их безвестность помогает им в поиске из прямого источника просветления, которого жаждет душа, вечного света любви.

Было бы абсурдно говорить, что между буддизмом и религией этих простых людей, у которых нет системы метафизики, поддерживающей их веру, мало разницы. Но моя цель в сближении этих двух религий, которые, по-видимому, принадлежат к противоположным полюсам, состоит в том, чтобы указать на их фундаментальное единство. Оба они верят в самореализацию, которая достигается благодаря тому, что любовь освобождает нас от господства "я". В обеих этих религиях мы находим стремление человека достичь бесконечной ценности своей индивидуальности не через какую-либо общепринятую оценку общества, но через свои совершенные отношения с Истиной. Они сходятся во мнении, что реализация нашей конечной цели ожидает нас самих. Бауль сравнивает это осуществление с распусканием бутона и поет:

Расступись, о приятель, расступись,

Разорви свое сердце и освободи дорогу.

Дух открытия овладел тобой,

Можешь ли ты еще оставаться бутоном?

Однажды в маленькой деревне в Бенгалии ко мне пришла женщина-аскет из соседней страны. Деревенские жители дали ей имя “Сарва-хепи”, что означает “женщина, которая без ума от всего”. Она устремила свои звездообразные глаза на мое лицо и поразила меня вопросом: “Когда ты придешь, чтобы встретиться со мной под деревьями?” Очевидно, она жалела меня, жившего (по ее словам) взаперти за стенами, изгнанного из великого места встречи Всего Сущего, где у нее было свое жилище. Как раз в этот момент пришел мой садовник со своей корзинкой, и когда женщина поняла, что цветы в вазе на моем столе собираются выбросить, чтобы освободить место для свежих, она огорченно посмотрела на меня и сказала: “Ты всегда занят чтением и письмом; ты ничего не видишь”. Затем она взяла в ладони выброшенные цветы, поцеловала их, коснулась лбом и благоговейно пробормотала про себя: “Возлюбленная моего сердца”. Я почувствовал, что эта женщина в своем непосредственном видении бесконечной личности в сердце всего сущего действительно олицетворяла дух Индии.

В той же деревне я познакомился с несколькими певцами Баюля. Я знал их по именам, иногда видел, как они поют и просят милостыню на улице, и поэтому прошел мимо, смутно классифицируя их в своем сознании под общим названием вайрагис, или аскеты.

Пришло время, когда мне представилась возможность встретиться с некоторыми членами того же общества и поговорить с ними о духовных вопросах. Первая песня Бауля, которую я случайно услышал с каким-либо вниманием, глубоко взволновала мой разум. Его слова настолько просты, что я не решаюсь передать их на иностранном языке и выставляю их на всеобщее обозрение. Кроме того, лучшая часть песни пропадает, когда отсутствует мелодия; потому что из-за этого теряются ее движение и цвет, и она становится похожей на бабочку, у которой выщипали крылья.

Первую строчку можно перевести так: “Где я встречу его, Мужчину моего сердца?” Эта фраза, “Мужчина моего сердца”, не характерна для этой песни, но обычна для секты Бауль. Это означает, что для меня высшая истина всего сущего заключается в раскрытии Бесконечного в моей собственной человечности.

“Мужчина моего сердца” для Бауля подобен божественному инструменту, идеально настроенному. Он выражает бесконечную истину в музыке жизни. И тоска по истине, которая есть в нас, которую мы еще не осознали, прорывается в следующей песне Бауля:

Где я встречу его, Мужчину моего Сердца?

Он потерян для меня, и я ищу его, кочуя из страны в страну.

Я безучастен к этому прекрасному восходу луны,

который должен осветить мою жизнь,

которую я жажду увидеть во всей полноте видения, в радости сердца.

Поэта, написавшего эту песню, звали Гаган. Он был почти неграмотен, и идеи, которые он получил от своего учителя по Баулу, не отвлекали его от самосознания современной эпохи. Он был деревенским почтальоном, зарабатывал около десяти шиллингов в месяц и умер, не достигнув подросткового возраста. Чувство, которому он придал такую интенсивность выражения, является общим для большинства песен его секты. И это секта, почти исключительно принадлежащая к тому низшему слою общества, куда свет современного образования едва проникает, в то время как богатство и респектабельность избегают ее крайней нищеты.

В песне, которую я перевел выше, выражено стремление певца осознать бесконечное в своей собственной личности. Это должно быть сделано ежедневно посредством его совершенного выражения в жизни, в любви. Ибо личное выражение жизни в ее совершенстве есть любовь; точно так же, как личное выражение истины в ее совершенстве есть красота.

В политической жизни современной эпохи идея демократии дала человечеству веру в личность. Она дает каждому человеку веру в свои собственные возможности и гордость за свою человечность. Мы обнаруживаем, что нечто подобное работает в массовом сознании Индии в отношении ее религиозного сознания. Снова и снова он пытается утверждать не только то, что Бог есть для каждого из нас, но и то, что Бог есть в каждом из нас. В их простой теологии у этих людей нет особых воплощений, потому что они знают, что Бог особенный для каждого человека. Они говорят, что родиться человеком - величайшая привилегия, которая может выпасть существу во всем мире. Они утверждают, что боги в Раю завидуют людям. Почему? Потому что воля Бога, дарящего свою любовь, находит свою полноту в воле человека, возвращающего эту любовь. Следовательно, человечность является необходимым фактором совершенствования божественной истины. Бесконечное для своего самовыражения нисходит в многообразие Конечного; а Конечное для своей самореализации должно подняться в единство Бесконечного. Только тогда Цикл Истины будет завершен.

Достоинство человека в его вечном праве на Истину находит выражение в следующей песне, сочиненной не богословом или литератором, а тем, кто принадлежит к тем девяноста процентам населения Британской Индии, чье образование было далеко от начального, фактически почти ниже нуля:

Мое страстное желание - встретиться с тобой в игре любви, мой Возлюбленный;

Но это стремление принадлежит не только мне, но и тебе.

Ибо на твоих губах может быть улыбка, а на твоей флейте - флейта

его музыка - только в твоем восторге от моей любви;

и поэтому вы так же назойливы, как и я.

Если бы мир был простым выражением формирующих сил, то эта песня была бы жалкой в своей самонадеянности. Но почему вообще в творении есть красота - красота, единственный смысл которой заключается в призыве, требующем бескорыстия в качестве ответа? Поэт с гордостью говорит: “Твоя флейта не могла бы исполнять свою прекрасную музыку, если бы твое восхищение не заключалось в моей любви. Твоя сила велика — и в этом я тебе не ровня, — но даже во мне есть сила заставить тебя улыбнуться, и если мы с тобой никогда не встретимся, то эта игра любви останется незавершенной”.

Если бы это было неправдой, то было бы полным унижением вообще существовать в этом мире. Если бы это было исключительно нашим делом - искать Возлюбленного, а его - пассивно держаться в стороне в бесконечности своей славы или активно властвовать только в навязывании нам своих приказов, тогда мы осмелились бы бросить ему вызов и отказались бы принять вечное оскорбление, скрытое в односторонней назойливости раба. И вот что говорит Баул — тот, кто в мире людей ходит с пением, собирая подаяние, от двери к двери, со своим однострунным инструментом и в длинной одежде из залатанных лохмотьев за спиной:

Я останавливаюсь и сажусь здесь, на дороге. Не проси меня идти дальше.

Если твоя любовь может быть полной без моей, позволь мне отвернуться от встречи с тобой.

Я долго путешествовал в поисках тебя, мой друг;

И все же я отказываюсь просить о встрече с тобой, если ты не чувствуешь моей потребности.

Я ослеп от рыночной пыли и яркого полуденного света,

и поэтому жди, возлюбленный моего сердца, в надежде, что твоя собственная любовь

отправлю тебя разыскать меня.

Поэт полностью осознает, что его ценность на мировом рынке ничтожно мала; что он не богат и не образован. И все же у него есть великая компенсация, ибо он приблизился к сердцу своей Возлюбленной. В Бенгалии женщины, купающиеся в реке, часто используют свои перевернутые кувшины с водой, чтобы удержаться на плаву, и поэт использует этот случай в качестве сравнения:

Это счастье, что я пустой сосуд,

Потому что, когда ты плывешь, я продолжаю плыть рядом с тобой.

Ваши полные суда оставлены на пустом берегу, они предназначены для использования;

Но ты несешь меня на руках к реке, и я танцую

в ритме твоего сердцебиения и вздымания волн.

Великие, выдающиеся люди мира не знают, что эти нищие, лишенные образования, почестей и богатства, могут в гордыне своей души смотреть на них свысока, как на несчастных, которых оставляют на берегу для их мирских нужд, но в чьей жизни никогда не бывает прикосновения рук Любимого.

Ощущение того, что человек - не просто случайный посетитель у дворцовых врат мира, но приглашенный гость, присутствие которого необходимо для придания королевскому банкету его исключительного значения, присуще не только какой-либо конкретной секте в Индии. Позвольте мне процитировать здесь несколько стихотворений средневекового поэта Западной Индии — Джняндаса, — чьи произведения почти забыты и стали редкостью из-за самой изысканности их совершенства. В следующем стихотворении он обращается к Божьему посланнику, который приходит к нам в утреннем свете нашего детства, в сумерках конца нашего дня и в ночной темноте:

Посланник, утро принесло тебя в золотых одеждах.

После захода солнца твоя песня приобрела аскетичный серый оттенок, а потом наступила ночь.

Твое сообщение было написано яркими буквами на черном фоне.

Почему вокруг тебя такое великолепие, чтобы прельстить сердце того, кто ничего собой не представляет?

Вот ответ посланника:

Великолепен фестивальный зал, где вы будете единственным гостем.

Поэтому письмо тебе написано от неба к небу,

И я, гордый слуга, приношу приглашение со всеми церемониями.

И поэтому поэт знает, что безмолвные ряды звезд несут в себе приглашение самого Бога индивидуальной душе.

Тот же поэт поет:

Что ты пришел просить у нищего, о царь царей?

Мое Королевство беднеет из-за нехватки его, мой дорогой, и я жду его в печали.

Как долго ты заставишь его ждать, о негодяй,

кто ждал тебя целую вечность в тишине и неподвижности?

Откройте свои ворота и сделайте этот самый момент подходящим для объединения.

Это песня гордости человека за ценность, данную ему Высшей Любовью и реализованную его собственной любовью.

Религия вайшнавов, ставшая популярной религией Индии, несет в себе то же послание: любовь Бога находит свое завершение в любви человека. Согласно ей, любящий, человек, является дополнением к Любящему, Богу, во внутренней любовной драме существования; и Божий зов всегда звучит в сердце человека в мировой музыке, влекущей его к единению. Эта идея была выражена в богатой проработке символов, граничащих с реализмом. Но для этих баулей эта идея прямая и незамысловатая, полная величественной красоты истины, которая избегает всякой мишуры украшений.

Поэт Бауль, когда его спросили, почему у него нет знака секты на лбу, ответил в своей песне, что истинное цветовое оформление появляется на кожуре плода, когда его внутренняя сердцевина наполняется спелым сладким соком; но, искусственно окрашивая его снаружи, вы не делаете его спелым. И он говорит о своем Гуру, своем учителе, что он озадачен, не зная, в каком направлении он должен совершать приветствие. Ибо его учитель не один, а многие, которые, двигаясь дальше, образуют процессию путников.

У баулей нет храма или изображения для поклонения, и эта предельная простота необходима людям, единственной целью которых является осознание сокровенной близости Бога. Поэт Бауль прямо говорит, что если мы пытаемся приблизиться к Богу через чувства, мы упускаем его:

Не приводи его в дом твой, как гостя очей твоих;

но позволь ему прийти по зову твоего сердца.

Открыть свои двери тому, что только видно, - значит потерять это.

Однако, будучи поэтом, он также знает, что объекты чувств могут раскрыть свой духовный смысл только тогда, когда их не видишь простыми физическими глазами:

Глаза видят только пыль и землю,

Но почувствуй это своим сердцем, это чистая радость.

Цветы наслаждения распускаются со всех сторон, в любой форме,

но где нить твоего сердца, чтобы сплести их в гирлянду?

У этих баулов есть философия, которую они называют философией тела; но они хранят ее в секрете; это только для посвященных. Очевидно, основная идея заключается в том, что тело человека само по себе является храмом, во внутреннем мистическом святилище которого Божественное предстает перед душой, и ключ к нему нужно найти у тех, кто знает. Но поскольку ключ не для нас, посторонних, я оставляю его с замечанием, что эта мистическая философия тела является результатом попытки избавиться от всех внешних укрытий, которые слишком дороги для таких людей, как они сами. Но это наше человеческое тело создано собственной рукой Бога, из его собственной любви, и даже если некоторые люди, гордясь своим превосходством, могут презирать его, Бог находит свою радость в том, чтобы пребывать в других людях еще более низкого происхождения. Эту истину легче открыть людям скромного происхождения, чем людям гордого сословия.

Гордость нищего Бауля заключается не в его мирском отличии, а в том отличии, которое дал ему сам Бог. Он чувствует себя флейтой, через которую прозвучало дыхание любви самого Бога:

Мое сердце подобно флейте, на которой он играл.

Если когда—нибудь это попадет в другие руки, -

пусть он выбросит это прочь.

Флейта моего возлюбленного дорога ему.

Поэтому, если сегодня в него проникло чужеродное дыхание и зазвучали странные нотки,

Пусть он разобьет его на кусочки и посыплет ими пыль.

Итак, мы обнаруживаем, что этот человек также испытывает отвращение к осквернению. В то время как амбициозный мир богатства и власти презирает его, он, в свою очередь, думает, что прикосновение мира оскверняет его, ставшего священным благодаря прикосновению его Возлюбленной. Он не завидует нашей жизни, полной амбиций и достижений, но он знает, насколько драгоценной была его собственная жизнь:

Твое дыхание изливает на меня живые ноты радости и печали.

Утром и вечером, летом и в дождливую погоду я создан для музыки.

И все же я должен быть полностью поглощен каким-нибудь полетом песни,

Я не буду горевать, эта мелодия так дорога мне.

Наши радости и печали противоречивы, когда "я" противопоставляет их друг другу. Но для сердца, в котором "я" растворяется в Божьей любви, они теряют свою абсолютность. Итак, молитва Бауля состоит в том, чтобы чувствовать в любых ситуациях — в опасности, или боли, или печали, — что он находится в руках Бога. Он решает проблему освобождения от страданий, принимая их и помещая в более высокий контекст:

Я - лодка, ты - море, а также лодочник.

Хотя ты никогда не доберешься до берега, хотя ты позволишь мне утонуть,

почему я должен быть глупым и бояться?

Является ли достижение берега большей наградой, чем потерять себя

с тобой?

Если вы, как говорится, всего лишь гавань, то что же такое море?

Пусть оно вздымается и подбрасывает меня на своих волнах, я буду доволен.

Я живу в тебе, каким бы ты ни казался.

Спаси меня или убей, как пожелаешь, только никогда не оставляй меня в

чужими руками.

III

Прежде чем я закончу, нет нужды говорить, что у меня не было ни подготовки, ни возможности изучать эту нищенствующую религиозную секту в Бенгалии с этнологической точки зрения. Меня привлекло узнать, как живые течения религиозных движений действуют в сердцах людей, спасая их от деградации, навязываемой обществом образованных, богатых или высокородных; как дух человека, используя даже свои препятствия, достигает самореализации, ведомый к этому не учеными авторитетами в Священных Писаниях или механическим импульсом толпы, движимой догмами, но бесхитростным стремлением любящей души. На недоступных горных вершинах теологии снега вероучения остаются вечно твердыми, холодными и чистыми. Но явленный Божий дождь изливается прямо на равнину смиренных сердец, протекая там по различным каналам, даже смешиваясь в своем течении с какой-то грязью, поскольку она впитывается в подземные потоки, невидимые, но постоянно движущиеся.

Я не могу придумать ничего лучшего, как завершить свою статью стихотворением Джняндаса, в котором устремления всех простых душ нашли благочестивое выражение:

Я шел весь день и устал; потом я склонил голову

к твоему королевскому двору, который все еще далеко.

Ночь сгущалась, тоска горела в моем сердце.

Какие бы слова я ни пел, в них сквозила боль — ибо

даже мои песни жаждали...

О мой Возлюбленный, моя Ненаглядная, моя Лучшая во всем мире.

Когда время, казалось, затерялось во тьме,

твоя рука опустила скипетр, чтобы взять лютню и

бери самые высокие аккорды;

И мое сердце запело,

О мой Возлюбленный, моя Ненаглядная, моя Лучшая во всем мире.

Ах, кто же это, чьи руки обнимают меня?

Что бы мне ни пришлось оставить, позволь мне уйти; и что бы я ни

ты должен терпеть, позволь мне терпеть.

Только позволь мне пойти с тобой,

О мой Возлюбленный, моя Ненаглядная, моя Лучшая во всем мире.

Спускайся по временам из своего высокого зала для аудиенций, спускайся

среди радостей и печалей.

Прячься во всех формах и наслаждениях, в любви,

И в моем сердце пою твои песни, —

О мой Возлюбленный, моя Ненаглядная, моя Лучшая во всем мире.

СНОСКИ:

[1] Очерки буддизма Махаяны, доктора Д. Т. Судзуки.

OceanofPDF.com

ВОСТОК И ЗАПАД

Не всегда глубокий интерес к человеку приводит путешественников в наши дни в далекие страны. Чаще это средство быстрого передвижения. Из-за нехватки времени и ради удобства мы обобщаем и складываем наши человеческие факты в пакеты, помещенные в стальные чемоданы, в которых хранятся отчеты наших путешественников.

Наши знания о наших соотечественниках и наши чувства по отношению к ним медленно и бессознательно выросли из бесчисленных фактов, которые полны противоречий и подвержены постоянным изменениям. В них есть неуловимая тайна и текучесть жизни. Мы не можем определить для себя, что мы собой представляем в целом, потому что мы знаем слишком много; потому что наше знание - это больше, чем просто знание. Это непосредственное осознание личности, любая оценка которой несет в себе определенную эмоцию, радость или печаль, стыд или экзальтацию. Но в чужой стране мы пытаемся компенсировать скудость наших данных компактностью обобщения, сформировать которое нам помогает сама наша несовершенная симпатия. Когда приезжий с Запада путешествует по восточному миру, он берет факты, которые ему не нравятся, и с готовностью использует их для своих жестких выводов, основанных на неоспоримом авторитете его личного опыта. Это подобно человеку, у которого есть собственная лодка для переправы через деревенский ручей, но, будучи вынужденным переходить вброд какой-то незнакомый ручей, он проводит гневные сравнения, обходя каждый участок грязи и каждый камешек, попадающийся под ноги.

Наш разум обладает универсальными способностями, но его привычки замкнуты. Есть люди, которые становятся нетерпеливыми и сердитыми при малейшем дискомфорте, когда их привычки нарушаются. В своем представлении о загробном мире они, вероятно, вызывают в воображении призраки своих тапочек и халатов и ожидают, что ключ, открывающий дверь их ночлежки на земле, подойдет к их входной двери в потустороннем мире. Как путешественники они неудачливы; ибо они слишком привыкли к своим умственным креслам и по своей интеллектуальной природе любят домашний уют местного производства больше, чем реалии жизни, которые, как и сама земля, полны взлетов и падений, но едины в своей завершенности.

Современная эпоха приблизила к нам географию земли, но затруднила нам соприкосновение с человеком. Мы отправляемся в чужие страны и наблюдаем; мы там не живем. Мы почти не встречаем людей: только образцы знания. Мы спешим выделить общие типы и упускаем из виду отдельных людей.

Когда мы приобретаем привычку пренебрегать пониманием, которое приходит от сочувствия в наших путешествиях, наше знание иностранных людей становится нечувствительным и, следовательно, легко становится несправедливым и жестоким по своему характеру, а также эгоистичным и презрительным в своем применении. Так слишком часто происходило во время встреч западных людей в наши дни с другими людьми, для которых они не признают никаких родственных обязательств.

Было признано, что отношения между различными расами людей складываются не только между индивидуумами; что нашему взаимопониманию либо способствуют, либо препятствуют общие эманации, формирующие социальную атмосферу. Эти эманации являются нашими коллективными идеями и чувствами, порожденными в соответствии с особыми историческими обстоятельствами.

Например, идея касты - это коллективная идея в Индии. Когда мы обращаемся к индийцу, находящемуся под влиянием этой коллективной идеи, он больше не является чистым индивидуумом с полностью пробужденной совестью для оценки ценности человеческого существа. Он является более или менее пассивным средством выражения чувств всего сообщества.

Очевидно, что идея касты не является творческой; она просто институциональна. Она приспосабливает людей к некоему механическому устройству. Это подчеркивает негативную сторону личности — ее обособленность. Это ранит абсолютную правду в человеке.

На Западе у людей также есть определенная коллективная идея, которая затемняет их человечность. Позвольте мне попытаться объяснить, что я чувствую по этому поводу.

Недавно я посетил несколько полей сражений во Франции, которые были опустошены войной. Ужасающий покой опустошения, на котором все еще виднелись морщины боли- смертельной борьбы, превратившейся в уродливые гребни, — вызвал в моем сознании видение огромного демона, у которого не было ни формы, ни смысла, но были две руки, которые могли наносить удары, ломать и терзать, разинутая пасть, которая могла пожирать, и выпуклые мозги, которые могли строить заговоры и планы. Это была цель, у которой было живое тело, но не было полной человечности, чтобы умерить ее. Потому что это была страсть — принадлежность к жизни, но в то же время отсутствие целостности жизни, — это был самый страшный из врагов жизни.

Нечто вроде того же чувства подавленности, но в другой степени, того же опустошения в другом аспекте возникает в моем сознании, когда я осознаю влияние Запада на восточную жизнь — Запада, который по отношению к нам является воплощением плана и цели, без какой-либо излишней человечности.

Я очень сильно ощущаю контраст в Японии. В этой стране старый свет представляет собой некий идеал совершенства, в котором у человека есть разнообразные возможности самораскрытия в искусстве, в церемониале, в религиозной вере и в обычаях, выражающих поэзию социальных отношений. Здесь ощущается тот глубокий восторг гостеприимства, который жизнь дарит самой жизни. И бок о бок, на той же почве, стоит современный мир, невероятно большой и могущественный, но негостеприимный. В нем нет простодушного приема для человека. Он живой; и все же неполнота жизненного идеала в нем не может не ранить человечество.

Извивающиеся щупальца хладнокровного утилитаризма, с помощью которых Запад захватил все легко поддающиеся обработке сочные части Востока, вызывают боль и возмущение во всех восточных странах. Запад приходит к нам не с воображением и симпатией, которые создают и объединяют, а с потрясением страсти — страсти к власти и богатству. Эта страсть - простая сила, в основе которой лежит принцип разделения, конфликта.

Мне посчастливилось близко познакомиться с отдельными мужчинами и женщинами западных стран, я переживал вместе с ними их горести и разделял их чаяния. Я знал, что они ищут того же Бога, который является моим Богом, даже те, кто отрицает Его. Я уверен, что, если великий светоч культуры угаснет в Европе, наш горизонт на Востоке погрузится во тьму. Моя гордость не пострадает, если я признаю, что в нынешнюю эпоху западное человечество получило свою миссию быть учителем мира; что его наука, посредством овладения законами природы, заключается в освобождении человеческих душ из темницы материи. С другой стороны, именно по этой причине я еще сильнее осознал, что доминирующая коллективная идея в западных странах не является творческой. Оно готово поработить или убить отдельных людей, опоить великий народ душераздирающим ядом, затемнить все их будущее черным туманом одурманивания и выхолостить целые расы людей до крайней степени беспомощности. Ему совершенно не хватает духовной силы для слияния и гармонизации; ему не хватает ощущения великой личности человека.

Самым значительным фактом современности является то, что Запад встретился с Востоком. Такая знаменательная встреча человечества, чтобы быть плодотворной, должна иметь в своем сердце какую-то великую эмоциональную идею, щедрую и творческую. Не может быть никаких сомнений в том, что Божий выбор пал на странствующих рыцарей Запада для служения нынешнему веку; им были даны оружие и доспехи; но осознали ли они еще в своих сердцах беззаветную преданность своему делу, которая может противостоять всем искушениям подкупа со стороны дьявола? Мир сегодня предлагается Западу. Он разрушит его, если не использует для великого сотворения человека. Материалы для такого творения находятся в руках науки, но творческий гений заключен в духовном идеале Человека.

III

Когда я был молод, в Бенгалию приехал чужеземец из Европы. Он поселился среди местных жителей, разделял с ними их скромную пищу и свободно предлагал им свои услуги. Он нашел работу в домах богачей, обучая их французскому и немецкому языкам, а заработанные таким образом деньги тратил на помощь бедным студентам в покупке книг. Это означало для него многочасовую прогулку пешком в полуденную жару тропического лета, поскольку, стремясь к максимальной экономии, он отказался нанимать экипаж. Он был безжалостен в своем требовании от самого себя своих ресурсов, денег, времени и сил, вплоть до лишений; и все это ради народа, который был малоизвестен, среди которого он не был рожден, но которого он горячо любил. Он пришел к нам не с профессиональной миссией преподавания сектантских вероучений; в его натуре не было ни малейшего следа той самодостаточной доброты, которая унижает подарками жертв своей наглой благожелательности. Хотя он не знал нашего языка, он пользовался любым случаем, чтобы посещать наши собрания и церемонии; и все же он всегда боялся вторжения и нежно беспокоился, как бы не оскорбить нас своим незнанием наших обычаев. В конце концов, из-за постоянного напряжения от работы в чужом климате и окружении его здоровье пошатнулось. Он умер и был кремирован на нашем кладбище, согласно его прямому желанию.

Склад его ума, образ жизни, цель его жизни, его скромность, его безграничное самопожертвование ради людей, у которых даже не было возможности предать гласности ни одно оказанное им благодеяние, были настолько непохожи на все, что мы привыкли ассоциировать с европейцами в Индии, что это породило в нашем сознании чувство любви, граничащее с благоговением.

У каждого из нас в сознании есть царство, личный рай, где обитают бессмертные воспоминания о людях, которые привнесли немного божественного света в наш жизненный опыт, которые могут быть неизвестны другим и чьим именам нет места на страницах истории. Позвольте мне признаться вам, что этот человек живет как один из бессмертных в раю моей личной жизни.

Он приехал из Швеции, его звали Хаммаргрен. Что было самым замечательным в его приезде к нам в Бенгалию, так это тот факт, что в своей собственной стране он случайно прочитал некоторые произведения моего великого соотечественника Рама Мохана Роя и почувствовал огромное преклонение перед его гением и его характером. Рам Мохан Рой жил в начале прошлого века, и не будет преувеличением, если я назову его одной из бессмертных личностей современности. Этот молодой швед обладал необычным даром дальновидного интеллекта и сочувствия, что позволило ему даже на расстоянии в пространстве и времени и, несмотря на расовые различия, осознать величие Рама Мохана Роя. Это тронуло его так глубоко, что он решил отправиться в страну, породившую этого великого человека, и предложить ей свои услуги. Он был беден, и ему пришлось некоторое время подождать в Англии, прежде чем он смог заработать денег на проезд в Индию. Туда он, наконец, пришел и в безрассудной щедрости любви полностью израсходовал себя до последнего вздоха своей жизни, вдали от дома, родных и всего наследства своей родины. Его пребывание среди нас было слишком коротким, чтобы произвести какой-либо внешний результат. Ему даже не удалось за свою жизнь добиться того, что у него было на уме, а именно основать на свои скудные заработки библиотеку в память о Раме Мохане Рое и, таким образом, оставить после себя видимый символ своей преданности. Но что я больше всего ценю в этом европейском юноше, который не оставил после себя никаких свидетельств о своей жизни, так это не память о какой-либо службе доброй воли, а драгоценный дар уважения, который он преподнес народу, переживающему тяжелые времена, и которого так легко игнорировать или унизить. Впервые за все время этот малоизвестный человек из Швеции привез в нашу страну рыцарскую вежливость Запада, приветствие человеческого товарищества.

Это совпадение стало для меня большим и восхитительным сюрпризом, когда мне предложили Нобелевскую премию из Швеции. Как признание личных заслуг это, без сомнения, имело для меня огромную ценность; но именно признание Востока как партнера западных континентов, вносящего свои богатства в общий фонд цивилизации, имело главное значение для нынешнего века. Это означало, что два великих полушария человеческого мира по ту сторону моря взялись за руки в товариществе.

Сегодня настоящий Восток остается неисследованным. Слепота презрения более безнадежна, чем слепота невежества; ибо презрение убивает свет, который невежество просто оставляет незажженным. Восток ждет, чтобы его поняли западные расы, чтобы не только иметь возможность дать то, что в нем есть истинного, но и быть уверенным в своей собственной миссии.

В истории Индии встреча мусульманина и индуса породила Акбара, предметом мечты которого было объединение сердец и идеалов. В нем был весь пылающий энтузиазм религии, и это привело к немедленному и огромному результату еще при его жизни.

Но факт по-прежнему остается фактом: западный разум после столетий контакта с Востоком не развил в себе энтузиазма рыцарского идеала, который может привести эту эпоху к ее осуществлению. Она повсюду воздвигает колючие изгороди отчуждения и приносит человеческие жертвы национальным эгоистам. Это усилило взаимное чувство зависти среди самих западных рас, поскольку они дерутся за свою добычу и демонстрируют хищническую гордость за свои оскаленные ряды зубов.

Мы должны снова оградить свой разум от любого растущего недоверия к отдельным личностям нации. Активная любовь к человечеству и дух мученичества за дело справедливости и истины, с которыми я столкнулся в западных странах, стали для меня великим уроком и вдохновением. У меня нет никаких сомнений в том, что Запад обязан своим истинным величием не столько чудесной тренировке интеллекта, сколько своему духу служения, посвященному благополучию человека. Поэтому я говорю с личным чувством боли и печали о коллективной силе, которая направляет руль западной цивилизации. Это страсть, а не идеал. Чем больший успех это принесет Европе, тем дороже это обойдется ей в конце концов, когда придется платить по счетам. И признаки того, что счета были востребованы, безошибочны. Пришло время, когда Европа должна знать, что насильственный паразитизм, который она практиковала на двух больших континентах мира — двух самых громоздких китах человечества, — должно быть, вызывает постепенную атрофию и вырождение ее моральной природы.

В качестве примера позвольте мне процитировать следующий отрывок из заключительной главы книги "От Кейпа до Каира", написанной господами Дж. Гроган и Шарп, два писателя, которые обладают способностью прививать свои доктрины наставлениями и примером. Говоря об африканце, они откровенны, например, когда говорят: “Мы украли его землю. Теперь мы должны украсть его конечности”. Эти два предложения, тщательно сформулированные, с легким привкусом удовольствия, были более четко объяснены в следующем заявлении, где некоторое чувство порядочности, являющееся ослабленным призраком похороненной совести, побуждает авторов использовать фразу “принудительный труд” вместо честного слова “рабство”; точно так же, как современный политик ловко избегает слова “судебный запрет” и использует слово “мандат”. “Принудительный труд в той или иной форме, “ говорят они, - является следствием нашей оккупации страны”. И они добавляют: “Это трогательно, но это история”, подразумевая тем самым, что моральные чувства не оказывают серьезного влияния на историю людей.

В другом месте они пишут: “Либо мы должны отказаться от страны в коммерческих целях, либо мы должны заставить Африку работать. И простое оскорбление тех, кто указывает на тупик, не может изменить факты. Мы должны принять решение, и как можно скорее. Или, скорее, белый человек из Южной Африки примет решение ”. Авторы также признаются, что они слишком много повидали в мире, “чтобы иметь какую-либо сохраняющуюся веру в то, что западная цивилизация приносит пользу коренным расам”.

Логика проста — логика эгоизма. Но аргумент упрощается за счет отсечения большей части посылки. Ибо эти авторы, похоже, придерживаются мнения, что единственный важный вопрос для белых людей Южной Африки заключается в том, как бесконечно жиреть на страусиных перьях и алмазных копях и танцевать джазовые танцы над нищетой и деградацией целой расы собратьев с цветом кожи, отличным от их собственного. Возможно, они верят, что моральные законы имеют особую одомашненную разновидность удобных уступок для служения людям, стоящим у власти. Возможно, они игнорируют тот факт, что коммерческий и политический каннибализм, с пользой практикуемый среди чужеземных рас, возвращается все ближе к дому; что культивирование нездоровых аппетитов в конечном итоге сводит счеты с желудком, который был создан для того, чтобы служить им. Ибо, в конце концов, человек - это духовное существо, а не просто живой денежный мешок, прыгающий от прибыли к прибыли и ломающий хребет человеческим расам в своей финансовой чехарде.

Однако таково положение вещей уже более столетия; и сегодня, пытаясь прочесть будущее в свете европейского пожара, мы повсюду на Востоке спрашиваем себя: “Действительно ли велика эта чудовищно разросшаяся держава? Оно может ранить нас извне, но может ли оно укрепить наш дух? Оно может подписывать мирные договоры, но может ли оно даровать мир?”

Около двух тысяч лет назад всемогущий Рим в одной из своих восточных провинций казнил на кресте простого учителя из малоизвестного племени рыбаков. В тот день римский наместник не почувствовал ни потери аппетита, ни сна. В тот день, с одной стороны, были агония, унижение, смерть; с другой - пышность гордости и праздника во дворце губернатора.

А сегодня? Перед кем же тогда нам склонить голову?

Касмай девайя хавиша видхема?

(Какому Богу мы должны принести жертву?)

Мы знаем пример из нашей собственной истории Индии, когда великая личность, как в своей жизни, так и голосом, взяла лейтмотив торжественной музыки души - любви ко всем созданиям. И эта музыка пересекла моря, горы и пустыни. Расы, принадлежащие к разным климатам, привычкам и языкам, были объединены не в бряцании оружием, не в конфликте эксплуатации, а в гармонии жизни, в дружбе и мире. Это было творение.

Когда мы думаем об этом, мы сразу видим, в чем заключалась путаница мыслей, которую имел в виду западный поэт, размышляя о разнице между Востоком и Западом, когда сказал: “Эти двое никогда не встретятся”. Это правда, что они пока не проявляют никаких реальных признаков встречи. Но причина в том, что Запад не послал свою человечность навстречу человеку на Востоке, а только свою машину. Поэтому строка поэта должна быть изменена на что-то вроде этого:

Человек есть человек, машина есть машина,

И никогда эти двое не поженятся.

Вы должны знать, что бюрократическая волокита никогда не может быть обычным человеческим узлом; что официальный сургуч никогда не может служить средством взаимной привязанности; что для людей является болезненным испытанием получать благосклонность от оживших почтовых ящиков и снисходительность от печатных циркуляров, которые предупреждают, но ничего не говорят. Присутствие западных людей на Востоке - это человеческий факт. Если мы хотим что-то от них получить, это не должно быть простой суммой правовых кодексов и систем гражданских и военных служб. Человек для человека значит гораздо больше. У нас есть наше врожденное право требовать прямой помощи от человека Запада, если у него есть что-то великое, что он может нам дать. Это должно прийти к нам не через простое сопоставление фактов, а через спонтанную жертву, приносимую теми, кто обладает даром и, следовательно, ответственностью.

Я искренне прошу поэта западного мира осознать и спеть вам со всей великой силой музыки, которой он обладает, что Восток и Запад всегда находятся в поиске друг друга, и что они должны встретиться не просто в полноте физической силы, но и в полноте истины; что правая рука, владеющая мечом, нуждается в левой, которая держит щит безопасности.

Восток расположен на обширных равнинах, охраняемых заснеженными горами и орошаемых реками, несущими огромные объемы воды в море. Там, под палящим тропическим солнцем, физическая жизнь притупила свою энергию и уменьшила свои притязания. Там человек обретал покой разума, который всегда пытался привести себя в гармонию с внутренними нотами существования. В тишине восхода и захода солнца, а также звездными ночами, он сидел лицом к лицу с Бесконечностью, ожидая откровения, которое откроет сердце всего, что существует. Он сказал в восторге от осознания:

“Внемлите мне, вы, дети Бессмертного, обитающие в Царстве Небесном. Я познал из-за пределов тьмы Верховную Личность, сияющую сиянием солнца”.

Человек с Востока, с его верой в вечное, который в своей душе ощутил прикосновение Высшей Личности, — разве он никогда не приходил к вам на Запад и не говорил с вами о Царстве Небесном? Разве он не объединил Восток и Запад в истине, в единстве единой духовной связи между всеми детьми Бессмертного, в осознании единой великой Личности во всех человеческих личностях?

Да, Восток действительно когда-то глубоко соприкасался с Западом в процессе становления ее жизни. Такой союз стал возможен, потому что Восток пришел на Запад с созидательным идеалом, а не со страстью, разрушающей моральные узы. Мистическое сознание Бесконечного, которое она принесла с собой, было очень необходимо человеку Запада, чтобы обрести равновесие.

С другой стороны, Восток должен найти свой собственный баланс в Науке — великолепном даре, который может преподнести ему Запад. У истины есть свое гнездо, так же как и свое небо. Это гнездо имеет определенную структуру, точный закон построения; и хотя его приходится менять и перестраивать снова и снова, потребность в нем нескончаема, а его законы вечны. В течение нескольких столетий Восток пренебрегал постройкой гнезда истины. Она не была внимательна, чтобы узнать его секрет. Пытаясь пересечь непроходимую бесконечность, Восток полагался исключительно на свои крылья. Она отвергала землю до тех пор, пока из-за штормов у нее не повредились крылья, и она устала, остро нуждаясь в помощи. Но нужно ли тогда говорить ей, что посланник неба и строитель гнезда никогда не встретятся?

OceanofPDF.com

СОВРЕМЕННАЯ ЭПОХА

Где бы человек ни встречался с человеком в живых отношениях, эта встреча находит свое естественное выражение в произведениях искусства, олицетворяющих красоту, в которых сочетание личного контакта оставляет свой след.

С другой стороны, отношения чистой полезности унижают человека — они игнорируют права и потребности его глубинной природы; они не испытывают угрызений совести, жестоко обращаясь с прекрасными вещами, которые никогда не смогут быть восстановлены.

Несколько лет назад, когда я отправился из Калькутты в свое путешествие в Японию, первое, что потрясло меня с чувством личной обиды, было безжалостное вторжение на фабрики по производству мешков для ружей на обоих берегах Ганга. Удар, который это нанесло мне, был вызван драгоценными воспоминаниями о днях моего детства, когда пейзаж этой реки был единственной замечательной вещью рядом с местом моего рождения, напоминающей мне о существовании мира, который имел прямую связь с нашей сокровенной душой.

Калькутта - город-выскочка, в ее лице и манерах нет глубины чувств. О ее происхождении действительно можно сказать следующее: —Вначале был дух Магазина, который произносил в свой мегафон: “Да будет Офис!” - и была Калькутта. Она не принесла с собой ни выдающегося приданого, ни величия благородного или романтического происхождения; она никогда не собирала вокруг себя никаких великих исторических ассоциаций, никаких летописей мужественных страданий или памяти о великих деяниях. Единственной вещью, которая дала ей священное крещение красотой, была река. Мне посчастливилось родиться до того, как изрыгающий дым железный дракон поглотил большую часть жизни на его берегах; когда пристань, спускающаяся в его воды, обласканная его приливами, казалась мне любящими объятиями прильнувших к ней деревень; когда Калькутта, с ее вздернутым носом и каменным взглядом, не отреклась полностью от своей приемной матери, сельской Бенгалии, и не отдалась телом и душой своему богатому любовнику, духу бухгалтерской книги, переплетенной в мертвую кожу.

Но как пример контраста другого идеала другой эпохи, воплощенного в виде города, мне приходит на ум воспоминание о моем последнем визите в Бенарес. Что произвело на меня самое глубокое впечатление, когда я был там, так это материнский зов реки Ганг, которая всегда наполняла атмосферу "неслыханной мелодией”, привлекая все население в свое лоно каждый час дня. Я горжусь тем фактом, что Индия испытывала самую глубокую любовь к этой реке, которая питает цивилизацию на своих берегах, направляя свое течение от безмолвных холмов к морю с его мириадами голосов одиночества. Любовь к этой реке, которая слилась воедино с любовью к лучшему в человеке, породила этот город как выражение почтения. Это должно показать, что в нас есть творческие чувства, которые не требуют наживы, но изливаются в подарках, в спонтанной щедрости самопожертвования.

Но наши умы никогда больше не перестанут преследовать тревожные мысли о вопросе: “А как же мешки со снаряжением?” Я признаю, что они незаменимы, и готов предоставить им место в обществе, если только мой оппонент признает, что даже у бандитов должны быть свои пределы, и признает важность досуга для человека, где есть место для радости и богослужения, а также дом абсолютного уединения, с объединениями целомудренной любви и взаимного служения. Если эта уступка человечеству будет отвергнута или урезана, и если прибыли и производству будет позволено идти полным ходом, они нанесут ущерб нашей любви к красоте, истине, справедливости, а также нашей любви к ближним. Так получается, что крестьяне, обрабатывающие джут, которые живут на грани вечного голода, объединяются против тех, кто зарабатывает более процента прибыли и погрязает в позоре своего богатства, и вынуждены снижать цену своего труда до полного отчаяния. Факты о том, что человек храбр и добр, что он общителен, щедр и способен на самопожертвование, имеют в себе некоторый аспект завершенности; но тот факт, что он является производителем ружейных ранцев, слишком смехотворно мал, чтобы претендовать на право принижать его высшую природу до незначительности. Из-за фрагментарности полезности никогда не следует забывать о ее подчиненном положении в человеческих делах. Нельзя позволять ей занимать в обществе нечто большее, чем ее законное место и власть, нельзя позволять ей осквернять поэзию жизни, притуплять нашу чувствительность к идеалам, хвастаясь собственной грубостью как признаком мужественности. Жаль, что когда в центре нашей деятельности мы признаем, под каким-нибудь гордым названием, превосходство бессмысленной деструктивности или производства, не менее бессмысленного, мы гасим все огни наших душ, и в этой темноте скрываются наша совесть и сознание нашего стыда, а наша любовь к свободе убивается.

Я ни на минуту не хочу сказать, что в какой-то конкретный период истории люди были свободны от воздействия своих низменных страстей. Эгоизм всегда имел свою долю в правительстве и торговле. И все же шла борьба за поддержание баланса сил в обществе; и наши страсти не питали иллюзий относительно своего собственного ранга и ценности. Они не изобретали хитроумных уловок, чтобы обмануть нашу моральную природу. Ибо в те дни наш интеллект не испытывал искушения положить свой вес на чашу весов в пользу чрезмерной жадности.

Но в последние столетия в нашем менталитете в отношении приобретения денег произошли разрушительные изменения. Если в прежние века люди относились к нему снисходительно, даже с неуважением, то теперь они преклоняют перед ним колени. В том, что ей должно быть предоставлено достаточно большое место в обществе, не может быть никаких сомнений; но это становится возмутительным, когда она занимает те места, которые специально отведены для бессмертных, подкупая нас, ущемляя нашу моральную гордость, вербуя лучшие силы общества в предательской кампании против человеческих идеалов, таким образом маскируя с помощью помпы и зрелищ свою истинную незначительность. Такое положение вещей сложилось потому, что с помощью науки возможности получения прибыли внезапно стали неумеренными. Весь человеческий мир, вдоль и поперек, ощутил гравитационное притяжение гигантской планеты жадности с концентрическими кольцами бесчисленных спутников, вызывающее в нашем обществе заметное отклонение от моральной орбиты. В прежние времена интеллектуальные и духовные силы этой земли сохраняли свое достоинство независимости и не были легкомысленно раскачаны волнами денежного рынка. Но, как и на последних смертельных стадиях болезни, это пагубное влияние денег проникло в наш мозг и повлияло на наше сердце. Подобно узурпатору, она заняла трон высоких социальных идеалов, используя все средства, путем угроз, чтобы завладеть правом, и, соблазняясь возможностью, осмеливается судить о нем. Его союзником является не только наука, но и другие силы, имеющие некоторое подобие религии, такие как поклонение нации и идеализация организованного эгоизма. Его методы далеко идущие и надежные. Подобно когтям тигриной лапы, они мягко вложены в ножны. Его массовые убийства невидимы, потому что они фундаментальны, атакуя самые корни жизни. Его грабеж безжалостен за научной системой ширм, которые формально выглядят открытыми и ответственными перед запросами. Замывая свои пятна, он сохраняет свою респектабельность незапятнанной. Она широко использует ложь в дипломатии, испытывая смущение только тогда, когда ее доказательства раскрываются другими представителями этой профессии. Недобросовестная система пропаганды прокладывает путь для широко распространенного искажения фактов. Он воздействует на психологию толпы с помощью регулируемых гипнотических доз с повторяющимися интервалами, вводимых во флаконах успокаивающих цветов с этикетками морального характера. На самом деле, сегодня человек смог облегчить свое стремление к власти благодаря своему искусству ослаблять препятствующие силы, которые исходят из высшей области его человечности. Со своим культом власти и идолопоклонством перед деньгами он в значительной степени вернулся к своему первобытному варварству, варварству, путь которого освещен зловещим светом интеллекта. Ибо варварство - это простота поверхностной жизни. Она может сбивать с толку своими поверхностными украшениями и сложностями, но ей не хватает идеала, который придавал бы ей глубину моральной ответственности.

Общество страдает от глубокого чувства несчастья не столько тогда, когда оно пребывает в материальной бедности, сколько когда его члены лишены значительной части своей человечности. Это несчастье продолжает тлеть в подсознании сообщества до тех пор, пока его жизнь не превратится в пепел или не произойдет внезапное возгорание. Подавленная личность человека порождает воспламеняющийся моральный газ, смертоносный по своей взрывной силе.

Мы видели в конце войны, а также в некоторых еще более недавних событиях истории, как человеческие индивидуумы, освобожденные от моральных и духовных уз, находят неистовую радость в разгуле разрушения. Возникает бескорыстная страсть к опустошению. Благодаря такой катастрофе мы можем осознать, какие грозные силы уничтожения сдерживаются в наших сообществах узами социальных идей; более того, превращаются в многочисленные проявления красоты и плодотворности. Таким образом, мы знаем, что зло - это, подобно метеорам, случайные осколки жизни, которые нуждаются в привлечении какого-то великого идеала, чтобы быть ассимилированными с целостностью творения. Силы зла в буквальном смысле вне закона; им нужен только контроль и ритмичность духовных законов, чтобы обратить их в добро. Истинное добро - это не отрицание зла, а овладение им. Доброта - это чудо, которое превращает суматоху хаоса в танец красоты.

В современном обществе идеал целостности утратил свою силу. Поэтому различные его части обособились и превратились в стихийный характер сил. Труд - это сила; так же как и Капитал; таковы Правительство и Народ; таковы Мужчина и Женщина. Говорят, что когда силы, скрытые даже в горстке пыли, освобождаются от уз единства, они могут поднять здания целого района на высоту горы. Такие бесправные силы, безответственные вольноотпущенники, могут быть полезны нам для определенных целей, но человеческие жилища, надежно стоящие на своих фундаментах, для нас лучше. Владеть секретом использования этих сил - гордый факт для нас, но сила самоконтроля и самоотдача любви - более истинные поводы для ликования человечества. Гении из "Тысячи и одной ночи", возможно, обладают для нас своей магией, привлекательностью и обаянием. Но сознание Бога другого порядка, бесконечно более ценное в том, что касается передачи нашим умам идей о духовной силе творения. И все же эти гении повсюду; и даже сейчас, после последней войны, их приверженцы готовятся сыграть еще одну шутку с человечеством, внезапно унося его на какую-нибудь вершину холма запустения.

III

Мы знаем, что когда впервые в своей истории какая-либо большая группа людей осознавала свое единство, они выражали это в каком-нибудь популярном символе божественности. Ибо они чувствовали, что их комбинация не была арифметической; ее истина была глубже, чем истина числа. Они чувствовали, что их сообщество было не просто скоплением, а творением, имеющим на себе живое прикосновение бесконечной Личности. Осознание этой истины было самоцелью, свершением, оно придавало смысл самопожертвованию, принятию даже смерти.

Но наше современное образование формирует привычку ума, которая постоянно ослабляет в нас духовное восприятие истины — истины о личности как высшей реальности существования. Наука имеет свою надлежащую сферу применения в анализе этого мира как конструкции, точно так же, как грамматика имеет свою законную функцию в анализе синтаксиса стихотворения. Но мир как творение - это не просто конструкция; это тоже нечто большее, чем синтаксис. Это стихотворение, которое мы склонны забывать, когда грамматика полностью овладевает нашими умами.

С потерей этого чувства универсальной личности, которым является религия, прочно установилось господство машины и метода, и человек, выражаясь по-человечески, превратился в бездомного бродягу. Как кочевники, ненасытные и беспокойные, люди с Запада пришли к нам. Они эксплуатировали нашу восточную человечность исключительно для получения власти. Это современное собрание людей еще не получило благословения Божьего. Ибо это разделило нас, хотя железнодорожные линии проложены повсюду, а корабли курсируют от берега к берегу, чтобы свести нас вместе.

В Упанишадах было сказано:

Yastu sarvâni bhutâni âtmânyevânupashyati

Сарва бхутешу шатманам на тато виджугупсате.

(Тот, кто видит все вещи в атме, в бесконечном духе и бесконечный дух во всех существах, больше не остается нераскрытым.)

В современной цивилизации, для которой огромное количество людей используется в качестве материала, а человеческие отношения в значительной степени стали утилитарными, человек раскрыт несовершенно. Ибо откровение человека заключается не в том факте, что он есть сила, а в том, что он есть дух. Преобладание теории, которая осознает могущество машины во вселенной и превращает людей в машины, подобно извержению Этны, огромному по своей силе, по своему выбросу огня и дыма; но его ползучая лава покрывает убежища, созданные людьми веками, и его пепел душит жизнь.

Чрезвычайно эффективный метод подавления личности у индивидуумов и рас, которые не смогли ему противостоять, в нынешнюю научную эпоху распространился по всему миру; и, как следствие, появились признаки всеобщего разрушения, которое, кажется, не за горами. Столкнувшись с возможностью такой катастрофы, которая, несомненно, затронет преуспевающие народы мира в их безудержном процветании, великие державы Запада стремятся к миру, не обуздывая свою жадность или отказываясь от исключительных преимуществ, которые они приобрели несправедливо, а концентрируя свои силы для обеспечения взаимной безопасности.

Но могут ли силы обрести равновесие сами по себе? Власть должна быть защищена не только от силы, но и от слабости; ибо в этом заключается опасность потери ею равновесия. Слабые представляют такую же опасность для сильных, как зыбучие пески для слона. Они не способствуют прогрессу, потому что не сопротивляются; они только тянут вниз. Люди, привыкшие обладать абсолютной властью над другими, склонны забывать, что, поступая таким образом, они порождают невидимую силу, которая однажды разорвет эту власть на куски. Тупая ярость угнетенных находит свою ужасную поддержку в универсальном законе морального равновесия. Воздух, который настолько разрежен и невеществен, порождает бури, которым ничто не может противостоять. Это было доказано историей снова и снова, и в настоящее время в воздухе открыто собираются бурные силы, порожденные восстанием оскорбленного человечества.

Однако в психологии сильных этот урок презирается, и ужасы слабых не принимаются в расчет. Это скрытое невежество, которое, подобно ничего не подозревающему червю, прорастает под массой преуспевающих людей. Разве мы никогда не читали о замке силы, надежно укрепленном со всех сторон, который в одно мгновение растворился в воздухе при взрыве, вызванном слабыми и разъяренными осаждающими? Политики подсчитывают количество рук в кольчугах, которые держатся за рукояти мечей: у них нет третьего глаза, чтобы увидеть огромную невидимую руку, которая молча сжимает руку беспомощного и ждет своего часа. Сильные формируют свою лигу путем объединения сил, побуждая слабых создавать свою собственную лигу наедине со своим Богом. Я знаю, что я вопию в пустыне, когда возвышаю голос предупреждения; и пока Запад занят организацией мира, созданного машиной, он все еще будет продолжать подпитывать своими беззакониями подземные силы землетрясения на Восточном континенте. Запад, похоже, не осознает, что Наука, наделяя его все большей и большей властью, подталкивает его к самоубийству и поощряет принять вызов безоружных; он не знает, что вызов исходит из высшего источника.

Два пророчества о спасении мира лелеются в сердцах двух великих религий мира. Они представляют собой высшие ожидания человека, тем самым указывая на его веру в истину, которую он инстинктивно считает высшей, — истину любви. В основе этих пророчеств не лежит идея сковать мир и подчинить его себе с помощью тесно связанной власти, выкованной на фабрике политического сталелитейного треста. Одна из религий использует для медитации образ Будды, который должен прийти, Майтрейи, Будды любви; и он должен принести мир. Другая религия ожидает пришествия Христа. Ибо Христос проповедовал мир, когда он проповедовал любовь, когда он проповедовал единство Отца с братьями, которых много. И это была истина мира. Христос никогда не считал, что мир - лучшая политика. Ибо политика - это не истина. Расчет на личные интересы никогда не сможет успешно бороться с иррациональной силой страсти — страсти, которая является извращением любви и которую можно исправить только правдой любви. До тех пор, пока державы строят лигу на основе своего стремления к безопасности, надежному пользованию выгодами, закреплению прошлой несправедливости и откладыванию возмещения причиненного вреда, пока их пальцы все еще шевелятся из-за жадности и запаха крови, в их союзе будут появляться трещины; и в будущем их конфликты примут большую силу и размах. Именно политический и коммерческий эгоизм является злым предвестником войны. В различных сочетаниях он меняет свою форму и размеры, но не природу. Этот эгоизм все еще считается священным и превратился в религию; и такая религия простой сменой храма и новыми комитетами жрецов никогда не спасет человечество. Мы должны знать, что, как осознание единства материального мира с помощью науки и коммерции дает нам силу, так и осознание великого духовного Единства Человека само по себе может дать нам мир.

OceanofPDF.com

ДУХ СВОБОДЫ

(Письмо из Нью-Йорка в

Соотечественники автора)

Когда свобода не является внутренней идеей, придающей силу нашей деятельности и широту нашим творениям, когда это всего лишь результат внешних обстоятельств, она подобна открытому пространству для того, у кого завязаны глаза.

Во время моих недавних путешествий по Западу я почувствовал, что там свобода как идея стала слабой и неэффективной. Следовательно, дух репрессий и принуждения быстро распространяется в политике и социальных отношениях людей.

В эпоху монархии король жил, окруженный миазмами интриг. При дворе нескончаемым шепотом говорили о лжи и клевете, а среди придворных-заговорщиков строилось множество планов, направленных на то, чтобы манипулировать королем как инструментом в своих собственных целях.

В нынешнюю эпоху интриги играют более широкую роль и затрагивают всю страну. Людей одурманивают гашишем ложных надежд и толкают на ужасающие поступки, разжигая искусственную панику; их высшие чувства эксплуатируются окольными путями елейного лицемерия, их карманы обчищают под наркозом лести, сама их психология подвержена влиянию заговора денег и беспринципной дипломатии.

При старом порядке королю давали понять, что он самый свободный человек в мире. Несомненно, у него было большее подобие внешней свободы, чем у других людей. Но они построили для него великолепную тюрьму нереальности.

То же самое происходит сейчас с людьми Запада. Им льстит вера в то, что они свободны и в их руках находится суверенная власть. Но эта сила отнимается сонмами эгоистов, и лошадь попадает в плен и ставится в конюшню из-за своего дара свободы над пространством. Разуму толпы позволено наслаждаться кажущейся свободой, в то время как его истинная свобода ограничена со всех сторон. Его мысли формируются в соответствии с планами организованных интересов; в выборе идей и формировании мнений ему препятствуют либо какие-то карательные силы, либо постоянные намеки на неправду; его заставляют жить в искусственном мире гипнотических фраз. Фактически, народ стал хранилищем силы, которая привлекает вокруг себя толпы авантюристов, которые тайно обстраивают его стены, чтобы использовать в своих целях.

Таким образом, для меня становилось все более и более очевидным, что идеал свободы ослабевает в атмосфере Запада. Менталитет - это менталитет рабовладельческого сообщества с множеством искалеченных людей, привязанных к его коммерческой и политической беговой дорожке. Это менталитет взаимного недоверия и страха. Ужасающие сцены бесчеловечности и несправедливости, которые становятся для нас все более привычными, являются результатом психологии, имеющей дело с террором. Никакая жестокость не может быть более уродливой в своей свирепости, чем жестокость труса. Людей, принесших свои души в жертву страсти к наживе и опьянению властью, постоянно преследуют призраки паники и подозрительности, и поэтому они безжалостны даже там, где меньше всего боятся несчастий. Они становятся морально неспособными предоставить свободу другим, и в своем стремлении выслужиться перед сильными мира сего они не только потворствуют несправедливости, совершаемой их собственными партнерами по политической игре, но и участвуют в ней. Постоянное беспокойство о защите своих завоеваний любой ценой наносит удар по любви к свободе и справедливости, пока, в конце концов, они не будут готовы отказаться от свободы для себя и для других.

Мой опыт на Западе, где я осознал огромную силу денег и организованной пропаганды, — повсюду работающих за маскировочными ширмами, создающих атмосферу недоверия, робости и антипатии, — глубоко поразил меня истиной, что настоящая свобода исходит от ума и духа; она никогда не может прийти к нам извне. Свободен только тот, кто в идеале любит свободу сам и рад распространить ее на других. Тот, кто хочет иметь рабов, должен приковать себя к ним; тот, кто возводит стены, чтобы создать изоляцию для других, возводит стены на пути своей собственной свободы; тот, кто не доверяет свободе других, теряет на нее свое моральное право. Рано или поздно его заманивают в сети физического и морального раболепия.

Поэтому я хотел бы призвать моих соотечественников спросить себя, является ли свобода, к которой они стремятся, одним из внешних условий. Является ли это просто передаваемым товаром? Обрели ли они настоящую любовь к свободе? Верят ли они в нее? Готовы ли они освободить место в своем обществе для того, чтобы умы их детей росли в идеале человеческого достоинства, не стесненные несправедливыми и иррациональными ограничениями?

Разве мы не сделали продуманно постоянными стены наших социальных отсеков? Мы непоколебимо гордимся их исключительностью. Мы хвастаемся тем, что в этом мире ни одно другое общество, кроме нашего собственного, не пришло к окончательной классификации своих живых членов. Однако в наших политических волнениях мы удобно забываем, что любая неестественность в отношениях правителей и управляемых, которая унижает нас, становится возмутительной, когда ее искусственно закрепляют под угрозой военного преследования.

Когда Индия озвучивала бессмертные мысли, во времена наивысшего расцвета жизненных сил, ее дети обладали бесстрашным духом искателей истины. Великий эпос о душе нашего народа — "Махабхарата" - дает нам чудесное видение переполняющей жизни, полной свободы исследования и эксперимента. Когда наступила эпоха Будды, человечество в нашей стране было взбудоражено до самой глубины души. Свобода разума, которую она породила, выразилась в изобилии творений, распространившихся повсюду во всем своем богатстве по Азиатскому континенту. Но с закатом жизни в Индии дух созидания угас. Он затвердел в эпоху инертного строительства. Органическое единство разнообразного и эластичного общества уступило место традиционному порядку, который доказал свой искусственный характер своим неумолимым законом исключения.

Я признаю, что в жизни есть свои неравенства, но они естественны и находятся в гармонии с нашими жизненными функциями. Голова удерживается на своем месте отдельно от ног, а не благодаря какому-то внешнему устройству или какому-то заговору принуждения. Если тело вынуждено кувыркаться в течение неопределенного периода, голова никогда не заменит свою относительную функцию ногам. Но подчиняется ли наше социальное разделение той же неизбежности органического закона? Если у нас хватает смелости ответить “да” на этот вопрос, то как мы можем обвинять чужой народ в том, что он подчинил нас политическому порядку, который они склонны считать вечным?

Зажимая людей в тисках неэластичной системы и насильственно удерживая их неподвижными, мы игнорируем законы жизни и роста. Мы принудили живые души к постоянной пассивности, сделав их неспособными приспосабливать обстоятельства к своему собственному внутреннему замыслу и управлять своей собственной судьбой. Заимствуя наш идеал жизни из мрачного периода нашего вырождения, мы скрыли нашу душевную чувствительность под недвижимым грузом далекого прошлого. Мы установили сложный церемониал поклонения клетке и выщипали все перья из крыльев живого духа нашего народа. И для нас, с нашими веками деградации и оскорблений, с аморфностью нашего национального единства, с нашей беспомощностью перед нападением бедствий извне и нашими неразумными самоограничениями изнутри, наказание было ужасным. Наше оцепенение стало настолько абсолютным, что мы даже не осознаем, что это постоянное несчастье, преследующее нас веками, не может быть простой исторической случайностью, которую можно устранить только другой случайностью извне.

Если у нас нет истинной веры в свободу, осознания ее созидательности, мужественного принятия всех связанных с ней рисков, мы не только теряем право требовать свободы в политике, но у нас также не хватает сил поддерживать ее изо всех сил. Ибо это было бы все равно что возложить служение Богу на убежденного атеиста. И люди, которые презрительно относятся к своим собственным братьям и сестрам, как к вечным младенцам, которым никогда нельзя доверять в самых тривиальных деталях их личной жизни, — вынуждая их на каждом шагу жестокой угрозой преследования идти по тупиковому пути, ведущему в никуда, ввергая многих из них в лицемерие и моральную инертность, — будут снова и снова терпеть неудачу, чтобы подняться на высоту своей истинной и суровой ответственности. Они будут неспособны отстаивать справедливую свободу в политике и бороться за дело свободы.

Цивилизация Запада несет в себе дух машины, которая должна двигаться; и для этого слепого движения человеческие жизни предлагаются в качестве топлива, поддерживающего мощность двигателя. Она представляет активный аспект инерции, который имеет видимость свободы, но не ее истинность, и поэтому порождает рабство как внутри своих границ, так и за их пределами. Нынешняя цивилизация Индии обладает сдерживающей силой формы. Она сжимает живого человека в тисках жестких правил, а ее подавление индивидуальной свободы делает слишком легким принуждение людей к подчинению всех видов и степеней. В обеих этих традициях жизнь приносится в жертву чему-то, что не является жизнью; это жертва, у которой нет Бога для поклонения, и поэтому она совершенно напрасна. Запад постоянно производит механическую энергию, превышающую его духовный контроль, а Индия создала систему механического контроля, превышающую ее жизнеспособность.

OceanofPDF.com

НАЦИЯ

Народы - это живые существа. У них есть свои особые личности. Но нации - это организации власти, и поэтому их внутренние аспекты и внешние выражения везде монотонно одинаковы. Их различия - это просто различия в степени эффективности.

В современном мире продолжается борьба между живым духом народа и методами организации нации. Это похоже на борьбу, которая началась в Центральной Азии между возделанными районами обитания человека и постоянно наступающими песками пустыни, пока человеческая область жизни и красоты не была стерта с лица земли. Когда распространение высших идеалов человечности не считается важным, укрепляющий национальную эффективность метод приобретает определенную силу; и, по крайней мере, в течение некоторого ограниченного периода времени он с гордостью заявляет о себе как о наиболее приспособленном к выживанию. Но это выживание той части человека, которая наименее жива. И именно по этой причине мертвое однообразие является признаком распространения Нации. Современные города, которые представляют собой физиономию благодаря этому доминированию Нации, везде одинаковы, от Сан-Франциско до Лондона, от Лондона до Токио. У них нет лиц, а только маски.

Народы, будучи живыми личностями, должны самовыражаться, и это приводит к их самобытным творениям. Этими творениями являются литература, искусство, социальные символы и церемонии. Они подобны разным блюдам на одном общем пиру. Они обогащают наше наслаждение и понимание истины. Они делают мир человека изобильным жизнью и по-разному красивым.

Но нации не создают, они просто производят и разрушают. Организации для производства необходимы. Даже организации для разрушения могут быть такими. Но когда, движимые жадностью и ненавистью, они загоняют в угол живого человека, который творит, тогда гармония теряется, и история народа с головокружительной скоростью устремляется к какой-то фатальной катастрофе.

Человечество там, где оно живет, руководствуется внутренними идеалами; но там, где это мертвая организация, оно становится невосприимчивым к ним. Процесс его построения - это всего лишь внешний процесс, и в своем ответе на моральное руководство ему приходится преодолевать грубые и непластичные препятствия.

Человек как личность обладает своей индивидуальностью, которая является полем, где его дух имеет свободу самовыражения и роста. Человек-профессионал носит вокруг себя жесткую корку, которая имеет очень мало вариаций и практически не обладает эластичностью. Этот профессионализм - та область, где люди специализируют свои знания и организуют свою власть, безжалостно толкая друг друга локтями в борьбе за выход на передний план. Профессионализм, без сомнения, необходим; но нельзя позволять ему выходить за свои здоровые пределы, брать на себя полную власть над личностью человека, делая его ограниченным и жестким, нацеленным исключительно на достижение успеха ценой своей веры в идеалы.

В древней Индии социальное регулирование ограничивало профессии. Они рассматривались в первую очередь как предметы социальной необходимости, а во вторую очередь как средство существования для отдельных людей. Таким образом, человек, будучи свободным от постоянного давления безграничной конкуренции, мог бы иметь досуг для совершенствования своей природы во всей ее полноте.

Культ нации - это профессионализм людей. Этот культ становится для них величайшей опасностью, потому что он приносит им огромный успех, делая их нетерпимыми к притязаниям на высшие идеалы. Чем больше успех, тем сильнее конфликты интересов, ревность и ненависть, которые пробуждаются в умах людей, тем самым делая все более и более необходимым для других народов, которые все еще живы, объединяться в нации. С ростом национализма человек стал величайшей угрозой для человека. Следовательно, постоянное присутствие паники превращает этот самый национализм во все возрастающую угрозу.

Психология толпы - это слепая сила. Подобно пару и другим физическим силам, ее можно использовать для создания огромного количества энергии. И поэтому правители людей, которые из-за жадности и страха стремятся превратить свои народы в машины власти, пытаются использовать эту психологию толпы для своих особых целей. Они считают своим долгом сеять в сознании людей всеобщую панику, беспричинную гордость за свою собственную расу и ненависть к другим. С этой целью используются газеты, школьные учебники и даже религиозные службы; а те, у кого хватает смелости выразить свое неодобрение этому слепому и нечестивому культу, либо наказываются в судах, либо подвергаются общественному остракизму. Индивид думает, даже когда он чувствует; но тот же самый индивид, когда он чувствует вместе с толпой, вообще не рассуждает. Его моральное чувство становится размытым. Это подавление высшей человечности в сознании толпы требует огромной силы. Ибо сознание толпы по сути примитивно; его силы элементарны. Поэтому Нация всегда следит за тем, чтобы воспользоваться этой огромной силой тьмы.

Инстинкт самосохранения народа становится доминирующим в определенные периоды кризиса. Тогда, на какое-то время, сознание его солидарности становится агрессивно пробужденным. Но в Стране это гиперсознание постоянно поддерживается искусственными средствами. Мужчине приходится играть роль полицейского, когда он обнаруживает, что в его дом вторглись грабители. Но если это остается его нормальным состоянием, то его сознание своей семьи становится острым и перенапряженным, заставляя его бросаться на каждого незнакомца, проходящего мимо его дома. В такой интенсивности самосознания нет ничего такого, чем человек должен гордиться; безусловно, это вредно для здоровья. Аналогичным образом, постоянное самосознание в нации в высшей степени вредно для народа. Она служит своей непосредственной цели, но ценой вечного в человеке.

Когда все люди тренируют себя для достижения определенной узкой цели, общим интересом для них становится поддержание этой цели и проповедь абсолютной верности ей. Национализм - это воспитание целого народа в соответствии с узким идеалом; и когда он овладевает их умами, он обязательно приводит их к моральному вырождению и интеллектуальной слепоте. Мы не можем не твердо верить в то, что этот век национализма, гигантского тщеславия и эгоизма является лишь преходящей фазой цивилизации, и те, кто принимает постоянные меры для того, чтобы приспособиться к этому временному ходу истории, не смогут приспособиться к грядущему веку, когда воцарится истинный дух свободы.

С неконтролируемым ростом национализма моральная основа человеческой цивилизации бессознательно претерпевает изменения. Идеал общественного человека - бескорыстие, но идеалом нации, как и идеалом профессионала, является эгоизм. Вот почему эгоизм в личности осуждается, в то время как в нации его превозносят, что приводит к безнадежной моральной слепоте, путая религию народа с религией нации. Поэтому, например, мы обнаруживаем, что люди все больше и больше убеждаются в превосходящих притязаниях христианства просто потому, что христианские нации владеют большей частью мира. Это все равно что поддерживать религию грабителя, называя сумму его украденного имущества. Страны празднуют свою успешную резню людей в своих церквях. Они забывают, что Головорезы также приписывали свой успех в непредумышленном убийстве благосклонности своей богини. Но в последнем случае их богиня откровенно олицетворяла принцип разрушения. Это был обожествленный инстинкт убийства преступного племени — инстинкт не одного индивидуума, а всего сообщества, и поэтому он считался священным. Точно так же в современных церквях эгоизм, ненависть и тщеславие в их коллективном аспекте национальных инстинктов не стесняются разделять почтение, воздаваемое Богу.

Конечно, преследование личных интересов не обязательно должно быть полностью эгоистичным; оно даже может гармонировать с интересами всех. Поэтому, в идеале, национализму, который выступает за выражение коллективных личных интересов народа, не нужно стыдиться самого себя, если он сохраняет свои истинные ограничения. Но что мы видим на практике, так это то, что каждая нация, добившаяся процветания, сделала это благодаря своей карьере агрессивного эгоизма либо в коммерческих авантюрах, либо в иностранных владениях, либо в обоих случаях. И это материальное процветание не только постоянно подпитывает эгоистичные инстинкты людей, но и впечатляет в умы людей урок о том, что для нации эгоизм является необходимостью и, следовательно, добродетелью. Именно акцент, делаемый в Европе на идее постоянного увеличения могущества нации, становится величайшей опасностью для человека, как в своей непосредственной деятельности, так и в своей способности заражать.

Мы должны признать, что зло заложено в природе человека, несмотря на нашу веру в моральные законы и наше обучение самоконтролю. Но они носят на своих лбах собственное клеймо позора, сам их успех усугубляет их чудовищность. На протяжении всей истории человечества будут одни, кто страдает, и другие, которые причиняют страдания. Победа над злом никогда не будет полностью свершившимся фактом, а будет непрерывным процессом, подобным процессу горения в пламени.

В прошлые века, когда какие-то конкретные люди становились неспокойными и пытались лишить других прав человека, они иногда добивались успеха, а иногда терпели неудачу. И это сводилось не более чем к этому. Но когда эта идея Нации, получившая всеобщее признание в наши дни, пытается выдать культ коллективного эгоизма за моральный долг, просто потому, что этот эгоизм гигантского масштаба, это не только совершает грабеж, но и нападает на самые жизненно важные органы человечества. Это бессознательно порождает в умах людей пренебрежительное отношение к моральному закону. Ибо людям постоянно преподают урок о том, что Нация больше народа, в то время как это развеивает по ветру моральный закон, который народ считал священным.

Было сказано, что болезнь приобретает наиболее острую форму, когда поражен мозг. Поскольку именно мозг постоянно руководит осадой против всех болезнетворных сил. Дух национального эгоизма - это болезнь мозга народа, которая проявляется в покрасневших глазах и сжатых кулаках, в неистовых разговорах и движениях, все время подрывая его естественные восстановительные силы. Но сила самопожертвования вместе с моральной способностью сочувствия и сотрудничества является руководящим духом социальной жизнеспособности. Его функция заключается в поддержании благотворных отношений гармонии с окружающей средой. Но когда оно начинает игнорировать моральный закон, который универсален, и использует его только в пределах своей собственной узкой сферы, тогда его сила становится подобной силе безумия, которое заканчивается саморазрушением.

Что еще хуже, это народное отклонение, украшенное показным названием “патриотизм”, гордо разгуливает за границей, выдавая себя за высоконравственное влияние. Таким образом, он распространил свою воспалительную инфекцию по всему миру, объявив приливы лихорадки лучшим признаком здоровья. Это вызывает в сердцах людей, естественно, безобидных, чувство зависти к тому, что у них не такая высокая температура, как у их бредящих соседей, и они не могут причинить столько вреда, а просто вынуждены страдать от этого.

Мои западные друзья часто спрашивали меня, как справиться с этим злом, достигшим такой зловещей силы и огромных размеров. На самом деле, меня часто обвиняли в том, что я просто предупреждаю и не предлагаю альтернативы. Когда мы страдаем в результате действия определенной системы, мы верим, что какая-то другая система принесла бы нам больше удачи. Мы склонны забывать, что все системы рано или поздно порождают зло, когда психология, лежащая в их основе, неверна. Система, которая сегодня является национальной, завтра может принять форму международной; но до тех пор, пока люди не откажутся от своего идолопоклонства примитивным инстинктам и коллективным страстям, новая система станет лишь новым орудием страдания. И поскольку мы приучены путать эффективную систему с самой моральной добротой, каждая разрушенная система вызывает у нас все большее недоверие к моральному закону.

Поэтому я верю не в какой-либо новый институт, а в людей по всему миру, которые ясно мыслят, благородно чувствуют и действуют правильно, становясь таким образом проводниками моральной истины. Наши моральные идеалы не работают зубилами и молотками. Подобно деревьям, они пускают свои корни в почву, а ветви - в небо, не советуясь ни с каким архитектором по поводу своих планов.

OceanofPDF.com

ЖЕНЩИНА И ДОМ

Творческое самовыражение достигает своей совершенной формы благодаря модулированию эмоций. Для женщины это естественное самовыражение — сдержанность в поведении, создающая поэзию жизни. Она была источником вдохновения для человека, направляя, чаще всего бессознательно, его неугомонную энергию на создание огромного разнообразия произведений в литературе, искусстве, музыке и религии. Вот почему в Индии женщину описывают как символ Шакти, созидательной силы.

Но если женщина начнет верить, что, хотя биологически ее функции отличаются от функций мужчины, психологически она идентична ему; если человеческий мир по своему менталитету станет исключительно мужским, то вскоре он сведется к полному безумию. Ибо жизнь обретает свою истину и красоту не в каком-либо преувеличении однообразия, а в гармонии.

Если бы природа женщины была идентична природе мужчины, если бы Ева была простой тавтологией Адама, это привело бы лишь к монотонному избытку. Но то, что она не была такой, было доказано изгнанием, которого она добилась из готового Рая. У нее хватило инстинктивной мудрости понять, что ее миссией было помочь своему партнеру в создании их собственного Рая на земле, идеалом которого она должна была стать в своей жизни, материалы для которого должен был производить и собирать ее товарищ.

Однако очевидно, что все большее число женщин на Западе готовы утверждать, что их отличие от мужчин несущественно. Причину яростного высказывания такого парадокса нельзя игнорировать. Это бунт против необходимости, которая неодинакова для обоих партнеров.

Любовь во всех формах имеет свои обязательства, и любовь, которая привязывает женщин к их детям, привязывает их к их домам. Но необходимость - это тиран, заставляющий нас подчиняться травмам и унижению, дающий преимущество над нами тем, кто полностью или сравнительно свободен от ее бремени. Так обстояло дело в социальных отношениях между мужчиной и женщиной. Наряду с различиями, присущими их природе, между ними выросло неравенство, порожденное обстоятельствами. Мужчина не обременен теми же биологическими и психологическими обязанностями, что и женщина, и поэтому у него есть свобода обеспечить ей безопасность дома. Эта свобода требует платы, когда предлагает свое благо, потому что дать или не дать дар - в ее власти. Именно неравная свобода в их взаимоотношениях сделала груз жизненных трагедий таким болезненно тяжелым для женщины.

Некоторое смягчение ее невыгодного положения было достигнуто тем, что она превратила себя и свой дом в роскошь для мужчины. Она усилила в себе те качества, которые коварно навязывают свои оковы ее партнеру, некоторые потворствуя его слабости, а некоторые удовлетворяя его высшую природу, пока сексуальное сознание в нашем обществе не стало ненормальным и подавляющим. Само по себе это на самом деле не вызывает возражений, поскольку дает стимул, действующий в глубине жизни, который ведет к творческому изобилию. Но по большей части это вынужденный рост принуждения, несущий семена деградации. В те века, когда мужчины признавали своей целью духовное совершенство, женщины считались главным препятствием на их пути. Постоянное и сознательное применение обольщения, которое придавало женщинам их силу, воздействовало на слабые места в природе мужчины и тем самым усугубляло его слабость. Ибо все отношения, запятнанные подавлением свободы, должны стать источниками вырождения для сильных, которые насаждают такое подавление.

Однако баланс сил между мужчиной и женщиной в какой-то мере установился, когда дом обладал достаточно сильным притяжением, чтобы заставить мужчин принять его обязательства. Но, наконец, пришло время, когда материальные амбиции человека приняли такие колоссальные размеры, что дому угрожает опасность потерять для него свой центр тяжести, и он все дальше и дальше удаляется от его орбиты.

Засушливая зона в общественной жизни быстро распространяется. Простой домашний уют, ставший драгоценным благодаря прикосновению любви, уступает место роскоши, которая может получить свое полное распространение только в изоляции эгоцентрической жизни. На развалинах домов возводятся отели; постановки становятся грандиознее, чем творения; и у большинства людей для счастья и отдыха есть свои собаки и лошади, свои трубки, ружья и игорные клубы.

Реакции и бунты, не будучи нормальными по своему характеру, продолжают наносить ущерб истине до тех пор, пока не будет восстановлен мир. Поэтому, когда женщина отказывается признать разницу между своей жизнью и жизнью мужчины, она не убеждает нас в ее истинности, а только доказывает нам, что она страдает. Все большие страдания указывают на то, что где-то что-то не так. В данном случае зло заключается в несвободе женщины в ее отношениях с мужчиной, что вынуждает ее превращать свои недостатки в привлекательность и использовать неправду в качестве союзника в жизненной битве, в то время как она страдает от шаткости своего положения.

С самого зарождения нашего общества женщины естественным образом принимали обучение, которое привносит в их жизнь и в их дом дух гармонии. Их инстинкт заключается в том, чтобы выполнять свои услуги таким образом, чтобы они, благодаря красоте, могли подняться из области рабства в область изящества. Женщины пытались доказать, что в построении социальной жизни они художники, а не ремесленницы. Но все проявления красоты теряют свою истинность, когда вынуждены принимать покровительство грубого и безразличного. Поэтому, когда необходимость заставляет женщин приспосабливать свою жизнь к вкусу бесчувственных или чувственных, тогда все это становится трагедией осквернения. Общество полно таких трагедий. Многие законы и социальные предписания, регулирующие отношения мужчины и женщины, являются пережитками варварской эпохи, когда жестокая гордость за исключительное владение доминировала в человеческих отношениях, таких как отношения родителей и детей, мужей и жен, хозяев и слуг, учителей и учеников. Вульгарность этого все еще сохраняется в социальных связях между полами из-за экономической беспомощности женщины. Ничто не делает нас такими глупыми и подлыми, как чувство превосходства, которое дает нам власть кошелька.

Сила мускулов и денег дает возможность немедленного удовлетворения, но сила идеала должна обладать бесконечным терпением. Человек, который продает свой товар или выполняет свой контракт, будет обманут, если не осуществит оплату, но тот, кто придает форму какому-то идеалу, может никогда не получить причитающееся по заслугам и не быть полностью оплаченным. Что я почувствовал в женщинах Индии, так это осознание этого идеала — их простую веру в святость преданности, озаренную любовью, которая считается божественной. Истинная женственность считается в нашей стране святостью любви. Там его не просто восхваляют, но буквально боготворят; и та, кто одарена им, называется Деви, как та, кто раскрывает в себе Женщину, Божественное. То, что для нас это не было простой метафорой, объясняется тем, что в Индии наш разум знаком с идеей Бога в вечном женском аспекте. Таким образом, восточная женщина, глубоко осознающая в своем сердце святость своей миссии, является постоянным воспитателем для мужчины. Следует признать, что есть вероятность, что такое влияние не сможет пробить черствость грубых людей; но такова судьба всех проявлений, ценность которых не в успехе или награде в почете.

Женщина должна быть готова страдать. Она не может позволить, чтобы ее эмоции были притуплены или осквернены, поскольку это создает атмосферу ее жизни, без которой ее мир был бы темным и мертвым. Это оставляет ее сердце без всякой защиты бесчувственности, во власти обид и оскорблений жизни. Женщины Индии, как и женщины всего мира, испытывают свою долю страданий, но они излучаются через идеал и становятся, подобно солнечному свету, созидательной силой в их мире. Наши женщины знают наизусть легенды о великих женщинах эпохи эпоса — Савитри, которая силой любви победила смерть, и Сите, у которой не было другой награды за свою жертвенную жизнь, кроме священного величия скорби. Они знают, что их долг - сделать эту жизнь образом жизни вечной, и что миссия любви, действительно выполненная, имеет духовный смысл. На них лежит религиозная ответственность - жить той жизнью, которая принадлежит им самим. Ибо их деятельность направлена не на зарабатывание денег, или организацию власти, или интеллектуальное исследование тайны существования, а на установление и поддержание человеческих отношений, требующих высочайших моральных качеств. Именно сознание духовного характера дела их жизни возвышает их над утилитарными стандартами сиюминутного и преходящего, окружает их достоинством вечного и превращает их страдания и печаль в венец света.

Я должен оградить себя от риска возможного недопонимания. Непреходящее значение дома заключается не в тесноте его ограды, а в вечной моральной идее. Он представляет истину человеческих отношений; он раскрывает верность и любовь к личности человека. Давайте посмотрим шире, в более истинной перспективе, чем это можно найти в нынешних общепринятых ассоциациях. С открытием и развитием сельского хозяйства в нашей истории наступил период оседлой жизни. Кочевник всегда перемещался со своими палатками и скотом; он исследовал пространство и эксплуатировал его содержимое. Земледелец исследовал время во всей его необъятности, поскольку у него был досуг. Сравнительно защищенный от неопределенности своих внешних ресурсов, он имел возможность обращаться со своими моральными ресурсами в сфере человеческой истины. Вот почему сельскохозяйственная цивилизация, подобная цивилизации Индии и Китая, по сути, является цивилизацией человеческих взаимоотношений, согласования взаимных обязательств. Она глубоко укоренилась во внутренней жизни человека. Его основа - сотрудничество, а не конкуренция. Другими словами, его принцип - это принцип дома, которому подчинены все его внешние приключения.

Тем временем кочевая жизнь с ее хищническим инстинктом эксплуатации превратилась в великую цивилизацию. Она безмерно горда и сильна, убивает досуг и гонится за возможностями. Он сводит к минимуму претензии на личные отношения и ревниво следит за своей беспрепятственной свободой приобретения богатства и утверждения своей воли перед другими. Его бремя - это бремя вещей, которое с каждым днем становится все тяжелее и сложнее, игнорируя человеческое и духовное. Его мощное давление со всех сторон сужает границы дома, личной области человеческого мира. Таким образом, в этой сфере жизни женщин каждый день выгоняют из их убежища из-за нехватки жилья.

Но такое положение вещей никогда не приведет к превращению женщины в мужчину. Напротив, это поможет ей найти свое место в неограниченном круге общества, а Дух-Хранитель личного в природе человека распространит служение женщины на все сферы жизни. Привыкший обращаться с миром как с машиной, человек умножает свои материалы, отказываясь от своего счастья и принося любовь в жертву комфорту, который является иллюзией. Наконец-то нынешняя эпоха обратилась к женщине с призывом выйти из своей сегрегации, чтобы восстановить духовное превосходство всего человеческого в мире человечества. Она была вынуждена вспомнить, что женственность - это не просто украшение. Это подобно тому жизненному здоровью, которое придает не только расцвет красоты телу, но и радость уму и совершенство жизни.

OceanofPDF.com

ВОСТОЧНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Среди многого обескураживающего в нынешнем состоянии мира есть один признак жизненных перспектив. Азия пробуждается. Это великое событие, если оно будет направлено в правильном направлении, полно надежды не только для самой Азии, но и для всего мира.

С другой стороны, следует признать, что отношения Запада с Востоком, становящиеся все более сложными и широко распространенными на протяжении более чем двух столетий, далекие от своего истинного воплощения, породили всеобщий дух конфликта. Последовавшие за этим напряжение и беспорядки глубоко взволновали Азию, и антипатические силы годами накапливались в глубине восточного сознания.

Встреча Востока и Запада осталась незавершенной, потому что повод для нее не был бескорыстным. Политические и коммерческие авантюры, осуществляемые западными расами — очень часто с применением силы и вопреки интересам и желаниям стран, с которыми они имели дело, — создали моральное отчуждение, которое наносит глубокий вред обеим сторонам. Опасности, которым угрожают эти неестественные отношения, долгое время презрительно игнорировались Западом. Но слепая уверенность сильных в своей кажущейся непобедимости часто приводила их от мечты о безопасности к ужасным сюрпризам истории.

Однако наиболее важным является не страх опасности или потерь для того или иного народа. Деморализующее влияние постоянного отчуждения между двумя полушариями, которое затрагивает низменные страсти человека — гордыню, жадность и лицемерие, с одной стороны, и страх, подозрительность и лесть, с другой, — развивается и угрожает нам всемирной духовной катастрофой.

Пришло время, когда мы должны использовать всю нашу мудрость, чтобы понять ситуацию и контролировать ее, больше доверяя моральному руководству, чем любым физическим силам.

В начале истории человека его первой социальной целью было сформировать сообщество, вырасти в народ. В тот ранний период индивидуумы собирались вместе в географических пределах. Но в нынешнюю эпоху, с ее легкостью общения, географические барьеры почти утратили свою реальность, и великая федерация людей, которая ожидает либо обретения своего истинного размаха, либо распада в окончательной катастрофе, представляет собой встречу не отдельных личностей, а различных человеческих рас. Теперь перед нами стоит проблема одной-единственной страны, которой является эта земля, где расы как личности должны обрести как свою свободу самовыражения, так и свои узы федерации. Человечество должно осознать единство, более широкое по охвату, более глубокое по чувствам, более сильное по силе, чем когда-либо прежде. Теперь, когда проблема стала масштабной, мы должны решить ее в большем масштабе, осознать Бога в человеке с помощью большей веры и построить храм нашей веры на надежной всемирной основе.

Первый шаг к осознанию - создать возможности для раскрытия разных народов друг другу. Этого никогда нельзя сделать в тех областях, где преобладает эксплуататорский утилитарный дух. Мы должны найти какую-то площадку для встречи, где не может быть и речи о конфликте интересов. Одним из таких мест является Университет, где мы можем работать вместе в общем поиске истины, делиться нашим общим наследием и осознавать, что художники во всех частях света создавали формы красоты, ученые открывали секреты вселенной, философы решали проблемы существования, святые делали истину духовного мира органичной в своей собственной жизни, не только для какой-то конкретной расы, к которой они принадлежали, но и для всего человечества. Когда наука метеорология познает атмосферу Земли как постоянно единую, воздействующую на различные части мира по-разному, но в гармонии корректировок, она познает истину и достигает ее. И поэтому мы также должны знать, что великий разум человека един, преодолевая множество различий, которые необходимы для обеспечения полного результата его фундаментального единства. Когда мы понимаем эту истину бескорыстно, она учит нас уважать все реальные различия в людях, но при этом осознавать наше единство; и знать, что совершенство единства заключается не в единообразии, а в гармонии.

Это проблема нынешнего века. Восток, ради него самого и ради мира, не должен оставаться нераскрытым. Глубочайший источник всех бедствий в истории - непонимание. Ибо там, где мы не понимаем, мы никогда не сможем быть справедливыми.

Находясь под сильным впечатлением от необходимости и ответственности, которые каждый человек сегодня должен осознать в меру своих сил, я сформировал ядро Международного университета в Индии, как одно из лучших средств содействия взаимопониманию между Востоком и Западом. Это учебное заведение, согласно плану, который я имею в виду, будет приглашать студентов с Запада изучать различные системы индийской философии, литературы, искусства и музыки в их надлежащей обстановке, поощряя их к исследовательской работе в сотрудничестве с учеными, уже занимающимися этой задачей.

Индия переживает свое возрождение. Она готовится внести свой вклад в мир будущего. В прошлом она создала свою великую культуру, и в нынешнюю эпоху ей предстоит внести не менее важный вклад в культуру Нового Мира, который зарождается на обломках Старого. Это важный период ее истории, полный драгоценных возможностей, когда любое бескорыстное предложение о сотрудничестве из любой части Запада будет иметь огромную моральную ценность, память о которой будет становиться ярче по мере роста энергии и творческой мощи возрождения Востока.

Западные университеты предоставляют своим студентам возможность узнать, какой вклад внесли все европейские народы в их западную культуру. Таким образом, интеллектуальный склад ума Запада был ярко раскрыт миру. Что необходимо для завершения этого просветления, так это чтобы Восток собрал свои собственные разбросанные светильники и предложил их для просвещения мира.

Было время, когда великие страны Азии должны были, каждая из них, развивать свою собственную цивилизацию обособленно, в относительном уединении. Сейчас наступил век координации и кооперирования. Саженцы, которые выращивались на узких участках, теперь должны быть пересажены в открытые поля. Они должны пройти проверку мировым рынком, если мы хотим получить их максимальную стоимость.

Но прежде чем Азия окажется в состоянии сотрудничать с культурой Европы, она должна основать свою собственную структуру на синтезе всех различных культур, которые у нее есть. Когда, придерживаясь такой культуры, она повернется лицом к Западу, она с уверенным чувством ментальной свободы примет свой собственный взгляд на истину со своей собственной точки зрения и откроет миру новую перспективу мышления. В противном случае она позволит своему бесценному наследству рассыпаться в прах и, неуклюже пытаясь заменить его слабыми имитациями Запада, сделает себя лишней, дешевой и нелепой. Если она таким образом потеряет свою индивидуальность и свою особую способность существовать, поможет ли это хоть в малейшей степени остальному миру? Не затронет ли ее ужасное банкротство и западный разум? Если весь мир, наконец, превратится в преувеличенный Запад, то такая безграничная пародия на современную эпоху умрет, раздавленная собственным абсурдом.

Исходя из этого, я желаю постепенно расширять сферу деятельности этого университета простыми способами, пока он не охватит весь спектр восточных культур — арийскую, семитскую, монгольскую и другие. Его целью будет раскрыть миру восточный ум.

В одном я был уверен во время своих путешествий по Европе: там пробудился неподдельный интерес к философии и искусству Востока, в которых западный разум ищет свежего вдохновения истины и красоты. Когда-то Восток славился сказочным богатством, и искатели привлекались из-за моря. С тех пор святилище богатства сменило свое местоположение. Но Восток славится также своим хранилищем мудрости, собранной его патриархами за долгие последовательные века духовных устремлений. И когда, как сейчас, в разгар погони за властью и богатством, измученный голодом дух человека поднимает крик о лишениях, Востоку предоставляется возможность предложить свои запасы тем, кто в них нуждается.

Когда-то в Индии мы обладали такой вещью, как наш собственный разум. Он был живым. Он думал, он чувствовал, он выражал себя. Он был восприимчивым, а также продуктивным. То, что этот разум мог быть как-то полезен в процессе или в конце нашего образования, было упущено из виду нашим современным образовательным устройством. Нам предоставлены здания, книги и другие величественные нагрузки, рассчитанные на подавление нашего разума. С последним обращались как с библиотечной полкой, прочно сделанной из дерева, которую нагружали томами подержанной информации в кожаных переплетах. В результате он утратил свой собственный цвет и характер и позаимствовал полировку в столярной мастерской. Все это стоило нам денег, а также наших лучших идей, в то время как наша интеллектуальная вакансия была забита тем, что в официальных отчетах описывается как Образование. На самом деле, мы купили наши очки в ущерб нашему зрению.

В Индии нашей богиней познания является Сарасвати. Я уверен, что моя аудитория на Западе будет рада узнать, что у нее белый цвет лица. Но сигнальным фактом является то, что она жива, и она женщина, и ее сиденье находится на цветке лотоса. Символическое значение этого состоит в том, что она обитает в центре жизни и сердце всего сущего, которое открывается в красоте небесному свету.

Западное образование, с которым нам довелось познакомиться, безлично. Цвет его лица тоже белый, но это белизна побеленных стен классной комнаты. Оно обитает в холодильных камерах уроков и в скованных льдом умах школьных учителей. О том, какое влияние это оказало на мое сознание, когда мальчиком я был вынужден ходить в школу, я описывал в другом месте. Мое чувство было во многом таким же, как могло бы быть у дерева, которому не дали прожить свою полноценную жизнь, а срубили, чтобы превратить в упаковочные ящики.

Введение этого образования не было частью торжественной церемонии бракосочетания, которая должна была объединить умы Востока и Запада во взаимопонимании. Это представляло собой искусственный метод обучения, специально рассчитанный на то, чтобы производить носителей бремени белого человека. Это отсутствие идеалов все еще присуще нашей системе образования, хотя в последнее время наши университеты расширили свои учебные программы большим количеством предметов, чем раньше. Но это все равно что добавлять в мешки с пшеницей, которые вол несет на рынок; от этого волу не становится лучше.

Ум, долгое время лишенный естественной пищи истины и свободы роста, развивает неестественную тягу к успеху; и наши студенты стали жертвами мании успешной сдачи экзаменов. Успех заключается в получении наибольшего количества оценок при строжайшей экономии знаний. Это преднамеренное культивирование нелояльности к истине, интеллектуальной нечестности, глупого навязывания, с помощью которого разум поощряется грабить сам себя. Но поскольку с помощью этого нас заставляют забыть о существовании разума, мы в высшей степени счастливы полученному результату. Мы сдаем экзамены, превращаемся в клерков, юристов и инспекторов полиции и умираем молодыми.

Университеты никогда не должны превращаться в механические организации по сбору и распространению знаний. Через них люди должны предлагать свое интеллектуальное гостеприимство, богатство своего ума другим и заслужить свое гордое право получать взамен подарки от остального мира. Но на всей протяженности и широте Индии в настоящее время нет ни одного университета, основанного, где иностранный или индийский студент мог бы должным образом ознакомиться с лучшими достижениями индийского ума. Для этого мы должны пересечь море и постучаться в двери Франции и Германии. Образовательные учреждения в нашей стране - это индийская чаша для подаяний знаний; они снижают наше интеллектуальное самоуважение; они поощряют нас выставлять напоказ украшения, составленные из позаимствованных перьев.

Именно это привело меня к основанию школы в Бенгалии, несмотря на множество трудностей и разочарований, и несмотря на мое собственное призвание поэта, который находит свое истинное вдохновение только тогда, когда забывает, что он школьный учитель. Я надеюсь, что в этой школе сформировалось ядро, вокруг которого местный университет нашей страны найдет свой естественный рост — университет, который поможет уму Индии сконцентрироваться и полностью осознать себя; свободный искать истину и делать эту истину своей, где бы она ни была найдена, судить по своим собственным стандартам, выражать свой собственный творческий гений и предлагать свою мудрость гостям, приезжающим из других частей мира.

Интеллект человека испытывает естественную гордость за свой собственный аристократизм, который является гордостью его культуры. Культура признает только превосходство, критика которого заключается во внутреннем совершенстве, а не во внешнем успехе. Когда эта гордость уступает какому-либо принуждению необходимости или соблазну материальной выгоды, это унижает интеллектуального человека. Современная Индия, благодаря своему образованию, была вынуждена терпеть это унижение. Когда-то она сама дала своим детям культуру, которая была продуктом ее собственного мышления и творчества. Но это было отброшено в сторону, и нас заставили сдавать экзамены не для того, чтобы чему-то научиться, а для того, чтобы подтвердить, что мы квалифицированы для работы в организациях, деятельность которых ведется на английском языке. Наше образованное сообщество - это не культурное сообщество, а сообщество квалифицированных кандидатов. Между тем соотношение возможных мест работы к числу претендентов постепенно сужается, и, как следствие, широко распространено недовольство. Наконец-то сами власти, ответственные за это, обвиняют своих жертв. Такова извращенность человеческой природы. Он затаил самую страшную обиду на тех, кому причинил вред.

Это похоже на то, как если бы какое-нибудь племя, имевшее примитивную привычку украшать своих соплеменников птичьим оперением, однажды признало бы этих самых птиц виновными в преступлении вымирания. Со стороны наших губернаторов предпринимаются запоздалые попытки прочитать нам благочестивые проповеди о бескорыстной любви к учебе, в то время как старая машина продолжает работать, продуктом которой является не образование, а сертификаты. Хорошо напомнить скованной птице, что ее крылья предназначены для парения; но лучше перерезать цепь, которая удерживает ее на насесте. Самой трогательной чертой трагедии является то, что сама птица научилась использовать свою цепочку в качестве украшения просто потому, что цепочка позвякивает на довольно приличном английском.

В бенгальском языке есть современная поговорка, которую можно перевести так: “Тот, кто учится читать и писать, ездит в экипаже, запряженном парой”. В английском языке есть похожая пословица: “Знание - сила”. Это предложение потенциальной взятки студенту, обещание скрытого вознаграждения, которое важнее самих знаний. Искушения, которые предстают перед нами как стимулы быть хорошими или следовать неподходящими путями, чаще всего являются надуманной ложью или полуправдой, такой как часто цитируемая максима респектабельного благочестия “Честность - лучшая политика”, над которой политики всего мира, кажется, посмеиваются в рукав. Но, к сожалению, образование, проводимое под особым предвидением целенаправленности, вкушения плодов знания не с того конца, действительно приводит человека к тому особому раю на земле, к ежедневным поездкам в собственном экипаже или паре. И Запад, как я слышал из достоверных источников, стремится в своем образовании к этому особому культивированию мирского.

Там, где общество сравнительно простое, а препятствий не слишком много, мы можем ясно видеть, как жизненный процесс направляет образование к достижению его жизненно важной цели. Система народного образования, присущая Индии, но отмирающая, была едина с жизнью народа. Она естественным образом протекала по социальным каналам и распространилась повсюду. Это система широко распространенного орошения культуры. Его учителя, специально обученные люди, находятся в постоянном поиске и находят многолюдные собрания в наших деревнях, где они повторяют лучшие мысли и выражают идеалы страны в наиболее эффективной форме. Способ обучения включает в себя декламацию эпосов, толкование Священных Писаний, чтение из Пуран, которые являются классическими свидетельствами древней истории, представление пьес, основанных на ранних мифах и легендах, драматическое повествование о жизни древних героев и пение хором песен из старой религиозной литературы. Очевидно, согласно этой системе, наилучшая функция образования состоит в том, чтобы дать нам возможность осознать, что жить как мужчина - это здорово, требуя глубокой философии для своего идеала, поэзии для своего выражения и героизма в своем поведении. Благодаря этому жизненно важному культурному методу простые люди Индии, хотя и технически неграмотные, осознали святость социальных отношений, требующих постоянных жертв и самоконтроля, побуждаемых и поддерживаемых идеалами, которые в совокупности выражаются одним словом - Дхарма.

Такая система образования может показаться слишком простой для сложностей современной жизни. Но фундаментальный принцип социальной жизни на разных стадиях ее развития остается неизменным; и ни при каких обстоятельствах нельзя игнорировать истину о том, что все человеческие сложности должны гармонировать в органическом единстве с жизнью, в противном случае возникнет бесконечный конфликт. Большинство вещей в цивилизованном мире занимают больше положенного им места. Большая часть их бремени ненужна. Неся это бремя, цивилизованный человек может демонстрировать большую силу, но мало мастерства. Богам, наблюдающим за происходящим с высоты, это должно показаться барахтаньем великана, который выбрался из глубины и не умеет плавать.

Основным источником всех форм добровольного рабства является жажда наживы. С этим трудно бороться, когда современная цивилизация заражена такой всеобщей заразой алчности. Я сам осознал это на примере мальчиков из моей собственной школы. Первые несколько лет никаких проблем. Но как только они достигают высшего класса, их житейская мудрость — болезнь пожилых людей — начинает заявлять о себе. Они упрямо настаивают на том, что им больше не нужно учиться, а лучше сдавать экзамены. Профессии в современную эпоху более многочисленны и прибыльны, чем когда-либо прежде. Они требуют специализации обучения и знаний, побуждая образование уступить свою духовную свободу требованиям утилитарных амбиций. Но глубинная природа человека уязвлена; его подавленная жизнь стремится освободиться от удушающих складок и чувственных уз процветания. И вот почему мы почти повсюду в мире обнаруживаем растущее недовольство господствующей системой обучения, которая выдает наступление маразма и мирской расчетливости на чистый интеллект.

В Индии также смутное чувство недовольства привело к многочисленным попыткам создания национальных школ и колледжей. Но, к сожалению, само наше образование успешно лишило нас настоящей инициативы и смелости мышления. Обучение, которое мы получаем в наших школах, постоянно подразумевает, что мы должны не производить, а заимствовать. И мы подумываем о том, чтобы заимствовать наши образовательные планы у европейских институтов. Вытоптанные растения индийской кукурузы мечтают собрать урожай с соседних пшеничных полей. Чтобы изменить фигуру, мы забываем, что для мастерства ходьбы лучше тренировать мышцы собственных ног, чем расхаживать по деревянным ногам иностранного производства, хотя они гремят и вызывают больше удивления нашим умением ими пользоваться, чем если бы они были живыми и настоящими.

Но когда мы обращаемся за помощью к соседям-иностранцам, мы склонны упускать из виду реальный источник помощи, стоящий за всем внешним и очевидным. Если бы случилось так, что глубоководные рыбы породили ученого, который выбрал прыжки обезьяны для своей исследовательской работы, я уверен, что он отдал бы большую часть заслуг ветвям деревьев и очень мало - самой обезьяне. В иностранном университете мы видим разветвленную дикость его зданий, мебели, правил и учебной программы, но к обезьяне, которую трудно поймать и еще сложнее изготовить, мы, скорее всего, отнесемся как к простой случайности второстепенной важности. Нам удобно упускать из виду тот факт, что среди европейцев живой дух Университета широко распространен в их обществе, их парламенте, их литературе и многочисленных видах деятельности их корпоративной жизни. Выполняя все эти функции, они находятся в постоянной связи с великой личностью страны, которая является творческой и героической в своих постоянных актах самовыражения и самопожертвования. Их мысли публикуются в их книгах, а также через живых людей, которые думают об этих мыслях и которые критикуют, сравнивают и распространяют их. По крайней мере, некоторые недостатки их академического образования компенсируются живой энергией интеллектуальной личности, пронизывающей их социальный организм. Это подобно застоявшемуся резервуару с водой, который находит свое очищение в ливнях, которым он остается открытым. Но, к нашему несчастью, у нас в Индии есть вся мебель Европейского университета, за исключением преподавателя-человека. Вместо этого у нас есть простые поставщики книжных знаний, в которых бумажный бог книжного магазина стал громким.

Самая важная истина, о которой мы склонны забывать, заключается в том, что учитель никогда не сможет по-настоящему учить, если он все еще не научится сам. Лампа никогда не сможет зажечь другую лампу, если она не будет продолжать гореть своим собственным пламенем. Учитель, который дошел до конца своего предмета, который не ведет живого обмена своими знаниями, а просто повторяет свои уроки своим ученикам, может только нагружать их умы; он не может оживить их. Истина должна не только информировать, но и вдохновлять. Если вдохновение угасает, а информация только накапливается, тогда истина теряет свою бесконечность. Большая часть нашего обучения в школах была потрачена впустую, потому что для большинства наших учителей их предметы подобны мертвым образцам некогда живых существ, с которыми они хорошо знакомы, но не имеют связи с жизнью и любовью.

Следовательно, образовательное учреждение, которое я имею в виду, в первую очередь преследует своей целью постоянное стремление к истине, из чего естественным образом вытекает ее распространение. Это не должно быть мертвой клеткой, в которой живые умы питаются искусственно приготовленной пищей. Это должен быть дом открытых дверей, в котором ученики и учителя едины. Они должны прожить свою полноценную жизнь вместе, руководствуясь общим стремлением к истине и потребностью делиться всеми прелестями культуры. В прежние времена у великих мастеров-ремесленников были ученики в их мастерских, где они сотрудничали в доведении изделий до совершенства. Это было место, где знание могло стать жизнью — то знание, которое не только имеет свою сущность и закон, но и свою атмосферу, тонко наполненную творческой личностью. Ибо интеллектуальное познание также имеет свой аспект творчества, в котором человек, исследующий истину, выражает то, что в нем есть человеческого — свой энтузиазм, свое мужество, свою жертвенность, свою честность и свое мастерство. В чисто академическом обучении мы находим предметы, но не человека, который занимается этими предметами; следовательно, жизненно важная часть образования остается незавершенной.

Для наших университетов мы должны требовать не маркированных пакетов истины и уполномоченных агентов по их распространению, а истины в ее живой связи с ее любящими, ищущими и первооткрывателями. Также мы должны знать, что концентрация интеллектуальных сил, разбросанных по всей стране, является важнейшей миссией университета, который, подобно ядру живой клетки, должен быть центром интеллектуальной жизни народа.

Достижение интеллектуального единства в Индии, как мне говорили, сложно на грани невозможности из-за того факта, что в Индии так много разных языков. Такое утверждение столь же неразумно, как утверждение, что человек, поскольку у него разные конечности, не может осознать единство жизни в себе, и что только дождевой червь, состоящий из хвоста, и ничто другое, может по-настоящему знать, что у него есть тело.

Давайте признаем, что Индия не похожа ни на одну из великих стран Европы, у которой есть свой отдельный язык; скорее, она похожа на саму Европу, разделенную на разные народы со множеством разных языков. И все же Европа имеет общую цивилизацию с интеллектуальным единством, которое не основано на единообразии языка. Верно, что на ранних этапах развития ее культуры у всей Европы был латинский язык для обозначения ученого языка. Это было во времена ее интеллектуального расцвета, когда все лепестки ее самовыражения были сомкнуты в одной точке. Но совершенство ее ментального развития не было представлено необычностью ее литературного инструмента. Когда великие европейские страны обрели свои индивидуальные языки, только тогда на Западе стала возможной подлинная федерация культур, и само различие каналов сделало обмен идеями в Европе таким обильным и по-разному активным. Мы можем хорошо представить, какой была бы потеря для европейской цивилизации, если бы Франция, Италия и Германия, а также сама Англия через свои отдельные учреждения не вносили в общую казну свои индивидуальные доходы.

Было время, когда у нас в Индии был общий язык культуры - санскрит. Но для полного обмена мнениями ей требовалось, чтобы все ее наречия достигли своей совершенной силы, с помощью которой разные народы могли бы проявлять свои особенности; а этого никогда нельзя было сделать с помощью иностранного языка.

В Соединенных Штатах, Канаде и других британских колониях языком людей является английский. Там есть великая литература, которая родилась и развивалась в истории Британских островов. Но когда этот язык со всеми его продуктами и приобретениями, веками созревавший на своей родной земле, переносится в чужие страны, которые имеют свою собственную отдельную историю и свой собственный жизненный рост, это должно постоянно препятствовать росту местной культуры и разрушать индивидуальность суждений и совершенную свободу самовыражения. Унаследованное богатство английского языка, при всем его великолепии, становится препятствием, когда его переносят в другую среду, точно так же, как когда киту в море дают легкие. Если так обстоит дело даже с расами, чей праязык естественным образом продолжает оставаться их собственным родным языком, то можно себе представить, какую стерильность это означает для народа, который принимает в качестве носителя культуры совершенно иностранный язык. Язык не подобен зонтику или пальто, которые можно позаимствовать по неосознанной или преднамеренной ошибке; он подобен самой живой коже. Если тело тягловой лошади войдет в шкуру скаковой лошади, можно с уверенностью поспорить, что такая аномалия никогда не выиграет забег и не сможет даже тащить повозку. Разве мы не наблюдали, как некоторые современные японские художники подражают европейскому искусству? Имитация иногда может привести к блестящим результатам; но такая ловкость обладает лишь совершенством искусственных цветов, которые никогда не приносят плодов.

Во всех великих странах есть свои жизненно важные центры интеллектуальной жизни, где поддерживается высокий уровень образования, куда естественным образом привлекаются умы людей, где они находят свою добрую атмосферу, в которой можно доказать свою ценность и внести свой вклад в культуру страны. Так они разжигают на общем алтаре страны тот великий жертвенный огонь, который может распространять повсюду священный свет мудрости.

Таким центром в Греции были Афины, в Италии - Рим; и Париж сегодня является таким центром во Франции. Бенарес был и остается центром нашей санскритской культуры. Но изучение санскрита не исчерпывает всех элементов культуры, существующих в современной Индии.

Если бы мы приняли как должное то, что утверждают некоторые люди, что западная культура является единственным источником света для нашего разума, тогда это было бы похоже на зависимость рассвета от какой-то звезды, которая является солнцем далекой сферы. Звезда может давать нам свет, но не день; она может указывать нам направление в нашем исследовательском путешествии, но она никогда не сможет полностью раскрыть истину перед нашими глазами. На самом деле, мы никогда не сможем использовать этот холодный звездный свет для того, чтобы пробудить сок в наших ветвях и придать цвет нашей жизни. Вот причина, по которой европейское образование стало для Индии просто школьными уроками, а не культурой; коробком спичек, годным для небольших целей освещения, но не для утреннего света, в котором польза, красота и все тонкие тайны жизни сливаются воедино.

Позвольте мне четко заявить, что я не испытываю недоверия ни к одной культуре из-за ее иностранного характера. Напротив, я считаю, что шок от таких посторонних сил необходим для жизнеспособности нашей интеллектуальной природы. Общепризнано, что многое в духе христианства противоречит не только классической культуре Европы, но и европейскому темпераменту в целом. И все же это чуждое движение идей, постоянно идущее вразрез с естественным ментальным течением Европы, было наиболее важным фактором укрепления и обогащения ее цивилизации из-за резкого антагонизма ее интеллектуальных направлений. Фактически, европейские диалекты впервые пробудились к жизни и плодотворной энергии, когда почувствовали влияние этой иностранной мыслительной силы со всеми ее восточными формами и сходствами. То же самое происходит и в Индии. Европейская культура пришла к нам не только со своими знаниями, но и со своей скоростью.

Тогда, опять же, давайте признаем, что современная наука - это великий дар Европы человечеству на все грядущие времена. Мы, в Индии, должны потребовать это из ее рук и с благодарностью принять, чтобы спастись от проклятия тщетности отставания. Мы не сможем пожать жатву нынешнего века, если будем медлить.

Против чего я возражаю, так это против искусственного устройства, при котором иностранное образование имеет тенденцию занимать все пространство в нашем национальном сознании и, таким образом, убивает или препятствует прекрасной возможности для создания новой силы мышления с помощью нового сочетания истин. Именно это заставляет меня настаивать на том, что все элементы нашей собственной культуры должны быть усилены, не для того, чтобы сопротивляться западной культуре, а для того, чтобы по-настоящему принять и ассимилировать ее; использовать ее для нашего существования, а не как наше бремя; овладеть этой культурой, а не жить на ее окраинах в качестве составителей текстов и ящиков для изучения книг.

Главная река индийской культуры протекала в четырех направлениях: ведическом, пураническом, буддийском и джайнском. Она берет свое начало на высотах индийского сознания. Но река, принадлежащая стране, питается не только своими собственными водами. Тибетская Брахмапутра является притоком индийского Ганга. Вклад также нашел свое отражение в самобытной культуре Индии. Мусульманин, например, неоднократно приезжал в Индию извне, нагруженный своими собственными запасами знаний и чувств, а также своей замечательной религиозной демократией, принося свежесть за свежестью, чтобы увеличить поток. Мусульмане внесли свой постоянный и ценный вклад в нашу музыку, нашу архитектуру, наше изобразительное искусство, нашу литературу. Те, кто изучал жизни и труды наших средневековых святых и все великие религиозные движения, возникшие во времена правления Мухаммеда, знают, насколько велик наш долг перед этим иностранным течением, которое так тесно вплелось в нашу жизнь.

Итак, в нашем центре изучения Индии мы должны обеспечить скоординированное изучение всех этих различных культур — ведической, пуранической, буддийской, джайнской, исламской, сикхской и зороастрийской. Необходимо также добавить китайский, японский и тибетский языки, поскольку в прошлом Индия не оставалась изолированной в пределах своих собственных границ. Следовательно, чтобы узнать, кем она была в ее отношении ко всему азиатскому континенту, необходимо изучить и эти культуры. Бок о бок с ними, наконец, должна быть поставлена западная культура. Ибо только тогда мы сможем ассимилировать этот последний вклад в наш общий фонд. Река, текущая в берегах, действительно принадлежит нам, и она может сдерживать свои притоки; но наши отношения с наводнением могут оказаться только катастрофическими.

Есть люди исключительно современные, которые верят, что прошлое - это время банкротств, не оставившее нам никаких активов, а только наследие долгов. Они отказываются верить, что армию, которая движется вперед, можно кормить с тыла. Хорошо бы напомнить таким людям, что великие эпохи возрождения в истории были теми, когда человек внезапно обнаружил семена мысли в житнице прошлого.

Несчастные люди, потерявшие урожай своего прошлого, потеряли и свой нынешний возраст. Им не хватило семян для выращивания, и они попрошайничают, добывая себе скудные средства к существованию. Мы не должны воображать, что являемся одним из этих народов мира, лишенных наследства. Для нас пришло время открыть сокровищницу наших предков и использовать ее для нашей жизненной торговли. Давайте с его помощью сделаем наше будущее нашим собственным, а не будем продолжать свое существование вечными копателями тряпья в чужих мусорных баках.

До сих пор я останавливался только на интеллектуальном аспекте образования. Ибо даже на Западе интеллектуальному воспитанию уделяется почти исключительное внимание. Западные университеты еще по-настоящему не осознали, что полнота выражения - это полнота жизни. И большая часть человека никогда не сможет найти своего выражения в простом языке слов. Поэтому он должен искать свои другие языки — линии и цвета, звуки и движения. Овладевая ими, мы не только выражаем всю нашу природу, но и понимаем человека во всех его попытках раскрыть свою сокровенную сущность в любую эпоху и в любом климате. Великая польза образования заключается не просто в том, чтобы собирать факты, но и в том, чтобы узнать человека и сделать себя известным человеку. Долг каждого человека - овладеть, хотя бы в какой-то степени, не только языком интеллекта, но и той личностью, которая является языком Искусства. Это великий мир реальности для человека, — обширный и глубокий, — этот растущий мир его собственной творческой природы. Это мир искусства. Быть воспитанным в неведении об этом - значит быть лишенным знания и использования того великого наследия человечества, которое росло и ждало каждого из нас с самого начала нашей истории. Это значит оставаться глухим к вечному голосу Человека, который обращается ко всем людям с посланиями, неподвластными речи. С точки зрения образования мы знаем Европу, где оно является научным или, в лучшем случае, литературным. Таким образом, наше представление о его современной культуре ограничено границами грамматики и лаборатории. Мы почти полностью игнорируем эстетическую жизнь человека, оставляя ее невозделанной, позволяя расти сорнякам. Наши газеты плодовиты, места наших собраний шумны; и в них мы износим в клочья то, что позаимствовали у наших учителей английского. Мы делаем воздух мрачным и влажным от слез наших обид. Но где же наше искусство, которое, подобно[198] распусканию весенних цветов, является спонтанным проявлением нашей более глубокой природы и духовного великолепия?

Из-за этого огромного недостатка нашего современного образования мы обречены нести до конца мертвый груз тупой мудрости. Подобно жалким изгоям, мы лишены своего места на празднике культуры и ждем во внешнем дворе, где не для нас ни краски, ни формы наслаждения, ни песни. Наше воспитание - это тюремный дом с каторжным трудом и серой одеждой, скроенной в рамках минимальных приличий и необходимости. Нас заставляют забыть, что совершенство цвета, формы и выражения относится к совершенству жизненной силы, что радость жизни - это всего лишь обратная сторона жизненной силы. Торговец древесиной может думать, что цветы и листва - это просто легкомысленные украшения дерева; но если их убрать, он будет знать, чего ему это стоит, что древесина тоже выйдет из строя.

В период правления Моголов музыка и искусство в Индии получили большой импульс от правителей, потому что вся их жизнь — не только официальная — была прожита на этой земле; и именно из целостности жизни берет начало искусство. Но наши учителя английского — перелетные птицы; они кудахчут нам, но не поют, - их истинное сердце не в стране их изгнания.

Ограничение жизни из-за этой узости культуры больше не должно поощряться. В центре индийской культуры, который я предлагаю, музыка и искусство должны занимать свои почетные места, а не просто снисходительно кивать в знак признания. Различные системы музыки и различные школы искусства, которые разбросаны в разные эпохи и провинции Индии, а также в разных слоях общества, а также те, которые принадлежат другим великим странам Азии, которые имели связь с Индией, должны быть собраны там вместе и изучены.

Я уже намекал, что образование не должно быть вырвано из его родной стихии, из жизненного потока людей. Экономическая жизнь охватывает всю ширину фундаментальной основы общества, поскольку ее потребности являются самыми простыми и универсальными. Образовательные учреждения, чтобы постичь всю полноту истины, должны быть тесно связаны с этой экономической жизнью. Высшая миссия образования состоит в том, чтобы помочь нам осознать внутренний принцип единства всех знаний и всей деятельности нашего социального и духовного существа. Общество на его ранней стадии держалось вместе благодаря экономическому сотрудничеству, когда все его члены в унисон ощущали естественную заинтересованность в своем праве на жизнь. Цивилизация вообще никогда не могла бы зародиться, если бы это было не так. И цивилизация развалится на куски, если она никогда больше не осознает дух взаимопомощи и совместного использования благ в элементарных жизненных потребностях. Идея такого экономического сотрудничества должна быть положена в основу нашего университета. Он должен не только учить, но и жить; не только думать, но и производить.

Наши древние тапованы, или лесные школы, которые были нашими естественными университетами, не были изолированы от повседневной жизни людей. Учителя и ученики собирали фрукты и топливо, выводили свой скот пастись, поддерживая себя трудом своих рук. Духовное образование было частью самой духовной жизни, которая охватывала все живое. Наш культурный центр должен быть не только центром интеллектуальной жизни Индии, но и центром ее экономической жизни. Оно должно сотрудничать с окрестными деревнями, обрабатывать землю, разводить скот, прясть ткани, выжимать масло из масличных семян; оно должно производить все необходимое, изобретая наилучшие средства, используя наилучшие материалы и призывая науку себе на помощь. Само его существование должно зависеть от успеха его производственной деятельности, осуществляемой на принципах кооператива, который объединит учителей, студентов и сельских жителей по соседству живыми и активными узами необходимости. Это даст нам также практическое производственное обучение, движущей силой которого является не жажда наживы.

Прежде чем я завершу свою статью, остается рассмотреть деликатный вопрос. Каким должен быть религиозный идеал, который должен управлять нашим центром индийской культуры? Единственным неизменным идеалом в религиозной жизни Индии было Мукти, освобождение души человека от власти "я", ее единение с Бесконечной Душой через ее единение в ананде со вселенной. Эта религия духовной гармонии не является теологической доктриной, которую следует преподавать в качестве предмета на занятиях по полчаса каждый день. Это духовная истина и красота нашего отношения к окружающему, наших сознательных взаимоотношений с Бесконечным и непреходящей силы Вечного в проходящие моменты нашей жизни. Такой религиозный идеал может стать возможным только при условии, что учащиеся будут жить в тесном контакте с природой, ежедневно расти в атмосфере служения всем существам, ухаживая за деревьями, подкармливая птиц и животных, учась чувствовать необъятную тайну почвы, воды и воздуха.

Наряду с этим, должно быть какое-то совместное проживание жизни с земледельцами и простыми работниками в соседних деревнях; изучение их ремесел, приглашение их на праздники, участие в совместных работах на благо общества; и в нашем общении мы должны руководствоваться не моральными принципами или снисхождением к социальному превосходству, а естественной симпатией жизни к жизни и явной необходимостью жертвовать любовью ради нее самой. В такой атмосфере студенты научились бы понимать, что человечество - это божественная многострунная арфа, ожидающая своей единой великой музыки. Те, кто осознает это единство, готовятся к паломничеству сквозь ночь страданий и по пути самопожертвования к великой встрече Людей в будущем, зов к которой доносится до нас сквозь тьму.

Жизнь в таком центре должна быть простой и незапятнанной. Мы никогда не должны думать, что простота жизни может сделать нас непригодными для требований общества нашего времени. Это простота камертона, которая необходима тем более из-за сложности струн в инструменте. На заре нашей карьеры наша природа нуждается в чистой и совершенной ноте духовного идеала, чтобы подготовить нас к трудностям наших последних лет.

Другими словами, это учреждение должно быть постоянным творением совместного энтузиазма учителей и студентов, растущего вместе с ростом их души; миром в себе, самоподдерживающимся, независимым, богатым постоянно обновляющейся жизнью, излучающим жизнь через пространство и время, привлекающим и поддерживающим вокруг себя планетарную систему зависимых тел. Его цель должна заключаться в том, чтобы вдохнуть жизнь в целостного человека, обладающего как интеллектуальными, так и экономическими способностями, связанного социальными узами, но стремящегося к духовной свободе и конечному совершенству.

OceanofPDF.com

Читра

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЭТА лирическая драма была написана около двадцати пяти лет назад. В ее основе лежит следующий рассказ из Махабхараты.

Во время своих странствий, выполняя обет покаяния, Арджуна пришел в Манипур. Там он увидел Читрангаду, прекрасную дочь Читраваханы, царя страны. Сраженный ее чарами, он попросил у царя руки его дочери. Читравахана спросил его, кто он такой, и, узнав, что это Арджуна Пандара, сказал ему, что Прабханджана, один из его предков в царственном роду Манипура, долгое время был бездетным. Чтобы получить наследника, он совершил суровые аскезы. Довольный этими аскезами, бог Шива даровал ему это благо, чтобы у каждого из него и его преемников было по одному ребенку. Так случилось, что обещанным ребенком неизменно был сын. У него, Читраваханы, была первая единственная дочь Читрангада, которая увековечила род. Поэтому он всегда относился к ней как к сыну и сделал ее своей наследницей.

Продолжая, король сказал:

Единственный сын, который родится у нее, должен стать продолжателем моей расы. Этот сын будет ценой, которую я потребую за этот брак. Ты можешь взять ее, если хочешь, при таком условии.

Арджуна пообещал, взял Читрангаду в жены и прожил в столице ее отца три года. Когда у них родился сын, он с нежностью обнял ее и, попрощавшись с ней и ее отцом, снова отправился в свои странствия.

ЧИТРА

ПЕРСОНАЖИ

БОГИ:

МАДАНА (Эрос).

ВАСАНТА (Ликорис).

СМЕРТНЫЕ:

ЧИТРА, дочь царя Манипура.

АРДЖУНА, принц дома Куру. Он из

Кшатрии или “каста воинов”, и во время действия живут как

Отшельник удалился в лес.

ЖИТЕЛИ ДЕРЕВНИ из отдаленного района Манипура.

ПРИМЕЧАНИЕ. —Драматическая поэма “Читра” была исполнена в Индии

без декораций — актеры окружены зрителями.

После того, как ему были сделаны предложения по его производству здесь, он

прочитал этот перевод и дал режиссерские указания, но

хотелось бы, чтобы они были опущены, если бы это было напечатано в виде книги.

OceanofPDF.com

СЦЕНА I

Читра

Ты ли бог с пятью стрелами, Владыка Любви?

Мадана

Я тот, кто был первым рожденным в сердце Творца. Я

свяжи узами боли и блаженства жизни мужчин и женщин!

Читра

Я знаю, я знаю, что такое эта боль и эти узы.—И кто такой

ты, мой господин?

Васанта

Я его друг -Васанта, Король времен года. Смерть и

дряхлость измотала бы мир до костей, но я следую ей

их и постоянно нападаю на них. Я - вечная молодость.

Читра

Я преклоняюсь перед тобой, Господь Васанта.

Мадана

Но какой суровый обет ты дала, прекрасная незнакомка? Почему ты увядаешь

твоя свежая юность с покаянием и умерщвлением плоти? Такая жертва

не годится для поклонения любви. Кто ты и что твое

молитва?

Читра

Я Читра, дочь царственного дома Манипура. С

божественную милость Господь Шива пообещал моему царственному деду ану

непрерывная линия мужского происхождения. Тем не менее, божественное слово

оказался бессилен изменить искру жизни в утробе моей матери

— такой непобедимой была моя натура, хоть я и женщина.

Мадана

Я знаю, именно поэтому твой отец воспитывает тебя как своего сына. У него есть

научил тебя обращаться с луком и всем обязанностям короля.

Читра

Да, именно поэтому я одет в мужскую одежду и покинул

уединение в женской комнате. Я не знаю женских уловок для

завоевывать сердца. Мои руки сильны, чтобы натягивать лук, но у меня есть

никогда не учился стрельбе из лука Купидона, игре глаз.

Мадана

Этому не требуется обучения, прекрасная. Глаз делает свое дело

необученный, и он хорошо знает, кто поражен в самое сердце.

Читра

Однажды в поисках дичи я забрел один в лес на берегу

реки Пурна. Привязав лошадь к стволу дерева, я вошел в

густые заросли на оленьем следе. Я нашел узкую извилистую тропинку

тропинка, извивающаяся в сумерках переплетенных ветвей,

листва затрепетала от стрекотания сверчков, как вдруг

Я наткнулся на человека, лежащего на подстилке из сухих листьев поперек моего пути.

Я высокомерно попросил его отойти в сторону, но он не послушался. Затем

острым концом своего лука я презрительно уколол его.

Мгновенно он вскочил на прямые, высокие конечности, как внезапный

язык пламени из кучи пепла. На лице мелькнула веселая улыбка

в уголках его рта, возможно, при виде моего мальчишеского

выражение лица. Тогда впервые в жизни я почувствовал себя

женщина, и знала, что передо мной мужчина.

Мадана

В благоприятный час Я учу мужчину и женщину этому высшему

урок познания самих себя. Что произошло после этого?

Читра

Со страхом и удивлением я спросил его: “Кто ты?” “Я Арджуна”, - ответил он

сказал: “Из великого клана Куру”. Я стоял, окаменев, как статуя,

и забыл поклониться ему. Действительно ли это был Арджуна, тот самый

великий кумир моей мечты! Да, я давно слышал, как он

дал обет двенадцатилетнего безбрачия. Много раз мои юношеские амбиции

подстегнул меня преломить с ним копье, бросить ему вызов в

переоденусь для единоборства и докажу свое мастерство владения оружием против

он. Ах, глупое сердце, куда убежала твоя самонадеянность? Мог ли я

но променять мою юность со всеми ее устремлениями на комок

земля под его ногами, я бы счел это самой драгоценной благодатью. Я

не знаю, в каком водовороте мыслей я потерялся, как вдруг я

видела, как он исчез за деревьями. О глупая женщина, ни

ты не приветствуешь его, не говоришь ни слова, не просишь прощения, но

держался как неотесанный варвар, пока он презрительно шел

прочь! ... На следующее утро я отложил в сторону свою мужскую одежду. Я

надела браслеты, щиколотки, цепочку на талию и платье пурпурно-красного цвета

шелк. Непривычное платье облегало мой сжимающийся стыд; но

Я поспешил на свои поиски и нашел Арджуну в лесном храме

Шива.

Мадана

Расскажи мне историю до конца. Я - рожденный сердцем бог, и я

поймите тайну этих импульсов.

Читра

Я лишь смутно помню, что я говорил и какой ответ дал

есть. Не проси меня рассказывать тебе все. Стыд обрушился на меня, как

удар молнии, но не смог разорвать меня на куски, настолько сильно,

я так похож на мужчину. Его последние слова, когда я шел домой, укололи меня

уши как раскаленные иглы. “Я дал обет безбрачия. Я

я не гожусь тебе в мужья! О, клятва мужчины! Конечно,

ты знаешь, ты, бог любви, что бесчисленные святые и мудрецы

отказались от заслуг своего пожизненного покаяния в

ноги женщины. Я сломал свой лук пополам и сжег стрелы в

огонь. Я ненавидел свою сильную, гибкую руку, порезанную, вытащив

тетива лука. О Любовь, божественная Любовь, ты повергла в прах

тщеславная гордость моей мужской силой; и вся моя мужская выучка заключается в

раздавлен под твоими ногами. Теперь преподай мне свои уроки; дай мне

сила слабого и оружие в безоружной руке.

Мадана

Я буду твоим другом. Я принесу Арджуне, покорившему мир,

пленник перед тобой, чтобы принять приговор за свое восстание по твоему приказу

рука.

Читра

Если бы мне только понадобилось время, я могла бы постепенно завоевать его сердце,

и не просить помощи у богов. Я бы встал рядом с ним как

товарищ, управляй свирепыми конями его боевой колесницы, сопровождай его

в удовольствии погони, стой ночью на страже у

входить в его палатку и помогать ему во всех великих обязанностях

Кшатрий, спасающий слабых и вершащий правосудие там, где оно есть

должен был. Конечно, наконец-то настал бы день, когда он смог бы взглянуть на

я и удивляюсь: “Что это за мальчик? Один из моих рабов в

прежняя жизнь последовала за мной, как и мои добрые дела” в эту? Я не

женщина, которая лелеет свое отчаяние в одинокой тишине, подпитывая его

ежевечерними слезами и прикрывая это ежедневной терпеливой улыбкой,

вдова с рождения. Цветок моего желания никогда не опадет

в прах прежде, чем оно созреет до плодов. Но это

труд всей жизни, направленный на то, чтобы познать свое истинное "я" и заслужить его уважение.

Поэтому я пришел к твоей двери, ты, побеждающая мир Любовь,

и ты, Васанта, юный Повелитель Времен Года, прими от

мое молодое тело - это первобытная несправедливость, непривлекательная простота.

На один день сделай меня великолепно красивой, даже такой красивой, как

это был внезапный расцвет любви в моем сердце. Дай мне только один

краткий день совершенной красоты, и я отвечу за те дни, которые

Подписаться.

Мадана

Госпожа, я исполняю твою молитву.

Васанта

Очарование сохраняется не на короткий промежуток дня, а на целый год

весенние цветы будут обвивать твои конечности.

OceanofPDF.com

СЦЕНА II

Арджуна

Мне приснилось или то, что я увидел у озера, было на самом деле?

Сидя на мшистом газоне, я размышлял о давно минувших годах в

наклонные тени вечера, когда медленно выплывали из

сгущающаяся темнота листвы - воплощение красоты в

совершенная фигура женщины, стоявшая на белой каменной плите в

у кромки воды. Казалось, что сердце земли должно

вздыматься от радости под ее босыми белыми ногами. Я подумал о смутном

покровы ее тела должны раствориться в экстазе в воздухе, когда

золотистый туман рассвета тает над заснеженной вершиной восточной

холм. Она склонилась над сияющим зеркалом озера и

увидел отражение ее лица. Она вздрогнула в благоговейном страхе и замерла

неподвижно; затем улыбнулась и небрежным взмахом левой руки

распустила волосы, и они рассыпались по земле у ее ног. Она

обнажила грудь и посмотрела на свои руки, такие безупречно вылепленные,

и инстинктивно с изысканной лаской. Склонив голову, она

увидел сладкий расцвет ее юности, нежное цветение и

румянец залил ее кожу. Она просияла от радостного удивления. Итак, если

бутон белого лотоса, когда она открыла утром глаза, должен был выгнуться дугой

вытянет шею и увидит свою тень в воде, удивится ли она

сама прожила долгий день. Но через мгновение улыбка исчезла

с ее лица и в глаза закралась тень грусти. Она

расплела свои косы, прикрыла руки вуалью и, вздыхая, сказала:

медленно уходил, как прекрасный вечер, растворяющийся в

ночь. Мне казалось, что высшее исполнение желания произошло

был обнаружен в мгновение ока, а затем исчез . . . . Но кто

это то, что толкает дверь?

Входит ЧИТРА, одетая как женщина.

А! это она. Успокойся, сердце мое! ... Не бойся меня, госпожа! Я

кшатрий.

Читра

Уважаемый господин, вы мой гость. Я живу в этом храме. Я знаю

не в том смысле, в каком я могу проявить к вам гостеприимство.

Арджуна

Прекрасная леди, сам вид вас поистине высочайший

гостеприимство. Если вы не обижаетесь, я хотел бы попросить вас

вопрос.

Читра

У вас есть разрешение.

Арджуна

Какой суровый обет держит тебя замурованным в этом уединенном храме,

лишать всех смертных видения такой красоты?

Читра

Я таю в своем сердце тайное желание исполнить

о чем я ежедневно возношу молитвы Господу Шиве.

Арджуна

Увы, чего ты можешь желать, ты, кто есть желание всего

мир! С самого восточного холма, на вершине которого сияет утреннее солнце

первым отпечатал свою огненную ступню на краю закатной земли я

путешествовал. Я видел все самое ценное, прекрасное и

великий на земле. Мои знания будут твоими, только скажи для

что или для кого ты ищешь.

Читра

Тот, кого я ищу, известен всем.

Арджуна

Воистину! Кто может быть этот любимец богов, чья слава достигла

покорил твое сердце?

Читра

Происходил из высшего из всех королевских домов, величайшего из всех

он герой.

Арджуна

Леди, не приноси такое богатство красоты, какое есть у тебя, на алтарь

ложная репутация. Ложная слава передается из уст в уста

как туман раннего рассвета перед восходом солнца. Скажи мне, кто

в высшем из королевских родов находится верховный герой?

Читра

Отшельник, ты завидуешь чужой славе. Разве ты не знаешь

что во всем мире царский дом куру является самым

знаменитость?

Арджуна

Дом куру!

Читра

А вы никогда не слышали о величайшем имени этого широко известного

дом?

Арджуна

Позволь мне услышать это из твоих собственных уст.

Читра

Арджуна, завоеватель мира. Я отобран из

устами толпы это нетленное имя было сокрыто

забота в моем девичьем сердце. Отшельник, почему ты выглядишь встревоженным? Имеет

это название - всего лишь обманчивый блеск? Скажи так, и я не

не решаюсь разбить эту шкатулку моего сердца и выбросить фальшивый драгоценный камень

в прах.

Арджуна

Будь его имя и слава, его храбрость и доблесть ложными или истинными, ибо

ради милосердия, не изгоняй его из своего сердца, ибо он преклоняет колени перед

твои ноги даже сейчас.

Читра

Ты, Арджуна!

Арджуна

Да, я - это он, изголодавшийся по любви гость у твоей двери.

Читра

Тогда неправда, что Арджуна принял обет целомудрия для

двенадцать долгих лет?

Арджуна

Но ты расторгнул мою клятву, как луна расторгает

ночной обет безвестности.

Читра

Как тебе не стыдно! Что ты нашел во мне такого, что заставляет тебя

обманываешь себя? Кого ты ищешь в этих темных глазах, в этих

молочно-белые руки, если ты готов заплатить за нее цену

твоя честность? Не мое истинное "я", я знаю. Конечно, этого не может быть

любовь моя, это не самое высокое уважение мужчины к женщине! Увы, что это

хрупкая маскировка, тело, должна сделать человека слепым к свету

бессмертный дух! Да, теперь я действительно знаю, Арджуна, славу

представление о вашей героической мужественности ложно.

Арджуна

Ах, я чувствую, как тщетна слава, гордость доблестью! Все

кажется мне сном. Совершенен только ты; ты - богатство

мира, конец всей бедности, цель всех усилий,

единственная женщина! Есть и другие, которых можно узнать лишь постепенно.

В то время как увидеть тебя на мгновение - значит увидеть совершенную завершенность

раз и навсегда.

Читра

Увы, это не я, не я, Арджуна! Это обман бога.

Иди, иди, мой герой, иди. Не добивайся лжи, не предлагай своего великого

сердцем к иллюзии. Вперед.

OceanofPDF.com

СЦЕНА III

Читра

Нет, невозможно. Встретиться с этим пылким взглядом, который почти захватывает тебя

как сжимающие руки голодного духа внутри; чувствовать его

сердце изо всех сил пытается вырваться из своих оков, призывая к своему страстному крику

через все тело — а потом отослать его прочь, как

нищий — нет, невозможно.

Входят МАДАНА и ВАСАНТА.

Ах, бог любви, что это за страшное пламя, которым ты горишь

окутал меня! Я горю, и я сжигаю все, к чему прикасаюсь.

Мадана

Я хочу знать, что произошло прошлой ночью.

Читра

Вечером я лег на травянистую подстилку , усыпанную лепестками

весенние цветы и вспомнил чудесные похвалы моей красоте

Я слышал от Арджуны: "пью каплю за каплей мед, который я

хранил в течение долгого дня. История моей прошлой жизни, как

то, что было в моем прежнем существовании, было забыто. Я чувствовал себя

цветок, у которого есть всего несколько мимолетных часов, чтобы выслушать все

напевная лесть и перешептывания в лесах и

затем он должен опустить глаза от Неба, наклонить голову и с

дыхание без крика рассыпается в прах, положив таким образом конец

короткая история идеального момента, у которого нет ни прошлого, ни будущего.

Васанта

Безграничная жизнь в славе может расцвести и пройти в

доброеутро.

Мадана

Как бесконечный смысл в узком промежутке песни.

Читра

Южный ветерок убаюкивал меня. От цветения

Малати склонилась над моей головой, беззвучно покрывая поцелуями мое тело.

На моих волосах, моей груди, моих ногах каждый цветок выбрал ложе, чтобы умереть

дальше. Я заснул. И внезапно в глубине моего сна я почувствовал, что

если какой-нибудь напряженный нетерпеливый взгляд, подобный сужающимся пальцам пламени,

коснулся моего дремлющего тела. Я вскочил и увидел Отшельника

стоящий передо мной. Луна переместилась на запад, выглядывая

сквозь листву разглядеть это чудо божественного искусства, сотворенное в

хрупкое человеческое тело. Воздух был тяжелым от духов; тишина

в ночи раздавалось громкое стрекотание сверчков;

отражения деревьев неподвижно висели в озере; и с

с посохом в руке он стоял, высокий, прямой и неподвижный, как

лесное дерево. Мне показалось, что, когда я открыл глаза,

умер для всех реальностей жизни и претерпел рождение во сне в

страна теней. Стыд соскользнул к моим ногам, как сброшенная одежда. Я

услышала его зов — "Любимый, мой самый любимый!” И все мои забытые

жизни объединились как единое целое и откликнулись на это. Я сказал: “Возьми меня, возьми

все, что я есть! И я протянула к нему руки. Луна зашла

за деревьями. Одна завеса тьмы покрывала все. Небеса

и земля, время и пространство, удовольствие и боль, смерть и жизнь

слились воедино в невыносимом экстазе. . . . С первым

при свете дня, первом щебете птиц я поднялся и сел

опираясь на мою левую руку. Он спал со смутной улыбкой на лице.

его губы похожи на полумесяц утром. Розово-красные

отблеск зари упал на его благородный лоб. Я вздохнул и

встал. Я раздвинул густые лианы, чтобы заслонить

солнечные лучи струились по его лицу. Я огляделся и увидел то же самое

старая земля. Я вспомнил, кем я был раньше, и бежал, и бежал, как

олень, боящийся собственной тени, пробирается по лесной тропинке, устланной

с цветами шефали. Я нашел уединенный уголок и, присев

закрыла лицо обеими руками и попыталась разрыдаться. Но

на моих глазах не было слез.

Мадана

Увы, ты, дочь смертных! Я украл у божественного

Храни благоухающее небесное вино, наполненное им одним

земная ночь до краев, и вложил ее в твою руку, чтобы испить —

и все же я все еще слышу этот крик боли!

Читра (с горечью)

Кто его пил? Редчайшее исполнение желания в жизни, первое

союз любви был предложен мне, но был вырван из моих рук?

Эта заимствованная красота, эта ложь, которая окутывает меня, ускользнет

от меня, забирающего с собой единственный памятник того сладостного союза, как

лепестки опадают с распустившегося цветка, и женщине становится стыдно

о своей обнаженной бедности будет плакать день и ночь. Господи, Любовь,

эта проклятая внешность сопровождает меня, как демон, лишающий меня

все награды любви — все поцелуи, к которым стремится мое сердце

жаждущий.

Мадана

Увы, как напрасна была твоя единственная ночь! Пришел барк радости

был на виду, но волны не позволяли ему коснуться берега.

Читра

Небеса были так близко к моим рукам , что я на мгновение забыл, что

это не дошло до меня. Но когда я проснулся утром от своего

во сне я обнаружил, что мое тело стало моим собственным соперником. Это мое

ненавистная задача - украшать ее каждый день, отсылать к моему любимому и

видеть, как он ласкает ее. О боже, забери обратно свою милость!

Мадана

Но если я заберу это у тебя, как ты сможешь устоять перед своим возлюбленным?

Отнять чашку от его губ, когда он едва осушил ее

его первый глоток удовольствия, разве это не было бы жестоко? С

с каким же негодованием он тогда должен относиться к тебе?

Читра

Это было бы намного лучше, чем это. Я раскрою свое истинное "я"

для него это более благородно, чем маскировка. Если он отвергнет ее, если

он отвергает меня и разбивает мне сердце, я вынесу даже это в

тишина.

Васанта

Прислушайся к моему совету. Когда с приходом осени

сезон цветения заканчивается, затем наступает триумф плодоношения. A

время придет само собой, когда приторное тепло расцветет по телу

поникнет, и Арджуна с радостью примет постоянное плодотворное

истина в тебе. О дитя, возвращайся на свой безумный праздник.

OceanofPDF.com

СЦЕНА IV

Читра

ПОЧЕМУ ты так смотришь на меня, мой воин?

Арджуна

Я смотрю, как ты плетешь эту гирлянду. Мастерство и грация, близнецы

брат и сестра игриво танцуют на кончиках твоих пальцев. Я

наблюдаю и думаю.

Читра

О чем вы думаете, сэр?

Арджуна

Я думаю, что ты, с такой же легкостью прикосновения и

сладость, сплети мои дни изгнания в бессмертный венок,

чтобы короновать меня, когда я вернусь домой.

Читра

Дом! Но эта любовь не к дому!

Арджуна

Не ради дома?

Читра

Нет. Никогда не говори об этом. Возьми к себе домой то, что постоянно и

сильный. Оставь маленький дикий цветок там, где он родился; оставь его

прекрасно умереть в конце дня среди всех увядающих цветов и

гниющие листья. Не берите их с собой во дворец, чтобы выбросить

на каменном полу , который не знает жалости к увядающим вещам и

забыты.

Арджуна

Неужели у нас такая любовь?

Читра

Да, другого нет! О чем сожалеть? То, что предназначалось для праздных

дни никогда не должны их переживать. Радость превращается в боль, когда

дверь, через которую он должен уйти, закрыта за ним. Возьми это и

сохраняйте его до тех пор, пока оно сохраняется. Не позволяйте насыщению вашего вечера

претендуйте на большее, чем могло бы заработать ваше утреннее желание . . . .

день окончен. Надень эту гирлянду. Я устал. Возьми меня в свои

обними, любовь моя. Пусть все напрасные споры недовольства утихнут в

сладкая встреча наших губ.

Арджуна

Тише! Послушай, мои возлюбленные, звон молитвенных колоколов из

далекий деревенский храм крадется в вечернем воздухе по ту сторону

безмолвные деревья!

OceanofPDF.com

СЦЕНА V

Васанта

Я НЕ могу поспевать за тобой, мой друг! Я устал. Это

нелегкая задача поддерживать огонь, который ты разжег. Спи

настигает меня, веер выпадает из моей руки, и холодный пепел покрывает

отблеск огня. Я снова просыпаюсь ото сна и с

изо всех сил спасаю уставшее пламя. Но так больше не может продолжаться

дольше.

Мадана

Я знаю, ты непостоянен, как ребенок. Твоя игра всегда неугомонна

на небесах и на земле. То, что ты строишь целыми днями

с бесконечными подробностями ты разбиваешься в одно мгновение без сожаления.

Но эта наша работа почти завершена. Дни, полные удовольствий

пролетают быстро, и год, почти на исходе, падает в обморок от восторга

блаженство.

OceanofPDF.com

СЦЕНА VI

Арджуна

Я ПРОСНУЛСЯ утром и обнаружил, что мои сны очистили меня от

драгоценный камень. У меня нет шкатулки, чтобы положить его, нет королевской короны, на которую можно было бы положить

почините его, нет цепочки, на которую его можно было бы повесить, и в то же время нет

сердце, чтобы выбросить это. Правая рука моего кшатрия, праздно занятая

удерживая его, забывает о своих обязанностях.

Входит ЧИТРА.

Читра

Расскажите мне о своих мыслях, сэр!

Арджуна

Мой разум занят мыслями о сегодняшней охоте. Видишь, как

дождь льет проливными потоками и яростно барабанит по склону холма.

темная тень облаков тяжело нависает над лесом, и

вздувшийся поток, подобно безрассудной юности, преодолевает все преграды с

издевательский смех. В такие дождливые дни мы, пятеро братьев, ходили

в лес Читрака, чтобы охотиться на диких зверей. Те были рады

времена. Наши сердца танцевали под барабанный бой грохочущих облаков.

леса оглашались криками павлинов. Робкий олень мог

не слышит наших приближающихся шагов из-за шума дождя и

шум водопадов; леопарды оставляли свои следы на

мокрая земля, выдающая их логова. Наша забава окончена, мы посмели друг

другие, чтобы переплыть бурные потоки на обратном пути домой.

мной овладел неугомонный дух. Я жажду отправиться на охоту.

Читра

Сначала спуститесь в карьер, по которому вы сейчас идете. Вы готовы

уверены, что заколдованный олень, которого вы преследуете, обязательно должен быть пойман?

Нет, пока нет. Как сон, дикое существо ускользает от тебя, когда оно

кажется, почти твой. Посмотри, как безумный гонится за ветром

дождь, который выпускает после себя тысячу стрел. И все же он идет

свободный и непокоренный. Таков наш спорт, любовь моя! Ты даешь

гонитесь за быстроногим духом красоты, целясь в каждую ее

дротик у тебя в руках. И все же этот волшебный олень всегда бегает на свободе

и нетронутый.

Арджуна

Любовь моя, неужели у тебя нет дома, где добрые сердца ждут тебя

вернуться? В дом, который ты когда-то сделал милым своим нежным

сервис и чей свет погас, когда вы оставили его ради этого

пустыня?

Читра

К чему эти вопросы? Часы бездумного удовольствия закончились?

Разве ты не знаешь, что я не более чем то, что ты видишь перед собой?

Для меня нет перспективы дальше. Роса, которая висит на кончике

у лепестка Кинсуки нет ни названия, ни назначения. Он предлагает

нет ответа ни на один вопрос. Та, кого ты любишь, такая

идеальная капелька росы.

Арджуна

Неужели она не связана с миром? Может ли она быть просто фрагментом

с небес , упавших на землю по неосторожности

распутный бог?

Читра

ДА.

Арджуна

Ах, вот почему мне всегда кажется, что я вот-вот потеряю тебя. Мое сердце

неудовлетворенный, мой разум не знает покоя. Подойди ко мне поближе,

недостижимый! Отдайся узам имени и

дом и происхождение. Позволь моему сердцу чувствовать тебя со всех сторон и жить

с тобой в мирной безопасности любви.

Читра

К чему эти тщетные попытки уловить и сохранить оттенки облаков,

танец волн, запах цветов?

Арджуна

Госпожа моя, не надейся усмирить любовь воздушными пустяками.

Дай мне что-нибудь, за что можно ухватиться, что-нибудь, что прослужит дольше, чем

удовольствие, которое может продолжаться даже через страдание.

Читра

Герой мой, год еще не завершен, а ты уже устал!

Теперь я знаю, что это благословение Небес создало

срок жизни цветка короток. Могло ли это мое тело иметь

поникла и умерла вместе с цветами прошлой весны , это наверняка было бы

умер с честью. И все же, его дни сочтены, любовь моя.

Не жалей его, выжми из него мед досуха, ибо бойся своего нищенского сердца

возвращайтесь к этому снова и снова с неутоленным желанием, как

жаждущая пчела, когда летние цветы лежат мертвыми в пыли.

OceanofPDF.com

СЦЕНА VII

Мадана

СЕГОДНЯ твоя последняя ночь.

Васанта

Красота твоего тела вернется завтра к

неисчерпаемые запасы весны. Румяный оттенок твоих губ

освободившись от воспоминаний о поцелуях Арджуны, мы расцветем заново как пара

свежих листьев ашоки, и мягкое, белое сияние твоей кожи

родись заново в сотне благоухающих цветов жасмина.

Читра

О боги, даруйте мне эту мою молитву! Сегодня вечером, в свой последний час, позвольте

моя красота вспыхивает ярче всего, как последний отблеск умирающего

пламя.

Мадана

Твое желание исполнится.

OceanofPDF.com

СЦЕНА VIII

Жителидеревни

КТО теперь защитит нас?

Арджуна

Почему, какая опасность вам угрожает?

Жителидеревни

Разбойники сыплются с северных холмов , как гора

наводнение опустошит нашу деревню.

Арджуна

Неужели у вас в этом королевстве нет смотрителя?

Жителидеревни

Принцесса Читра наводила ужас на всех злодеев. Пока она была

в этой счастливой стране мы боялись естественной смерти, но другой у нас не было

страхи. Теперь она отправилась в паломничество, и никто не знает, куда

найди ее.

Арджуна

Правит ли этой страной женщина?

Жителидеревни

Да, она - наши отец и мать в одном лице.

[Exeunt.

Входит ЧИТРА.

Читра

Почему ты сидишь совсем одна?

Арджуна

Я пытаюсь представить, какой женщиной может быть принцесса Читра.

Я слышу так много историй о ней от самых разных мужчин.

Читра

Ах, но она не красавица. У нее нет таких прекрасных глаз, как

моя, темная, как смерть. Она может пронзить любую цель, но не

сердце нашего героя.

Арджуна

Говорят, что в доблести она мужчина, а в нежности - женщина.

Читра

Это, действительно, ее величайшее несчастье. Когда женщина просто

женщина; когда она обвивает вокруг пальца мужские сердца с

ее улыбки, всхлипывания, услуги и ласковые слова; затем

она счастлива. Какую пользу ей приносят учеба и великие

достижения? Могли ли вы видеть ее только вчера в

во дворе храма Господа Шивы, у лесной тропинки, вы бы

прошел мимо, не удостоив ее взглядом. Но ты

ты так устал от женской красоты, что ищешь в ней мужскую

сила?

С зелеными листьями, мокрыми от брызг пенящегося водопада, я

мы устроили нашу полуденную постель в пещере, темной, как ночь. Там

прохлада мягкого зеленого мха, густо покрывающего черное и с которого капает

стоун, целую твои глаза на сон грядущий. Позволь мне проводить тебя туда.

Арджуна

Не сегодня, любимый.

Читра

Почему не сегодня?

Арджуна

Я слышал, что орда разбойников приблизилась к равнинам.

Я должен пойти и приготовить свое оружие, чтобы защитить напуганных

жителидеревни.

Читра

Тебе не нужно за них бояться. Прежде чем она приступила к своему

паломничество, принцесса Читра выставила сильную охрану на всех

проходит граница.

Арджуна

Однако позвольте мне ненадолго заняться работой кшатрия.

Новой славой я облагородлю эту праздную руку и сделаю из нее

подушка более достойна твоей головы.

Читра

Что, если я откажусь отпускать тебя, если буду держать тебя в своих объятиях

руки? Ты бы грубо вырвался и бросил меня? Вперед

тогда! Но ты должен знать, что лиана, однажды разломленная надвое,

никогда больше не присоединится. Иди, если твоя жажда утолена. Но, если нет,

тогда помните, что богиня наслаждения непостоянна и ждет

ни для кого. Посидите немного, милорд! Скажите мне, что вас беспокоит

мысли дразнят тебя. Кто сегодня занимал твои мысли? Это Читра?

Арджуна

Да, это Читра. Интересно, во исполнение какого обета она дала

отправилась в свое паломничество. В чем она могла нуждаться?

Читра

Ее потребности? Да что у нее вообще было, у этого несчастного создания?

Сами ее качества подобны тюремным стенам, закрывающим ее женскую душу

сердце в пустой клетке. Она скрыта, она нереализованна. Ее

женская любовь должна довольствоваться тем, что одета в лохмотья; красота - это

отверг ее. Она подобна духу безрадостного утра,

сидя на каменистой вершине горы, она погасила весь свой свет

клянусь темными тучами. Не спрашивай меня о ее жизни. Это никогда не прозвучит

приятно для мужского уха.

Арджуна

Мне не терпится узнать о ней все. Я как путешественник, приехавший в

странный город в полночь. Купола, башни и садовые деревья

взгляд расплывчатый и призрачный, и доносится глухой стон моря

прерывисто в тишине сна. С тоской он ждет

утро, чтобы открыть ему все странные чудеса. О, расскажи

мне ее историю.

Читра

Что еще можно рассказать?

Арджуна

Мне кажется, я вижу ее мысленным взором верхом на белом коне,

гордо держа поводья в левой руке, а в правой

склонитесь и, подобно Богине Победы, даруйте всем радостную надежду

вокруг нее. Как бдительная львица, она защищает выводок у

ее вонзает с неистовой любовью. Женские руки, хотя и украшены

ничто, кроме безграничной силы, не прекрасно! Мое сердце

неугомонный, прекрасный, как змея, пробуждающаяся после долгого

зимний сон. Давай, помчимся бок о бок на быстрых конях

сбоку, как два световых шара, проносящихся сквозь пространство. Из

эта дремотная тюрьма зеленого мрака, этот промозглый, плотный покров

ароматное опьянение, затрудненное дыхание.

Читра

Арджуна, скажи мне правду, если бы я мог сейчас, с помощью какого-нибудь волшебства

освободиться от этой сладострастной мягкости, от этого робкого цветения

о красоте, уклоняющейся от грубого и здорового прикосновения мира,

и сбрось это с моего тела, как позаимствованную одежду, будь добр

смогу ли я это вынести? Если я буду стоять прямо и сильно с

сила смелого сердца, отвергающего уловки и искусство сплетения

слабость, если я высоко держу голову, как высокая молодая горная ель,

должен ли я тогда апеллировать к тому, что я больше не волочусь в пыли, как лиана

в глазах мужчины? Нет, нет, ты не смог бы этого вынести. Так лучше

что я должен постоянно разбрасывать вокруг себя все изящные игрушки

юноша-беглец, и я терпеливо жду тебя. Когда захочу

если ты вернешься, я с улыбкой налью тебе вина

наслаждение в чаше этого прекрасного тела. Когда ты устанешь

и насытившись этим вином, вы сможете отправиться на работу или поиграть; а когда

Я старею, я приму смиренно и с благодарностью любой уголок, который есть

ушел ради меня. Порадовало бы твою героическую душу, если бы товарищ по играм

ночь стремилась стать помощницей дня, если левая рука

научился делить бремя гордой правой руки?

Арджуна

Кажется, я никогда не узнаю тебя как следует. Ты кажешься мне богиней

скрытый внутри золотого изображения. Я не могу прикоснуться к тебе, я не могу заплатить

тебе мои долги в обмен на твои бесценные дары. Таким образом, моя любовь

незавершенный. Иногда в загадочной глубине твоего печального взгляда,

в твоих игривых словах, насмехающихся над их собственным смыслом, я обретаю

проблески существа, пытающегося разорвать на части томную грацию

ее тела, чтобы проявиться в целомудренном огне боли через

паровая завеса улыбок. Иллюзия - это первое появление

Правда. Она приближается к своему переодетому возлюбленному. Но время

наступает, когда она сбрасывает свои украшения и вуали и встает

облаченный в обнаженное достоинство. Я ищу ту высшую тебя, ту

голая простота истины.

Откуда эти слезы, любовь моя? Зачем закрывать лицо руками?

Я причинил тебе боль, моя дорогая? Забудь, что я сказал. Я буду

довольствоваться настоящим. Пусть каждое отдельное мгновение будет прекрасным

прилети ко мне, как таинственная птица из своего невидимого гнезда в

темнота, несущая послание музыки. Позволь мне вечно сидеть с

моя надежда на грани осуществления, и так закончатся мои дни.

OceanofPDF.com

СЦЕНА IX

ЧИТРА и АРДЖУНА

Читра [в плаще]

Мой господин, чаша осушена до последней капли? Это,

действительно, конец? Нет, когда все сделано, что-то еще остается,

и это моя последняя жертва к твоим ногам.

Я принес из небесного сада несравненные цветы

красота, которой я поклоняюсь тебе, богу моего сердца. Если обряды

они закончились, если цветы увяли, позволь мне выбросить их из

темпл (выходит на сцену в своем оригинальном мужском наряде). А теперь посмотри

на своего поклонника благосклонными глазами.

Я не так прекрасна, как цветы, которыми я украшена

обожаемый. У меня много недостатков. Я

путешественник по великому мировому пути, мои одежды запачканы,

и мои ноги кровоточат от шипов. Чего я должен достичь

красота цветка, незапятнанная прелесть мгновения жизни?

подарок, который я с гордостью приношу вам, - это сердце женщины. Здесь есть

собрались все боли и радости, надежды, страхи и стыд

дочь праха; здесь возникает любовь, стремящаяся к

бессмертная жизнь. В этом заключается несовершенство, которое, тем не менее, благородно

и величественный. Если сервиз с цветами закончен, мой господин, прими

я твой слуга на все грядущие дни!

Я Читра, дочь короля. Возможно, ты помнишь

день, когда женщина пришла к вам в храм Шивы, ее тело

увешанный украшениями и пышностью. Эта бесстыдница пришла к

ухаживает за тобой, как за мужчиной. Ты отверг ее; ты сделал это

что ж. Милорд, я и есть та женщина. Она была моей маскировкой. Затем, благодаря

милостью богов я на год обрел самую сияющую форму, которая

ни один смертный когда-либо не носил этого бремени и не утомлял сердце моего героя

об этом обмане. Совершенно точно, я не та женщина.

Я Читра. Ни богиня, которой следует поклоняться, ни

объект всеобщей жалости, от которого отмахиваются, как от мотылька, с

безразличие. Если ты соизволишь поддержать меня на твоем пути

об опасности и отваге, если вы позволите мне разделить с вами великие обязанности

своей жизни, тогда ты узнаешь мое истинное "я". Если твоя малышка,

которого Я вскармливаю в своем чреве, родится сын, я сам

научи его быть вторым Арджуной и отправь его к тебе, когда

придет время, и тогда, наконец, ты по-настоящему узнаешь меня. Сегодня я могу

предлагаю тебе только Читру, дочь царя.

Арджуна

Любимый, моя жизнь полна.

OceanofPDF.com

МАШИ

- Маши! - позвал я.

- Постарайся уснуть, Джотин, уже поздно.

‘ Неважно, если это так. У меня осталось не так уж много дней. Я подумал, что Мани следует отправиться в дом своего отца.— Я забыл, где он сейчас.

"Ситарампур".

‘ О да! Ситарампур. Отправь ее туда. Она не должна больше оставаться рядом с больным человеком. Сама она не сильна.

‘ Ты только послушай его! Как она может оставить тебя в таком состоянии?

- Она знает, что врачи...?

‘ Но она же может сама все увидеть! На днях она выплакала все глаза при малейшем намеке на необходимость ехать в дом своего отца.

Мы должны объяснить, что в этом утверждении было, мягко говоря, небольшое искажение истины. Собственно, разговор с Мани был следующим:—

‘ Полагаю, дитя мое, у тебя есть какие-то новости от твоего отца? Мне показалось, я видел здесь твою кузину Анат.

‘ Да! В следующую пятницу состоится церемония аннапрашан моей младшей сестры. Вот я и думаю...

‘ Хорошо, моя дорогая. Пошли ей золотое ожерелье. Оно понравится твоей матери.

- Я подумываю поехать сам. Я никогда не видел свою младшую сестру, а мне очень хочется.

‘ Что вы имеете в виду? Вы, конечно, не думаете оставить Джотина в покое? Разве вы не слышали, что говорит о нем доктор?

- Но он сказал, что сейчас нет особых причин для...

- Даже если бы он это сделал, вы же видите, в каком он состоянии.

Это первая девушка после "трех братьев", и она всеобщая любимица.—Я слышал, что это будет грандиозный роман. Если я не поеду, мама будет очень...

‘ Да, да! Я не понимаю твою мать. Но я очень хорошо знаю, что твой отец очень рассердится, если ты прямо сейчас уедешь из Джотина.

- Тебе придется написать ему строчку, в которой сказать, что особых причин для беспокойства нет и что, даже если я уйду, не будет...

‘ Тут ты прав; конечно, не будет большой потерей, если ты все-таки уйдешь. Но помни, если я напишу твоему отцу, я прямо скажу ему, что у меня на уме.

- Тогда тебе незачем писать. Я спрошу своего мужа, и он наверняка...

‘ Послушай, дитя мое, я многое вынес от тебя, но если ты сделаешь это, я не выдержу ни минуты. Твой отец знает тебя слишком хорошо, чтобы ты мог обмануть его.

Когда Маши ушел от нее, Мани легла на кровать в плохом настроении.

Подошла ее соседка и подруга и спросила, в чем дело.

‘Послушайте! Какой позор! Скоро аннапрашан моей единственной сестры, а они не хотят пускать меня на него!"

‘ Почему? Ты, конечно, никогда не думаешь о поездке, ведь твой муж так болен?

‘Я ничего для него не делаю, и не смогла бы, даже если бы попыталась. В этом доме так смертельно скучно, что, откровенно говоря, я этого не выношу.

- Вы странная женщина! - воскликнул я.

- Но я не могу притворяться, как это делаете вы, и выглядеть мрачной, чтобы никто не подумал обо мне плохо.

- Ну, тогда расскажи мне о своем плане.

‘ Я должен идти. Никто не сможет мне помешать.

‘ Иссс! Какая вы властная молодая женщина!

Услышав, что Мани плакала при одной мысли о поездке в дом своего отца, Джотин был так взволнован, что сел в постели. Подтянув к себе подушку, он откинулся назад и сказал: "Маши, приоткрой это окно и убери лампу".

Тихая ночь безмолвно стояла у окна, как странник вечности; и звезды заглядывали внутрь, на протяжении неисчислимых веков являясь свидетелями бесчисленных сцен смерти.

Джотин увидел лицо своей Мани, очерченное на фоне темной ночи, и увидел эти два больших темных глаза, наполненных слезами, как будто это было навсегда.

Маши почувствовала облегчение, увидев его таким тихим, думая, что он спит.

Внезапно он встрепенулся и сказал: ‘Маши, вы все думали, что Мани слишком легкомысленна, чтобы быть счастливой в нашем доме. Но теперь ты видишь...

"Да, теперь я вижу, мой Папа, я ошибался, но испытание проверяет человека".

- Маши! - позвал я.

- Постарайся заснуть, дорогая!

‘ Дай мне немного подумать, дай мне выговориться. Не сердись, Маши!

-Очень хорошо.

‘ Когда-то, когда я думал, что не смогу завоевать сердце Мани, я переносил это молча. Но ты...

- Нет, дорогая, я не позволю тебе так говорить; я тоже это терпел.

‘ Вы знаете, что наш разум - это не комья земли, которыми вы можете завладеть, просто подняв их. Я чувствовал, что Мани сама не знает, что у нее на уме, и что однажды после какого-то сильного потрясения...

- Да, Джотин, ты прав.

- Поэтому я никогда не обращал особого внимания на ее своенравие.

Маши промолчала, подавив вздох. Не раз, но часто она видела, как Джотин проводил ночь на веранде, мокрый от хлещущего дождя, но не позаботившийся пойти в свою спальню. Она знала, что много дней он лежал с пульсирующей головой, страстно желая, чтобы Мани пришел и утешил его лоб, пока Мани готовится идти в театр. И все же, когда Маши подошла, чтобы обмахнуть его веером, он раздраженно отослал ее прочь. Она одна знала, какая боль скрывалась в этом отчаянии. Снова и снова ей хотелось сказать Джотину: ‘Не обращай столько внимания на это глупое дитя, мой дорогой; пусть она научится хотеть, плакать из—за чего угодно’. Но об этих вещах нельзя говорить, и они могут быть неправильно поняты. В сердце Джотина было устроено святилище богине-Женщине, и там Мани занимала свой трон. Ему было трудно представить, что его собственная судьба заключалась в том, чтобы лишиться своей доли вина любви, излитого этим божеством. Поэтому богослужение продолжалось, жертва была принесена, и надежда на благодеяние никогда не прекращалась.

Маши снова вообразил, что Джотин спит, как вдруг он закричал:

‘ Я знаю, ты думала, что я несчастлив с Мани, и поэтому злилась на нее. Но, Маши, счастье подобно этим звездам. Они не покрывают всю тьму; между ними есть промежутки. Мы совершаем ошибки в жизни и неправильно понимаем, и все же остаются промежутки, через которые сияет истина. Я не знаю, откуда берется эта радость, которая наполняет мое сердце сегодня вечером".

Маши начала нежно гладить лоб Джотина, ее слез не было видно в темноте.

‘ Я тут подумал, Маши, она такая молодая! Что она будет делать, когда я...?

‘ Молод, Джотин? Она достаточно взрослая. Я тоже был молод, когда потерял кумира своей жизни, только для того, чтобы обрести его в своем сердце навсегда. Как ты думаешь, это была какая-то потеря? Кроме того, разве счастье абсолютно необходимо?"

- Маши, кажется, как раз тогда, когда сердце Мани начинает проявлять признаки пробуждения, я должен...

‘ Не беспокойся об этом, Джотин. Разве недостаточно, если ее сердце пробудится?

Внезапно Джотин вспомнил слова песни деревенского менестреля, которую он слышал давным-давно:

О сердце мое! ты не проснулась, когда мужчина моего сердца постучал в мою дверь.

При звуке его удаляющихся шагов ты проснулась.

О, ты проснулся в темноте!

-Маши, который сейчас час? - спросил я.

-Около девяти.

- В такую рань! Ну, я думал, что должно быть по меньшей мере два или три часа. Моя полночь, знаете ли, начинается с заходом солнца. Но тогда почему ты хотел, чтобы я спал?

- Ну, ты же знаешь, как поздно прошлой ночью ты не спал, разговаривая; так что сегодня тебе нужно лечь спать пораньше.

- Мани спит? - спросил я.

- О нет, она занята приготовлением супа для тебя.

‘ Ты же не хочешь так сказать, Маши? А она?..

‘ Конечно! Да ведь она готовит всю твою еду, эта занятая маленькая женщина.

- Я подумал, что, возможно, Мани не смог бы...

‘ Женщине не нужно много времени, чтобы научиться таким вещам. Когда возникает потребность, это приходит само собой.

- У рыбного супа, который я ела утром, был такой нежный вкус, что я подумала, это ты его приготовила.

‘ Боже мой, нет! Неужели ты думаешь, что Мани позволит мне что-нибудь для тебя сделать? Да ведь она сама стирает всю твою одежду. Она знает, что ты не выносишь ничего грязного в себе. Если бы ты только видел свою гостиную, в каком она чистом виде! Если бы я позволил ей преследовать тебя в комнате больного, она бы измучила себя. Но это то, чего она действительно хочет.

- Значит, здоровье Мани...?

- Врачи считают, что ей не следует разрешать слишком часто бывать в комнате больного. У нее слишком мягкосердечие.

- Но, Маши, как ты можешь помешать ей приехать?

‘ Потому что она беспрекословно подчиняется мне. Но все равно мне приходится постоянно сообщать ей новости о тебе.

Звезды блестели в небе, как капли слез. Джотин склонил голову в знак благодарности своей жизни, которая вот-вот должна была уйти, и когда Смерть протянула к нему свою правую руку из темноты, он принял ее с совершенным доверием.

Джотин вздохнул и с легким жестом нетерпения сказал:

— Маши, если Мани еще не спит, тогда, могу я...хотя бы на...?

‘ Очень хорошо! Я пойду и позвоню ей.

‘ Я не задержу ее надолго, всего на пять минут. Мне нужно сказать ей кое-что конкретное.

Маши, вздохнув, вышел позвать Мани. Тем временем пульс Джотина участился. Он слишком хорошо знал, что ему никогда не удавалось задушевно поговорить с Мани. Два инструмента были настроены по-разному, и играть на них в унисон было непросто. Снова и снова Джотин испытывал уколы ревности, слыша, как Мани весело болтает и смеется со своими подружками. Джотин винил только себя, — почему он не мог говорить о несущественных пустяках, как они? Не то чтобы он не мог, потому что со своими друзьями-мужчинами он часто болтал о всяких пустяках. Но светская беседа, которая подходит мужчинам, не подходит женщинам. Вы можете вести философскую беседу в форме монолога, полностью игнорируя свою невнимательную аудиторию, но светская беседа требует сотрудничества по крайней мере двоих. На волынке можно играть поодиночке, но обязательно должна быть пара тарелок. Как часто по вечерам Джотин, сидя с Мани на открытой веранде, предпринимал несколько натянутых попыток завязать разговор, но только для того, чтобы почувствовать, что нить обрывается. И само молчание вечера вызывало чувство стыда. Джотин был уверен, что Мани страстно желал уйти. Он даже искренне желал, чтобы пришел третий человек. Потому что легко разговаривать втроем, когда трудно вдвоем.

Он начал думать, что ему сказать, когда придет Мани. Но такие искусственные разговоры не удовлетворили бы его. Джотин испугался, что эти пять минут сегодняшнего вечера будут потрачены впустую. И все же для него оставалось совсем немного времени на задушевный разговор.

iii

- В чем дело, детка, ты ведь никуда не пойдешь, правда?

- Конечно, я собираюсь в Ситарампур.

‘ Что вы имеете в виду? Кто вас отвезет?

"Анат".

- Не сегодня, дитя мое, как-нибудь в другой раз.

- Но купе уже забронировано.

‘ Какое это имеет значение? Эту потерю можно легко перенести. Отправляйся завтра, рано утром.

‘ Маши, я не одобряю твои неудачные дни. Что плохого, если я все-таки пойду сегодня?

-Джотин хочет с тобой поговорить.

- Хорошо! еще есть немного времени. Я просто пойду и повидаюсь с ним.

- Но ты не должен говорить, что уезжаешь.

‘Очень хорошо, я ему не скажу, но я не смогу долго оставаться. Завтра у моей сестры аннапрашан, и я должен ехать сегодня же.

‘ О, дитя мое! Я умоляю тебя выслушать меня хотя бы на этот раз. Успокой свой разум на некоторое время и посиди рядом с ним. Не показывай ему, что торопишься.

- Что я могу сделать? Поезд не будет меня ждать. Анат вернется через десять минут. Я могу посидеть с ним до тех пор.

‘ Нет, так не пойдет. Я никогда не позволю тебе пойти к нему в таком настроении.… Ах ты, негодница! человек, которого вы мучаете, скоро покинет этот мир; но я предупреждаю вас, вы будете помнить этот день до конца своих дней! Что Бог есть! что Бог есть! когда-нибудь ты поймешь!"

- Маши, ты не должна так проклинать меня.

‘ О, мой дорогой мальчик! мой дорогой! почему ты продолжаешь жить? Этому греху нет конца, и все же я не могу его остановить!"

Маши, немного помедлив, вернулась в комнату больного, надеясь, что к тому времени Джотин уже уснет. Но Джотин пошевелился в постели, когда она вошла. Маши воскликнула:

-Вы только посмотрите, что она натворила!

‘ Что случилось? Мани не пришел? Почему тебя так долго не было, Маши?

‘ Я нашел ее горько плачущей, потому что она допустила, чтобы молоко для вашего супа подгорело! Я попытался утешить ее, сказав: “Ну что ты, можно взять еще молока!” Но то, что она могла так небрежно относиться к приготовлению твоего супа, вывело ее из себя. С большим трудом мне удалось успокоить ее и уложить в постель. Поэтому я не привел ее сегодня. Пусть проспится.

Хотя Джотину было больно, когда Мани не пришел, все же он почувствовал определенное облегчение. Он наполовину боялся, что физическое присутствие Мани разрушит образ ее в его сердце. Такие вещи случались в его жизни и раньше. И радость от мысли, что Мани был несчастен из-за того, что у него подгорело молоко, переполнила его сердце.

- Маши! - позвал я.

- В чем дело, папа?

‘ Я совершенно уверен, что мои дни подходят к концу. Но я ни о чем не жалею. Не горюй обо мне.

‘ Нет, дорогая, я не буду горевать. Я не верю, что хороша только жизнь, а не смерть.

- Маши, я искренне говорю тебе, что смерть кажется сладкой.

Джотин, глядя на темное небо, почувствовал, что это сама Мани пришла к нему в обличье Смерти. Она обладала бессмертной юностью, и звезды были цветами благословения, осыпанными на ее темные локоны рукой Матери Мира. Казалось, он снова впервые увидел свою невесту под покровом темноты. Необъятная ночь наполнилась любящим взглядом темных глаз Мани. Мани, невеста этого дома, маленькая девочка, превратилась в образ мира — ее трон на звездном алтаре на стыке жизни и смерти. Сложив руки, Джотин сказал себе: ‘Наконец-то завеса поднята, покров разорван в этой глубокой тьме. О, прекрасная! как часто ты терзал мое сердце, но ты больше не покинешь меня!"

‘ Я страдаю, Маши, но совсем не так, как ты себе представляешь. Мне кажется, что моя боль постепенно отделяется от моей жизни. Как груженую лодку, ее так долго тащили на буксире, но веревка оборвалась, и теперь она уплывает со всей моей ношей. Я все еще вижу ее, но она больше не моя.… Но, Маши, я ни разу не видела Мани за последние два дня!"

-Джотин, давай я дам тебе еще одну подушку.

- Мне почти кажется, Маши, что Мани тоже покинул меня, как та груженая лодка печали, которая уплывает прочь.

‘ Просто выпей немного гранатового сока, дорогая! У тебя, должно быть, пересыхает в горле.

‘ Я написал завещание вчера; я показывал его вам? Не могу вспомнить.

- Нет необходимости показывать это мне, Джотин.

‘ Когда умерла мама, у меня не было ничего своего. Ты кормила меня и воспитывала. Поэтому я и говорю...

‘ Чепуха, дитя! У меня был только этот дом и немного имущества. Остальное ты заслужила.

-Но этот дом?..

‘ Это ерунда. Да ведь вы так много добавили к этому, что трудно узнать, где был мой дом!

- Я уверен, что любовь Мани к тебе на самом деле...

‘ Да, да! Я знаю это, Джотин. А теперь постарайся уснуть.

‘ Хотя я и завещал все свое имущество Мани, практически оно твое, Маши. Она никогда не ослушается тебя.

- Почему тебя это так беспокоит, дорогая?

‘ Всем, что у меня есть, я обязан тебе. Когда увидишь мое завещание, ни на секунду не думай, что...

‘ Что ты имеешь в виду, Джотин? Думаешь, я хоть на мгновение стану возражать из-за того, что ты отдаешь Мани то, что принадлежит тебе? Неужели я такой подлый?"

- Но у тебя также будет...

‘ Послушай, Джотин, я рассержусь на тебя. Ты хочешь утешить меня деньгами!

"О, Маши, как бы я хотел дать тебе что-нибудь получше денег!"

— Этого ты сделал, Джотин! - более чем достаточно. Разве у меня не было тебя, чтобы заполнить мой одинокий дом? Должно быть, я заслужил эту великую удачу во многих предыдущих рождениях! Ты дал мне так много, что теперь, если причитающееся мне судьбой исчерпано, я не буду жаловаться. Да, да! Отдай все от имени Мани — свой дом, свои деньги, свою карету и свою землю — такое бремя слишком тяжело для меня!"

- Конечно, я знаю, что ты потерял вкус к радостям жизни, но Мани так молод, что...

‘ Нет! ты не должен так говорить. Если ты хочешь оставить ей свою собственность, то все в порядке, но что касается удовольствия...

- Что плохого, если ей понравится, Маши?

‘ Нет, нет, это невозможно. У нее пересохнет в горле, и все это превратится для нее в пыль.

Джотин промолчал. Он не мог решить, правда это или нет, и было ли это поводом для сожаления или нет, что мир станет неприятен Мани из-за отсутствия его. Звезды, казалось, шептали ему в сердце:

- Воистину, это правда. Мы наблюдали тысячи лет и знаем, что все эти великие приготовления к наслаждению - всего лишь суета.

Джотин вздохнул и сказал: "Мы не можем оставить позади то, что действительно стоит отдать".

‘ Ты даешь мне не безделицу, дорогая. Я только молюсь, чтобы у нее хватило сил осознать ценность того, что ей дано.

‘ Дай мне еще немного гранатового сока, Маши, я хочу пить. Интересно, приходил ли Мани ко мне вчера?"

‘ Да, она приходила, но ты спал. Она долго сидела у твоего изголовья, обмахивая тебя веером, а потом ушла стирать твою одежду.

‘ Как чудесно! Кажется, в тот самый момент мне приснилось, что Мани пытается войти в мою комнату. Дверь была слегка приоткрыта, и она надавила на нее, но та не открывалась. Но, Маши, ты заходишь слишком далеко — ты должна показать ей, что я умираю, иначе моя смерть будет для нее ужасным потрясением".

- Папа, позволь мне накинуть эту шаль на твои ноги, они становятся холодными.

- Нет, Маши, я не вынесу, если что-то будет так надо мной.

‘ Знаешь, Джотин, Мани сшила тебе эту шаль? Когда ей полагалось спать, она была занята этим. Все было закончено только вчера.

Джотин взял шаль и нежно коснулся ее руками. Ему показалось, что мягкость шерсти принадлежала самой Мани. Ее любящие мысли ночь за ночью сплетались из его нитей. Он был сделан не только из шерсти, но и из ее прикосновений. Поэтому, когда Маши накинул эту шаль ему на ноги, ему показалось, что ночь за ночью Мани ласкал его уставшие конечности.

— Но, Маши, я думала, Мани не умеет вязать, во всяком случае, ей это никогда не нравилось.

‘ Чтобы чему-то научиться, много времени не требуется. Конечно, мне пришлось учить ее. Тогда в этом довольно много ошибок.

‘Пусть будут ошибки; мы не собираемся посылать его на выставку в Париж. Несмотря на ошибки, он согреет мои ноги".

Разум Джотина начал представлять Мани за ее работой, с ошибками и борьбой, и все же терпеливо продолжающую ночь за ночью. Как это было трогательно! И он снова провел по шали своими ласкающими пальцами.

-Маши, доктор внизу? - спросил я.

- Да, он останется здесь на ночь.

‘ Но скажи ему, что ему бесполезно давать мне снотворное. Оно не приносит мне настоящего отдыха и только усиливает мою боль. Позволь мне по-настоящему бодрствовать. Знаешь ли ты, Маши, что моя свадьба состоялась в ночь полнолуния месяца Байсах? Завтра будет тот самый день, и звезды той самой ночи будут сиять в небе. Мани, возможно, забыл. Я хочу напомнить ей об этом сегодня; просто позови ее ко мне на минуту или две.… Почему ты молчишь? Я полагаю, доктор сказал тебе, что я так слаб, что любое волнение ... Но я говорю тебе правду, Маши, сегодня ночью, если я смогу поговорить с ней всего несколько минут, не будет необходимости ни в каких снотворных. Маши, не плачь так! Я вполне здоров. Сегодня мое сердце переполнено, как никогда в жизни. Вот почему я хочу увидеть Мани. Нет, нет, Маши, я не могу видеть, как ты плачешь! Ты была такой тихой все эти последние дни. Почему ты так встревожена сегодня вечером?"

‘ О, Джотин, я думала, что исчерпала все свои слезы, но оказалось, что их еще много осталось. Я больше не могу этого выносить.

‘ Позвони Мани. Я напомню ей о нашей брачной ночи, чтобы завтра она могла...

- Я ухожу, дорогая. Шомбу подождет у двери. Если тебе что-нибудь понадобится, позови его.

Маши пошла в спальню Мани и села на пол, рыдая: ‘О, ну же, ну же хоть раз, ты, бессердечный негодяй! Исполни его последнюю просьбу, ведь он отдал тебе всего себя! Не убивай того, кто уже умирает!"

Джотин, услышав звук шагов, вскочил со словами: "Мани!"

‘ Я Шомбху. Ты звал меня?

-Попросить прийти твою любовницу?

- Спросить кого?

- Твоя любовница.

- Она еще не вернулась.

‘ Вернулся? Откуда?

- Из Ситарампура.

- Когда она уехала?

- Три дня назад.

На мгновение Джотин почувствовал онемение во всем теле, и у него закружилась голова. Он соскользнул с подушек, на которых полулежал, и сбросил шерстяную шаль, покрывавшую его ноги.

Когда Маши вернулся спустя долгое время, Джотин не упомянул имени Мани, и Маши подумал, что он совсем забыл о ней.

Внезапно Джотин закричал: "Маши, я рассказывал тебе о сне, который приснился мне прошлой ночью?"

- Какой сон? - спросил я.

‘ Та, в которой Мани толкал дверь, а она не открывалась больше чем на дюйм. Она стояла снаружи, не в силах войти. Теперь я знаю, что Мани должен стоять за моей дверью до последнего".

Маши промолчала. Она поняла, что рай, который она строила для Джотина из лжи, наконец-то рухнул. Если приходит горе, лучше признать это.—Когда Бог наносит удар, мы не можем избежать удара.

‘Маши, любви, которую я получил от тебя, хватит на все мои рождения. Я наполнил ею эту жизнь, чтобы нести ее с собой. Я уверен, что в следующем рождении ты родишься как моя дочь, и я буду заботиться о тебе со всей своей любовью".

‘ Что ты хочешь сказать, Джотин? Ты хочешь сказать, что я перерождусь женщиной? Почему ты не можешь помолиться, чтобы я пришел в твои объятия как сын?"

‘ Нет, нет, только не сын! Ты придешь в мой дом в той удивительной красоте, которая была у тебя в молодости. Я даже могу представить, как я тебя одену.

- Не говори так много, Джотин, а постарайся уснуть.

- Я назову тебя Лакшми.

- Но это старомодное имя, Джотин!

‘ Да, но ты моя старомодная Маши. Приходи ко мне снова со своими прекрасными старомодными манерами.

- Я не могу пожелать, чтобы я приехала и обременяла ваш дом несчастьем девочки!

- Маши, ты считаешь меня слабым и хочешь избавить меня от лишних хлопот.

‘ Дитя мое, я женщина, поэтому у меня есть свои слабости. Поэтому я всю свою жизнь пытался уберечь тебя от всевозможных неприятностей — только для того, чтобы потерпеть неудачу.

‘ Маши, в этой жизни у меня не было времени применить полученные уроки. Но они сохранятся для моего следующего рождения. Тогда я покажу, на что способен мужчина. Я узнал, насколько ложно всегда заботиться о себе.

- Что бы ты ни говорила, дорогая, ты никогда ничего не добивалась сама, а все отдавала другим.

‘ Маши, по крайней мере, я могу похвастаться одной вещью. Я никогда не был тираном в своем счастье и не пытался навязать свои требования насилием. Поскольку ложь не могла меня удовлетворить, мне пришлось долго ждать. Возможно, истина наконец будет добра ко мне.—Кто это, Маши, кто это?"

‘ Где? Там никого нет, Джотин!

‘ Маши, просто пойди посмотри в другой комнате. Я думал, я...

‘ Нет, дорогая! Я никого не вижу.

- Но мне казалось совершенно очевидным, что...

‘ Нет, Джотин, ничего страшного. Так что молчи! Доктор сейчас придет.

Когда вошел доктор, он сказал:

‘ Послушайте, вы не должны так долго находиться рядом с пациентом, вы его возбуждаете. Ты иди спать, а мой помощник останется с ним.

- Нет, Маши, я не могу тебя отпустить.

‘ Хорошо, папа! Я буду тихо сидеть в том углу.

‘ Нет, нет! ты должен сесть рядом со мной. Я не могу отпустить твою руку, по крайней мере, до самого конца. Я был создан твоей рукой, и только из твоей руки Бог заберет меня".

‘ Хорошо, ’ сказал доктор, ‘ вы можете оставаться там. Но, Джотин Бабу, вы не должны с ней разговаривать. Тебе пора принять лекарство.

‘ Пора принимать лекарство? Чушь! Время для этого прошло. Давать лекарство сейчас - значит просто обманывать; к тому же я не боюсь умереть. Маши, Смерть занята своим лекарством; зачем ты добавляешь еще одну неприятность в виде доктора? Отошли его, отошли его! Сейчас мне нужна только ты! Никто другой, абсолютно никто! Больше никакой лжи!"

- Я протестую как врач, это волнение вредит вам.

‘ Тогда уходите, доктор, не возбуждайте меня больше!—Маши, он ушел?… Это хорошо! А теперь подойди и положи мою голову к себе на колени.

‘ Хорошо, дорогой! А теперь, папа, постарайся уснуть!

‘ Нет, Маши, не проси меня спать. Если я засну, то никогда не проснусь. Мне все равно нужно еще немного побыть без сна. Ты что, не слышишь ни звука? Кто-то идет.

‘ Джотин, дорогой, просто приоткрой глаза. Она пришла. Посмотри один раз и увидишь!

‘ Кто пришел? Сон?

‘ Это не сон, дорогая! Мани приехала со своим отцом.

-Кто вы такой? - спросил я

‘ Разве ты не видишь? Это твой Мани!

‘Mani? Эта дверь открывалась?"

- Да, баба, она широко открыта.

‘ Нет, Маши, только не эта шаль! только не эта шаль! Эта шаль - подделка!

‘ Это не шаль, Джотин! Это наша Мани, которая бросилась к твоим ногам. Положи руку ей на голову и благослови ее. Не плачь так, Мани! Для этого еще будет достаточно времени. А теперь помолчи немного.

OceanofPDF.com

СКЕЛЕТ

В комнате, соседней с той, в которой раньше спали мы, мальчики, висел человеческий скелет. По ночам он раскачивался на ветру, который играл с его костями. В тот день мы сотрясали эти кости. Мы брали уроки остеологии у студента медицинской школы Кэмпбелла, поскольку наши опекуны были полны решимости сделать нас мастерами всех наук. Насколько они преуспели, нам не нужно рассказывать тем, кто нас знает; и это лучше скрыть от тех, кто не знает.

С тех пор прошло много лет. Тем временем скелет исчез из комнаты, а наука остеология - из наших мозгов, не оставив после себя никаких следов.

На днях наш дом был переполнен гостями, и мне пришлось провести ночь в той же старой комнате. В этой теперь уже незнакомой обстановке сон отказывался приходить, и, ворочаясь с боку на бок, я слышал, как все ночные часы отбивают один за другим церковные часы неподалеку. Наконец лампа в углу комнаты, после нескольких минут поперхивания и шипения, совсем погасла. Недавно в семье произошла одна или две тяжелые утраты, поэтому гаснущая лампа, естественно, навела меня на мысли о смерти. На великой арене природы, думал я, свет лампы, теряющийся в вечной тьме, и угасание света в наших маленьких человеческих жизнях, днем или ночью, - это почти одно и то же.

Ход моих мыслей напомнил мне о скелете. Пока я пытался представить, на что могло быть похоже тело, которое его одевало, мне вдруг показалось, что что-то ходит круг за кругом вокруг моей кровати, ощупывая стены комнаты. Я слышал его учащенное дыхание. Казалось, он искал что-то, чего не мог найти, и расхаживал по комнате все более быстрыми шагами. Я был совершенно уверен, что это всего лишь фантазия моего бессонного, возбужденного мозга; и что пульсация вен на моих висках на самом деле была звуком, который казался бегущими шагами. Тем не менее, холодная дрожь пробежала по всему моему телу. Чтобы избавиться от этой галлюцинации, я громко позвал: ‘Кто там?’ Шаги, казалось, остановились у моей кровати, и раздался ответ: ‘Это я. Я пришел поискать свой скелет".

Мне казалось абсурдным показывать какой-либо страх перед созданием моего собственного воображения; поэтому, покрепче вцепившись в подушку, я сказал как ни в чем не бывало: "Приятное занятие для такого времени суток! Какая тебе теперь польза от этого скелета?

Ответ, казалось, исходил почти из самой моей москитной занавески. ‘Что за вопрос! В этом скелете были кости, которые окружали мое сердце; вокруг него цвело юношеское очарование моих двадцати шести лет. Разве я не должен желать увидеть это еще раз?"

‘ Конечно, ’ сказал я, ‘ вполне разумное желание. Что ж, продолжай свои поиски, а я попытаюсь немного поспать.

Сказал голос: ‘Но мне кажется, тебе одиноко. Хорошо, я присяду ненадолго, и мы немного поболтаем. Много лет назад я сидел рядом с мужчинами и разговаривал с ними. Но последние тридцать пять лет я только стонал на ветру в местах сожжения мертвых. Я бы еще раз поговорил с мужчиной, как в старые добрые времена.

Я почувствовал, что кто-то сел прямо у моей занавески. Смирившись с ситуацией, я ответил со всей сердечностью, на какую был способен: "Это будет действительно очень мило. Давайте поговорим о чем-нибудь веселом".

‘Самое смешное, что я могу придумать, - это история моей собственной жизни. Позволь мне рассказать тебе это".

Церковные часы пробили два часа.

‘ Когда я была молодой в стране живых, я боялась одной вещи, подобной самой смерти, и это был мой муж. Мои чувства можно сравнить только с чувствами рыбы, пойманной на крючок. Ибо это было так, словно незнакомец самым острым крючком вырвал меня из мирного спокойствия дома моего детства - и от него у меня не было возможности убежать. Мой муж умер через два месяца после моего замужества, и мои друзья и родственники жалобно стонали от моего имени. Отец моего мужа, внимательно изучив мое лицо, сказал моей свекрови: “Разве ты не видишь, у нее дурной глаз?” — Ну, ты слушаешь? Надеюсь, вам понравилась эта история?"

- Действительно, очень! - сказал я. - Начало чрезвычайно забавное.

‘ Тогда позвольте мне продолжить. Я вернулся в дом моего отца в великом ликовании. Люди пытались скрыть это от меня, но я хорошо знала, что наделена редкой и лучезарной красотой. Каково ваше мнение?"

‘ Очень может быть, ’ пробормотал я. - Но ты должен помнить, что я никогда тебя не видел.

‘ Что? Не видел меня? А как же мой скелет? Ha! ha! ha! Неважно. Я просто пошутил. Как я могу когда-нибудь заставить тебя поверить, что в этих двух пещерообразных впадинах скрывались самые яркие из темных, томных глаз? И что улыбка, появившаяся на этих алых губах, не имела ни малейшего сходства с оскаленными зубами, которые вы привыкли видеть? Простая попытка передать вам какое-то представление о грации, очаровании, мягких, упругих изгибах с ямочками, которые в расцвете юности росли и расцветали на этих сухих старых костях, вызывает у меня улыбку; это также злит меня. Самые выдающиеся врачи моего времени и мечтать не могли о костях моего тела в качестве материала для преподавания остеологии. Знаете, один молодой врач, которого я знал, действительно сравнил меня с золотым цветком чампака. Это означало, что для него все остальное человечество годилось только для иллюстрации науки физиологии, что я была цветком красоты. Думает ли кто-нибудь о скелете цветка чампака?

‘Когда я шел, я чувствовал, что каждое мое движение, подобно бриллиантовому сиянию, создает волны красоты, расходящиеся во все стороны. Раньше я часами любовалась своими руками — руками, которые могли бы изящно обуздать самое живое создание мужского пола.

‘ Но мой застывший старый скелет с вытаращенными глазами лжесвидетельствовал вам против меня, в то время как я не смог опровергнуть эту бесстыдную клевету. Вот почему из всех мужчин я ненавижу тебя больше всего! Я чувствую, что хотел бы раз и навсегда прогнать сон с твоих глаз видением моей теплой розовой красоты, вымести вместе с ним всю эту жалкую остеологическую чепуху, которой полон твой мозг".

‘ Я мог бы поклясться вашим телом, - воскликнул я, - если бы оно все еще было у вас, что в моей голове не осталось и следа остеологии и что единственное, чем она сейчас полна, - это сияющее видение совершенной красоты, сияющее на черном фоне ночи. Большего я сказать не могу.

‘ У меня не было подружек, ’ продолжал голос. ‘ Мой единственный брат решил не жениться. В зенане я был один. В одиночестве я обычно сидел в саду в тени деревьев и мечтал о том, что весь мир влюблен в меня; что звезды бессонным взором упиваются моей красотой; что ветер томно вздыхает, когда под тем или иным предлогом проносится мимо меня; и что лужайка, на которой покоятся мои ноги, если бы она была в сознании, снова потеряла бы сознание от их прикосновения. Мне казалось, что все молодые люди в мире были подобны травинкам у моих ног; и на сердце у меня, сама не знаю почему, становилось грустно.

Когда друг моего брата, Шекхар, окончил медицинский колледж, он стал нашим семейным врачом. Я уже часто видел его из-за занавески. Мой брат был странным человеком, и ему не хотелось смотреть на мир открытыми глазами. На его вкус, она была недостаточно пустой, поэтому он постепенно отходил от нее, пока совсем не затерялся в темном углу. Шекхар был его единственным другом, так что он был единственным молодым человеком, которого я когда-либо могла увидеть. И когда я проводила вечерний суд в своем саду, тогда множество воображаемых молодых людей, которые были у моих ног, были каждый из них Шекхаром.— Ты слушаешь? О чем ты думаешь?"

Я вздохнул и ответил: "Хотел бы я быть Шекхаром!"

Подождите немного. Сначала выслушайте всю историю. Однажды во время дождя у меня поднялась температура. Ко мне пришел врач. Это была наша первая встреча. Я полулежал напротив окна, чтобы румянец вечернего неба смягчил бледность моего лица. Когда доктор, войдя, посмотрел мне в лицо, я поставил себя на его место и посмотрел на себя в воображении. Я увидел в великолепном вечернем свете это нежное бледное личико, поникшим цветком лежащее на мягкой белой подушке, с непокорными локонами, играющими на лбу, и стыдливо опущенными веками, отбрасывающими трогательную тень на все лицо.

Доктор застенчиво-тихим голосом спросил моего брата: “Могу я пощупать ее пульс?”

Я высунула из-под одеяла усталое, округлое запястье. “Ах! ” подумал я, глядя на него, “ если бы только там был сапфировый браслет”. Я никогда прежде не видел, чтобы врач так неловко щупал пульс пациента. Его пальцы дрожали, когда он ощупывал мое запястье. Он измерил температуру моего жара, я измерила пульс его сердца. —Ты мне не веришь?

- Очень просто, - сказал я. - биение человеческого сердца говорит само за себя.

После того, как я несколько раз болел и выздоравливал, я обнаружил, что число придворных, посетивших мой воображаемый вечерний прием, начало уменьшаться, пока не осталось всего одного! И наконец в моем маленьком мирке остались только один врач и один пациент.

В такие вечера я обычно тайком надевала сари канареечного цвета, завязывала в узел, которым были заплетены мои волосы, гирлянду из белых цветов жасмина и с маленьким зеркальцем в руке занимала свое обычное место под деревьями.

‘ Что ж! Вы, может быть, думаете, что созерцание собственной красоты скоро наскучит? О нет! ибо я не видел себя собственными глазами. Тогда мне был год, а затем и два. Я привык видеть себя доктором; я смотрел, я был очарован, я безумно влюбился. Но, несмотря на все ласки, которыми я расточал себя, вздох блуждал в моем сердце, стоная, как вечерний бриз.

Как бы то ни было, с тех пор я никогда не был один. Когда я шел, то, опустив глаза, наблюдал за игрой своих изящных маленьких пальчиков на земле и задавался вопросом, что бы почувствовал доктор, если бы был там и увидел. В полдень небо было залито ярким солнцем, без единого звука, если не считать время от времени отдаленного крика пролетающего воздушного змея. За оградой нашего сада проходил разносчик со своим музыкальным возгласом “Продаются браслеты, хрустальные браслеты”. А я, расстелив на лужайке белоснежную простыню, лежала бы на ней, положив голову на руку. С нарочитой небрежностью другая рука легко покоилась на мягкой простыне, и я представляла себе, что кто-то заметил чудесное положение моей руки, что кто-то сжал ее обеими руками, запечатлел поцелуй на ее розовой ладони и медленно уходит.— Что, если я закончу рассказ здесь? Как бы это получилось?"

‘ Неплохой конец, ’ задумчиво ответил я. "Это, без сомнения, осталось бы немного незавершенным, но я легко мог бы потратить остаток ночи, внося последние штрихи".

Но это сделало бы историю слишком серьезной. Где был бы смех? Где был бы скелет с оскаленными зубами?

Итак, позвольте мне продолжить. Как только доктор немного попрактиковался, он снял комнату на первом этаже нашего дома под кабинет для консультаций. Тогда я иногда в шутку спрашивал его о лекарствах и ядах, и сколько того или иного снадобья может убить человека. Тема была близка по духу, и он становился красноречивым. Эти беседы познакомили меня с идеей смерти; и поэтому любовь и смерть были единственными вещами, которые наполняли мой маленький мирок. Моя история почти закончена — осталось совсем немного".

- И ночи тоже осталось немного, - пробормотал я.

Через некоторое время я заметил, что доктор стал странно рассеянным, и мне показалось, что он стыдится чего-то, что пытается скрыть от меня. Однажды он пришел, довольно элегантно одетый, и позаимствовал на вечер экипаж моего брата.

‘ Мое любопытство пересилило меня, и я пошел к своему брату за информацией. Поговорив немного не по делу, я, наконец, спросил его: “Кстати, папа, куда доктор поедет сегодня вечером в твоем экипаже?”

Мой брат коротко ответил: “До своей смерти”.

“О, скажите мне, пожалуйста”, - настаивала я. “Куда он на самом деле направляется?”

- Чтобы выйти замуж, - сказал он чуть более определенно.

“О, в самом деле!” - сказал я и долго и громко смеялся.

Постепенно я узнал, что невеста была богатой наследницей, которая принесет доктору крупную сумму денег. Но почему он оскорбил меня, скрыв все это от меня? Умоляла ли я его когда-нибудь не жениться, потому что это разобьет мне сердце? Мужчинам нельзя доверять. За всю свою жизнь я знала только одного мужчину, и в одно мгновение я сделала это открытие.

Когда доктор вернулся после работы и был готов приступить к работе, я сказала ему, заливаясь смехом: “Ну что, доктор, значит, вы сегодня вечером выходите замуж?”

Моя веселость не только вывела доктора из себя; она его основательно разозлила.

“Как же так, - продолжал я, - что нет освещения, нет музыкального оркестра?”

Со вздохом он ответил: “Значит, свадьба - такое радостное событие?”

Я снова разразился смехом. “Нет, нет, - сказал я, - так дело не пойдет. Кто когда-нибудь слышал о свадьбе без света и музыки?”

Я так беспокоил по этому поводу своего брата, что он сразу же заказал все атрибуты однополой свадьбы.

‘ Все это время я продолжал весело говорить о невесте, о том, что произойдет, о том, что я буду делать, когда невеста вернется домой. “И, доктор, ” спросил я, “ вы все еще будете продолжать ощущать пульс?” Ha! ha! ha! Хотя внутренняя работа умов людей, особенно мужчин, не видна, я все же могу поклясться, что эти слова пронзили грудь доктора, как смертоносные стрелы.

Свадьбу должны были отпраздновать поздно вечером. Перед отъездом доктор и мой брат по своей ежедневной привычке выпили по бокалу вина на террасе. Только что взошла луна.

Я подошел, улыбаясь, и сказал: “Вы забыли о своей свадьбе, доктор? Пора начинать”.

‘Здесь я должен сказать тебе одну маленькую вещь. Тем временем я спустился в аптеку и взял немного порошка, который при удобном случае незаметно подсыпал в стакан доктора.

Доктор, одним глотком осушив свой стакан, хриплым от волнения голосом и взглядом, который пронзил меня до глубины души, сказал: “Тогда я должен идти”.

Заиграла музыка. Я пошла в свою комнату и облачилась в свадебное платье из шелка с золотом. Я достала из сейфа свои драгоценности и безделушки и надела их все; я нанесла красный знак женственности на пробор в волосах. А потом под деревом в саду я приготовил себе постель.

Это была прекрасная ночь. Нежный южный ветер с поцелуями прогонял усталость мира. Аромат жасмина и белы наполнил сад ликованием.

Когда звуки музыки стали становиться все слабее и слабее; свет луны — все тусклее и тусклее; мир с его пожизненными ассоциациями дома и родни исчез из моего восприятия, как некая иллюзия; тогда я закрыл глаза и улыбнулся.

‘Я воображал, что, когда люди придут и найдут меня, они увидят мою улыбку, застывшую на моих губах, как привкус розового вина, что, когда я таким образом медленно войду в свою вечную брачную комнату, я унесу с собой эту улыбку, озаряющую мое лицо. Но, увы, комната для новобрачных! Увы, платья для новобрачных из шелка и золота! Проснувшись от грохота внутри меня, я обнаружил, что трое мальчишек изучают остеологию по моему скелету. Там, где в моей груди раньше пульсировали мои радости и печали, а лепестки юности раскрывались один за другим, там мастер со своей указкой был занят тем, что называл мои кости. А что касается этой последней улыбки, которую я так тщательно отрепетировал, заметили ли вы какие-нибудь признаки этого?

- Ну-ну, как тебе понравился рассказ?

- Это было восхитительно, - сказал я.

В этот момент первый ворон начал каркать. ‘Ты здесь?’ Я спросил. Ответа не последовало.

Утренний свет проник в комнату.

OceanofPDF.com

БЛАГОПРИЯТНОЕ ВИДЕНИЕ

Кантичандра был молод, но после смерти жены он не искал второй партнерши и полностью посвятил себя охоте на зверей и птиц. Его тело было длинным и стройным, крепким и подвижным; зрение острым; меткость безошибочной. Он оделся как соотечественник и взял с собой борца Хиру Сингха, Чакканлала, музыканта Хана Сахиба, Миана Сахиба и многих других. У него не было недостатка в праздных последователях.

В месяце Аграхаян Канти отправился на охоту недалеко от болота Нидиги с несколькими товарищами по спорту. Они были в лодках, и армия слуг, также в лодках, заполнила купальни. Деревенским женщинам было почти невозможно ни искупаться, ни набрать воды. Весь день земля и вода дрожали от выстрелов пушек, и каждый вечер музыканты лишали их возможности заснуть.

Однажды утром, когда Канти сидел в своей лодке и чистил любимое ружье, он внезапно вздрогнул от того, что ему показалось криком дикой утки. Подняв голову, он увидел деревенскую девушку, которая подходила к кромке воды, прижимая к груди двух белых утят. Маленький ручей был почти стоячим. Множество сорняков загораживало течение. Девушка опустила птиц в воду и с тревогой наблюдала за ними. Очевидно, причиной ее беспокойства было присутствие охотников, а не дикость уток.

Красота девушки отличалась редкой свежестью — как будто она только что вышла из мастерской Вишвакармы. Определить ее возраст было трудно. Ее фигура была почти женской, но лицо было таким детским, что мир явно не оставил на нем никакого впечатления. Казалось, она сама не знала, что достигла порога юности.

Чистка оружия Канти на некоторое время прекратилась. Он был очарован. Он не ожидал увидеть такое лицо в таком месте. И все же его красота подходила к окружающей обстановке больше, чем к дворцу. Бутон на ветке красивее, чем в золотой вазе. В тот день цветущий тростник блестел в лучах осенней росы и утреннего солнца, а свежее, простое лицо посреди него было для очарованного ума Канти картиной праздника. Калидос забыл спеть о том, как сама Горная царица Шива иногда приходила к молодому Гангу с точно такими же утятами на груди. Пока он смотрел, девушка вздрогнула от ужаса и поспешно спрятала уток обратно за пазуху с нечленораздельным криком боли. В следующее мгновение она покинула берег реки и исчезла в бамбуковых зарослях неподалеку. Оглянувшись, Канти увидел, что один из его людей целится в уток из незаряженного ружья. Он сразу же подошел к нему, вырвал у него пистолет и отвесил ему пощечину. Изумленный юморист закончил свою шутку на полу. Канти продолжал чистить свой пистолет.

Но любопытство погнало Канти в чащу, в которой, как он видел, исчезла девушка. Пробравшись сквозь заросли, он оказался во дворе зажиточного домовладельца. С одной стороны тянулся ряд конических сараев, крытых соломой, с другой - чистый коровник, в конце которого рос куст зизифа. Под кустом сидела девушка, которую он видел утром, и рыдала над раненым голубем, в желтый клюв которого она пыталась выжать немного воды из влажного уголка своей одежды. Серая кошка, положив передние лапы ей на колено, нетерпеливо смотрела на птицу, и время от времени, когда она лезла слишком вперед, она удерживала ее на месте, предупреждающе похлопывая по носу.

Эта маленькая картина, действие которой происходит в мирной обстановке полуденного хозяйского двора, мгновенно произвела впечатление на чувствительное сердце Канти. Пестрые светотени, мерцающие под нежной листвой зизифа, играли на коленях девушки. Невдалеке корова жевала жвачку и лениво отгоняла мух медленными движениями головы и хвоста. Северный ветер тихо шелестел в бамбуковых зарослях. И она, которая на рассвете на берегу реки была похожа на Лесную Королеву, теперь, в полуденной тишине, проявляла страстную жалость Божественной Хозяйки. Канти, набросившийся на нее со своим пистолетом, почувствовал себя вторгшимся. Он чувствовал себя вором, пойманным с поличным. Ему очень хотелось объяснить, что это не он причинил боль голубке. Пока он размышлял, с чего бы ему начать, из дома донесся крик ‘Судха!’. Девушка вскочила. ‘ Судха! ’ снова раздался голос. Она подхватила своего голубя и убежала внутрь. "Судха, - подумала Канти, - какое подходящее имя!"

Канти вернулся к лодке, передал ружье своим людям и подошел к входной двери дома. Он нашел брамина средних лет с умиротворенным, чисто выбритым лицом, который сидел на скамейке снаружи и читал религиозную книгу. Канти увидела в его добром, задумчивом лице что-то от нежности, которая светилась в лице девушки.

Канти поприветствовал его и сказал: ‘Могу я попросить немного воды, господин? Я очень хочу пить’. Пожилой мужчина приветствовал его с искренним гостеприимством и, предложив присесть на скамейку, зашел внутрь и собственноручно принес маленькую медную тарелочку с сахарными вафлями и металлический сосуд, полный воды.

После того, как Канти поел и выпил, Брамин попросил его представиться. Канти назвал свое имя, фамилию своего отца и адрес своего дома, а затем сказал обычным тоном: "Если я могу быть чем-либо полезен, сэр, я буду считать, что мне повезло".

- Мне не нужны услуги, сын мой, - сказал Набин Банерджи. - У меня сейчас только одна забота.

- Что это, сэр? - спросил Канти.

‘ Это моя дочь Судха, которая растет (Канти улыбнулся, представив ее детское личико), - и для которой я пока не смог найти достойного жениха. Если бы я только мог увидеть ее удачно вышедшей замуж, весь мой долг перед этим миром был бы выплачен. Но здесь нет подходящего жениха, и я не могу оставить здесь свою подопечную Гопинатху, чтобы искать мужа в другом месте".

‘ Если бы вы согласились встретиться со мной в моей лодке, сэр, мы бы поговорили о замужестве вашей дочери. С этими словами Канти повторил свое приветствие и пошел обратно. Затем он послал нескольких своих людей в деревню навести справки, но в ответ не услышал ничего, кроме восхвалений красоты и добродетелей дочери брамина.

Когда на следующий день старик пришел к лодке с обещанным визитом, Канти низко склонился в знак приветствия и попросил руки его дочери для себя. Брамин был настолько потрясен этой невероятной удачей — ведь Канти не только принадлежал к хорошо известной семье браминов, но и был землевладельцем, обладавшим богатством и положением, — что поначалу он едва мог вымолвить хоть слово в ответ. Он подумал, что, должно быть, произошла какая-то ошибка, и наконец машинально повторил: "Вы хотите жениться на моей дочери?"

- Если вы соблаговолите отдать ее мне, - сказал Канти.

- Ты имеешь в виду Судху? - снова спросил он.

- Да, - последовал ответ.

- Но не хотите ли вы сначала увидеть ее и поговорить с ней?..

Канти, притворившись, что он еще не видел ее, сказал: "О, это мы сделаем в момент Благоприятного Видения".

Хриплым от волнения голосом старик сказал: ‘Моя Судха действительно хорошая девушка, искусная во всех домашних делах. Поскольку вы так великодушно доверяете ей, пусть она никогда не вызовет у вас ни малейшего сожаления. Это мое благословение!"

Кирпичный особняк Мазумдаров был позаимствован для свадебной церемонии, которая была назначена на следующий месяц, поскольку Канти не хотел откладывать. В назначенное время жених прибыл на своем слоне, с барабанами, музыкой и факельным шествием, и церемония началась.

Когда молодоженов накрыли алой завесой для обряда Благоприятного Видения, Канти поднял глаза на свою невесту. В этом застенчивом, опущенном лице, увенчанном свадебной короной и украшенном сандаловой пастой, он с трудом узнал деревенскую девушку из своих фантазий, и от полноты чувств ему показалось, что глаза его затуманились.

Когда женщины собрались в комнате для новобрачных после окончания свадебной церемонии, старая деревенская дама настояла, чтобы Канти сам снял фату со своей жены. Сделав это, он отшатнулся. Это была не та девушка.

Что-то поднялось из его груди и пронзило мозг. Свет ламп, казалось, померк, а тьма омрачила лицо самой невесты.

Сначала он рассердился на своего тестя. Старый негодяй показал ему одну девушку, а женил его на другой. Но, поразмыслив более спокойно, он вспомнил, что старик вообще не показывал ему никакой дочери - что во всем виноват он сам. Он счел за лучшее не показывать миру свою вопиющую глупость и снова занял свое место с видимым спокойствием.

Он мог проглотить порошок; он не мог избавиться от его вкуса. Он не мог выносить веселья праздничной толпы. Он был вне себя от гнева как на самого себя, так и на всех остальных.

Внезапно он почувствовал, как невеста, сидевшая рядом с ним, слегка вздрогнула и сдавленно вскрикнула; зайчонок, вбежавший в комнату, задел ее ноги. Рядом с ним следовала девушка, которую он видел раньше. Она подхватила зайчонка на руки и начала гладить его, ласково что-то бормоча. ‘О, сумасшедшая девчонка!" - закричали женщины, делая ей знаки выйти из комнаты. Однако она не обратила на них внимания, а подошла и беззаботно села перед молодоженами, с детским любопытством вглядываясь в их лица. Когда подошла служанка и взяла ее за руку, чтобы увести, Канти поспешно вмешалась, сказав: "Оставь ее в покое".

- Как тебя зовут? - спросил он ее.

Девушка покачалась взад-вперед, но ничего не ответила. Все женщины в комнате начали хихикать.

Канти задал другой вопрос: "Эти твои утята выросли?"

Девушка смотрела на него так же беззаботно, как и раньше.

Сбитый с толку Канти собрался с духом для еще одной попытки и нежно спросил о раненом голубе, но безрезультатно. Нарастающий смех в комнате предвещал забавную шутку.

Наконец Канти узнала, что девочка была глухонемой и была спутницей всех животных и птиц в округе. Это было совершенно случайно, что она воскресла на днях, когда было названо имя Судхи.

Теперь Канти испытал второй шок. Черный экран исчез у него перед глазами. Со вздохом глубокого облегчения, словно избавившись от беды, он еще раз взглянул в лицо своей невесты. Затем пришло истинное Благоприятное Видение. Свет его сердца и бездымных ламп падал на ее милостивое лицо; и он видел его в истинном сиянии, зная, что благословение Набина исполнится.

OceanofPDF.com

ВЫСШАЯ НОЧЬ

Раньше я ходила в одну женскую школу с Сурабалой и играла с ней в женитьбу. Когда я навещал ее дом, ее мать гладила меня и, усадив нас рядом, говорила себе: "Какая прелестная пара!"

Тогда я был ребенком, но я мог достаточно хорошо понять, что она имела в виду. В моем сознании укоренилась мысль, что у меня есть особое право на Сурабалу, превышающее права людей в целом. Так получилось, что в чувстве собственности я временами наказывал и мучил ее; и она тоже болела за меня и сносила все мои наказания без жалоб. В деревне привыкли восхвалять ее красоту; но в глазах такого молодого варвара, как я, эта красота не имела славы; Я знал только, что Сурабала родилась в доме своего отца исключительно для того, чтобы нести мое ярмо, и что поэтому она была особым объектом моего пренебрежения.

Мой отец был землевладельцем чаудхури, семьи земиндаров. Это был его план, как только я научусь писать хорошим почерком, обучить меня работе по управлению недвижимостью и где-нибудь обеспечить для меня сбор арендной платы. Но в глубине души мне это предложение не понравилось. Нилратан из нашей деревни сбежал в Калькутту, выучил там английский и в конце концов стал назиром окружного магистрата; это был идеал моей жизни: втайне я был полон решимости стать главным секретарем судебного заседания, даже если я не смогу стать назиром магистрата.

Я видел, что мой отец всегда относился к этим судебным исполнителям с величайшим уважением. Я с детства знал, что их нужно умилостивлять подарками в виде рыбы, овощей и даже денег. По этой причине я занимал почетное место в своем сердце среди придворных, даже среди судебных приставов. Это боги, которым поклоняются в нашей Бенгалии, — современное миниатюрное издание 330 миллионов божеств индуистского пантеона. Для достижения материального успеха люди больше верят в них, чем в доброго Ганешу, дарующего успех; поэтому люди теперь предлагают этим офицерам все, что раньше причиталось Ганеше.

Воодушевленный примером Нилратана, я тоже воспользовался подходящей возможностью и сбежал в Калькутту. Там я сначала поселился в доме деревенского знакомого, а затем получил от отца кое-какие средства на свое образование. Таким образом, я регулярно продолжал учебу.

Кроме того, я присоединился к политическим и благотворительным обществам. У меня не было никаких сомнений в том, что мне срочно необходимо внезапно отдать свою жизнь за свою страну. Но я не знал, как можно выполнить такую трудную задачу. Также никто не показал мне путь.

Но, тем не менее, мой энтузиазм нисколько не уменьшился. Мы, деревенские парни, не научились глумиться над всем, как не по годам развитые калькуттские мальчишки, и поэтому наша вера была очень сильна. ‘Лидеры’ наших ассоциаций произносили речи, а мы ходили просить пожертвования от двери к двери в жаркий полдень, не прерывая трапезы; или мы стояли на обочине дороги, раздавая деньги из рук в руки, или расставляли стулья и скамейки в лекционном зале, и, если кто-нибудь шептал хоть слово против нашего лидера, мы были готовы драться с ним. За все это городские мальчишки смеялись над нами, провинциалами.

Я приехал в Калькутту, чтобы стать назиром или старшим клерком, но готовился стать Мадзини или Гарибальди.

В это время отец Сурабалы и мой отец сложили головы вместе, чтобы соединить нас узами брака. Я приехала в Калькутту в возрасте пятнадцати лет; Сурабале тогда было восемь. Сейчас мне было восемнадцать, и, по мнению моего отца, я почти вышла из брачного возраста. Но это была моя тайная клятва - всю жизнь оставаться незамужней и умереть за свою страну; поэтому я сказала отцу, что не выйду замуж, пока не закончу свое образование.

Через два или три месяца я узнал, что Сурабала была замужем за адвокатом по имени Рам Лочан. Я тогда был занят сбором подписок на журнал raising fallen India, и эта новость показалась мне не стоящей того, чтобы над ней задумываться.

Я поступил в университет и собирался сдавать промежуточные экзамены, когда умер мой отец. Я был не один в этом мире, но мне приходилось содержать мать и двух сестер. Поэтому мне пришлось бросить колледж и искать работу. После долгих усилий я получил должность второго учителя в средней школе небольшого городка в районе Ноахали.

Я подумал, что эта работа как раз для меня! Своим советом и вдохновением я воспитаю каждого из своих учеников как генерала для будущей Индии.

Я начал работать, а затем обнаружил, что предстоящий экзамен был более насущным делом, чем будущее Индии. Директор сердился всякий раз, когда я говорил о чем-либо, кроме грамматики или алгебры. И через несколько месяцев мой энтузиазм тоже угас.

Я не гений. В тишине дома я могу строить грандиозные планы; но когда я выхожу на поле труда, мне приходится нести ярмо плуга на своей шее, как индийскому быку, получать, чтобы хозяин крутил мне хвост, весь день терпеливо и со склоненной головой разбивать комья земли, а затем на закате довольствоваться тем, что мне удается пожевать какую-нибудь жвачку. У такого существа не хватит духу гарцевать и капризничать.

Один из учителей жил в здании школы, чтобы предохраняться от пожаров. Поскольку я был холостяком, эту работу возложили на меня. Я поселился в сарае с соломенной крышей рядом с большим коттеджем, в котором располагалась школа.

Здание школы стояло на некотором расстоянии от жилой части города, рядом с большим резервуаром. Вокруг него росли деревья бетель, какао и мадар, а совсем рядом со зданием школы росли два больших древних дерева ним, которые отбрасывали прохладную тень.

Одна вещь, о которой я забыл упомянуть, и, действительно, я не так давно считал, что о ней стоит упомянуть. Представитель местных властей Рам Лочан Рэй жил недалеко от нашей школы. Я также знал, что его жена — моя первая подруга по играм, Сурабала — жила с ним.

Я познакомился с Рамом Лочаном Бабу. Не могу сказать, знал ли он, что я был знаком с Сурабалой в детстве. Я не счел нужным упоминать об этом факте при моем первом знакомстве с ним. Действительно, я не помнил отчетливо, чтобы Сурабала когда-либо была каким-либо образом связана с моей жизнью.

Однажды на каникулах я посетил Рам Лочан Бабу. Тема нашего разговора вылетела у меня из головы; вероятно, это было плачевное состояние современной Индии. Не то чтобы он был очень обеспокоен или горевал по этому поводу, но тема была такова, что можно было свободно изливать по ней свою сентиментальную скорбь в течение часа или двух, попыхивая трубочкой.

Занимаясь этим, я услышала в боковой комнате тихое позвякивание браслетов, шуршание платья и шаги; и я была уверена, что два любопытных глаза наблюдают за мной через маленькое окошко.

Внезапно в моей памяти вспыхнула пара глаз, — пара больших глаз, сияющих доверием, простотой и девичьей любовью, — черные зрачки, —густые темные ресницы, - спокойный неподвижный взгляд. Внезапно какая-то невидимая сила сжала мое сердце железной хваткой, и оно запульсировало от сильной боли.

Я вернулся к себе домой, но боль не отпускала меня. Читал ли я, писал или делал какую-либо другую работу, я не мог сбросить этот груз со своего сердца; казалось, что тяжелый груз всегда давит на струны моего сердца.

Вечером, немного успокоившись, я начал размышлять: ‘Что меня беспокоит?’ Изнутри пришел вопрос: ‘Где сейчас твоя Сурабала?’ Я ответил: ‘Я расстался с ней по своей воле. Конечно, я не ожидал, что она будет ждать меня вечно".

Но что-то продолжало говорить: ‘Тогда ты мог бы заполучить ее просто по просьбе. Теперь у тебя нет права взглянуть на нее даже один раз, делай, что хочешь. Та Сурабала из твоего детства может быть совсем рядом с тобой; ты можешь слышать звон ее браслетов; ты можешь вдыхать воздух, пропитанный ароматом ее волос, — но между вами всегда будет стена.

Я ответил: ‘Пусть будет так. Что для меня Сурабала?"

Мое сердце ответило: ‘Сегодня Сурабала для тебя никто. Но чем она могла бы быть для тебя?"

Ах! это правда. Кем бы она только не была для меня? Самая дорогая для меня из всех вещей, ближе всего на свете, разделяющая все радости и печали моей жизни — такой она могла бы быть. И теперь она такая далекая, такая чужая, что смотреть на нее запрещено, разговаривать с ней неприлично, а думать о ней — грех! - В то время как этот Рам Лочан, внезапно появившийся из ниоткуда, пробормотал несколько установленных религиозных текстов и одним махом отнял Сурабалу у остального человечества!

Я пришел сюда не для того, чтобы проповедовать новый этический кодекс или производить революцию в обществе; у меня нет желания разрывать семейные узы. Я всего лишь выражаю точную работу своего разума, хотя это может быть и неразумно. Я ни в коем случае не мог изгнать из своего сознания ощущение, что Сурабала, царящая там, под защитой дома Рама Лочана, была моей в гораздо большей степени, чем его. Мысль была, я признаю, неразумной и неподобающей, но в ней не было ничего противоестественного.

После этого я не мог настроиться ни на какую работу. В полдень, когда мальчики из моего класса напевали, когда Природа за окном кипела на солнце, когда сладкий аромат цветов нима проникал в комнату с прохладным ветерком, я тогда пожелал — я не знаю, чего я пожелал; но одно я могу сказать: я не хотел провести всю свою жизнь, исправляя грамматические упражнения этих будущих надежд Индии.

Когда школа закончилась, я не могла больше жить в своем большом одиноком доме; и все же, если кто-нибудь и навещал меня, мне было скучно. В сумерках, когда я сидел у аквариума и слушал бессмысленный шелест ветра в кронах пальм с бетелем и какао-орехами, я размышлял о том, что человеческое общество - это паутина ошибок; ни у кого не хватает здравого смысла поступить правильно в нужное время, и когда шанс упускается, мы разбиваем свои сердца из-за напрасных желаний.

Я мог бы жениться на Сурабале и жить счастливо. Но я должен быть Гарибальди, и в конце концов я стал вторым учителем деревенской школы! И адвокат Рам Лочан Рэй, у которого не было особого призвания быть мужем Сурабалы, — с которым до замужества Сурабала ничем не отличалась от сотни других девушек, — очень спокойно женился на ней и зарабатывает кучу денег в качестве государственного адвоката; когда его обед плохо приготовлен, он ругает Сурабалу, а когда он в хорошем настроении, он дарит ей браслет! Он холеный и толстый, опрятно одетый, свободный от всякого рода забот; он никогда не проводит вечера у аквариума, глядя на звезды и вздыхая.

Рэма Лочана отозвали из нашего города на несколько дней из-за крупного дела в другом месте. Сурабала в своем доме была так же одинока, как я в здании своей школы.

Я помню, что это был понедельник. Небо с самого утра было затянуто тучами. В десять часов начал моросить дождь. При появлении небес наш директор закрыл школу пораньше. Весь день по небу носились черные отдельные облака, словно готовясь к какому-то грандиозному зрелищу. На следующий день, ближе к полудню, хлынул проливной дождь, сопровождавшийся грозой. По мере приближения ночи ярость ветра и воды усиливалась. Сначала ветер был восточным; постепенно он изменил направление и подул на юг и юго-запад.

Бесполезно было пытаться заснуть в такую ночь. Я вспомнил, что в такую ужасную погоду Сурабала была одна в своем доме. Наша школа была построена гораздо прочнее, чем ее бунгало. Часто, очень часто я планировал пригласить ее в здание школы, в то время как сам намеревался провести ночь в одиночестве у резервуара. Но я не мог собраться с духом для этого.

Когда было половина второго ночи, внезапно послышался рев приливной волны, — море неслось на нас! Я вышел из своей комнаты и побежал к дому Сурабалы. На пути стояла насыпь от нашего резервуара, и когда я добирался до нее вброд, вода уже доходила мне до колен. Когда я выбрался на берег, на него обрушилась вторая волна. Самая высокая часть берега возвышалась более чем на семнадцать футов над равниной.

Когда я взбирался на берег, с противоположной стороны к нему подошел еще один человек. Каждая клеточка моего тела сразу поняла, кто она такая, и вся моя душа затрепетала от осознания этого. Я не сомневался, что она тоже узнала меня.

На островке площадью около трех ярдов стояли мы двое; все остальное было покрыто водой.

Это было время катаклизма; звезды исчезли с неба; все огни на земле померкли; не было бы ничего плохого, если бы мы тогда разговаривали. Но мы не могли заставить себя произнести ни слова; ни один из нас даже не поинтересовался здоровьем другого. Мы просто стояли, вглядываясь в темноту. У наших ног клубился плотный, черный, дикий, ревущий поток смерти.

Сегодня Сурабала перешла на мою сторону, оставив весь мир. Сегодня у нее нет никого, кроме меня. В нашем далеком детстве эта Сурабала пришла из какого-то темного первобытного царства тайн, из жизни на другом шаре, и стояла рядом со мной на этой светящейся, населенной людьми земле; и сегодня, по прошествии большого промежутка времени, она покинула эту землю, такую полную света и человеческих существ, чтобы в одиночестве стоять рядом со мной среди этого ужасного пустынного мрака предсмертной судороги Природы. Поток рождения бросил этот нежный бутон передо мной, и поток смерти принес тот же самый цветок, теперь в полном расцвете, мне и никому другому. Еще одна волна, и мы будем сметены с этой крайней точки земли, оторваны от стеблей, на которых мы сейчас сидим порознь, и станем единым целым в смерти.

Пусть эта волна никогда не придет! Пусть Сурабала живет долго и счастливо, окруженная мужем и детьми, домашним хозяйством и родственниками! Этой ночью, стоя на грани уничтожения Природы, я вкусил вечное блаженство.

Ночь миновала, буря утихла, наводнение спало; не сказав ни слова, Сурабала вернулась в свой дом, и я тоже вернулся в свой сарай, не произнеся ни слова.

Я подумал: "Верно, я не стал ни назиром, ни старшим клерком, ни гарибальди; я всего лишь второй учитель нищенской школы. Но одна ночь на короткое время оказала влияние на всю мою жизнь.

Эта единственная ночь из всех дней и ночей отведенного мне срока была высшей славой моего скромного существования.

OceanofPDF.com

РАДЖА И РАНИ

Бипин Кисоре родился "с золотой ложкой во рту"; следовательно, он знал, как тратить деньги вдвое лучше, чем как их зарабатывать. Естественным результатом стало то, что он не смог долго прожить в доме, где родился.

Он был хрупким молодым человеком приятной наружности, знатоком музыки, дураком в бизнесе и неприспособленным к жизненным невзгодам. Он катился по дороге жизни, как колесо автомобиля Джаганнатхи. Он не мог долго влачить свой привычный стиль роскошной жизни.

Однако, к счастью, Раджа Читтаранджан, получив обратно свое имущество от Суда попечителей, намеревался организовать Любительскую театральную вечеринку. Очарованный привлекательной внешностью Бипина Кисоре и его музыкальными способностями, раджа с радостью "принял его в свою команду".

Читтаранджан был бакалавром, он не был склонен ни к каким излишествам. Хотя он был сыном богатого человека, он привык обедать и ложиться спать в назначенное время и даже в назначенных местах. И он внезапно влюбился в Бипина, как человек в выпивку. Часто блюда остывали, а ночи становились старше, пока он слушал Бипина и обсуждал с ним достоинства оперных композиций. Деван заметил, что единственным недостатком в остальном безупречном характере его хозяина была его чрезмерная привязанность к Бипину Кисоре.

Рани Басанта Кумари пришла в ярость от своего мужа и сказала, что он растрачивает себя на несчастного бабуина. Чем скорее она покончит с ним, тем легче ей будет себя чувствовать.

В глубине души раджа был очень доволен этой кажущейся ревностью к своей юной жене. Он улыбнулся и подумал, что женщины знают только одного мужчину на земле — того, кого они любят, и никогда не думают о достоинствах других мужчин. О том, что может быть много людей, чьи заслуги заслуживают внимания, не говорится в священных писаниях о женщинах. Единственный хороший мужчина и единственный объект благосклонности женщины - это тот, кто нашептал ей на ухо супружеские заклинания. Небольшое отставание от обычного часа приема пищи ее мужем вызывает у нее огромное беспокойство, но ее нисколько не волнует, набьют рот иждивенцы ее мужа или нет. К такой бесцеремонной пристрастности представительниц слабого пола можно было бы придраться, но Читтаранджану это не казалось неприятным. Таким образом, он часто позволял себе гиперболические восхваления Бипина в присутствии своей жены, просто чтобы спровоцировать демонстрацию ее восхитительных гневных высказываний.

Но то, что было развлечением для ‘королевской’ четы, было смертью для бедняги Бипина. Слуги дома, по своему обыкновению, поняли намек на апатичное и умышленное пренебрежение Рани к несчастному прихлебателю и стали еще более апатичными и своевольными. Они умудрились забыть позаботиться о его комфорте, к бесконечному огорчению Бипина и невыразимым страданиям.

Однажды Рани упрекнула слугу Пюте и сказала: ‘Ты всегда увиливаешь от работы; чем ты занимаешься весь день?’ - Прошу прощения, мадам, но весь день я провожу, прислуживая Бипин Бабу по приказу Махараджи, - заикаясь, пробормотал бедный камердинер.

Рани возразила: ‘Твой Бипин Бабу - великий наваб, да?’ Для Пюте этого было достаточно. Он понял намек. Уже на следующий день он оставил все, что было в доме Бипина Бабу, как есть, и иногда забывал накрыть для него еду. Неопытными руками Бипин часто сам мыл посуду и нередко оставался без еды. Но не в его характере было ныть и отчитываться перед раджой. Не в его характере было унижаться из-за мелких дрязг с прислугой. Он не возражал против этого; он принимал все близко к сердцу. И таким образом, в то время как благосклонность раджи росла, немилость Рани усиливалась и, наконец, не знала границ.

Теперь опера Субхадрахарана была готова после надлежащей репетиции. Сцена была оборудована во дворе дворца. Раджа играл роль "Кришны", а Бипин - "Арджуны’. О, как сладко он пел! каким прекрасным он выглядел! Зрители радостно зааплодировали.

Когда пьеса закончилась, Раджа подошел к Рани и спросил ее, понравилось ли ей это. Рани ответила: ‘Действительно, Бипин великолепно исполнил роль “Арджуны"! Он действительно выглядит как отпрыск благородной семьи. У него редкий голос!’ Раджа шутливо спросил: ‘А как я выгляжу? Разве я не красив? Разве у меня не приятный голос?’ "О, у вас другой случай!" - добавила Рани и снова принялась распространяться об актерских способностях Бипина Кисоре.

Теперь роли поменялись. Тот, кто раньше хвалил, теперь начал осуждать. Раджа, который никогда не уставал произносить высокопарные панегирики в адрес Бипина перед своей супругой, теперь внезапно упал, осознав, что, в конце концов, легкомысленные люди придавали слишком большое значение действительным заслугам Бипина. Что необычного было в его внешности или голосе? Незадолго до этого он сам был одним из таких бездумных людей, но внезапным и таинственным образом у него появились симптомы задумчивости!

Начиная со следующего дня, для питания Бипина были сделаны все необходимые приготовления. Рани сказала радже: ‘Несомненно, неправильно селить Бипина Бабу среди младших офицеров Раджа в Качари; несмотря на то, кем он является сейчас, когда-то он был состоятельным человеком’. Раджа коротко воскликнул: ‘Ха!’ - и сменил тему. Рани предложила устроить еще одно представление по случаю церемонии первого риса ‘королевского’ отъема от груди. Раджа слышал и не слышал ее.

Однажды, получив выговор от раджи за то, что он неправильно уложил свою скатерть, слуга Пюте ответил: ‘Что я могу сделать? Согласно приказу Рани, я должен присматривать за Бипином Бабу и прислуживать ему весь оставшийся день.’ Это разозлило раджу, и он воскликнул, сильно уязвленный: ‘Тьфу! Бипин Бабу - настоящий наваб, я вижу! Разве он не может сам вымыть свою посуду? Слуга, как и прежде, понял намек, и Бипин снова впал в свое прежнее уныние.

Рани понравились песни Бипина — они были милыми - этого нельзя было отрицать. Когда ее муж сидел с Бипином под излюбленные вечерние рассуждения о сладкой музыке, она слушала из-за ширмы в соседней комнате. Вскоре после этого Раджа снова вернулся к своей старой привычке ужинать и спать в обычное время. Музыка смолкла. Вечерние службы Бипина больше не требовались.

Раджа Читтаранджан обычно занимался своими делами земиндари в полдень. Однажды он пришел в зенану пораньше и застал свою супругу за чтением чего-то. Когда он спросил ее, что она прочитала, Рани была немного озадачена, но быстро ответила: ‘Я обдумываю несколько песен из сборника песен Бипина Бабу. У нас не было музыки с тех пор, как ты внезапно устала от своего музыкального хобби. Бедная женщина! именно она сама не жалела усилий, чтобы выкинуть это хобби из головы своего мужа.

На следующий день раджа отпустил Бипина, не подумав о том, как и где бедняге впредь достанется хоть кусочек!

И это было не единственным поводом для сожаления Бипина. Он был связан с Раджей самыми дорогими и искренними узами привязанности. Он служил ему скорее из любви, чем за плату. Он больше любил своего друга, чем получаемое им жалованье. Даже после глубоких размышлений Бипин не смог установить причину внезапного отчуждения раджи. ‘Это Судьба! все есть Судьба!’ Сказал себе Бипин. А затем, молча и храбро, он глубоко вздохнул, взял свою старую гитару, убрал ее в футляр, заплатил последние две монеты, которые были у него в кармане, в качестве прощального бакшиша Пюте и вышел в огромный-пребольшой мир, где у него не было ни души, которую он мог бы назвать своим другом.

OceanofPDF.com

ДОВЕРИТЕЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

Бриндабан Кунду в ярости пришел к своему отцу и сказал: "Сию минуту я ухожу".

‘Неблагодарный негодяй!’ - презрительно усмехнулся отец, Джаганатх Кунду. - Когда ты вернешь мне все, что я потратил на твою еду и одежду, у тебя будет достаточно времени, чтобы напустить на себя этот вид.

Такая еда и одежда, какие были обычными в доме Джаганатха, не могли стоить очень дорого. Нашим риши древности удавалось прокормить и одеть себя с невероятно малыми затратами. Поведение Джаганатха показало, что его идеал в этих отношениях был столь же высок. То, что он не мог полностью соответствовать этому, было отчасти из-за дурного влияния дегенеративного общества вокруг него, а отчасти из-за определенных неразумных требований Природы в ее попытке сохранить тело и душу вместе.

Пока Бриндабан был холост, все шло достаточно гладко, но после женитьбы он начал отходить от высоких и утонченных стандартов, которые лелеял его отец. Было ясно, что представления сына о комфорте переходили от духовного к материальному и подражали обычаям этого мира. Он не желал мириться с неудобствами жары и холода, жажды и голода. Его минимальный запас еды и одежды быстро увеличивался.

Частыми были ссоры между отцом и сыном. Наконец жена Бриндабана серьезно заболела, и был вызван кабирадж. Но когда врач прописал своему пациенту дорогостоящее лекарство, Джаганатх воспринял это как доказательство явной некомпетентности и немедленно выставил его вон. Сначала Бриндабан умолял своего отца разрешить продолжить лечение; затем он поссорился с ним из-за этого, но безрезультатно. Когда его жена умерла, он оскорблял своего отца и называл его убийцей.

‘ Чепуха! - сказал отец. ‘ Разве люди не умирают, даже проглотив все виды наркотиков? Если дорогостоящие лекарства могут спасти жизнь, то почему короли и императоры не бессмертны? Вы же не ожидаете, что ваша жена умрет с большей помпой и церемониями, чем ваша мать и ваша бабушка до нее, не так ли?

Бриндабан действительно мог бы извлечь большое утешение из этих слов, если бы он не был подавлен горем и не был неспособен нормально мыслить. Ни его мать, ни его бабушка не принимали никаких лекарств перед тем, как покинуть этот мир, и это был освященный веками семейный обычай. Но, увы, молодое поколение не желало умирать по древнему обычаю. В то время, о котором мы говорим, англичане только что приехали в страну. Даже в те далекие времена добрые старики были в ужасе от неортодоксальных обычаев нового поколения и сидели, потеряв дар речи, пытаясь найти утешение в своих кальянах.

Как бы то ни было, современный Бриндабан сказал своему старому непостижимому отцу: "Я ухожу".

Отец немедленно согласился и публично пожелал, чтобы, если он когда-нибудь в будущем даст своему сыну хоть одну пайсу, боги расценили его поступок как пролитие священной коровьей крови. Бриндабан, в свою очередь, точно так же желал, чтобы, если он когда-нибудь примет что-нибудь от своего отца, его поступок был признан таким же ужасным, как матереубийство.

Жители деревни восприняли эту маленькую революцию как большое облегчение после долгого периода однообразия. И когда Джаганатх лишил наследства своего единственного сына, каждый делал все возможное, чтобы утешить его. Все были единодушны во мнении, что ссориться с отцом из-за жены было возможно только в эти дегенеративные дни. И причина, которую они приводили, тоже была веской. ‘Когда твоя жена умрет, - сказали они, ’ ты сможешь без промедления найти вторую. Но когда умрет твой отец, ты не сможешь найти другого, кто заменил бы его ни за любовь, ни за деньги’. Их логика, без сомнения, была безупречна, но мы подозреваем, что полная безнадежность заполучить другого отца не слишком беспокоила заблудшего сына. Напротив, он смотрел на это как на милость.

Разлука с Бриндабаном также не давила тяжелым грузом на душу его отца. Во-первых, его отсутствие дома сократило расходы по дому. Затем отец снова избавился от сильного беспокойства. Страх быть отравленным своим сыном и наследником всегда преследовал его. Когда он ел свою скудную пищу, он никак не мог выкинуть из головы мысль о яде. Этот страх несколько утих после смерти его невестки, а теперь, когда не стало сына, и вовсе исчез.

Но в сердце старика было одно уязвимое место. Бриндабан забрал с собой его четырехлетнего сына Гокула Чандру. Расходы на содержание ребенка были сравнительно невелики, и поэтому привязанность Джаганатха к нему не имела недостатков. И все же, когда Бриндабан забрал его, его горе, каким бы искренним оно ни было, поначалу смешивалось с подсчетами относительно того, сколько он сэкономит в месяц за счет отсутствия этих двоих, какой суммы достигнет за год и каким будет капитал, на который он сможет получать проценты.

Но жить в пустом доме, где не было Гокула Чандры, который мог бы проказничать, старику становилось все труднее и труднее. Теперь некому было подшучивать над ним, когда он был занят своей пуджей, некому выхватывать у него еду и съедать ее, некому убегать с его чернильницей, когда он писал свои отчеты. Повседневная рутина его жизни, теперь не прерывавшаяся, стала для него невыносимым бременем. Он подумал, что этот безмятежный покой будет терпим только в грядущем мире. Когда он увидел дырки, проделанные внуком в его одеяле, и наброски пером и тушью, сделанные тем же художником на его камышовом коврике, на сердце у него стало тяжело от горя. Когда-то давно он горько упрекал мальчика за то, что тот за короткий промежуток времени в два года разорвал его дхоти на куски; теперь в глазах Джаганатха стояли слезы, когда он смотрел на грязные остатки, валявшиеся в спальне. Он бережно убрал их в свой сейф и дал клятву, что, если Гокул когда-нибудь вернется снова, ему не будет сделано выговора, даже если он уничтожит одно дхоти в год.

Но Гокул не вернулся, и бедный Джаганатх быстро постарел. Его пустой дом с каждым днем казался все более пустым.

Старик больше не мог спокойно сидеть дома. Даже в середине дня, когда все респектабельные люди в деревне наслаждались послеобеденной сиестой, Джаганатха можно было увидеть бродящим по деревне с крючком в руке. Мальчики при виде него бросали свои игры и, удаляясь всем скопом на безопасное расстояние, распевали стихи, сочиненные местным поэтом, восхвалявшим экономные привычки старого джентльмена. Никто не осмеливался произнести его настоящее имя, чтобы в тот день ему не пришлось остаться без еды, и поэтому люди давали ему имена по своему усмотрению. Пожилые люди называли его Джаганаш, но причину, по которой молодое поколение предпочитало называть его вампиром, было трудно угадать. Возможно, бескровная, высохшая кожа старика имела некоторое физическое сходство с кожей вампира.

Однажды днем, когда Джаганатх, как обычно, прогуливался по деревенским улочкам, затененным верхушками манго, он увидел мальчика, по-видимому, незнакомца, который взял на себя командование деревенскими мальчишками и объяснял им план какой-то новой шалости. Покоренные силой его характера и поразительной новизной его идей, все мальчики поклялись ему в верности. В отличие от остальных, он не убежал от старика, когда тот приблизился, а подошел к нему совсем близко и начал трясти своим собственным чадаром. В результате из него на тело старика выпрыгнула живая ящерица, пробежала по его спине и скрылась в джунглях. Внезапный испуг заставил беднягу задрожать с головы до ног, к великому удовольствию других мальчиков, которые радостно закричали. Прежде чем Джаганатх отошел далеко, чертыхаясь, гамча на его плече внезапно исчезла, и в следующее мгновение ее увидели на голове новенького мальчика, превратившегося в тюрбан.

Необычное внимание этого манекена стало большим облегчением для Джаганатха. Давно ни один мальчик не пользовался такой свободой в общении с ним. После долгих уговоров и множества честных обещаний он, наконец, убедил мальчика прийти к нему, и вот какой разговор последовал:

- Как тебя зовут, мой мальчик?

"Нитай Пал".

-Где твой дом? - спросил я.

-Не скажу.

-Кто твой отец? - спросил я.

-Не скажу.

- Почему ты этого не сделаешь?

- Потому что я сбежала из дома.

-Что заставило тебя это сделать?

- Мой отец хотел отправить меня в школу.

Джаганатху пришло в голову, что посылать такого мальчика в школу было бы бесполезной расточительностью, и его отец, должно быть, был непрактичным дураком, если не подумал об этом.

"Ну-ну, - сказал Джаганатх, - как ты смотришь на то, чтобы приехать и погостить у меня?"

‘Не обращай внимания", - сказал мальчик и тотчас же поселился в доме Джаганатха. Он почувствовал такое же легкое колебание, как если бы это была тень дерева на обочине. И не только это. Он начал излагать свои пожелания относительно еды и одежды с таким хладнокровием, что можно было подумать, будто он заранее полностью расплатился по своим счетам; и, когда что-нибудь шло не так, он не стеснялся ссориться со стариком. Джаганатху было достаточно легко взять верх над своим собственным ребенком; но теперь, когда дело касалось ребенка другого мужчины, он должен был признать поражение.

iii

Жители деревни были поражены, когда Джаганатх неожиданно оказал Нитаю Палу такое большое влияние. Они были уверены, что конец старика близок, и перспектива того, что он завещает все свое имущество этому неизвестному отродью, причиняла им боль в сердцах. Разъяренные завистью, они решили причинить мальчику вред, но старик заботился о нем так, словно он был ребром в его груди.

Иногда мальчик угрожал, что уйдет, и старик искушающе говорил ему: ‘Я оставлю тебе все имущество, которое у меня есть’. Несмотря на свой юный возраст, мальчик полностью понимал величие этого обещания.

Затем деревенские жители начали наводить справки об отце мальчика. Их сердца растаяли от сострадания к убитым горем родителям, и они заявили, что сын, должно быть, негодяй, раз причинил им столько страданий. Они осыпали его оскорблениями, но жар, с которым они это делали, выдавал скорее зависть, чем чувство справедливости.

Однажды старик узнал от путника, что некий Дамодар Пал ищет своего пропавшего сына и даже сейчас приближается к деревне. Нитай, когда он услышал это, стал очень беспокойным и был готов убежать, предоставив своему будущему богатству самому заботиться о себе. Джаганатх успокоил его, сказав: "Я собираюсь спрятать тебя там, где никто не сможет тебя найти — даже сами деревенские жители".

Это разожгло любопытство мальчика, и он сказал: "О, где? Покажи мне".

‘ Люди узнают, если я покажу тебе сейчас. Подожди до ночи, - сказал Джаганатх.

Надежда обнаружить таинственный тайник привела Нитая в восторг. Он представил себе, как, как только отец уйдет без него, он поспорит со своими товарищами и поиграет в прятки. Никто не сможет его найти. Разве это не было бы забавно? Его отец тоже обыскал бы всю деревню и не нашел бы его — это тоже было бы редкой забавой.

В полдень Джаганатх запер мальчика в своем доме и на некоторое время исчез. Когда он снова вернулся домой, Нитай побеспокоил его вопросами.

Как только стемнело, Нитай спросил: "Дедушка, не пора ли нам идти?"

"Еще не ночь", - ответил Джаганатх.

Немного погодя мальчик воскликнул: "Дедушка, уже ночь, пойдем".

- Жители деревни еще не легли спать, - прошептал Джаганатх.

Нитай подождал всего мгновение и сказал: ‘Они уже легли спать, дедушка; я уверен, что легли. Давайте начнем прямо сейчас.

Наступала ночь. Сон начал давить на веки бедного мальчика, и ему стоило больших усилий не заснуть. В полночь Джаганатх взял мальчика за руку и вышел из дома, ощупью пробираясь по темным переулкам спящей деревни. Ни один звук не нарушал тишины, кроме случайного собачьего воя, когда все остальные собаки вдали и поблизости присоединялись к нему хором, или, возможно, хлопанья крыльев ночной птицы, напуганной звуком человеческих шагов в этот необычный час. Нитай дрожал от страха и крепко держал Джаганатха за руку.

Они прошли много полей и наконец пришли в джунгли, где стоял полуразрушенный храм без бога в нем. ‘ Что, здесь? - разочарованно воскликнул Нитай. Это было совсем не то, что он себе представлял. В этом не было особой тайны. Часто, с тех пор как он сбежал из дома, он проводил ночи в заброшенных храмах, подобных этому. Это было неплохое место для игры в прятки, и все же вполне возможно, что товарищи могли выследить его там.

С середины пола внутри Джаганатх снял каменную плиту, и изумленным глазам мальчика открылась подземная комната с горящей в ней лампой. Страх и любопытство напали на его маленькое сердечко. Джаганатх спустился по лестнице, и Нитай последовал за ним.

Оглядевшись по сторонам, мальчик увидел, что со всех сторон от него висят медные гурры. Посередине лежал расстеленный ассан, а перед ним были разложены киноварь, сандаловая паста, цветы и другие принадлежности для пуджи. Чтобы удовлетворить свое любопытство, мальчик запустил руку в несколько гурров и вытащил их содержимое. Это были рупии и золотые мохуры.

Джаганатх, обращаясь к мальчику, сказал: ‘Я сказал тебе, Нитай, что отдам тебе все свои деньги. У меня немного денег, эти гурры — все, что у меня есть. Их я отдам тебе сегодня".

Мальчик подпрыгнул от восторга. - Все? - воскликнул он. - Ты ведь не возьмешь обратно ни рупии, правда?

‘ Если я это сделаю, ’ сказал старик торжественным тоном, ‘ пусть моя рука будет поражена проказой. Но есть одно условие. Если когда-нибудь моему внуку Гокулу Чандре, или его сыну, или его внуку, или его правнуку, или кому-либо из его потомства случится проезжать этим путем, то вы должны передать ему или им здесь каждую рупию и каждый мохур".

Мальчику показалось, что старик бредит. - Очень хорошо, - ответил он.

- Тогда садись на этот ассан, - сказал Джаганатх.

- Для чего? - спросил я.

"Потому что с тобой будет совершена пуджа".

- Но почему? - спросил мальчик, застигнутый врасплох.

- Таково правило.

Мальчик присел на корточки рядом с ассаном, как ему было сказано. Джаганатх намазал лоб сандаловой пастой, нанес киноварь между бровями, повесил на шею гирлянду цветов и начал читать мантры.

Сидеть там, как бог, и слушать декламируемые мантры заставляло бедного Нитая чувствовать себя очень неловко. - Дедушка, - прошептал он.

Но Джаганатх не ответил и продолжал бормотать свои заклинания.

Наконец, с большим трудом он подтащил каждого гурра к мальчику и заставил его повторить за ним следующую клятву:

"Я торжественно обещаю, что передам все это сокровище Гокулу Чандра Кунду, сыну Бриндабана Кунду, внуку Джаганатха Кунду, или сыну, или внуку, или правнуку упомянутого Гокула Чандры Кунду, или любому другому его потомку, который может быть законным наследником".

Мальчик повторял это снова и снова, пока не почувствовал себя ошеломленным, а его язык не начал коченеть во рту. Когда церемония закончилась, воздух пещеры был пропитан дымом глиняной лампы и ядовитым дыханием этих двоих. Мальчик почувствовал, что небо у него во рту стало сухим, как пыль, а руки и ноги горели. Он чуть не задохнулся.

Лампа становилась все тусклее и тусклее, а затем и вовсе погасла. В наступившей полной темноте Нитай слышал, как старик поднимается по лестнице. -Дедушка, куда ты идешь? - спросил он, сильно огорченный.

‘Я ухожу сейчас’, - ответил Джаганатх. - "Ты остаешься здесь. Никто не сможет тебя найти. Запомни имя Гокула Чандры, сына Бриндабана и внука Джаганатха".

Затем он убрал лестницу. Сдавленным, полным боли голосом мальчик взмолился: ‘Я хочу вернуться к отцу".

Джаганатх поставил плиту на место. Затем он опустился на колени и приложил ухо к камню. Снова послышался голос Нитая — "Отец", — а затем раздался звук падения какого—то тяжелого предмета с глухим стуком — и затем... все стихло.

Передав таким образом свое богатство в руки яка,] Джаганатх начал засыпать камень землей. Затем он засыпал его битыми кирпичами и сыпучим раствором. Поверх всего этого он посадил траву и сорняки из джунглей. Ночь была почти закончена, но он не мог оторваться от этого места. Время от времени он прикладывал ухо к земле и пытался прислушаться. Ему казалось, что откуда—то очень-очень снизу - из бездонной глубины недр земли — доносится вой. Ему казалось, что ночное небо наполнено этим единственным звуком, что спящее человечество всего мира проснулось и сидит на своих кроватях, пытаясь прислушаться.

Старик в своем исступлении продолжал насыпать землю все выше и выше. Ему хотелось как-нибудь заглушить этот звук, но ему все равно казалось, что он слышит "Отец".

Он изо всех сил ударил по месту и сказал: "Тише, тебя могут услышать". Но ему все равно показалось, что он услышал "Отец".

Солнце осветило восточный горизонт. Затем Джаганатх покинул храм и вышел в открытое поле.

Там тоже кто-то позвал "Отец". Пораженный этим звуком, он обернулся и увидел, что его сын следует за ним по пятам.

‘ Отец, - сказал Бриндабан, - я слышал, мой мальчик прячется в твоем доме. Я должен вернуть его.

С расширенными глазами и перекошенным ртом старик наклонился вперед и воскликнул: "Ваш мальчик?"

‘ Да, мой мальчик Гокул. Теперь он Нитай Пал, а я сам ношу имя Дамодар Пал. Ваша слава так широко распространилась по округе, что мы были вынуждены скрывать наше происхождение, чтобы люди не отказались произносить наши имена.

Старик медленно поднял обе руки над головой. Его пальцы начали конвульсивно подергиваться, как будто он пытался ухватиться за какой-то воображаемый предмет в воздухе. Затем он упал на землю.

Когда он снова пришел в себя, то потащил своего сына к разрушенному храму. Когда они оба оказались внутри, он спросил: "Вы слышите какой-нибудь плачущий звук?"

- Нет, не знаю, - сказал Бриндабан.

‘ Просто слушай очень внимательно. Ты слышишь, как кто-нибудь зовет “Отец”?

-Нет.

Это, казалось, принесло ему большое облегчение.

С того дня он стал расхаживать по округе и спрашивать людей: ‘Вы слышите какой-нибудь плач?’ Они смеялись над буйствующим маразматиком.

Примерно четыре года спустя Джаганатх лежал на смертном одре. Когда свет этого мира постепенно угасал в его глазах, а дыхание становилось все более и более затрудненным, он внезапно сел в состоянии бреда. Подняв обе руки в воздух, он, казалось, что-то нащупывал, бормоча: "Нитай, кто убрал мою лестницу?"

Не сумев найти лестницу, чтобы выбраться из своей ужасной темницы, где не было ни света, чтобы видеть, ни воздуха, чтобы дышать, он снова упал на свою кровать и исчез в том краю, где никто никогда не был обнаружен в вечной игре мира в прятки.

OceanofPDF.com

ЗАГАДКА РЕШЕНА

Кришна Гопал Сиркар, земиндар Джикракоты, передал свои владения своему старшему сыну и удалился в Каши, как и подобает добропорядочному индусу, чтобы провести остаток своей жизни в религиозном служении. Все бедняки и обездоленные по соседству плакали при расставании. Каждый заявлял, что такое благочестие и великодушие были редкостью в эти дни упадка.

Его сын, Бипин Бихари, был молодым человеком, хорошо образованным на современный лад, и получил степень бакалавра искусств. Он носил очки, бороду и редко общался с другими людьми. Его личная жизнь была незапятнанной. Он не курил и никогда не прикасался к картам. Он был человеком сурового нрава, хотя выглядел мягким и податливым. Эта черта его характера вскоре проявилась в его доме различными способами. В отличие от своего отца, он ни в коем случае не допустил бы изъятия ни единой пайсы из справедливо причитающейся ему арендной платы. Ни при каких обстоятельствах он не предоставил бы ни одному арендатору отсрочку в оплате ни на один день.

Взяв на себя управление собственностью, Бипин Бихари обнаружил, что его отец разрешил большому числу брахманов владеть землей совершенно бесплатно, а еще большему числу - по арендной плате, намного ниже преобладающих ставок. Его отец был неспособен сопротивляться назойливым просьбам других — такова была слабость его характера.

Бипин Бихари сказал, что этого никогда не может быть. Он не мог отказаться от дохода от половины своего имущества — и рассуждал сам с собой так: во-первых, люди, которые действительно пользовались льготами и жирели за его счет, были никчемными людьми, совершенно не заслуживающими милосердия. Благотворительность, направленная на такие предметы, только поощряла праздность. Во-вторых, жить в наши дни стало намного дороже, чем во времена его предков. Потребности стремительно росли. Поддерживать свое положение джентльмену стало в четыре раза дороже, чем в прошлые дни. Поэтому он не мог позволить себе разбрасываться подарками направо и налево, как это делал его отец. Напротив, его прямой обязанностью было перезвонить как можно большему числу из них.

Поэтому Бипин Бихари, не теряя времени, приступил к выполнению того, что считал своим долгом. Он был человеком строгих принципов.

То, что уплыло из его рук, мало-помалу возвращалось к нему. Лишь очень небольшой части грантов своего отца он позволил остаться нетронутой, и он позаботился о том, чтобы даже они не считались постоянными.

Вопли жильцов доходили до Кришны Гопала в Бенаресе по почте. Некоторые даже отправились туда, чтобы лично выразить ему свои жалобы. Кришна Гопал написал своему сыну, намекая на свое недовольство. Бипин Бихари ответил, указав, что времена изменились. В прежние времена, по его словам, земиндар получал компенсацию за сделанные им подарки многими обычными подарками, которые он получал от своих арендаторов. Недавние законы сделали все подобные наложения незаконными. Теперь земиндару приходилось довольствоваться только оговоренной арендной платой, и ничем больше. ‘Если, - продолжил он, - мы не будем строго следить за уплатой наших справедливых взносов, что нам останется? Поскольку арендаторы сейчас ничего лишнего нам не дают, как мы можем позволить им уступки? Отныне наши отношения должны быть строго коммерческими. Мы разоримся, если будем продолжать делать подарки и пожертвования, и сохранение нашей собственности и сохранение нашего положения станут очень трудными".

Кришне Гопалу стало не по себе, когда он обнаружил, что времена должны были так сильно измениться. ‘Ну, что ж, ’ пробормотал он себе под нос, - молодое поколение, я полагаю, знает лучше. Наши старомодные методы сейчас не годятся. Если я вмешаюсь, мой сын может отказаться управлять собственностью и настоять на моем возвращении. Нет, спасибо, я бы предпочел этого не делать. Я предпочитаю посвятить те несколько дней, которые мне остались, служению моему Богу".

Так все и продолжалось. Бипин Бихари привел свои дела в порядок после долгих судебных разбирательств в судах и менее конституционными методами за их пределами. Большинство арендаторов подчинились его воле из страха. Только парень по имени Асимуддин, сын Мирзы Биби, остался непокорным.

Сильнее всего недовольство Бипина было направлено против этого человека. Он вполне мог понять, что его отец предоставил браминам земли без арендной платы, но почему этот мусульманин должен владеть таким количеством земли, частью бесплатной, а частью по арендной плате ниже существующих ставок, было для него загадкой. И кем же он был? Сын бедной мусульманской вдовы, напускающий на себя вид и бросающий вызов всему миру просто потому, что он немного научился читать и писать в деревенской школе. Для Бипина это было невыносимо.

Он навел справки у своих клерков о владениях Асимуддина. Все, что они могли ему сказать, это то, что сам Бабу Кришна Гопал много лет назад предоставил эти субсидии семье, но они понятия не имели, каковы могли быть его мотивы. Однако они вообразили, что, возможно, вдова завоевала сострадание добросердечного земиндара, рассказав ему о своем горе.

Бипину эти милости казались совершенно незаслуженными. Он не видел плачевного состояния этих людей в минувшие дни. Их сравнительная непринужденность в наши дни и высокомерие привели его к выводу, что они нагло обманом лишили его мягкосердечного отца части его законного дохода.

Асимуддин тоже был упрямым парнем. Он поклялся, что скорее отдаст свою жизнь, чем уступит хотя бы пядь своей земли. Затем начались открытые боевые действия.

Бедная старая вдова изо всех сил старалась успокоить своего сына. ‘Бесполезно воевать с земиндаром’, - часто говорила она ему. ‘ Его доброта так долго сохраняла нам жизнь; давайте по-прежнему полагаться на него, хотя он может и сократить свои милости. Уступите ему часть земель, как он пожелает.

‘ О, мама! ’ запротестовал Асимуддин. - Скажи на милость, что ты знаешь об этих делах?

Одно за другим Асимуддин проигрывал возбужденные против него дела. Чем больше он проигрывал, тем больше росло его упрямство. Ради всего себя он поставил на карту все, что принадлежало ему.

Однажды днем Мирза Биби собрала немного фруктов и овощей со своего маленького огорода и, не подозревая об этом, отправилась на собеседование к Бипину Бабу. Она посмотрела на него с материнской нежностью и сказала: ‘Да благословит тебя Аллах, сын мой. Не уничтожай Асима — это было бы неправильно с твоей стороны. Я поручаю его твоим заботам. Относитесь к нему так, как если бы он был тем, кого вы обязаны поддерживать, — как если бы он был вашим непутевым младшим братом. Твое богатство огромно — не завидуй ему ни на малую его частицу, сын мой.

Это предположение о фамильярности со стороны болтливой старухи немало разозлило Бипина. ‘Что ты знаешь об этих вещах, моя добрая женщина?’ - снизошел до ответа он. "Если у тебя есть какие-то представления, пришли своего сына ко мне".

Убедившись во второй раз, что она ничего не знает об этих делах, Мирза Биби вернулась домой, всю дорогу вытирая глаза передником и вознося безмолвные молитвы Аллаху.

iii

Тяжба тянулась бесконечно долго, переходя из Уголовного суда в Гражданский, а оттуда в Высокий суд, где, наконец, Асимуддин добился частичного успеха. Так прошло восемнадцать месяцев. Но теперь он был разоренным человеком — по уши в долгах. Его кредиторы воспользовались этой возможностью, чтобы привести в исполнение постановления, которые они добыли против него. Была назначена дата выставления на аукцион каждой палки и камня, которые у него остались.

Был понедельник. Деревенский рынок собрался на берегу крошечной речки, теперь вздувшейся от дождей. Происходили покупки и продажи, частично на берегу, частично в лодках, пришвартованных там. Шум был большой. Среди товаров, выставленных на продажу, преобладали джек-фрукты, поскольку это был месяц Асад. Также в больших количествах была замечена рыба Хилса. Небо было облачным. Многие владельцы прилавков, опасаясь ливня, натянули над головой кусок ткани на бамбуковые шесты, установленные специально для этой цели.

Асимуддин тоже пришел, но у него не было с собой ни медяка. Теперь владельцы магазинов не давали ему в долг. Поэтому он взял с собой медный тали и дао. Он заложит их, а затем купит то, что ему нужно.

Ближе к вечеру Бипин Бабу вышел на прогулку в сопровождении двух или трех слуг, вооруженных латами. Привлеченный шумом, он направился к рынку. По прибытии он ненадолго остановился перед прилавком Двари, нефтяника, и любезно осведомился о его бизнесе. Внезапно Асимуддин поднял свое дао и побежал к Бипин Бабу, рыча как тигр. Люди с рынка схватили его на полпути и быстро обезоружили. Он был немедленно передан под стражу полиции. Затем дела на рынке пошли своим чередом.

Мы не можем сказать, что Бипин Бабу внутренне не был доволен этим инцидентом. Невыносимо, что существо, за которым мы охотимся, поворачивается и показывает бой. - Плохой парень, - усмехнулся Бипин. - Наконец-то я его поймал.

Женщины из дома Бипин Бабу, услышав эту новость, в ужасе воскликнули: ‘О, негодяй! Какое милосердие, что они вовремя схватили его!’ Они находили утешение в мысли о том, что этот человек будет наказан по заслугам.

В другой части деревни в тот же вечер в скромной хижине вдовы, лишенной хлеба и сына, стало темнее смерти. Другие выкинули из головы произошедшее днем, сели за еду, легли в постель и заснули, но для вдовы это событие было важнее всего остального в этом огромном мире. Но, увы, кто был там, чтобы бороться с этим? Только груда изможденных костей и сердце беспомощной матери, трепещущее от страха.

Тем временем прошло три дня. Завтра дело будет передано на рассмотрение заместителю мирового судьи. Бипин Бабу должен быть допрошен в качестве свидетеля. Никогда до этого земиндар из Джикракоты не появлялся на свидетельской трибуне, но Бипин не возражал.

На следующий день в назначенный час Бипин Бабу прибыл ко Двору в великолепном паланкине. На голове у него был тюрбан, а на груди болталась цепочка от часов. Заместитель магистрата пригласил его занять место на возвышении, рядом с его собственным. Зал суда был переполнен до отказа. Такой сенсации в этом Суде не было уже много лет.

Когда приблизилось время рассмотрения дела, подошел чапрасси и что-то прошептал на ухо Бипину Бабу. Он встал очень взволнованный и вышел, умоляя заместителя магистрата извинить его на несколько минут.

Выйдя на улицу, он увидел своего старого отца, стоявшего немного поодаль под баньяновым деревом, босого и завернутого в кусок намабали. В руке он держал нитку бус. Его стройная фигура сияла мягким блеском, и спокойное сострадание, казалось, исходило от его лба.

Бипин, которому мешали его облегающие брюки и ниспадающий чапкан, коснулся лбом ног отца. Когда он делал это, его тюрбан слетел и поцеловал его в нос, а часы, выскочив из кармана, закачались в воздухе взад-вперед. Бипин поспешно поправил свой тюрбан и попросил отца прийти в дом его защитника неподалеку.

"Нет, спасибо, - ответил Кришна Гопал, - я скажу вам здесь то, что я должен сказать".

К этому времени уже собралась любопытствующая толпа. Слуги Бипина оттеснили их.

Тогда Кришна Гопал сказал: "Ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы оправдать Асима и вернуть ему земли, которые ты у него отобрал".

- И ради этого, отец, ’ спросил Бипин, очень удивленный, - ты проделал такой путь из Бенареса? Не могли бы вы сказать мне, почему вы сделали этих людей объектами своего особого расположения?

- Что ты выиграешь, узнав это, мой мальчик?

Но Бипин настаивал. ‘ Дело только в этом, отец, - продолжал он. - Я аннулировал многие субсидии, потому что считал, что арендаторы этого не заслуживают. Среди них было много брахманов, но о них ты никогда не говорил ни слова. Почему ты сейчас так увлечен этими мусульманами? После всего, что произошло, если я прекращу это дело против Асима и верну ему его земли, что я скажу людям?"

Кришна Гопал несколько мгновений хранил молчание. Затем, быстро перебирая четки дрожащими пальцами, он заговорил дрожащим голосом: "Если потребуется объяснить людям свое поведение, ты можешь сказать им, что Асимуддин — мой сын и твой брат".

‘ Что? ’ воскликнул Бипин с болезненным удивлением. - Из чрева мусульманина?

- Даже так, сын мой, - последовал спокойный ответ.

Бипин некоторое время стоял в немом изумлении. Затем он нашел слова, чтобы сказать: "Возвращайся домой, отец, мы поговорим об этом позже".

‘Нет, сын мой, - ответил старик, ‘ однажды оставив мир, чтобы служить моему Богу, я не могу вернуться домой. Отсюда я возвращаюсь. А теперь я оставляю вас делать то, что подсказывает вам чувство долга. Затем он благословил своего сына и, с трудом сдерживая слезы, нетвердыми шагами удалился.

Бипин был ошеломлен, не зная, что сказать и что делать. ‘Значит, таково было благочестие старшего поколения", - сказал он себе. Он с гордостью размышлял о том, насколько он лучше своего отца в плане образования и морали. Он пришел к выводу, что это результат отсутствия принципа, которым можно руководствоваться в своих действиях.

Вернувшись в суд, он увидел Асимуддина снаружи между двумя констеблями, ожидающего суда. Он выглядел изможденным. Губы у него были бледные и сухие, а глаза неестественно блестели. Его прикрывал грязный кусок ткани, изорванный в клочья. ‘ Это мой брат! Бипин содрогнулся при этой мысли.

Заместитель магистрата и Бипин были друзьями, и дело закончилось фиаско. Через несколько дней Асимуддин был восстановлен в своем прежнем состоянии. Почему все это произошло, он не мог понять. Жители деревни тоже были сильно удивлены.

Однако новость о прибытии Кришны Гопала незадолго до суда вскоре распространилась по всему миру. Люди начали многозначительно переглядываться. Просители в своей проницательности угадали суть дела. Один из них, Рам Таран Бабу, был обязан Кришне Гопалу своим образованием и началом жизни. Так или иначе, он всегда подозревал, что добродетель и благочестие его благодетеля были притворством. Теперь он был полностью убежден, что, если провести тщательное расследование, все ‘благочестивые’ люди могут быть разоблачены. ‘Пусть они болтают со своими четками сколько им угодно, - подумал он с ликованием. - все в этом мире такие же плохие, как и я. Единственная разница между хорошим и плохим человеком заключается в том, что хорошие практикуют притворство, а плохие - нет.’ Откровение о том, что широко известные благочестие, доброжелательность и великодушие Кришны Гопала были не чем иным, как прикрытием лицемерия, разрешило проблему, которая угнетала Рама Тарана Бабу в течение многих лет. Каким образом, мы не знаем, бремя благодарности было в значительной степени снято с его души. Для него это было огромным облегчением!

OceanofPDF.com

СТАРШАЯ СЕСТРА

Подробно описав злодеяния злого, деспотичного мужа несчастной женщины, Тара, соседка этой женщины по деревне, очень коротко вынесла свой вердикт: "Да будет огонь на устах у такого мужа".

Услышав эту радость, жена Джигопала Бабу почувствовала себя очень уязвленной; женщинам не подобает желать, ни при каких обстоятельствах, огня худшего, чем огонь сигары во рту мужа.

Поэтому, когда она слегка не одобрила вердикт суда, жестокосердная Тара воскликнула с удвоенной яростью: ‘Лучше быть вдовой семь родов спустя, чем женой такого мужа", - и, сказав это, она прервала собрание и ушла.

Саси сказала про себя: ‘Я не могу представить себе ни одной обиды в муже, которая могла бы так ожесточить сердце против него’. Даже когда она прокручивала этот вопрос в уме, вся нежность ее любящей души излилась на ее собственного мужа, находящегося сейчас за границей. Бросившись с раскинутыми руками на ту часть кровати, где обычно лежал ее муж, она поцеловала пустую подушку, уловила запах головы мужа и, закрыв дверь, достала из деревянного ящика старую, почти выцветшую фотографию с несколькими буквами, написанными его почерком, и сидела, уставившись на них. Так она провела тихий полдень в одиночестве в своей комнате, предаваясь старым воспоминаниям и проливая слезы печали.

Это не было новым игом для Сасикалы и Джойгопала. Они поженились в раннем возрасте, и у них родились дети. Благодаря их долгому общению дни проходили легко и обыденно. Ни с одной из сторон не было никаких признаков чрезмерной страсти. Они прожили вместе почти шестнадцать лет без перерыва, когда ее мужа внезапно вызвали из дома по делам, и тогда в душе Саси проснулся великий порыв любви. По мере того как разлука натягивала узы, узел любви становился все туже, и страсть, существования которой Саси не ощущала, теперь заставляла ее пульсировать от боли.

Так случилось, что после стольких долгих лет, в таком возрасте, будучи матерью детей, Саси в этот весенний полдень в своей одинокой комнате, лежа на ложе разлуки, начала видеть сладостный сон невесты в расцвете юности. Та любовь, о которой до сих пор она не подозревала, внезапно пробудила ее своей журчащей музыкой. Она долго бродила вверх по течению и увидела множество золотых особняков и множество рощ по обоим берегам; но теперь, среди исчезнувших надежд на счастье, она не могла найти опоры для ног. Она начала говорить себе, что, когда в следующий раз встретит своего мужа, жизнь не должна быть пресной и весна не должна пройти даром. Как часто в праздных спорах или какой-нибудь мелкой ссоре она поддразнивала своего мужа! Со всей искренностью кающегося сердца она поклялась, что никогда больше не проявит нетерпения, никогда не будет противиться желаниям своего мужа, выполнять все его приказы и с нежным сердцем подчиняться всему, чего бы он ни пожелал хорошего или дурного; ибо муж был всем во всем, муж был самым дорогим объектом любви, муж был божественным.

Сасикала была единственной дочерью своих родителей, которую очень любили. По этой причине, хотя у Джойгопала было лишь небольшое собственное имущество, он не беспокоился о будущем. У его тестя было достаточно средств, чтобы прокормить их в деревне с королевским государством.

А потом, в его преклонном возрасте, у отца Сасикалы безвременно родился сын. По правде говоря, Саси была очень расстроена этим неожиданным, неподобающим и несправедливым поступком своих родителей; да и Джойгопал не был особенно доволен.

Любовь родителей сосредоточилась на этом сыне их преклонных лет, и когда новоприбывший, миниатюрный, сонный шурин двумя своими слабыми крошечными кулачками разрушил все надежды Джойгопала, Джойгопал нашел место в чайном саду в Ассаме.

Друзья настойчиво уговаривали его поискать работу поблизости, но то ли из-за общего чувства обиды, то ли зная шансы быстрого роста в чайном саду, Джойгопал ни на кого не обращал внимания. Он отправил жену и детей к своему тестю, а сам уехал в Ассам. Это была первая разлука между мужем и женой в их супружеской жизни.

Этот инцидент очень разозлил Сасикалу на ее младшего брата. Болезненность, которая может не проходить через губы, тем острее ощущается внутри. Когда малыш сосал и спокойно спал, его старшая сестра находила сотни причин, таких как остывший рис, слишком поздние мальчики в школу, чтобы беспокоить себя и других день и ночь своими капризными выходками.

Но вскоре мать ребенка умерла. Перед смертью она передала своего маленького сына на попечение дочери.

Тогда ребенок, оставшийся без матери, легко покорил сердце своей сестры. С громкими криками он бросался к ней и с истинной доброжелательностью пытался заполучить ее рот, нос, глаза в свой собственный крошечный ротик; он хватал ее за волосы своими маленькими кулачками и отказывался отдавать их; просыпаясь до рассвета, он переворачивался на бок и возбуждал ее своими мягкими прикосновениями, и лепетал, как шумный ручей; позже он называл ее джиджи и дзидзимой, а в часы работы и отдыха, делая запрещенные вещи, употребляя запрещенную пищу, посещая запрещенные места, устанавливал над ней настоящую тиранию. она; тогда Саси больше не могла сопротивляться. Она полностью отдалась этому своенравному маленькому тирану. Поскольку у ребенка не было матери, его влияние на нее стало еще больше.

Ребенка назвали Нилмани. Когда ему было два года, его отец серьезно заболел. Джойгопалу пришло письмо с просьбой приехать как можно скорее. Когда после долгих хлопот он получил отпуск и прибыл на место, настал последний час Калипрасанны.

Перед смертью Калипрасанна доверил Джойгопалу заботу о своем сыне и оставил четверть своего состояния его дочери.

Итак, Джойгопал отказался от назначенной встречи и вернулся домой, чтобы присмотреть за своей собственностью.

Спустя долгое время муж и жена встретились снова. Когда материальное тело разрушается, его можно собрать снова. Но когда два человеческих существа разделяются после долгой разлуки, они никогда не воссоединяются в одном и том же месте и в одно и то же время; ибо разум - это живое существо, и мгновение за мгновением он растет и меняется.

Воссоединение Саси вызвало у меня новые эмоции. Оцепенение вековой привычки в их старом браке было полностью рассеяно тоской, порожденной разлукой, и она, казалось, завоевала своего мужа гораздо сильнее, чем раньше. Если бы она мысленно не поклялась, что, какие бы дни ни наступили и какими бы долгими они ни были, она никогда не позволит померкнуть этой сияющей любви к своему мужу.

Однако об этом воссоединении Джойгопал думал иначе. Раньше, когда они постоянно были вместе, он был связан со своей женой своими интересами и особенностями. Его жена была тогда живой правдой в его жизни, и в паутине его повседневных привычек образовалась бы большая прореха, если бы она осталась в стороне. Следовательно, Джойгопал поначалу оказался в затруднительном положении, когда уехал за границу. Но со временем эта брешь в привычках была залатана новой привычкой.

И это было еще не все. Раньше его дни проходили в самой праздной и беспечной манере. В течение последних двух лет стремление улучшить свое положение так сильно бушевало в его груди, что ни о чем другом он не думал. По сравнению с накалом этой новой страсти его прежняя жизнь казалась бестелесной тенью. Величайшие изменения в природе женщины вызываются любовью, в природе мужчины - честолюбием.

Джойгопал, вернувшись через два года, обнаружил, что его жена не совсем такая, как раньше. В ее жизнь его малолетний шурин привнес новую широту. Эта часть ее жизни была ему совершенно незнакома — здесь у него не было общения со своей женой. Его жена изо всех сил старалась поделиться с ним своей любовью к ребенку, но нельзя сказать, что ей это удалось. Саси приходила с ребенком на руках и держала его перед своим мужем с улыбающимся лицом — Нилмани обнимал Саси за шею, прятал лицо у нее на плече и не признавал никаких родственных обязательств. Саси хотела, чтобы ее младший брат показал Джойгопалу все искусства, которым он научился, чтобы завладеть разумом мужчины. Но Джойгопал не был в восторге от этого. Как ребенок мог проявлять хоть какой-то энтузиазм? Джойгопал совершенно не мог понять, что такого было в этом смуглом ребенке с тяжелыми чертами лица, что на него растрачивалось столько любви.

Женщины быстро разбираются в способах любви. Саси сразу поняла, что Джойгопал не любит Нилмани. С тех пор она старательно прикрывала своего брата — держала его подальше от нелюбящего, отталкивающего взгляда своего мужа. Таким образом, ребенок стал сокровищем ее тайной заботы, объектом ее уединенной любви.

Джойгопала очень раздражало, когда Нилмани плакала; поэтому Саси быстро прижимала ребенка к груди и всем сердцем и душой пыталась его успокоить. И когда крик Нилмани случайно нарушил сон Джойгопала ночью, и Джойгопал с выражением неудовольствия и в измученном настроении зарычал на ребенка, Саси почувствовала себя униженной и затрепетала, как виноватая тварь. Затем она брала ребенка к себе на колени, отходила на некоторое расстояние и голосом, полным мольбы о любви, с такими ласковыми словами, как "мое золото, мое сокровище, моя драгоценность", убаюкивала его.

Дети будут ссориться по сотне причин. Раньше в таких случаях Саси наказывала своих детей и вставала на сторону своего брата, потому что у него не было матери. Теперь закон изменился вместе с судьей. Нилмани часто приходилось нести суровое наказание без вины виноватого и без расследования. Эта несправедливость была подобна кинжалу в сердце Саси; поэтому она брала своего наказанного брата в свою комнату и сладостями и игрушками, лаская и целуя его, утешала, насколько могла, его разбитое сердце.

Таким образом, чем больше Саси любила Нилмани, тем больше Джойгопал злился на него. С другой стороны, чем больше Джойгопал проявлял свое презрение к Нилмани, тем больше Саси омывала ребенка нектаром своей любви.

И когда этот парень, Джойгопал, вел себя грубо по отношению к своей жене, Саси заботилась о нем молча, кротко и с любящей добротой. Но внутренне они причиняют друг другу боль, мгновение за мгновением, из-за Нилмани.

Скрытое столкновение в безмолвном конфликте, подобном этому, переносить гораздо труднее, чем открытую ссору.

iii

Голова Нилмани была самой большой частью его тела. Казалось, что Создатель выдул через тонкую палочку большой пузырь на ее верхушке. Иногда врачи опасались, что ребенок может оказаться таким же хрупким и быстро тающим, как мыльный пузырь. Долгое время он не мог ни говорить, ни ходить. Глядя на его печальное серьезное лицо, вы могли бы подумать, что его родители сбросили всю тяжесть своих преклонных лет на голову этого маленького ребенка.

Благодаря заботе своей сестры Нилмани пережил опасный период и достиг шестилетнего возраста.

В месяце Картик, в день бхайпхото, Саси нарядила Нилмани маленьким Бабу в пальто, чадаре и дхоти с красной каймой и вручала ему "знак брата", когда вошла ее откровенная соседка Тара и по той или иной причине затеяла ссору.

‘Бесполезно, - воскликнула она, - выставлять напоказ “знак брата” и втайне губить брата".

Услышав это, Саси остолбенела от изумления, ярости и боли. Тара повторила слух о том, что Саси и ее муж сговорились выставить имущество несовершеннолетней Нилмани на продажу из-за задолженности по арендной плате и купить его на имя двоюродного брата ее мужа. Когда Саси услышала это, она произнесла проклятие, что те, кто может распространять такую грязную ложь, могут заболеть проказой во рту. И тогда она, плача, пошла к своему мужу и рассказала ему о сплетнях. Джойгопал сказал: ‘В наши дни никому нельзя доверять. Упен - сын моей тети, и я чувствовала себя в полной безопасности, оставив его распоряжаться имуществом. Он не мог бы допустить, чтобы "талук Хасилпур" погряз в долгах, и сам тайно купил бы его, если бы я имел хоть малейшее представление об этом.

- Значит, вы не подадите в суд? - удивленно спросила Саси.

‘ Подать в суд на своего кузена! - воскликнул Джойгопал. - Кроме того, это было бы бесполезно, просто пустая трата денег.

Высшим долгом Саси было доверять слову своего мужа, но Саси не могла. Наконец-то ее счастливый дом, домашняя обстановка ее любви показались ей ненавистными. Та домашняя жизнь, которая когда-то казалась ей высшим прибежищем, была не более чем жестокой ловушкой своекорыстия, которая окружала их, брата и сестру, со всех сторон. Она была женщиной, действовавшей в одиночку, и она не знала, как ей спасти беспомощного Нилмани. Чем больше она думала, тем больше ее сердце наполнялось ужасом, отвращением и бесконечной любовью к своему младшему брату, оказавшемуся в опасности. Она подумала, что, если бы только знала, как это сделать, она предстала бы перед Лат Сахибом, нет, написала бы самой Махарани, чтобы спасти имущество своего брата. Махарани, конечно, не позволил бы продать талук Нилмани из Хасилпура с доходом в семьсот пятьдесят восемь рупий в год.

Когда Саси, таким образом, подумывала о том, чтобы привлечь к ответственности двоюродного брата своего мужа, обратившись к самой Махарани, Нилмани внезапно охватила лихорадка и судороги.

Джойгопал вызвал деревенского врача. Когда Саси попросила врача получше, Джойгопал сказал: "Что ж, Матилал неплохой человек".

Саси упала к его ногам и обвинила его, поклявшись собственной головой; на что Джойгопал сказала: "Хорошо, я пошлю за городским доктором".

Саси лежала у Нилмани на коленях, и Нилмани ни на минуту не выпускал ее из виду; он цеплялся за нее, чтобы она под каким-нибудь предлогом не сбежала; даже во сне он не отпускал ее платье.

Так прошел весь день, и Джойгопал пришел после наступления темноты и сказал, что доктора нет дома; он ушел навестить пациента издалека. Он добавил, что ему самому пришлось уехать в тот же день из-за судебного процесса, и что он сообщил об этом Матилалу, который регулярно звонил, чтобы навестить пациента.

Ночью Нилмани бродил во сне. Как только забрезжило утро, Саси без малейших угрызений совести села в лодку со своим больным братом и отправилась прямо к доктору домой. Доктор был дома — он не уезжал из города. Он быстро нашел для нее жилье и, передав ее на попечение пожилой вдовы, взялся за лечение мальчика.

На следующий день прибыл Джойгопал. Пылая от ярости, он приказал своей жене немедленно возвращаться с ним домой.

‘Даже если ты разрежешь меня на куски, я не вернусь", - ответила его жена. "Вы все хотите убить моего Нилмани, у которого нет ни отца, ни матери, никого, кроме меня, но я спасу его".

- Тогда оставайся здесь и не возвращайся в мой дом! - возмущенно воскликнул Джойгопал.

Наконец Саси разгорелась. ‘ Твой дом! Да ведь это дом моего брата!

‘Ладно, посмотрим", - сказал Джойгопал. Соседи подняли большой шум из-за этого инцидента. ‘ Если ты хочешь поссориться со своим мужем, ’ сказала Тара, ‘ сделай это дома. Какой смысл уходить из дома? В конце концов, Джойгопал - твой муж.

Потратив все деньги, которые у нее были с собой, и продав свои украшения, Саси спасла своего брата от челюстей смерти. Затем она услышала, что большая собственность, которой они владели в Двариграме, где стоял их жилой дом, доход от которого составлял более 1500 рупий в год, была переведена Джойгопалом на его собственное имя с помощью Джеминдара. И теперь вся собственность принадлежала им, а не ее брату.

Оправившись от своей болезни, Нилмани жалобно плакал: ‘Пойдем домой, сестра’. Его сердце тосковало по своим племянникам, его товарищам. Поэтому он неоднократно повторял: ‘Пойдем домой, сестра, в наш старый дом’. При этих словах Саси заплакала. Где был их дом?

Но плакать было бесполезно. У ее брата в целом мире не было никого, кроме нее самой. Саси подумала об этом, вытерла слезы и, войдя в Зенану заместителя магистрата Тарини Бабу, обратилась к его жене. Заместитель магистрата знал Джойгопала. То, что женщина покинула свой дом и вступила в спор с мужем по поводу собственности, сильно разозлило его против Саси. Однако Тарини Бабу отвлекла Саси и немедленно написала Джойгопалу. Джойгопал силой посадил свою жену и шурина в лодку и привез их домой.

Муж и жена, после второй разлуки, встретились снова, во второй раз! Указ Праджапати!

Вернув своих старых товарищей после долгого отсутствия, Нилмани был совершенно счастлив. Видя его неподдельную радость, Саси почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется.

Судья путешествовал по Мофуссилу в холодную погоду и разбил свою палатку в деревне, чтобы пострелять. Сахиб встретил Нилмани на деревенском майдане. Другие мальчики обходили его стороной, немного изменив двустишие Чанакьи и добавив Сахиба к списку "когтистых, зубастых и рогатых зверей’. Но серьезный Нилмани с невозмутимым любопытством безмятежно взирал на сахиба.

Сахиба это позабавило, он подошел и спросил по-бенгальски: "Вы читаете в "патсале"?"

Мальчик молча кивнул. - Какие пустаки ты читаешь? - спросил сахиб.

Поскольку Нилмани не понял слова "пустак", он молча уставился в лицо Магистрата. Нилмани с большим энтузиазмом рассказал своей сестре историю своей встречи с магистратом.

В полдень Джойгопал, одетый в брюки, чапкан и пагри, отправился поздороваться с сахибом. Вокруг него стояла толпа поклонников, чапрази и констеблей. Опасаясь жары, сахиб уселся за придворный стол снаружи палатки, в открытой тени, и, усадив Джойгопала в кресло, расспросил его о состоянии деревни. Заняв почетное место на виду у всего сообщества, Джойгопал внутренне преисполнился гордости и подумал, что было бы хорошо, если бы кто-нибудь из Чакрабарти или Нанди пришел и увидел его там.

В этот момент женщина, плотно закрытая вуалью, в сопровождении Нилмани подошла прямо к судье. Она сказала: ‘Сахиб, в твои руки я отдаю моего беспомощного брата. Спасите его". Сахиб, увидев большеголового, серьезного мальчика, с которым он уже познакомился, и подумав, что женщина, должно быть, из респектабельной семьи, сразу встал и сказал: "Пожалуйста, войдите в палатку".

Женщина сказала: "То, что я должна сказать, я скажу здесь".

Джойгопал скорчился и побледнел. Любопытные жители деревни сочли это отменной забавой и придвинулись поближе. Но как только сахиб поднял свою трость, они бросились прочь.

Держа брата за руку, Саси рассказала историю сироты с самого начала. Когда Джойгопал время от времени пытался прервать его, судья с раскрасневшимся лицом прогремел: "Чап рао", - и кончиком своей трости указал Джойгопалу покинуть кресло и встать.

Джойгопал, внутренне возмущенный Саси, стоял, потеряв дар речи. Нилмани прижался поближе к сестре и слушал, охваченный благоговейным страхом.

Когда Саси закончила свой рассказ, Судья задал несколько вопросов Джойгопал и, выслушав его ответы, долгое время хранил молчание, а затем обратился к Саси так: ‘Моя добрая женщина, хотя этот вопрос, возможно, и не будет рассмотрен мной, все же будьте уверены, я сделаю все необходимое по этому поводу. Ты можешь вернуться домой со своим братом без малейших опасений.

Саси сказала: ‘Сахиб, до тех пор, пока он не вернется к себе домой, я не осмелюсь привести его туда. Если ты не оставишь Нилмани при себе, никто другой не сможет спасти его.

‘ И что бы ты сделал? спросил сахиб.

- Я удалюсь в дом моего мужа, - сказала Саси. - За меня нечего бояться.

Сахиб слегка улыбнулся и, поскольку делать было больше нечего, согласился позаботиться об этом худом, покрытом пылью, серьезном, степенном, нежном бенгальском мальчике, чья шея была увешана амулетами.

Когда Саси собиралась уходить, мальчик схватил ее за платье. ‘Не бойся, баба, пойдем’, — сказал сахиб. Со слезами, струящимися из—под ее вуали, Саси сказала: "Уходи, мой брат, мой дорогой брат - ты снова встретишь свою сестру!"

Сказав это, она обняла его, погладила по голове и спине и, распустив платье, поспешно удалилась; и как раз в этот момент сахиб обнял его левой рукой. Ребенок заплакал: ‘Сестра, о, моя сестра!’ Саси тут же повернулась, протянула руку в безмолвном знаке утешения и с разрывающимся сердцем удалилась.

Снова в том старом, всегда знакомом доме встретились муж и жена. Указ Праджапати!

Но этот союз продлился недолго. Ибо вскоре после этого однажды утром жители деревни узнали, что Саси умерла ночью от холеры и была немедленно кремирована.

Никто не произнес об этом ни слова. Только соседка Тара иногда была готова разразиться гневом, но люди затыкали ей рот, говоря: "Тише!"

Расставаясь, Саси дала брату слово, что они встретятся снова. Где было сдержано это слово, никто не может сказать.

OceanofPDF.com

ЛЕСТНИЦА У РЕКИ

Если вы хотите услышать о минувших днях, сядьте на эту ступеньку и прислушайтесь к журчанию журчащей воды.

Вот-вот должен был начаться месяц Ашвин (сентябрь). Река была в полном разливе. Всего четыре моих шага показались над поверхностью. Вода подкралась к низменным участкам берега, где под ветвями манг-рощи густо росло растение качу. На этом изгибе реки над водой вокруг них возвышались три старые кирпичные кучи. Рыбацкие лодки, пришвартованные к стволам деревьев бабла на берегу, на рассвете покачивались на волнах прилива. Дорожка из высоких трав на песчаном берегу осветилась только что взошедшим солнцем; они только начали распускаться и еще не были в полном расцвете.

Маленькие лодочки надували свои крошечные паруса на залитой солнцем реке. Священник-брамин пришел совершить омовение со своими ритуальными сосудами. Женщины приходили по двое и по трое за водой. Я знал, что в это время Кусум подходит к лестнице для купания.

Но в то утро я скучал по ней. Бхубан и Сварно скорбели в гхате. Они сказали, что их подругу увели в дом ее мужа, который находился далеко от реки, со странными людьми, странными домами и странными дорогами.

Со временем она почти стерлась из моих мыслей. Прошел год. Женщины в гхате теперь редко говорили о Кусуме. Но однажды вечером я был поражен прикосновением длинных знакомых ступней. Ах, да, но на этих ступнях теперь не было браслетов, они утратили свою прежнюю музыкальность.

Кусум овдовела. Говорили, что ее муж работал в каком-то отдаленном месте и что она встречалась с ним всего один или два раза. В письме она узнала о его смерти. Овдовев в восемь лет, она стерла красную отметину жены со своего лба, сняла браслеты и вернулась в свой старый дом на берегу Ганга. Но она нашла там лишь нескольких своих старых товарищей по играм. Из них Бхубан, Сварно и Амала поженились и уехали; осталась только Сарат, и она тоже, по их словам, выйдет замуж в декабре следующего года.

Как Ганг быстро наполняется водой с приходом дождей, так и Кусум день ото дня рос во всей красе и молодости. Но ее платье тусклого цвета, задумчивое лицо и спокойные манеры набросили вуаль на ее молодость и скрыли ее от людских глаз, как туман. Пролетело десять лет, и никто, казалось, не заметил, что Кусум вырос.

Однажды утром, подобным этому, в конце далекого сентября, высокий, молодой, светлокожий саньяси, пришедший неизвестно откуда, нашел убежище в храме Шивы прямо передо мной. О его прибытии заговорила вся деревня. Женщины оставили свои кувшины и столпились в храме, чтобы поклониться святому человеку.

Толпа увеличивалась день ото дня. Слава саньяси быстро распространилась среди женщин. В один прекрасный день он читал Бхагават, в другой - разъяснял Гиту или рассуждал о священной книге в храме. Кто-то обращался к нему за советом, кто-то за заклинаниями, кто-то за лекарствами.

Так проходили месяцы. В апреле, во время солнечного затмения, огромные толпы людей пришли сюда, чтобы совершить омовение в Ганге. Под деревом бабла была устроена ярмарка. Многие паломники отправились навестить саньяси, и среди них была группа женщин из деревни, где Кусум был женат.

Было утро. Саньяси пересчитывал четки у меня под ногами, когда внезапно одна из паломниц толкнула локтем другую и сказала: ‘Почему? Он муж нашей Кусум! Другая двумя пальцами слегка приоткрыла вуаль посередине и воскликнула: ‘О боже! Так и есть! Он младший сын семьи Чаттергу из нашей деревни! Сказала третья, которая не слишком церемонилась со своей вуалью: ‘Ах! у него точно такие же брови, нос и глаза!’ Еще одна женщина, не поворачиваясь к саньяси, помешала воду в кувшине и вздохнула: ‘Увы! Этого молодого человека больше нет; он не вернется. Не повезло Кусуму!"

Но, возразил один, ‘у него не было такой большой бороды’; а другой: ‘Он не был таким худым’; или ‘Скорее всего, он был не таким высоким’. На время это решило вопрос, и дальше дело не распространялось.

Однажды вечером, когда взошла полная луна, пришла Кусум и села на мою последнюю ступеньку над водой, отбросив на меня свою тень.

В тот момент в гхате никого другого не было. Вокруг меня стрекотали сверчки. Звон медных гонгов и колоколов в храме прекратился — последняя волна звука становилась все слабее и слабее, пока не растворилась, как тень звука, в тусклых рощах дальнего берега. На темной воде Ганга лежала полоса сверкающего лунного света. На верхнем берегу, в кустарнике и живой изгороди, под крыльцом храма, у основания разрушенных домов, рядом с резервуаром, в пальмовой роще, собрались тени фантастической формы. С ветвей чхатима раскачивались летучие мыши. Возле домов раздался громкий рев шакалов, который тут же смолк.

Саньяси медленно вышли из храма. Спустившись на несколько ступенек гхата, он увидел одиноко сидящую женщину и уже собирался вернуться, как вдруг Кусум подняла голову и оглянулась. Покрывало соскользнуло с нее. Лунный свет упал на ее лицо, когда она подняла глаза.

Сова с криком улетела прочь над их головами. Вздрогнув от этого звука, Кусум пришла в себя и снова натянула вуаль на голову. Затем она низко поклонилась к ногам Саньяси.

Он благословил ее и спросил: "Кто ты?"

Она ответила: "Меня зовут Кусум".

Больше в ту ночь не было произнесено ни слова. Кусум медленно пошла обратно к своему дому, который находился совсем рядом. Но Саньяси в ту ночь долгие часы сидела у меня на ступеньках. Наконец, когда луна перешла с востока на запад и тень Саньяси, переместившаяся сзади, упала перед ним, он встал и вошел в храм.

С тех пор я видел, как Кусум ежедневно приходила поклониться ему в ноги. Когда он толковал священные книги, она стояла в углу и слушала его. Закончив утреннюю службу, он обычно подзывал ее к себе и говорил о религии. Она не могла понять всего этого; но, внимательно слушая в тишине, она пыталась понять это. Как он ей указывал, так она и действовала беспрекословно. Она ежедневно служила в храме, всегда бдительная в поклонении богу, собирала цветы для пуджи и черпала воду из Ганги, чтобы вымыть пол в храме.

Зима подходила к концу. Дули холодные ветры. Но время от времени по вечерам с юга неожиданно дул теплый весенний ветерок; небо теряло свой холодный оттенок; звучали трубы, и после долгого молчания в деревне раздавалась музыка. Лодочники пускали свои лодки по течению, переставали грести и начинали петь песни Кришны. Это было время года.

Именно тогда я начал скучать по Кусум. На некоторое время она перестала посещать храм, гхат или саньяси.

Что произошло дальше, я не знаю, но через некоторое время эти двое встретились однажды вечером на моих ступеньках.

Опустив глаза, Кусум спросил: "Учитель, ты посылал за мной?"

‘ Да, почему я тебя не вижу? Почему в последнее время ты стал пренебрегать служением богам?

Она промолчала.

- Поделись со мной своими мыслями без утайки.

Наполовину отвернув лицо, она ответила: "Я грешница, учитель, и поэтому потерпела неудачу в богослужении".

Саньяси сказал: "Кусум, я знаю, что в твоем сердце неспокойно".

Она слегка вздрогнула и, прикрыв лицо концом своего сари, села на ступеньку у ног Саньяси и заплакала.

Он немного отодвинулся и сказал: "Расскажи мне, что у тебя на сердце, и я укажу тебе путь к миру".

Она ответила тоном непоколебимой веры, время от времени останавливаясь, чтобы подобрать слова: ‘Если вы прикажете мне, я должна высказаться. Но тогда я не могу объяснить это ясно. Ты, Учитель, должно быть, обо всем догадался. Я обожал одного как бога, я боготворил его, и блаженство этой преданности до предела наполнило мое сердце. Но однажды ночью мне приснилось, что повелитель моего сердца сидит где-то в саду, держа мою правую руку в своей левой, и шепчет мне о любви. Вся эта сцена вовсе не показалась мне странной. Сон исчез, но его власть надо мной осталась. На следующий день, когда я увидел его, он предстал в другом свете, чем раньше. Эта картина из сна продолжала преследовать мой разум. В страхе я убежал от него подальше, и картина не отпускала меня. С тех пор мое сердце не знало покоя, — все потемнело во мне!"

Пока она вытирала слезы и рассказывала эту историю, я почувствовал, что Саньяси крепко прижимает мою каменную поверхность своей правой ногой.

Закончив речь, Саньяси сказала:

- Ты должен сказать мне, кого ты видел во сне.

Сложив руки, она взмолилась: "Я не могу".

Он настаивал: "Вы должны сказать мне, кто это был".

Ломая руки, она спросила: "Должна ли я рассказать это?"

Он ответил: "Да, ты должен".

Затем с криком: "Ты - это он, Господин!" - она упала лицом на мою каменную грудь и зарыдала.

Когда она пришла в себя и села, Саньяси медленно произнес: "Я покидаю это место сегодня ночью, чтобы ты, возможно, больше меня не увидела. Знай, что я саньяси, не принадлежащий к этому миру. Ты должен забыть меня".

Кусум ответил тихим голосом: "Так и будет, учитель".

Саньяси сказал: "Я ухожу".

Не говоря больше ни слова, Кусум поклонилась ему и посыпала голову пылью с его ног. Он покинул это место.

Луна зашла; ночь стала темной. Я услышал всплеск воды. Ветер бушевал в темноте, словно хотел задуть все звезды на небе.

OceanofPDF.com

СПАСЕН

Гоури была красивым, деликатно воспитанным ребенком из старой и богатой семьи. Ее муж, Пареш, недавно собственными усилиями улучшил свои стесненные обстоятельства. Пока Гоури была бедна, родители держали свою дочь дома, не желая подвергать ее лишениям; так что она была уже немолода, когда наконец переехала в дом своего мужа. И Пареш никогда не чувствовал, что она полностью принадлежит ему. Он был адвокатом в маленьком западном городке, и у него не было близких родственников. Все его мысли были о жене, настолько сильно, что иногда он возвращался домой до начала заседания Суда. Сначала Гоури не мог понять, почему он так внезапно вернулся. Иногда он также увольнял кого-нибудь из слуг без причины; ни один из них никогда не устраивал его надолго. Особенно, если Гоури желал оставить у себя какого-то конкретного слугу, потому что он был полезен, от этого человека наверняка нужно было немедленно избавиться. Пылкую Гоури это очень возмутило, но ее негодование только сделало поведение ее мужа еще более странным.

Наконец, когда Пареш, не в силах больше сдерживаться, начал тайно допрашивать горничную о ней, все это дошло до ушей его жены. Она была немногословной женщиной, но ее гордость бушевала внутри, как раненая львица, при этих оскорблениях, и это безумное подозрение, подобно мечу разрушителя, пронеслось между ними. Пареш, как только увидел, что жена поняла его мотивы, больше не стеснялся выставлять Гоури напоказ; и чем больше жена относилась к этому с молчаливым презрением, тем сильнее его пожирал огонь ревности.

Лишенная супружеского счастья, бездетная Гоури обратилась к религиозным утешениям. Она послала за Параманандой Свами, молодым проповедником из Молитвенного дома неподалеку, и, официально признав его своим духовным наставником, попросила его разъяснить ей Гиту. Вся растраченная любовь и привязанность ее женского сердца была в почтении излита к стопам ее Гуру.

Ни у кого не было сомнений в чистоте характера Парамананды. Все поклонялись ему. И поскольку Пареш не осмеливался намекнуть на какие-либо подозрения против него, ревность разъедала его сердце, как скрытая раковая опухоль.

Однажды из-за какого-то пустякового обстоятельства яд перелился через край. Пареш обозвал Парамананду перед своей женой лицемером и сказал: "Можешь ли ты поклясться, что не влюблена в этого журавля, который изображает аскета?"

Гоури вскочил, как змея, на которую наступили, и, обезумев от своих подозрений, сказал с горькой иронией: ‘А что, если это так?’ Услышав это, Пареш немедленно отправился в здание Суда и запер за ней дверь.

В порыве ярости от этого последнего оскорбления Гоури каким-то образом открыл дверь и вышел из дома.

В полуденной тишине Парамананда корпел над Священными Писаниями в своей одинокой комнате. Внезапно, подобно вспышке молнии среди безоблачного неба, Гоури прервал свое чтение.

‘ Ты здесь? - удивленно спросил ее Гуру.

"Спаси меня, о мой господин Гуру, - сказала она, - от оскорблений моей семейной жизни и позволь мне посвятить себя служению твоим стопам".

С суровым упреком Парамананда отправил Гоури обратно домой. Но мне интересно, продолжил ли он когда-нибудь снова прерванную нить своего чтения.

Вернувшись домой, Пареш, обнаружив дверь открытой, спросил: "Кто здесь был?"

‘Никто!’ - ответила его жена. "Я была в доме моего Гуру".

- Почему? - спросил Пареш, бледнея и краснея попеременно.

- Потому что я так захотел.

С того дня Пареш приставил к дому охрану и вел себя так нелепо, что история о его ревности разнеслась по всему городу.

Известия о позорных оскорблениях, которые ежедневно обрушивались на его ученика, нарушили религиозные размышления Парамананды. Он чувствовал, что должен немедленно покинуть это место; в то же время он не мог решиться бросить измученную женщину. Кто может сказать, как бедный аскет пережил эти ужасные дни и ночи?

Наконец, однажды заключенная Гоури получила письмо. ‘Дитя мое, - говорилось в нем, - это правда, что многие святые женщины покинули мир, чтобы посвятить себя Богу. Если случится так, что испытания этого мира уведут ваши мысли от Бога, я с Божьей помощью спасу его служанку для святого служения его стопам. Если хотите, можете встретиться со мной у водоема в вашем саду завтра в два часа пополудни.

Гори спрятала письмо в пучках своих волос. В полдень следующего дня, распуская волосы перед ванной, она обнаружила, что письма там нет. "Могло ли оно упасть на кровать и попасть в руки ее мужа", - подумала она. Сначала она испытывала какое-то неистовое удовольствие, думая, что это приведет его в ярость; а потом ей стало невыносимо думать, что это письмо, которое она носила как ореол избавления на своей голове, может быть осквернено прикосновением наглых рук.

Быстрыми шагами она поспешила в комнату мужа. Он лежал на полу, стоная, с закатившимися глазами и пеной у рта. Она вынула письмо из его сжатого кулака и быстро послала за врачом.

Врач сказал, что это был случай апоплексического удара. Пациент скончался до его прибытия.

Так случилось, что в тот самый день у Пареша была назначена важная встреча вдали от дома. Парамананда узнал об этом и, соответственно, назначил встречу с Гоури. До такой глубины он пал!

Когда овдовевшая Гоури увидела из окна своего Гуру, крадущегося, как вор, к краю бассейна, она опустила глаза, как при вспышке молнии. И в этой вспышке она ясно увидела, каким было его падение.

Гуру позвал: "Гоури".

- Я иду, - ответила она.

. . . . . .

Когда друзья Пареша услышали о его смерти и пришли помочь в последнем обряде, они обнаружили мертвое тело Гури, лежащее рядом с телом ее мужа. Она отравила себя. Все были восхищены супружеской верностью, которую она проявила в своем сати, верностью, действительно редкой в наши дни упадка.

OceanofPDF.com

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ СОСЕДКА

Мои чувства к молодой вдове, жившей в соседнем доме, были чувством поклонения; по крайней мере, так я говорил своим друзьям и самому себе. Даже мой ближайший друг, Набин, ничего не знал об истинном состоянии моих мыслей. И я испытывал своего рода гордость за то, что мог сохранить свою страсть чистой, таким образом скрывая ее в самых сокровенных уголках своего сердца. Она была похожа на залитый росой цветок сефали, безвременно упавший на землю. Слишком лучезарная и святая для украшенного цветами брачного ложа, она была посвящена Небесам.

Но страсть подобна горному потоку и отказывается замыкаться в месте своего зарождения; она должна искать выход. Вот почему я пытался выразить свои эмоции в стихах, но мое невольное перо отказалось осквернять объект моего поклонения.

Любопытно, что как раз в это время мой друг Набин был поражен стихотворным помешательством. Это обрушилось на него подобно землетрясению. Это был первый приступ бедняги, и он в равной степени не был готов к рифме и ритму. Тем не менее он не мог удержаться, потому что поддался этому очарованию, как вдовец своей второй жены.

Поэтому Набин обратился за помощью ко мне. Тема его стихов была старой-престарой, которая всегда нова: все его стихи были адресованы любимой. Я шутливо хлопнул его по спине и спросил: "Ну, старина, кто она?"

Набин рассмеялся и ответил: "Этого я еще не обнаружил!"

Признаюсь, я нашел значительное утешение в том, что оказал помощь своему другу. Подобно курице, высиживающей утиное яйцо, я расточала всю теплоту своей сдерживаемой страсти на излияния Набина. Я так усердно пересматривал и улучшал его грубые произведения, что большая часть каждого стихотворения стала моей собственной.

Тогда Набин удивленно говорил: ‘Это именно то, что я хотел сказать, но не смог. Как, ради всего святого, тебе удается проникнуться всеми этими прекрасными чувствами?

Подобно поэту, я бы ответил: ‘Они порождены моим воображением; ибо, как вы знаете, истина безмолвна, и только воображение становится красноречивым. Реальность подавляет поток чувств, как скала; воображение само прокладывает себе путь".

И бедный озадаченный Набин говорил: "Да, я понимаю, да, конечно"; а затем, немного подумав, снова бормотал: "Да, да, вы правы!"

Как я уже говорил, в моей собственной любви было чувство благоговейной деликатности, которое мешало мне выразить это словами. Но с Набином в качестве ширмы ничто не мешало движению моего пера; и истинная теплота чувств излилась в эти замещающие стихи.

Набин в моменты просветления говорил: ‘Но это твои! Позволь мне опубликовать их под твоим именем".

‘Ерунда!’ Я бы ответил. "Они ваши, мой дорогой друг; я только добавил пару штрихов здесь и там".

И Набин постепенно начал в это верить.

Не стану отрицать, что с чувством, сродни чувству астронома, созерцающего звездное небо, я иногда обращал свой взор к окну соседнего дома. Верно и то, что время от времени мои украдкой бросаемые взгляды были вознаграждены видением. И малейший проблеск чистого света на этом лице сразу успокоил бы и прояснил все, что было бурного и недостойного в моих эмоциях.

Но однажды я был поражен. Мог ли я поверить своим глазам? Был жаркий летний день. Один из свирепых и порывистых северо-западных жителей угрожал. В северо-западном углу неба громоздились черные тучи, и на фоне этого странного и пугающего света стояла моя прекрасная соседка, глядя в пустое пространство. И какой мир безысходной тоски я открыл для себя в отстраненном взгляде этих блестящих черных глаз! Был ли тогда, быть может, еще какой-нибудь живой вулкан в безмятежном сиянии моей луны? Увы! этот взгляд безграничной тоски, который летел сквозь облака, как нетерпеливая птица, несомненно, стремился — не к небесам, — а к гнездышку какого-нибудь человеческого сердца!

При виде невыразимой страсти в этом взгляде я едва мог сдержаться. Мне больше не нравилось исправлять грубые стихи. Все мое существо жаждало выразить себя в каком-нибудь достойном поступке. Наконец-то я решила посвятить себя популяризации повторного брака вдов в моей стране. Я был готов не только говорить и писать на эту тему, но и тратить деньги на это дело.

Набин начал спорить со мной. ‘Постоянное вдовство, ’ сказал он, - несет в себе ощущение безмерной чистоты и покоя; спокойную красоту, подобную безмолвным местам мертвых, мерцающим в тусклом свете одиннадцатой луны. Разве сама возможность повторного брака не разрушила бы его божественную красоту?"

Такого рода сентиментальность всегда приводит меня в ярость. Во время голода, если сытый человек пренебрежительно отзывается о еде и советует умирающему от голода человеку на пороге смерти утолить свой голод ароматом цветов и пением птиц, что мы должны думать о нем? Я сказал с некоторой горячностью: ‘Послушай, Набин, для художника руины могут быть прекрасным объектом; но дома строятся не только для созерцания художников, но и для того, чтобы в них могли жить люди; поэтому их приходится содержать в ремонте, несмотря на художественную восприимчивость. Тебе очень хорошо идеализировать вдовство с безопасного расстояния, но ты должна помнить, что внутри вдовства есть чувствительное человеческое сердце, трепещущее от боли и желания".

У меня сложилось впечатление, что обращение Набина будет трудным делом, поэтому, возможно, я был более пылким, чем нужно. Я был несколько удивлен, обнаружив в конце моей небольшой речи, что Набин после единственного глубокомысленного вздоха полностью согласился со мной. Еще более убедительная речь, которую, как я чувствовал, я мог бы произнести, была не нужна!

Примерно через неделю Набин пришел ко мне и сказал, что, если я помогу ему, он готов сам проложить путь, женившись на вдове.

Я был вне себя от радости. Я горячо обнял его и пообещал ему любые деньги, которые могут потребоваться для этой цели. Затем Набин рассказал мне свою историю.

Я узнал, что любимый человек Набина не был воображаемым существом. Оказалось, что Набин тоже некоторое время обожал вдову на расстоянии, но не говорил о своих чувствах ни одной живой душе. Затем журналы, в которых раньше появлялись стихи Набина, или, скорее, мои стихи, попали в руки "прекрасной дамы"; и стихи не оказались бесполезными.

Не то чтобы Набин намеренно намеревался, как он старательно объяснял, заниматься любовью таким образом. На самом деле, сказал он, он понятия не имел, что вдова умеет читать. Он обычно отправлял журнал, не раскрывая имени отправителя, на имя брата вдовы. Это была всего лишь своего рода его фантазия, уступка его безнадежной страсти. Это было возложение гирлянд перед божеством; поклоняющегося не касается, знает бог или нет, принимает он подношение или игнорирует его.

И Набин особенно хотел, чтобы я понял, что у него не было определенной цели, когда под разными предлогами он разыскивал брата вдовы и заводил с ним знакомство. Любой близкий родственник любимого человека должен представлять особый интерес для любящего.

Затем последовал длинный рассказ о том, как болезнь брата наконец свела их вместе. Присутствие самого поэта, естественно, привело к широкому обсуждению стихотворений; и обсуждение не обязательно ограничивалось темой, из-за которой оно возникло.

После своего недавнего поражения в споре от моих рук Набин набрался смелости и сделал вдове предложение руки и сердца. Сначала он не мог получить ее согласия. Но когда он в полной мере воспользовался моими красноречивыми словами, дополненными одной-двумя его собственными слезами, красавица безоговорочно капитулировала. Теперь ее опекуну потребовались кое-какие деньги, чтобы все уладить.

- Возьми это немедленно, - сказал я.

‘ Но, - продолжал Набин, - ты же знаешь, что пройдет несколько месяцев, прежде чем я смогу успокоить своего отца настолько, чтобы он продолжал выплачивать мне содержание. Как мы будем жить тем временем? Я молча выписал необходимый чек, а потом сказал: ‘Теперь скажи мне, кто она. Тебе не нужно смотреть на меня как на возможного соперника, потому что, клянусь, я не буду писать ей стихов; и даже если я это сделаю, я пошлю их не ее брату, а тебе!"

‘ Не говори глупостей, - сказал Набин. - Я утаил ее имя не потому, что боялся вашего соперничества! Дело в том, что она была очень встревожена этим необычным шагом и попросила меня не говорить об этом моим друзьям. Но теперь, когда все было удовлетворительно улажено, это больше не имеет значения. Она живет в доме номер 19, рядом с вашим.

Если бы мое сердце было железным котлом, оно бы лопнуло. ‘ Значит, она не возражает против повторного брака? Я просто спросил.

- В настоящий момент нет, - с улыбкой ответил Набин.

- И только ли стихи вызвали волшебную перемену?

- Ну, знаешь, мои стихи были не так уж плохи, - сказал Набин,- правда?

Я мысленно выругался.

Но на кого мне было ругаться? На него? На себя? На Провидение? И все же я выругался.

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

Проблески Бенгалии

Введение

Письма, переведенные в этой книге, охватывают самый продуктивный период моей литературной жизни, когда, по счастливой случайности, я был молод и менее известен.

Поскольку юность была буйной, а досуга - предостаточно, я считал написание писем, отличных от деловых, восхитительной необходимостью. Это форма литературной экстравагантности, возможная только тогда, когда накапливается избыток мыслей и эмоций. Другие формы литературы принадлежат автору и публикуются для его блага; поэтому письма, которые были раз и навсегда переданы частным лицам, характеризуются более щедрым отказом.

Случилось так, что избранные выдержки из большого количества таких писем попали ко мне спустя годы после того, как они были написаны. Было справедливо предположено, что они доставят мне удовольствие, вызвав в памяти воспоминания о днях, когда под покровом безвестности я наслаждался величайшей свободой, которую когда-либо знала моя жизнь.

Поскольку эти письма совпадают со значительной частью моих опубликованных работ, я подумал, что их параллельный ход расширит понимание моих стихов моими читателями, поскольку путь расширяется за счет повторного прочтения того же материала. Таково было мое оправдание для публикации их в книге для моих соотечественников. Надеясь, что описания деревенских сцен Бенгалии, содержащиеся в этих письмах, также заинтересуют английских читателей, перевод некоторых из них был поручен тому, кто из всех, кого я знаю, лучше всего подходил для этого.

РАБИНДРАНАТ ТАГОР.

20 Июня 1920 года.

БАНДОРА, У МОРЯ,

Октябрь 1885 года.

Незащищенное море вздымается, вздымается и превращается в пену. Это заставляет меня думать о каком-то связанном чудовище, рвущемся из своих пут, перед разинутой пастью которого мы строим свои дома на берегу и смотрим, как оно хлещет хвостом. Какая огромная сила, когда волны вздуваются, как мускулы великана!

С самого начала творения между сушей и водой существовала вражда: сухая земля медленно и безмолвно расширяла свои владения и все шире и шире простиралась для своих детей; океан отступал шаг за шагом, вздымаясь, рыдая и в отчаянии ударяя себя в грудь. Помните, что когда-то море было единственным монархом, совершенно свободным.

Земля восстала из своего чрева, узурпировала свой трон, и с тех пор обезумевшее старое создание с седым гребнем пены непрерывно воет и причитает, подобно королю Лиру, подвергшемуся ярости стихий.

Июль 1887 года.

Мне двадцать седьмой год. Это событие не выходит у меня из головы — кажется, в последнее время больше ничего не происходило.

Но достичь двадцати семи лет — разве это пустяк? — преодолеть двадцатилетний меридиан на пути к тридцати? — тридцать, то есть зрелость, возраст, в котором люди ожидают плодов— а не свежей листвы. Но, увы, где обещание фруктов? Я качаю головой, но все равно чувствую, что она до краев наполнена сочным легкомыслием, без малейшего следа философии.

Люди начинают жаловаться: “Где же то, чего мы от вас ожидали, — то, в надежде на что мы восхищались мягкой зеленью побегов? Должны ли мы вечно мириться с незрелостью? Нам давно пора узнать, что мы получим от вас. Мы хотим оценить долю масла, которую беспристрастный критик с завязанными глазами, вращающий фрезы, может выжать из вас ”.

Больше невозможно вводить этих людей в заблуждение, заставляя их выжидательно ждать. Пока я был несовершеннолетним, они доверчиво отдавали мне должное; грустно разочаровывать их сейчас, когда мне уже за тридцать. Но что мне делать? Мудрые слова не придут! Я совершенно некомпетентен в том, чтобы предлагать вещи, которые могут принести пользу толпе. Дальше обрывка песни, какой-нибудь сплетни, небольшого веселого дурачества я продвинуться не смог. И в результате те, кто возлагал большие надежды, обратят свой гнев на меня; но умолял ли их кто-нибудь когда-нибудь оправдать эти ожидания?

Таковы мысли, которые преследуют меня с тех пор, как одним прекрасным байсахским утром я проснулся среди свежего ветерка и света, среди новых листьев и цветков и обнаружил, что мне пошел двадцать седьмой год.

ШЕЛИДА, 1888 год.

Наш дом-лодка пришвартован к песчаной отмели на дальнем берегу реки. Со всех сторон простирается бескрайнее песчаное пространство, по которому то тут, то там пробегают полосы, похожие на воду, хотя иногда то, что поблескивает, как вода, - всего лишь песок.

Ни деревни, ни человека, ни дерева, ни травинки — единственными разрывами в монотонной белизне являются зияющие трещины, под которыми местами виден слой влажной черной глины.

Глядя на Восток, можно увидеть бесконечную синеву вверху и бесконечную белизну внизу. Небо пусто, земля тоже пуста — пустота внизу твердая и бесплодная, а над головой сводчатая и эфирная — вряд ли можно было найти где-нибудь еще такую картину абсолютного запустения.

Но если повернуть на Запад, то увидишь воду, свободную от течения излучину реки, окаймленную высоким берегом, до которого простираются деревенские рощи с проглядывающими сквозь них коттеджами — все это похоже на чарующую мечту в вечернем свете. Я говорю “вечерний свет”, потому что вечером мы выходим на улицу, и поэтому этот аспект запечатлевается в моем сознании.

ШАЗАДПУР, 1890 год.

Судья сидел на веранде своей палатки и вершил правосудие над толпой, ожидавшей своей очереди в тени дерева. Они поставили мой паланкин прямо у него под носом, и молодой англичанин принял меня учтиво. У него были очень светлые волосы, кое-где потемневшие, и только начинающие пробиваться усы. Его можно было бы принять за седовласого старика, если бы не его чрезвычайно молодое лицо. Я пригласила его на ужин, но он сказал, что должен быть в другом месте, чтобы организовать вечеринку по приготовлению свинины.

Когда я возвращался домой, надвинулись огромные черные тучи и разразилась ужасающая буря с проливными дождями. Я не мог прикоснуться к книге, писать было невозможно, поэтому в сам-не-знаю-каком настроении я бродил из комнаты в комнату. Стало совсем темно, непрерывно гремел гром, молния сверкала вспышка за вспышкой, и время от времени внезапные порывы ветра хватали большое дерево личи за шею и основательно сотрясали его мохнатую верхушку. Яма перед домом вскоре наполнилась водой, и, пока я расхаживал по ней, мне вдруг пришло в голову, что я должен предложить магистрату убежище в этом доме.

Я отправил приглашение; затем, проведя расследование, обнаружил единственную свободную комнату, загроможденную платформой из досок, свисающих с балок, заваленную старыми грязными одеялами и подушками. Пожитки слуг, чрезвычайно грязный коврик, трубки "хаббл", табак, трут и два деревянных сундука валялись на полу, не говоря уже о различных упаковочных ящиках, полных бесполезного хлама, такого как ржавая крышка от чайника, бездонная железная плита, старый никелевый чайник с потускневшим цветом, суповая тарелка, полная почерневшей от пыли патоки. В углу стояла бадья для мытья посуды, а на гвоздях в стене висели влажные тряпки для мытья посуды, поварская ливрея и тюбетейка. Единственным предметом мебели был расшатанный туалетный столик с пятнами от воды, масла, молока, черными, коричневыми и белыми разводами, а также всевозможными смешанными пятнами. Отдельно стоящее зеркало стояло у другой стены, а выдвижные ящики служили вместилищами для самых разных предметов, от грязных салфеток до проволочек от бутылок и пыли.

На мгновение меня охватило смятение; затем пришло время— послать за управляющим, послать за кладовщиком, вызвать всех слуг, нанять дополнительных людей, принести воды, установить лестницы, отвязать веревки, стащить доски, убрать постельное белье, собирать битое стекло по крупицам, выдергивать гвозди из стены один за другим.—Люстра падает, и ее осколки рассыпаются по полу; подбирайте их снова, кусочек за кусочком.—Я сам смахиваю грязный коврик с пола и выбрасываю в окно, выгоняя орду тараканов, товарищей по столовой, которые питаются моим хлебом, патокой и полиролью для обуви.

Принесли ответ магистрата; его палатка в ужасном состоянии, и он немедленно прибывает. Поторопитесь! Поторопитесь! Вскоре раздается крик: “Сахиб прибыл”. В смятении я смахиваю пыль с волос, бороды и всего остального с себя и, идя встречать его в гостиную, стараюсь выглядеть так респектабельно, как будто я с комфортом пролежала там весь день.

Я обменялся рукопожатием и побеседовал с магистратом внешне безмятежно; тем не менее, внутри меня время от времени возникали опасения по поводу его расположения. Когда, наконец, мне пришлось проводить моего гостя в его комнату, я счел ее сносной, и если бездомные тараканы не будут щекотать подошвы его ног, ему, возможно, удастся выспаться.

КАЛИГРАММА, 1891 год.

Я чувствую себя апатично комфортно и восхитительно безответственно.

Такое настроение преобладает здесь повсюду. Река есть, но у нее нет течения, о котором можно было бы говорить, и, уютно завернувшись в покрывало из плавающих водорослей, он, кажется, думает— "Раз можно жить, не двигаясь с места, почему я должен заставлять себя шевелиться?” Таким образом, осока, покрывающая берега, почти не беспокоится, пока не придут рыбаки со своими сетями.

Рядом, бок о бок друг с другом, пришвартованы четыре или пять крупногабаритных лодок. На верхней палубе одного из них крепко спит лодочник, закутанный в простыню с головы до ног. На другом изображении лодочник, тоже греющийся на солнышке, неторопливо скручивает какую—то пряжу в веревку. На нижней палубе, в третьем отсеке, довольно пожилой парень с обнаженным телом, склонившись над веслом, рассеянно смотрит на нашу лодку.

Вдоль берега ходят разные другие люди, но почему они приходят или уходят самыми медленными, ленивыми шагами, или остаются сидеть на корточках, обхватив колени, или продолжают смотреть в никуда, никто не может догадаться.

Единственные признаки активности можно увидеть среди уток, которые, громко крякая, засовывают головы под воду и снова всплывают, чтобы стряхнуть воду с такой же энергией, как если бы они неоднократно пытались исследовать тайны под поверхностью, и каждый раз, качая головами, должны были сообщать: “Там ничего нет! Там ничего нет!”

Здешние дни проводят все свои двенадцать часов на солнце и тихо спят остальные двенадцать, укутанные в мантию тьмы. Единственное, что хочется делать в таком месте, как это, - это смотреть и не отрываясь созерцать пейзаж, мечтая о нем взад и вперед, попеременно напевая мелодию и мечтательно кивая, как мать в зимний полдень, повернувшись спиной к солнцу, укачивает и напевает, укладывая спать своего ребенка.

КАЛИГРАММА, 1891 год.

Вчера, когда я давал аудиенцию своим арендаторам, появились пять или шесть мальчиков и выстроились передо мной в чинный ряд. Прежде чем я успел задать какой-либо вопрос, их представитель на самом изысканном высокопарном языке начал: “Сир! милость Всемогущего и удача ваших невежественных детей еще раз привели к благоприятному прибытию вашей светлости в эту местность ”. Он продолжал в таком тоне почти полчаса. То тут, то там он неправильно понимал урок, останавливался, смотрел на небо, поправлял себя и затем продолжал снова. Я понял, что в их школе не хватало скамеек и табуретов. “Из-за отсутствия этих деревянных сидений, - как он выразился, - мы не знаем, куда сесть самим, куда усадить наших уважаемых учителей или что предложить нашему самому уважаемому инспектору, когда он придет с визитом”.

Я с трудом удержался от улыбки при виде этого потока красноречия, изливающегося из уст такого маленького человечка, который звучал особенно неуместно здесь, где риоты склонны излагать свои глубоко жизненно важные желания простым и непосредственным народным языком, в котором даже самые необычные слова печально искажаются. Клерки и риоты, однако, казались должным образом впечатленными, а также испытывающими зависть, как будто сожалея о том, что их родители не снабдили их таким великолепным средством обращения к Заминдару.

Я прервал молодого оратора прежде, чем он закончил, пообещав раздобыть необходимое количество скамеек и табуретов. Ничуть не обескураженный, он позволил мне высказаться, затем продолжил свою речь с того места, на котором ее оставил, дописал ее до последнего слова, сердечно отсалютовал мне и покинул свой отряд. Он, вероятно, не стал бы возражать, если бы я отказался предоставить ему места, но после всех его усилий выучить это наизусть он бы горько возмутился, если бы у него украли какую-либо часть речи. Так что, хотя это заставляло ждать более важные дела, я должен был выслушать его.

ПРИБЛИЖАЯСЬ К ШАЗАДПУРУ,

Январь 1891 года.

Мы покинули маленькую речку Калиграм, вялую, как кровообращение у умирающего человека, и спустились по течению бурного ручья, который вел в область, где земля и вода, казалось, сливались друг с другом, река и берег без различия одежды, как брат и сестра в младенчестве.

Река утратила свой налет илистости, разогнала свое течение во многих направлениях и, наконец, превратилась в бель (болото), с участком поросшей травой земли и полоской прозрачной воды, напомнившей мне о молодости этого земного шара, когда сквозь безграничные воды земля только начала поднимать голову, отдельные области твердого и текучего еще не определены.

Вокруг того места, где мы пришвартовались, расставлены бамбуковые шесты рыбаков. Воздушные змеи парят в воздухе, готовые выхватить рыбу из сетей. На иле у кромки воды стоят в медитации рисовые птицы святого вида. В изобилии водятся все виды водоплавающих птиц. По воде плавают заросли водорослей. Тут и там из влажной глинистой почвы поднимаются непаханые рисовые поля[1]. Над тихими водами роятся комары....

[Примечание 1: Семена риса просто разбрасываются по богатому илу на берегу реки, и урожай собирают, когда он созреет; больше ничего не нужно делать.]

Сегодня утром мы снова отправляемся в путь на рассвете и проезжаем через Качикату, где воды била находят выход в извилистом канале шириной всего шесть или семь ярдов, по которому они быстро несутся. Провести нашу громоздкую лодку-домик через реку - настоящее приключение. Течение мчит ее с молниеносной скоростью, заставляя команду использовать весла как шесты, чтобы лодку не швырнуло о берег. Таким образом, мы снова выходим в открытую реку.

Небо было затянуто тяжелыми тучами, дул сырой ветер, время от времени накрапывал дождь. Вся команда дрожала от холода. Такие сырые и мрачные дни в холодную погоду в высшей степени неприятны, и я провел ужасное безжизненное утро. В два часа дня выглянуло солнце, и с тех пор было восхитительно. Берега теперь высокие и покрыты мирными рощами и жилищами людей, уединенными и полными красоты.

Река петляет взад и вперед, неизвестный маленький ручеек в самой глухой зенане Бенгалии, она не ленива и не суетлива; расточая богатство своей привязанности обеим сторонам, она болтает об общих радостях и печалях и о домашних новостях деревенских девушек, которые приходят за водой и садятся рядом с ней, усердно растирая свои тела до сияющей свежести увлажненными полотенцами.

Этим вечером мы пришвартовали нашу лодку в уединенной излучине. Небо чистое. Луна в самом разгаре. Других лодок не видно. Лунный свет мерцает на ряби. На берегах царит уединение. Далекая деревня спит, укрывшись в густой бахроме деревьев. Единственным звуком здесь является пронзительный, продолжительный стрекот цикад.

ШАЗАДПУР,

Февраль 1891 года.

Прямо перед моим окном, на другом берегу ручья, устроилась банда цыган, устанавливающих бамбуковые каркасы, покрытые расщепленными бамбуковыми циновками и кусками ткани. Здесь всего три таких маленьких строения, таких низких, что внутри невозможно стоять прямо. Их жизнь проходит под открытым небом, и они забираются под эти укрытия только ночью, чтобы поспать, прижавшись друг к другу.

Так всегда бывает у цыган: нигде нет дома, нет домовладельца, которому нужно платить арендную плату, бродят, как им заблагорассудится, со своими детьми, свиньями и парой собак; и за ними бдительно следит полиция.

Я часто наблюдаю за делами семьи, которая находится рядом со мной. Они темноволосые, но привлекательные, с тонкими, крепко сложенными телами, как у жителей северо-западных провинций. Их женщины красивы, у них высокие, стройные, хорошо сложенные фигуры; и с их свободными движениями и естественным независимым видом они кажутся мне смуглыми англичанками.

Мужчина только что поставил котелок на огонь и теперь колет бамбук и плетет корзины. Женщина сначала подносит к своему лицу маленькое зеркальце, затем прикладывает немало усилий, чтобы снова и снова протирать его влажным куском ткани; а затем, поправив и приведя в порядок складки своей верхней одежды, она подходит во всей красе к своему мужчине и садится рядом с ним, время от времени помогая ему в работе.

Это поистине дети земли, рожденные где-то на ней, выращенные на обочине, здесь, там и повсюду, умирающие где угодно. Днем и ночью под открытым небом, на голой земле они ведут уникальный образ жизни; и все же работа, любовь, дети и домашние обязанности — все есть.

Они ни на минуту не бездействуют, а всегда что-то делают. Покончив со своей особой задачей, одна женщина плюхается на стул позади другой, распускает узел на волосах, моет и укладывает их; и я не могу с такого расстояния сказать наверняка, обсуждают ли они при этом домашние дела трех маленьких, покрытых циновками домишек, но проницательно подозреваю это.

Этим утром большое волнение охватило мирное цыганское поселение. Было около половины девятого или девяти. Они расстилали на циновочных крышах рваные одеяла и разные другие тряпки, которые служили им постелями, чтобы позагорать и проветрить их. Свиньи со своим выводком, лежавшие кучей в углублении и выглядевшие как комок грязи, были изгнаны двумя собачьими членами семьи, которые набросились на них и отправили бродить в поисках завтрака, визжа от досады, что их прервали наслаждаться солнцем после холодной ночи. Я писал свое письмо и время от времени рассеянно поглядывал в окно, когда внезапно начался гвалт.

Я встал, подошел к окну и увидел толпу, собравшуюся вокруг цыганского отшельничества. Надменного вида особа размахивала палкой и позволяла себе самые крепкие выражения. Вождь цыган, запуганный и нервничающий, очевидно, пытался что-то объяснить. Я понял, что некоторые подозрительные события в этом районе привели к этому визиту сотрудника полиции.

Женщина до сих пор оставалась сидеть, деловито счищая полоски расщепленного бамбука так безмятежно, как будто она была одна и никакой ссоры не происходило. Однако внезапно она вскочила на ноги, приблизилась к полицейскому, яростно жестикулировала руками прямо перед его лицом и резким тоном высказала ему то, что у нее на уме. В мгновение ока возбуждение офицера на три четверти улеглось; он попытался вставить пару слов в знак мягкого протеста, но не успел, и ушел удрученный, другим человеком.

Отойдя на безопасное расстояние, он обернулся и крикнул в ответ:

- Все, что я говорю, это то, что вам придется убираться отсюда!

Я думал, что мои соседи напротив немедленно соберут свои циновки и бамбук и уедут со своими узлами, свиньями и детьми. Но пока никаких признаков этого нет. Они по-прежнему беззаботно колют бамбук, готовят еду или наводят порядок в туалете.

ШАЗАДПУР,

Февраль 1891 года.

Почтовое отделение находится в части нашего офисного здания — это очень удобно, потому что мы получаем наши письма сразу же, как только они приходят. Иногда по вечерам ко мне подходит почтмейстер, чтобы поболтать. Мне нравится слушать его рассказы.

Он говорит о самых невозможных вещах самым серьезным образом.

Вчера он рассказывал мне, с каким великим почтением жители этой местности относятся к священной реке Ганг. "Если кто-то из их родственников умирает, - сказал он, - и у них нет возможности сбросить пепел в Ганг, они растирают в порошок кусочек кости с его погребального костра и хранят его до тех пор, пока не встретят кого-нибудь, кто когда-нибудь пил из Ганга". Ему они дают немного этого порошка, спрятанного в обычном подношении пан[1], и таким образом довольствуются представлением, что часть останков их умершего родственника обрела очищающий контакт со священной водой.

[Примечание 1: Специи, завернутые в листья бетеля.]

Я улыбнулся и заметил: “Это, несомненно, изобретение”.

Он глубоко задумался, прежде чем после паузы признал: “Да, возможно”.

УЖЕ В ПУТИ.

Февраль 1891 года.

Мы миновали большие реки и только что свернули в маленькую.

Деревенские женщины стоят в воде, купаясь или стирая одежду; и некоторые в своих промокших сари, с плотно натянутыми на лица вуалями направляются домой с наполненными сосудами для воды, прижав их к левому боку, при этом правая рука свободно болтается. Дети, с ног до головы покрытые глиной, шумно резвятся, брызгая друг на друга водой, в то время как один из них выкрикивает песню, независимо от мелодии.

Над высокими берегами видны крыши коттеджей и верхушки бамбуковых зарослей. Небо прояснилось, и светит солнце. Остатки облаков цепляются за горизонт, как клочья ваты. Ветерок становится теплее.

На этой маленькой реке не так уж много лодок; только несколько шлюпок, нагруженных сухими ветками, неторопливо плывут по усталому плеску! всплеск! их весел. На берегу реки рыбацкие сети развешаны сушиться между бамбуковыми шестами. И кажется, что работа повсюду на сегодня закончена.

ЧУХАЛИ.

Июнь 1891 года.

Я просидел на палубе больше четверти часа, когда на западе поднялись тяжелые тучи. Они всплыли, черные, скомканные и изодранные, с полосами зловещего света, пробивающимися то тут, то там. Маленькие лодчонки поспешили удалиться в меньший рукав реки и надежно закрепились своими якорями на ее берегах. Жнецы взвалили на головы срезанные снопы и поспешили домой; коровы последовали за ними, а за ними резвились телята, помахивая хвостами.

Затем раздался сердитый рев. Обрывки облаков торопливо поднимались с запада, словно запыхавшиеся вестники дурных вестей. Наконец, молния и гром, дождь и буря появились все вместе и исполнили безумный танец дервишей. Бамбуковые заросли, казалось, выли, когда яростный ветер уносил их вместе с землей то на восток, то на запад. Над всем этим шторм гудел, как свирель гигантского заклинателя змей, и в его ритме раскачивались сотни и тысячи гребнистых волн, похожих на множество змей в капюшонах. Раскаты грома были непрекращающимися, как будто там, за облаками, разлетался на куски целый мир.

Положив подбородок на выступ открытого окна, защищенного от ветра, я позволил своим мыслям принять участие в этом ужасном разгуле; они вырвались наружу, как стайка школьников, внезапно выпущенных на свободу. Однако, когда я основательно промокла под струями дождя, мне пришлось закрыть окно и заняться поэзией и тихо удалиться в темноту внутри, как птице в клетке.

ШАЗАДПУР.

Июнь 1891 года.

От берега, к которому привязана лодка, от травы исходит какой-то аромат, и тепло земли, исходящее с придыханием, действительно касается моего тела. Я чувствую, что теплая, живая Земля дышит на меня, и что она тоже должна чувствовать мое дыхание.

Молодые побеги риса колышутся на ветру, а утки, в свою очередь, опускают головы под воду и чистят перышки. Не слышно ни звука, кроме слабого, заунывного поскрипывания трапа о борт лодки, когда она незаметно раскачивается взад-вперед по течению.

Неподалеку находится паром. Пестрая толпа собралась под баньяновым деревом в ожидании возвращения лодки; и как только она прибывает, они с нетерпением забираются внутрь. Мне нравится смотреть это часами. В деревне на другом берегу - базарный день; вот почему на пароме так много народу. Некоторые несут вязанки сена, какие-то корзины, какие-то мешки; одни идут на рынок, другие возвращаются с него. Таким образом, в этот тихий полдень поток человеческой деятельности медленно течет через реку между двумя деревнями.

Я сидел и размышлял: почему над полями, берегами рек, небом и солнечным светом нашей страны всегда царит такая глубокая тень меланхолии? И я пришел к выводу, что это потому, что для нас Природа, очевидно, важнее. Небо свободно, поля безграничны; и солнце объединяет их в одно сверкающее целое. Посреди всего этого человек кажется таким тривиальным. Он приходит и уходит, подобно парому, от одного берега к другому; слышен журчащий гул его разговоров, прерывистое эхо его песни; на мировых рынках видно легкое движение в погоне за собственными мелкими желаниями: но каким слабым, каким временным, каким трагически бессмысленным все это кажется среди необъятной отчужденности Вселенной!

Контраст между прекрасным, широким, беспримесным миром Природы — спокойной, пассивной, безмолвной, непостижимой — и нашими собственными повседневными заботами — ничтожными, наполненными печалью, раздорами - выводит меня из себя, когда я продолжаю смотреть на туманную, далекую синюю линию деревьев, окаймляющих поля за рекой.

Там, где Природа всегда скрыта и прячется под туманом и облаками, снегом и тьмой, там человек чувствует себя хозяином; он считает свои желания, свои труды постоянными; он хочет увековечить их, он смотрит на потомков, он воздвигает памятники, он пишет биографии; он даже доходит до того, что возводит надгробия над мертвыми. Он так занят, что у него нет времени считать, сколько памятников рушится, как часто имена забываются!

ШАЗАДПУР.

Июнь 1891 года.

На берегу реки лежала огромная-пребольшая мачта, и несколько деревенских мальчишек, у которых никогда не было ни клочка одежды, после долгого совещания решили, что, если ее можно будет катать под аккомпанемент достаточного количества громких криков, это будет новый и вполне удовлетворительный вид игры. Как только было принято решение, последовали действия: “Шабаш, братья! Все вместе! Подъем!” И на каждом повороте раздавался оглушительный смех.

Поведение одной девушки на вечеринке было совсем другим. Она играла с мальчиками за неимением других товарищей, но явно с неприязнью относилась к этим шумным и напряженным играм. Наконец она подошла к мачте и, не говоря ни слова, демонстративно уселась на нее.

Такая редкая игра, чтобы так резко останавливаться! Некоторые игроки, казалось, смирились с тем, что это плохая работа; отойдя немного в сторону, они угрюмо уставились на девушку с ее бесстрастной серьезностью. Один сделал вид, что собирается оттолкнуть ее, но даже это не нарушило небрежной непринужденности ее позы. Старший мальчик подошел к ней и указал на другие, не менее подходящие места для отдыха, на что она энергично покачала головой и, положив руки на колени, еще тверже устроилась на своем сиденье. Затем, наконец, они прибегли к физическому аргументу и добились полного успеха.

Снова радостные крики разорвали небо, и мачта покатилась так великолепно, что даже девушке пришлось отбросить свою гордость и чувство собственной исключительности и притвориться, что она разделяет это бессмысленное волнение. Но все время было видно, что она уверена: мальчики никогда не знают, как правильно играть, и всегда ведут себя так по-детски! Если бы только у нее была под рукой обычная желтая глиняная кукла с большим черным узлом на макушке, соизволила бы она когда-нибудь присоединиться к этой глупой игре с этими глупыми мальчишками?

Внезапно мальчикам пришла в голову мысль о другом замечательном времяпрепровождении. Двое из них схватили третьего за руки и ноги и начали раскачивать его. Должно быть, это было очень весело, потому что все они пришли в восторг по этому поводу. Но это было больше, чем девочка могла вынести, поэтому она с презрением покинула игровую площадку и направилась домой.

Затем произошел несчастный случай. Мальчик, которого раскачивали, упал. Он оставил своих товарищей в питомнике, пошел и лег на траву, скрестив руки под головой, желая тем самым показать, что никогда больше не будет иметь ничего общего с этим плохим, суровым миром, а всегда будет лежать один, подложив руки под голову, считать звезды и наблюдать за игрой облаков.

Старший мальчик, не в силах вынести мысли о таком несвоевременном отречении от мира, подбежал к безутешному и, положив его голову себе на колени, покаянно стал уговаривать его. “Ну же, мой младший брат! Вставай, младший брат! Мы причинили тебе боль, младший брат?” И вскоре я обнаружил, что они играют, как два щенка, ловя и вырывая друг у друга руки! Не прошло и двух минут, как малыш снова замахнулся.

ШАЗАДПУР,

Июнь 1891 года.

Прошлой ночью мне приснился совершенно необыкновенный сон. Вся Калькутта, казалось, была окутана какой-то ужасной тайной, дома были едва различимы сквозь густой, темный туман, под завесой которого происходили странные события.

Я ехал по Парк-стрит в наемном экипаже и, проезжая мимо колледжа Святого Ксаверия, обнаружил, что он начал быстро расти и быстро поднимался невероятно высоко в своей окутывающей дымке. Затем до меня дошло, что в Калькутту прибыла группа фокусников, которые, если им за это заплатят, могли сотворить множество подобных чудес.

Когда я прибыл в наш дом в Джорасанко, я обнаружил, что эти волшебники тоже появились там. Они были уродливы, монгольского типа, с жидкими усиками и несколькими длинными волосами, торчащими из подбородков. Они могли заставить мужчин расти. Некоторые девушки хотели, чтобы их сделали выше, и фокусник посыпал им головы каким-то порошком, и они быстро взлетели вверх. Каждому встречному я повторял: “Это в высшей степени необычно, прямо как сон!”

Затем кто-то предложил сделать так, чтобы наш дом рос. Волшебники согласились и в качестве предварительного условия начали разбирать некоторые части. Когда демонтаж закончился, они потребовали денег, иначе они не стали бы продолжать. Кассирша категорически возражала. Как можно было произвести оплату до завершения работ? При этих словах маги обезумели и самым устрашающим образом искорежили здание, так что люди и кирпичная кладка смешались воедино, тела внутри стен остались видны только голова и плечи.

Все это выглядело совершенно дьявольским делом, как я и говорил своему старшему брату. “Видишь, - сказал я, - что это за штука. Нам лучше обратиться к Богу за помощью!” Но как я ни пыталась предать их анафеме во имя Бога, мое сердце готово было разорваться, и я не могла произнести ни слова. Потом я проснулся.

Любопытный сон, не правда ли? Калькутта в руках сатаны и дьявольски разрастается во тьме нечестивого тумана!

ШАЗАДПУР,

Июнь 1891 года.

Вчера меня навестили школьные учителя этого заведения.

Они продолжали говорить, а я, хоть убей, не мог найти ни слова, чтобы сказать. Примерно каждые пять минут я задавал вопрос, на который они давали самые краткие ответы; а потом я сидел с отсутствующим видом, вертя ручку и почесывая в затылке.

Наконец я отважился задать вопрос о посевах, но, будучи школьными учителями, они ровным счетом ничего не знали о посевах.

Об их учениках я уже расспросил их обо всем, что смог придумать, так что мне пришлось начинать сначала: сколько мальчиков у них в школе? Один сказал восемьдесят, другой - сто семьдесят пять. Я надеялся, что это приведет к спору, но нет, они уладили свои разногласия.

Почему через полтора часа им пришло в голову откланяться, я не могу сказать. Они могли бы сделать это по столь же веской причине часом раньше или, если уж на то пошло, двенадцатью часами позже! Их решение явно было принято эмпирически, совершенно безо всякого метода.

ШАЗАДПУР,

Июль 1891 года.

У этой пристани стоит еще одна лодка, а на берегу перед ней толпа деревенских женщин. Некоторые, очевидно, отправляются в путешествие, а другие провожают их; младенцы, вуали и седые волосы - все смешалось в этом сборище.

Мое внимание особенно привлекает одна девочка. Ей, должно быть, лет одиннадцать-двенадцать, но, полная и крепкая, она может сойти за четырнадцатилетнюю или пятнадцатилетнюю. У нее обаятельное лицо — очень смуглое, но очень симпатичное. Ее волосы коротко подстрижены, как у мальчика, что хорошо подходит к ее простому, откровенному и настороженному выражению лица. У нее на руках ребенок, и она смотрит на меня с беззастенчивым любопытством, и, конечно же, в ее взгляде нет недостатка в прямоте или интеллекте. Ее наполовину мальчишеские, наполовину девичьи манеры необычайно привлекательны — новое сочетание мужской беспечности и женского очарования. Я понятия не имела, что среди наших деревенских женщин в Бенгалии есть такие типы.

Никто из этой семьи, по-видимому, не страдает излишней застенчивостью. Одна из них распустила волосы на солнце и расчесывает их пальцами, одновременно во весь голос обсуждая свои домашние дела с другой, находящейся на борту. Насколько я понимаю, у нее нет других детей, кроме девочки, глупого создания, которое не знает ни как себя вести, ни как разговаривать, ни даже разницы между родственником и незнакомцем. Я также узнаю, что зять Гопала оказался бездельником, и что его дочь отказывается ехать к своему мужу.

Когда, наконец, пришло время отчаливать, они сопроводили мою коротко стриженную девицу с пухлыми изящными руками, золотыми браслетами и бесхитростным, сияющим лицом в лодку. Я догадался, что она возвращалась от отца в дом своего мужа. Они все стояли там, провожая взглядом удаляющуюся лодку, один или двое вытирали глаза свободным концом сари. Маленькая девочка с волосами, туго стянутыми в узел, прильнула к шее пожилой женщины и тихо плакала у нее на плече. Возможно, она теряла дорогую Дидимани [1], которая участвовала в ее кукольных играх, а также давала ей пощечины, когда она капризничала ....

[Примечание 1: Старшую сестру часто называют сестрой-драгоценностью (Дидимани).]

Тихое отплытие лодки по течению, кажется, усиливает пафос расставания — это так похоже на смерть — уходящий теряется из виду, те, кто остался позади, возвращаются к своей повседневной жизни, вытирая глаза. Правда, боль длится недолго и, возможно, уже проходит как у тех, кто ушел, так и у тех, кто остается, — боль временная, забвение постоянное. Но, тем не менее, правдой является не забвение, а боль; и время от времени, в разлуке или после смерти, мы осознаем, насколько это ужасно правдиво.

НА БОРТУ ПАРОХОДА, ИДУЩЕГО По КАНАЛУ В КАТТАК,

Август 1891 года.

Моя оставленная сумка, моя одежда с каждым днем приобретают все более невыносимую дурную репутацию — эта мысль, постоянно занимающая первое место, несовместима с должным чувством самоуважения. С сумкой я могла бы встретить мир людей с гордо поднятой головой и приподнятым настроением; без нее я бы пряталась по углам, подальше от взглядов толпы. Я ложусь спать в этой одежде и в ней появляюсь утром, и вдобавок ко всему пароварка полна сажи, а из-за невыносимой дневной жары человек становится неприятно влажным.

Помимо этого, я неплохо провожу время на борту парохода. Мои попутчики неисчерпаемо разнообразны. Есть один, Агхоре Бабу, который не может ссылаться ни на что, живое или неодушевленное, кроме как на личное оскорбление. Есть еще один любитель музыки, который глубокой ночью упорно пытается исполнить вариации на тему Бхайраба[1], убеждая меня в несвоевременности своего выступления во многих смыслах.

[Примечание: Рага, или стиль индийской классической музыки, предположительно подходящий для раннего рассвета.]

Пароход стоит на мели в узкой канаве канала со вчерашнего вечера, а сейчас уже больше девяти утра. Я провел ночь в углу переполненной палубы, скорее мертвый, чем живой. Я попросил стюарда поджарить мне на ужин немного лучиша, и он принес мне несколько невзрачных ломтиков жареного теста без каких-либо овощных гарниров. Когда я выразила болезненное удивление, он преисполнился раскаяния и предложил немедленно приготовить мне хот-поч. Но ночь была уже далеко за горами, и я отклонил его предложение, умудрился проглотить несколько глотков этого напитка всухомятку, а затем, когда все было освещено и палуба была битком набита пассажирами, улегся спать.

Над головой вились комары, вокруг бродили тараканы. У моих ног крест-накрест растянулся товарищ по сну, о тело которого то и дело соприкасались мои подошвы. Четыре или пять носов были заняты храпом. Несколько измученных комарами, не спящих несчастных утешали себя, затягиваясь в свои трубки с пузырьками хаббла; и, прежде всего, появились эти вариации на модус Бхайраб! Наконец, в половине четвертого утра несколько суетливых людей начали громко призывать друг друга вставать. В отчаянии я тоже встал с постели и рухнул в шезлонг, чтобы дождаться рассвета. Так прошел этот пестрый ночной кошмар.

Один из матросов говорит мне, что пароход застрял так крепко, что на то, чтобы его снять, может уйти целый день. Я спрашиваю другого, будет ли проходить какой-нибудь пароход, идущий в Калькутту, и получаю улыбающийся ответ, что это единственное судно на этой линии, и я могу вернуться на нем, если захочу, после того, как оно достигнет Каттака! По счастливой случайности, после долгих усилий они подняли ее на плаву только около десяти часов.

TIRAN.

7_ сентября 1891 года.

Пристань в Балии представляет собой прелестную картину с ее прекрасными большими деревьями по обе стороны, и в целом канал почему-то напоминает мне маленькую речку в Пуне. Поразмыслив, я пришел к выводу, что канал понравился бы мне гораздо больше, если бы это действительно была река.

Кокосовые пальмы, а также манго и другие тенистые деревья обрамляют его берега, которые, покрытые красивой зеленой травой, плавно спускаются к воде и усыпаны нежными цветущими растениями. Тут и там встречаются сосновые рощи, и сквозь просветы в границе деревьев можно разглядеть бесконечные поля, простирающиеся вдаль, их посевы такие мягкие и бархатистые после дождей, что глаз, кажется, погружается в их глубину. С другой стороны, есть маленькие деревушки под гроздьями кокосовых орехов и финиковых пальм, уютно устроившиеся во влажной прохладной тени низких сезонных облаков.

Через все это канал с его мягким течением грациозно вьется между чистыми, поросшими травой берегами, окаймленными на более узких участках зарослями водяных лилий с растущим среди них тростником. И все же ум продолжает беспокоиться при мысли, что, в конце концов, это не что иное, как искусственный канал.

Журчание его вод не восходит к началу времен. Оно ничего не знает о тайнах какой-то далекой, недоступной горной пещеры. Она не текла целую вечность, украшенная старосветским женским именем, питая деревни по бокам молоком своей груди. Даже старые искусственные озера приобрели большее достоинство.

Однако, когда через сто лет деревья на его берегах станут величественнее; его новенькие вехи иструт и порастут мхом, придав им мягкость; дата 1871 года, выбитая на его воротах шлюза, останется позади на почтительном расстоянии; тогда, если я возродлюсь как мой правнук и снова приеду осмотреть поместья Каттэк вдоль этого канала, я, возможно, буду относиться к этому по-другому.

ШЕЛИДА,

Октябрь 1891 года.

Лодка за лодкой причаливают к месту высадки, и спустя целый год изгнанники возвращаются домой с дальних полей труда на каникулы Пуджа, их коробки, корзины и свертки нагружены подарками. Я замечаю человека, который, когда его лодка приближается к берегу, переодевается в свежесвернутое и помятое муслиновое дхоти, надевает поверх хлопчатобумажной туники пальто из китайского шелка, аккуратно повязывает на шею аккуратно скрученный шарф и уходит в сторону деревни, высоко подняв зонтик.

Шелестящие волны проходят над рисовыми полями. Вершины манго и кокосовых деревьев поднимаются в небо, а за ними на горизонте виднеются пушистые облака. Бахрома пальмовых листьев колышется на ветру. Камыши на песчаном берегу вот-вот зацветут. В целом это волнующее зрелище.

Чувства человека, который только что вернулся домой, нетерпеливое ожидание ожидающих его людей, это осеннее небо, этот мир, нежный утренний ветерок, всеобщий отзывчивый трепет деревьев и кустарников, а также волн на реке - все это сговорилось переполнить этого одинокого юношу, смотрящего из своего окна, невыразимыми радостями и печалями.

Проблески мира, увиденные из придорожных окон, вызывают новые желания, или, скорее, заставляют старые желания принимать новые формы. Позавчера, когда я сидел у окна лодки, мимо проплыла маленькая рыболовная шлюпка, лодочник пел песню — не очень мелодичную песню. Но это напомнило мне об одной ночи много лет назад, когда я был ребенком. Мы плыли по Падме на лодке. Однажды ночью я проснулся около двух часов и, подняв окно и высунув голову, увидел воду без единой ряби, поблескивающую в лунном свете, и юношу в маленькой лодке, который греб в одиночестве и пел, о, так сладко, — такой сладкой мелодии я никогда раньше не слышал.

Внезапное страстное желание охватило меня вернуться ко дню этой песни; получить возможность еще раз взглянуть на жизнь, на этот раз не оставлять ее такой пустой и неудовлетворенной; но с песней поэта на устах плыть по миру на гребне набегающего прилива, петь ее людям и покорять их сердца; увидеть самому, что есть в мире и где; позволить людям узнать меня, познакомиться с ними; прорваться сквозь мир в жизни и юности подобно нетерпеливому порывистому бризу; а затем вернуться домой к полноценной и плодотворной жизни. старость, чтобы провести ее так, как подобает поэту.

Не очень высокий идеал, не так ли? Приносить пользу миру, без сомнения, было бы намного выше; но, будучи в целом тем, кто я есть, такое стремление даже не приходит мне в голову. Я не могу решиться пожертвовать этим драгоценным даром жизни в условиях вызванного самими собой голода и разочаровывать мир и сердца людей постами, медитациями и постоянными спорами. Я считаю этого достаточным, чтобы жить и умереть как мужчина, любящий мир и доверяющий ему, неспособный смотреть на него ни как на заблуждение Создателя, ни как на ловушку дьявола. Не мое дело стремиться к тому, чтобы меня унесло в воздушность Ангела.

ШЕЛИДА,

2_-я Картика_ (октябрь) 1891 года.

Когда я приезжаю в деревню, я перестаю рассматривать человека отдельно от остальных. Как река протекает через многие страны, так и людской поток продолжает журчать, петляя по лесам, деревням и городам. Это не настоящий контраст, что люди могут приходить и люди могут уходить, но я продолжаю жить вечно. Человечество, со всеми его сливающимися потоками, большими и малыми, течет все дальше и дальше, точно так же, как река, от своего истока в рождении до моря смерти; две темные тайны на обоих концах, а между ними различные игры, работа и неумолчная болтовня.

Там на полях поют земледельцы; здесь проплывают рыбацкие лодки. День идет к концу, и солнечный жар усиливается. Некоторые купальщики все еще купаются в реке, другие закончили и забирают домой свои наполненные водой сосуды. Таким образом, мимо обоих берегов реки сотни лет напевали свой путь, в то время как припев возвышался в скорбном припеве: Я продолжаю вечно!

Среди полуденной тишины слышно, как какой-то юный пастушок во весь голос зовет своего товарища; какая-то лодка с плеском плывет домой; рябь ударяется о пустой кувшин, который какая-то деревенская женщина ставит на воду, прежде чем зачерпнуть; и к этому примешиваются несколько других, менее определенных звуков — щебет птиц, жужжание пчел, жалобный скрип лодки, мягко покачивающейся взад и вперед, — все это создает нежную колыбельную, как у матери, пытающейся успокоить страдающего ребенка. “Не волнуйся”, - поет она, успокаивающе похлопывая его по разгоряченному лбу. “Не волнуйся, не плачь больше. Позволь себе бороться, хвататься и драться; забудь на время, поспи немного”.

ШЕЛИДА,

3_-я Картика_ (октябрь) 1891 года.

Было полнолуние в Коджагаре, и я медленно прогуливался по берегу реки, разговаривая сам с собой. Вряд ли это можно было назвать беседой, поскольку все время говорил я, а мой воображаемый собеседник все слушал. У бедняги не было возможности заступиться за себя, ибо разве не в моей власти было заставить его беспомощно отвечать, как дурака?

Но что это была за ночь! Как часто я пытался написать о подобном, но так и не смог этого сделать! На реке не было ни полоски ряби; и оттуда, издалека, где самый дальний берег далекого главного течения виден за другим краем песчаного пояса мидуэя, прямо до этого берега, мерцает широкая полоса лунного света. Ни человека, ни лодки в поле зрения; ни деревца, ни травинки на только что образовавшейся песчаной отмели острова.

Казалось, что над опустошенной землей восходит безжизненная луна; случайная река, блуждающая в безжизненном одиночестве; над покинутым миром подходит к концу затянувшаяся сказка - все короли и принцессы, их министры и друзья и их золотые замки исчезли, оставив Семь Морей и Тринадцать рек и Бескрайние Вересковые пустоши, по которым путешествовали отважные принцы, тускло поблескивая в бледном лунном свете. Я расхаживал взад-вперед, как последние удары пульса этого умирающего мира. Все остальные, казалось, находились на противоположном берегу — берегу жизни, — где правят британское правительство и Девятнадцатый век, а также чай и сигареты.

ШЕЛИДА,

9_ января 1892 года.

В течение нескольких дней погода здесь колебалась между зимой и весной. Утром, возможно, дрожь пробежит и по суше, и по воде от прикосновения северного ветра, в то время как вечером южный бриз будет трепетать в лунном свете.

Нет сомнений, что весна в самом разгаре. После долгого перерыва папия снова зовет из рощи на противоположном берегу. Сердца людей тоже взволнованы; и с наступлением вечера в деревне раздаются звуки пения, свидетельствующие о том, что они больше не так спешат закрывать двери и окна и поплотнее укрываться на ночь.

Сегодня полная луна, и ее большой круглый лик смотрит на меня через открытое окно слева от меня, словно пытаясь разглядеть, имею ли я что-нибудь сказать против нее в моем письме, — возможно, она подозревает, что мы, смертные, больше интересуемся ее пятнами, чем ее лучами.

На песчаном берегу жалобно кричит птица ти-ти-ти. Река, кажется, не движется. Лодок нет. Неподвижные прибрежные рощи отбрасывают на воду неподвижную тень. Из-за дымки на небе луна похожа на сонный открытый глаз.

Отныне вечера будут становиться все темнее и темнее; и когда завтра я вернусь со службы, эта луна, любимая спутница моего изгнания, уже отойдет немного дальше от меня, сомневаясь, разумно ли было с ее стороны так полностью обнажать свое сердце прошлым вечером, и поэтому мало-помалу снова прикрывая его.

Природа становится по-настоящему интимной в странных и уединенных местах. На самом деле, я уже несколько дней беспокоюсь о том, что после полнолуния луны мне с каждым днем будет все больше и больше не хватать лунного света; я чувствую себя все более и более изгнанным, когда красоты и покоя, которые ждут моего возвращения на берег реки, там больше не будет, и мне придется возвращаться через темноту.

Во всяком случае, я официально заявляю, что сегодня полнолуние - первое весеннее полнолуние в этом году. Возможно, в последующие годы мне вспомнится эта ночь с криком птицы на берегу, отблеском далекого света на лодке у другого берега, сияющей гладью реки, размытыми тенями, отбрасываемыми темной бахромой деревьев вдоль ее края, и белым небом, беззаботно мерцающим над головой.

ШЕЛИДА,

7_ апреля 1892 года.

Река разливается, и вода в этом ее рукаве едва ли где-нибудь превышает глубину по пояс. Так что нет ничего необычного в том, что лодка стоит на якоре посреди течения. На берегу, справа от меня, пашут риоты, и коров время от времени пригоняют к кромке воды напиться. Слева вверху растут манговые и кокосовые деревья старого сада Шелида, а внизу, на склоне для купания, деревенские женщины стирают белье, наполняют кувшины водой, купаются, смеются и сплетничают на своем провинциальном диалекте.

Кажется, что младшие девочки никогда не заканчивают свои игры в воде; приятно слышать их беззаботный, веселый смех. Мужчины серьезно принимают положенное им количество погружений и уходят, но девушки находятся в гораздо более близких отношениях с водой. Оба одинаково лепечут и щебечут, пульсируют и искрятся в одной и той же простой и естественной манере; оба могут чахнуть и угасать под палящим светом, но оба могут выдержать удар, не сломавшись под ним безнадежно. Суровый мир, который, если бы не они, был бы бесплоден, не может постичь тайну нежных объятий их рук.

У Теннисона сказано, что женщина для мужчины - как вода для вина. Я чувствую, что сегодня это должно быть как вода для суши. Женщина чувствует себя с водой как дома, купается в ней, играет с ней, устраивает возле нее свои посиделки; и хотя для нее другие нагрузки непривычны, ношение воды из источника, колодца, берега реки или пруда всегда считалось приличествующим ей.

БОЛПУР,

2_ мая 1892 года.

В мире много парадоксов, и один из них заключается в том, что везде, где пейзаж огромен, небо безгранично, облака интимно плотны, чувства непостижимы — иными словами, там, где проявляется бесконечность, — его подходящим спутником является один-единственный человек; множество там кажется таким мелким, таким отвлекающим.

Индивидуум и бесконечность находятся в равных условиях, достойных смотреть друг на друга, каждый со своего собственного трона. Но там, где много людей, какими маленькими становятся и человечество, и бесконечность, как сильно им приходится отталкиваться друг от друга, чтобы приспособиться друг к другу! Каждая душа хочет так много места для расширения, что в толпе ей приходится ждать промежутков, через которые можно время от времени просунуть маленькую вытянутую часть головы.

Таким образом, единственным результатом наших усилий собраться вместе является то, что мы становимся неспособными заполнить наши соединенные руки, наши вытянутые руки этим бесконечным, бездонным пространством.

БОЛПУР,

8_th Jaistha_ (мая) 1892 года.

Женщины, которые пытаются быть остроумными, но преуспевают только в дерзости, невыносимы; а что касается попыток быть комичными, то они позорны для женщин, независимо от того, преуспевают они или терпят неудачу. Комическое неуклюже и преувеличено, а значит, в некотором роде связано с возвышенным. Слон комичен, верблюд и жираф комичны, вся поросль комична.

Скорее, острота сродни красоте, как шип цветку.

Так что сарказм не является чем-то неприличным для женщины, хотя исходящий от нее он причиняет боль.

Но насмешки над громоздкостью женщины лучше оставить нашим

великолепный секс. Мужской Фальстаф заставляет нас раздваиваться, но женский

Фальстаф только потрепал бы нам нервы.

БОЛПУР,

12_-я Джайшта_ (мая) 1892 года.

Обычно по вечерам я расхаживаю по террасе на крыше в одиночестве. Вчера днем я счел своим долгом показать моим гостям красоты местных пейзажей, поэтому прогулялся с ними, взяв Агхора в качестве гида.

На краю горизонта, где синела далекая бахрома деревьев, над ними поднялась тонкая полоска темно-синего облака, выглядевшая особенно красиво. Я попыталась быть поэтичной и сказала, что это похоже на голубой коллириум на опушке ресниц, подчеркивающий красоту голубых глаз. Из моих спутников один не расслышал этого замечания, другой не понял, в то время как третий отмахнулся от него ответом: “Да, очень хорошенькая”. Я не чувствовал воодушевления предпринять вторую попытку поэтического полета.

Пройдя около мили, мы подошли к плотине, вдоль бассейна с водой тянулся ряд таль (веерных пальм), под которыми бил естественный источник. Пока мы стояли и смотрели на это, мы обнаружили, что полоса облаков, которую мы видели на Севере, приближалась к нам, увеличиваясь и становясь темнее, и при этом сверкали вспышки молний.

Мы единодушно пришли к выводу, что любоваться красотами природы было бы лучше из укрытия дома, но не успели мы повернуться домой, как буря, гигантскими шагами несущаяся по открытой вересковой пустоши, обрушилась на нас с сердитым ревом. Восхищаясь коллирием на ресницах прекрасной госпожи Природы, я понятия не имел, что она набросится на нас, как разгневанная домохозяйка, грозя такой ужасной пощечиной!

Из-за пыли стало так темно, что мы ничего не могли видеть дальше нескольких шагов. Ярость шторма усилилась, и летящие каменистые частицы щебнистой почвы жалили наши тела, как пули, когда ветер схватил нас за шиворот и потащил вперед, под стук начавших падать капель дождя.

Беги! Беги! Но земля была неровной, изрезанной глубокими водотоками, и перейти ее было нелегко в любое время, тем более в шторм. Я умудрился запутаться в колючем кустарнике, и сила ветра чуть не швырнула меня лицом вниз, когда я остановился, чтобы освободиться.

Когда мы почти добрались до дома, толпа слуг поспешила к нам, крича и жестикулируя, и обрушилась на нас, как еще один шторм. Кто-то брал нас за руки, кто-то оплакивал наше бедственное положение, кому-то не терпелось показать дорогу, другие висели у нас на спинах, словно опасаясь, что буря может совсем унести нас. С некоторым трудом нам удалось ускользнуть от их внимания, и в конце концов нам удалось проникнуть в дом, запыхавшимся, в мокрой одежде, с покрытыми пылью телами и растрепанными волосами.

Я усвоил одну вещь; и никогда больше не напишу в романе или повести ложь о том, что герой с образом своей возлюбленной в голове может невозмутимо пройти сквозь ветер и дождь. Никто не смог бы запомнить ни одно лицо, каким бы прекрасным оно ни было, в такую бурю — у него и так хватает дел, чтобы песок не попадал в глаза!..

Поэты-вайшнавы восхитительно воспели Радху, идущую на свидание с Кришной ненастной ночью. Интересно, они когда-нибудь останавливались, чтобы подумать, в каком состоянии она, должно быть, добралась до него? Легко представить, в какой беспорядок превратились ее волосы, а также состояние остальной части ее туалета. Когда она прибыла в свою беседку с пылью на теле, пропитанной дождем и превратившейся в слой грязи, она, должно быть, представляла собой настоящее зрелище!

Но когда мы читаем вайшнавские стихи, эти мысли не возникают. Мы видим только на холсте нашего разума картину прекрасной женщины, проходящей под покровом цветущих кадамбасов в темноте штормовой ночи Шравана[1] к берегу Джамны, забыв о ветре или дожде, как во сне, влекомая своей всепоглощающей любовью. Она завязала браслеты на ногах, чтобы они не позвякивали; она одета в темно-синее платье, чтобы ее не обнаружили; но у нее нет зонтика, чтобы не промокнуть, и фонаря, чтобы не упасть!

[Примечание 1: июль-август, сезон дождей.]

Увы полезным вещам — как необходимым в практической жизни, как забытым в поэзии! Но поэзия тщетно пытается освободить нас от их рабства — они будут с нами всегда; нам говорят, что с развитием цивилизации поэзия исчезнет, но патент за патентом будут продолжать выдаваться на усовершенствование обуви и зонтиков.

БОЛПУР,

16_-я Джайшта (май)_ 1892 года.

Здесь не бьют часы на церковной башне, а поскольку поблизости нет другого человеческого жилья, с наступлением вечера, как только птицы прекращают свое пение, наступает полная тишина. Между ранним вечером и полуночью нет большой разницы. Бессонная ночь в Калькутте течет как огромная, медленная река тьмы; лежа на спине в постели, можно сосчитать разнообразные звуки, издаваемые ею. Но здесь ночь подобна огромному, спокойному озеру, безмятежно покоящемуся, без малейших признаков движения. И когда прошлой ночью я ворочался с боку на бок, я чувствовал себя окутанным плотным застоем.

Этим утром я встал с постели немного позже обычного и, спустившись вниз в свою комнату, откинулся на валик, закинув одну ногу на колено другой. Там, с грифельной доской на груди, я начал писать стихотворение под аккомпанемент утреннего ветерка и пения птиц. Я прекрасно справлялся — на моих губах играла улыбка, глаза были полузакрыты, голова покачивалась в такт, то, что я напевал, постепенно обретало форму, — когда прибыла почта.

Там было письмо, последний номер журнала "Садхана", один из "Монист" и несколько корректурных листов. Я прочитал письмо, пробежался глазами по неразрезанным страницам Садханы, а затем снова принялся кивать и напевать свое стихотворение. Я больше ничего не делал, пока не закончил это.

Я удивляюсь, почему написание страниц прозы не доставляет человеку ничего похожего на радость завершения одного стихотворения. Эмоции человека обретают в стихотворении такую совершенную форму, что их можно, так сказать, уловить пальцами. Но проза подобна мешку с сыпучим материалом, тяжелому и громоздкому, его невозможно поднять, как вам заблагорассудится.

Если бы я мог заканчивать писать по одному стихотворению в день, моя жизнь проходила бы в какой-то радости; но хотя я уже много лет занимаюсь поэзией, она еще не приручена и не из тех крылатых коней, которые позволяют мне управлять ею, когда мне заблагорассудится! Радость искусства - в свободе совершать далекие полеты по желанию фантазии; тогда, даже после возвращения в тюремный мир, эхо остается в ушах, экзальтация в уме.

Короткие стихи продолжают приходить ко мне непрошенными и поэтому мешают мне приступить к пьесе. Если бы не это, я мог бы поделиться идеями для двух или трех пьес, которые уже стучатся в дверь. Боюсь, мне придется дождаться холодов. Все мои пьесы, кроме “Читры”, были написаны зимой. В это время года лирический пыл склонен остывать, и у человека появляется свободное время для написания драмы.

БОЛПУР,

31 мая 1892 года.

Еще нет пяти часов, но уже рассвело, дует восхитительный ветерок, и все птицы в саду проснулись и начали петь. Коэль, кажется, вне себя. Трудно понять, почему он продолжает так неустанно ворковать. Конечно, не для того, чтобы развлечь нас или отвлечь тоскующего любовника [1] — у этого должна быть какая-то своя личная цель. Но, к сожалению, эта цель, похоже, никогда не будет достигнута. И все же он не унывает, и его Ку-у-у! Ку-у-у! продолжает звучать, время от времени издавая ультра-задорную трель. Что это может означать?

[Примечание 1: Любимое тщеславие древних санскритских поэтов.]

А затем вдалеке появляется какая-то другая птица со слабым чак-чаком, в которой нет энергии или энтузиазма, как будто всякая надежда потеряна; тем не менее, из какого-нибудь тенистого уголка она не может удержаться от того, чтобы не заплакать: чак, чак, чак.

Как мало мы на самом деле знаем о домашних делах этих невинных крылатых созданий с их мягкими грудками, шейками и разноцветными перьями! С какой стати они считают необходимым так настойчиво петь?

ШЕЛИДА,

31-я Джайшта (июнь) 1892 года.

Я ненавижу эти вежливые формальности. В настоящее время я продолжаю повторять фразу: “Гораздо охотнее я был бы арабом-бедуином!” Прекрасное, здоровое, сильное и свободное варварство.

Я чувствую, что хочу покончить с этим постоянным старением ума и тела, с непрекращающимися спорами и изысканностью относительно древних разлагающихся вещей, и ощутить радость свободной и энергичной жизни; иметь — хорошие они или плохие — широкие, решительные, ничем не стесненные идеи и устремления, свободные от вечных трений между обычаем и смыслом, смыслом и желанием, желанием и действием.

Если бы только я мог полностью и безгранично освободить свою стесненную жизнь, я бы штурмовал все четыре стороны света и поднимал волну за волной беспорядков повсюду; Я бы мчался сломя голову, как дикая лошадь, от радости от собственной скорости! Но я бенгалец, а не бедуин! Я продолжаю сидеть в своем углу, хандрить, беспокоиться и спорить. Я переворачиваю свой ум то в одну сторону, то в другую — когда жарится рыба, — и кипящее масло покрывается пузырями сначала с одной стороны, потом с другой.

Оставим это. Поскольку я не могу быть полностью необузданным, вполне уместно, что я должен попытаться быть полностью цивилизованным. Зачем разжигать ссору между этими двумя?

ШЕЛИДА,

16 июня 1892 года.

Чем больше человек живет в одиночестве на реке или в открытой местности, тем яснее становится, что нет ничего прекраснее и величественнее, чем просто и естественно выполнять обычные обязанности своей повседневной жизни. От травы в поле до звезд на небе - все делают именно это; и в природе царят такой глубокий покой и непревзойденная красота, потому что никто из них не пытается насильно нарушить ее ограничения.

Однако то, что делает каждый из них, ни в коем случае не является чем-то незначительным. Траве приходится прилагать всю свою энергию, чтобы получать пищу из самых кончиков своих корешков, просто чтобы расти там, где она есть, как трава; она не тщетно стремится стать баньяновым деревом; и поэтому земля покрывается прекрасным зеленым ковром. И действительно, то немногое, что можно найти от красоты и покоя в человеческом обществе, объясняется ежедневным выполнением мелких обязанностей, а не крупными делами и приятными разговорами.

Возможно, из-за того, что вся наша жизнь не присутствует ярко в каждый момент, какая-то воображаемая надежда может заманивать, какая-то сияющая картина будущего, не обремененного повседневными заботами, может искушать нас; но все это иллюзорно.

ШЕЛИДА,

2-й Асарх (июнь) 1892 года.

Вчера, в первый день Асарха,[1] вступление на престол сезона дождей было отпраздновано с должной помпой и обстоятельствами. Весь день было очень жарко, но во второй половине дня плотные облака собрались в огромные массы.

[Примечание 1: июнь-июль, начало сезона дождей.]

Я подумал про себя, что в этот первый день дождей я скорее рискну промокнуть, чем останусь взаперти в своей темнице-хижине.

1293 год [1] больше не наступит в моей жизни, и, если уж на то пошло, сколько еще таких первых дней Асарха наступит? Моя жизнь была бы достаточно долгой, если бы она насчитывала тридцать из этих первых дней Асарха, которым поэт Мегхадуты[2], по крайней мере для меня, уделил особое внимание.

[Сноска 1: Об эпохе Бенгалии.]

[Примечание 2: В "Мегхадуте" ("Облачном вестнике") Калидаса знаменитое описание разгула муссона начинается словами: В первый день месяца Асарх.]

Иногда меня поражает, насколько мне безмерно повезло, что каждый день занимает свое место в моей жизни, либо окрашенный восходящим и заходящим солнцем, либо освежающе прохладный из-за густых, темных облаков, либо расцветающий, как белый цветок в лунном свете. Какое несметное богатство!

Тысячу лет назад Калидас приветствовал тот первый день Асарха; и один раз в каждый год моей жизни тот же самый день Асарха восходит во всей своей красе — тот самый день поэта старого Уджайна, который принес бесчисленному множеству мужчин и женщин радость единения и муки разлуки.

Каждый год один такой великий, освященный временем день уходит из моей жизни; и придет время, когда этот день Калидаса, этот день Мегхадуты, этот вечный первый день Дождей в Индостане, больше не наступит для меня. Когда я осознаю это, я чувствую, что хочу хорошенько рассмотреть природу, сознательно приветствовать восход солнца каждого дня, прощаться с заходящим солнцем каждого дня, как с близким другом.

Какой грандиозный фестиваль, какой обширный театр веселья! И мы даже не можем полностью откликнуться на него, настолько далеко мы живем от мира! Свет звезд преодолевает миллионы миль, чтобы достичь земли, но он не может достичь наших сердец — мы на столько миллионов миль дальше!

Мир, в который я попал, населен странными существами. Они всегда заняты возведением стен и правил вокруг себя, и как они осторожны со своими занавесками, чтобы их не увидели! Для меня удивительно, что они не сделали серых чехлов для цветущих растений и не установили навес, защищающий от луны. Если следующая жизнь определяется желаниями этой, тогда я должен возродиться с нашей окутанной облаками планеты в каком-нибудь свободном и открытом царстве радости.

Только те, кто не может полностью погрузиться в красоту, презирают ее как объект чувств. Но те, кто вкусил его невыразимость, знают, как далеко оно находится за пределами высочайших возможностей простого глаза или уха — более того, даже сердце бессильно утолить свое томление.

P.S.—Я опустил именно то, о чем начал рассказывать. Не бойтесь, это не займет больше четырех листов. Дело в том, что вечером первого дня Асарха пошел очень сильный дождь, мощными ливнями, похожими на копья. Вот и все.

ПО ПУТИ В ГОЛУНДУ,

21 июня 1892 года.

Бесконечно разнообразные картины песчаных отмелей, полей с посевами и деревень проносятся перед глазами с обеих сторон — плывущие по небу облака, расцветающие краски, когда день встречается с ночью. Мимо проплывают лодки, рыбаки ловят рыбу; воды издают текучие, ласкающие звуки в течение всего долгого дня; их широкая гладь успокаивается в вечерней тишине, как убаюканный ребенок, за которым следят все звезды на бескрайнем небе — тогда, когда я бессонными ночами сижу на уснувших берегах по обе стороны от меня, тишину нарушают лишь редкие крики шакалов в лесу возле какой-нибудь деревни или осколки, подорванные сильным течением Падмы, которые падают с высокого, похожего на утес берега в воду.

Не то чтобы перспектива всегда представляла особый интерес — вдали простирается желтоватая песчаная отмель, на которой нет ни травинки, ни деревца; к ее краю привязана пустая лодка; мимо течет голубоватая вода того же оттенка, что и затянутое дымкой небо; и все же я не могу сказать, как это меня взволновало. Я подозреваю, что старые желания и стремления моего детства, полного слуг, когда в одиночестве своей комнаты я корпел над "Тысячью и одной ночью" и делился с Синдбадом-Мореходом его приключениями во многих незнакомых странах, еще не умерли во мне, но пробуждаются при виде любой пустой лодки, привязанной к песчаной отмели.

Если бы я в детстве не слышал сказок и не читал "Тысячи и одной ночи" и "Робинзона Крузо", я уверен, виды далеких берегов или дальней стороны широких полей не волновали бы меня так сильно — фактически, весь мир имел бы для меня другую привлекательность.

Какой лабиринт фантазий и фактов запутывается в сознании человека! Разные нити — мелкие и великие — истории, события и картины, как они переплетаются!

ШЕЛИДА,

22 июня 1892 года.

Сегодня рано утром, еще лежа в постели, я услышал, как женщины в купальне издавали радостные крики Улу! Ulu![1] Этот звук произвел на меня странное впечатление, хотя трудно сказать почему.

[Примечание 1: Особое пронзительное приветствие, издаваемое женщинами по благоприятным или праздничным случаям.]

Возможно, такие вспышки радости заставляют вспомнить о великом потоке праздничной деятельности, происходящей в этом мире, с большинством из которых отдельный человек не имеет никакого отношения. Мир так огромен, скопление людей так велико, и все же как мало у кого есть хоть какая-то связь! Отдаленные звуки жизни, доносящиеся совсем близко, принося вести из незнакомых домов, заставляют человека осознать, что большая часть человеческого мира не владеет им и не может знать его; тогда он чувствует себя покинутым, слабо привязанным к миру, и его охватывает смутная грусть.

Отсюда эти крики Улу! Ulu! заставили мою жизнь, прошлую и будущую, казаться длинной-предлинной дорогой, с самого конца которой они приходят ко мне. И это чувство окрашивает для меня начало моего дня.

Как только менеджер со своим персоналом и люди, ищущие аудиенцию, выйдут на сцену, эта слабая перспектива прошлого и будущего будет немедленно расторгнута, и очень сильное настоящее отдаст честь и предстанет передо мной.

ШАЗАДПУР,

25 июня 1892 года.

В сегодняшних письмах был такой штрих к пению А., который заставил мое сердце заныть от безымянной тоски. Каждая из маленьких радостей жизни, которые остаются неоцененными среди городского шума, отзываются своими притязаниями в сердце вдали от дома. Я люблю музыку, и в Калькутте нет недостатка в голосах и инструментах, но я пропускаю их мимо ушей. Но, хотя я, возможно, не осознаю этого в то время, эта потребность должна наполнять сердце жаждой.

Когда я читал сегодняшние письма, я почувствовал такое острое желание услышать сладкую песню А., что я сразу же убедился, что одно из многих подавленных стремлений к творчеству, которое взывает к осуществлению, - это стремление к забытым радостям, которые находятся в пределах досягаемости; пока мы заняты погоней за химерическими невозможностями, мы прожигаем свою жизнь голодом ....

Пустота, оставляемая нетронутыми легкими радостями, постоянно растет в моей жизни. И, возможно, настанет день, когда я почувствую, что, если бы я только мог вернуть прошлое, я бы больше не стремился к недостижимому, а в полной мере наслаждался этими маленькими, непрошеными, повседневными радостями, которые предлагает жизнь.

ШАЗАДПУР,

27 июня 1892 года.

Вчера, во второй половине дня, небо затянуло такими угрожающими тучами, что я почувствовал ужас. Я не помню, чтобы когда-либо раньше видел такие сердитые облака.

Вздувшиеся массы темно-синего цвета индиго громоздились одна на другую прямо над горизонтом, напоминая распушенные усы какого-то разъяренного демона.

Из-под рваных нижних краев облаков вырвался кроваво-красный отблеск, словно из глаз чудовищного, заполнившего небо бизона с развевающейся гривой и опущенной головой, готовой в ярости ударить по земле.

Посевы на полях и листья деревьев дрожали от страха перед надвигающейся катастрофой; по воде пробегала дрожь за дрожью; вороны дико летали, рассеянно каркая.

ШАЗАДПУР,

29 июня 1892 года.

Вчера я написал, что у меня назначена встреча с поэтом Калидасом на этот вечер. Когда я зажег свечу, придвинул свой стул к столу и приготовился, вошел не Калидас, а почтмейстер. Живой почтмейстер не может не претендовать на превосходство над мертвым поэтом, поэтому я не мог сказать ему, чтобы он уступил место Калидасу, который должен был прийти по назначению, — он бы меня не понял! Поэтому я предложил ему стул и пропустил старого Калидаса вперед.

Между этим почтмейстером и мной существует своего рода связь. Когда почтовое отделение находилось в части этого здания, я встречался с ним каждый день. Однажды днем в этой самой комнате я написал свой рассказ “Почтмейстер”. И когда история была опубликована в "Хитабади", он подошел ко мне с чередой застенчивых улыбок, неодобрительно коснувшись темы. В любом случае, мне нравится этот человек. У него есть запас анекдотов, которые я с удовольствием слушаю. У него также есть чувство юмора.

Хотя было уже поздно, когда почтмейстер ушел, я сразу же взялся за Рагхувансу [1] и прочитал все о сваямуаре [2] в Индумати.

[Сноска 1: Книга стихов Калидаса, который, пожалуй, наиболее известен

Европейские читатели как автор "Сакунталы".]

[Примечание 2: Старый индийский обычай, согласно которому принцесса выбирает среди собравшихся соперников жениха на свою руку, надевая гирлянду на шею тому, на чью любовь она отвечает взаимностью.]

Красивые, ярко разодетые принцы восседают на рядах тронов в зале собраний. Внезапно раздается звук раковины и трубы, и Индумати в свадебном наряде, поддерживаемая Сунандой, входит и встает на дорожке, оставшейся между ними. Было восхитительно останавливаться на этой картине.

Затем, когда Сунанда представляет ей каждого из женихов, Индумати низко кланяется в приветствии без любви и проходит дальше. Как прекрасна эта скромная вежливость! Все они принцы. Все они старше ее. Потому что она всего лишь девушка. Если бы она не искупила неизбежную грубость своего отказа благодатью своего смирения, сцена потеряла бы свою красоту.

ШЕЛИДА,

20 августа 1892 года.

“Если бы только я мог там жить!” - часто думают, глядя на прекрасную пейзажную картину. Это тот вид тоски, который удовлетворяется здесь, где человек чувствует себя живым на ярко раскрашенной картине, лишенным всякой суровости реальности. Когда я был ребенком, иллюстрации с изображением леса и моря в "Поле и Вирджинии" или "Робинзоне Крузо" уносили меня прочь от повседневного мира; а здешний солнечный свет возвращает мне то чувство, с которым я раньше смотрел на эти картины.

Я не могу точно объяснить это или определенно объяснить, что это за тоска, которая пробуждается во мне. Это похоже на биение какого-то тока, текущего по артерии, соединяющей меня с большим миром. Я чувствую, как ко мне приходят смутные, далекие воспоминания о том времени, когда я был един с остальной землей; когда на мне росла зеленая трава, и на меня падал осенний свет; когда теплый аромат юности поднимался из каждой поры моего огромного, мягкого, зеленого тела при прикосновении лучей мягкого солнца, и свежая жизнь, сладкая радость полусознательно скрывалась и невнятно изливалась из всей необъятности моего существа, когда оно безмолвно лежало, раскинувшись, с его разнообразными странами, морями и горами, под ярким солнцем. голубое небо.

Мне кажется, что мои чувства - это чувства нашей древней земли в ежедневном экстазе ее залитой солнцем жизни; мое собственное сознание, кажется, струится сквозь каждую травинку, каждый сосущий корень, поднимается вместе с соком по деревьям, вспыхивает радостным трепетом на колышущихся полях кукурузы, в шелестящих пальмовых листьях.

Я чувствую себя обязанным выразить свою кровную связь с землей, любовь моего родственника к ней; но я боюсь, что меня не поймут.

БОАЛИЯ,

18 ноября 1892 года.

Мне интересно, куда сейчас подевался ваш поезд. Это время, когда солнце восходит над холмами и спусками безлесного скалистого региона недалеко от станции Навади. Пейзаж вокруг, должно быть, осветлен свежим солнечным светом, сквозь который начинают смутно проступать далекие голубые холмы.

Возделанных полей почти не видно, за исключением тех мест, где первобытные племена немного вспахали землю своими буйволами; по обе стороны железнодорожной перерезки нагромождены черные камни — следы высохших ручьев, отмеченные валунами, - и беспокойные черные трясогузки, примостившиеся на телеграфных проводах. Дикая, изрезанная шрамами природа лежит там, под солнцем, словно прирученная прикосновением чьей-то мягкой, яркой, херувимской руки.

Знаете ли вы картину, которую это вызывает у меня? В "Сакунтале Калидаса" есть сцена, где Бхарат, малолетний сын царя Душьянты, играет со львенком. Ребенок с любовью проводит своими нежными розовыми пальчиками по грубой гриве огромного животного, которое спокойно лежит, вытянувшись в доверчивом покое, время от времени бросая ласковые взгляды краешками глаз на своего маленького друга-человека.

И должен ли я рассказать вам, что напомнили мне эти пересохшие, усыпанные валунами ручьи? В английской сказке "Малыши в лесу" мы читаем, как маленькие брат и сестра оставили след своих скитаний по незнакомому лесу, в который их выгнала мачеха, роняя на ходу камешки. Эти ручейки подобны заблудившимся младенцам в огромном мире, в который их отправили по течению, и именно поэтому, уходя, они оставляют камни для обозначения своего курса, чтобы не сбиться с пути, когда, возможно, вернутся. Но для них нет обратного пути!

НАТОРЕ,

2 декабря 1892 года.

В бенгальском закате за деревьями, окаймляющими бесконечные уединенные поля, простирающиеся до горизонта, есть глубина чувств и широта умиротворения.

С любовью, но вместе с тем и печально, склоняется наше вечернее небо и вдали встречается с землей. Это бросает скорбный свет на землю, которую оставляет позади, — свет, который дает нам почувствовать божественную скорбь о Вечной разлуке[1]. красноречива тишина, которая затем нависает над землей, небом и водами.

[Сноска 1: то есть между Пурушей и Пракрити —Богом и Творением.]

Когда я смотрю на это в восхищенной неподвижности, я начинаю задаваться вопросом — если когда-нибудь эта тишина перестанет сдерживать саму себя, если выражение, которого этот час искал с начала времен, вырвется наружу, зазвучит ли глубоко торжественная, пронзительно трогательная музыка с земли в звездную страну?

Приложив немного настойчивых усилий, мы сами можем воплотить великую гармонию света и цвета, которая пронизывает вселенную, в музыку. Нам нужно только закрыть глаза и ухом разума уловить вибрацию этой вечно текущей панорамы.

Но как часто я должен писать об этих закатах и восходах солнца? Я каждый раз ощущаю их обновленную свежесть; но как мне достичь такой обновленной свежести в моих попытках самовыражения?

ШЕЛИДА,

9 декабря 1892 года.

Я чувствую себя слабым и расслабленным после моей мучительной болезни, и в этом состоянии забота природы поистине сладка. Мне кажется, что я, как и все остальные, тоже лениво наслаждаюсь солнечными лучами, и мое написание писем продвигается, но рассеянно.

Мир для меня всегда новый; как старый друг, которого любили в этой и прошлых жизнях, знакомство между нами долгое и глубокое.

Я хорошо понимаю, как в прошлые века, когда земля в своей первой юности выходила из морских купаний и приветствовала солнце в молитве, я, должно быть, был одним из деревьев, выросших из ее новообразованной почвы, распускающих свою листву во всей свежести первобытного порыва.

Великое море раскачивалось, колыхалось и душило, подобно безумно любящей матери, свою первородную землю повторяющимися ласками; в то время как я упивался солнечным светом всем своим существом, трепеща под голубым небом с беспричинным восторгом новорожденного, крепко держась и высасывая мою мать-землю всеми своими корнями. В слепой радости распускались мои листья и цвели цветы; и когда собирались темные тучи, их благодарная тень успокаивала меня нежным прикосновением.

С тех пор из века в век я по-разному перерождался на этой земле. Поэтому всякий раз, когда мы теперь сидим лицом к лицу, наедине, различные древние воспоминания постепенно, одно за другим, возвращаются ко мне.

Моя мать-земля сидит сегодня на кукурузном поле у реки в своем золотом одеянии, залитом солнцем; и у ее ног, у ее коленей, у ее коленей я катаюсь и играю. Мать множества детей, она рассеянно реагирует на их постоянные обращения к ней, с огромным терпением, но и с некоторой отчужденностью. Она сидит там, устремив свой отсутствующий взгляд на край послеполуденного неба, в то время как я продолжаю без устали болтать.

БАЛДЖА,

Вторник, февраль 1893 года.

Я больше не хочу бродяжничать. Я мечтаю о уголке, где можно было бы уютно устроиться, подальше от толпы.

У Индии есть два аспекта — в одном она домохозяин, в другом странствующий аскет. Первый отказывается покидать родной угол, у второго вообще нет дома. Я нахожу и то, и другое внутри себя. Я хочу побродить и повидать весь огромный мир, но в то же время я тоскую по маленькому защищенному уголку, подобно птице с ее крошечным гнездышком вместо жилища и бескрайним небом для полета.

Я жажду попасть в угол, потому что это приносит спокойствие в мой разум. Мой разум действительно хочет быть занятым, но, предпринимая эту попытку, он так часто натыкается на толпу, что приходит в крайнее бешенство и продолжает бить меня, свою клетку, изнутри. Если только ему будет позволено немного неторопливого уединения, и он сможет осмотреться и подумать сколько душе угодно, он будет выражать свои чувства к собственному удовлетворению.

Эта свобода одиночества - то, к чему стремится мой разум; он был бы наедине со своими фантазиями, как Творец размышляет над Своим собственным творением.

РЕЗКИЙ УДАР,

Февраль 1893 года.

Пока мы не сможем чего-то достичь, давайте жить инкогнито, говорю я. Пока на нас смотрят только свысока, на чем мы будем основывать наши претензии на уважение? Когда мы обретем собственную точку опоры в мире, когда мы внесем некоторую лепту в формирование его курса, тогда мы сможем встречать других с улыбкой. До тех пор давайте держаться в тени, занимаясь своими делами.

Но наши соотечественники, похоже, придерживаются противоположного мнения. Они не придают значения нашим более скромным, интимным желаниям, которые приходится удовлетворять за кулисами, — все их внимание направлено на сиюминутное формирование отношения и демонстрацию.

Наша страна поистине забыта Богом. Нам действительно трудно сохранять силу воли к действию. Мы не получаем никакой реальной помощи. В радиусе нескольких миль от нас нет никого, беседуя с кем мы могли бы обрести прилив жизненных сил. Кажется, что никто рядом не думает, не чувствует и не работает. Ни у кого нет опыта больших устремлений или настоящей жизни. Все они едят и пьют, выполняют свою офисную работу, курят и спят, и болтают без умолку. Когда они затрагивают эмоции, они становятся сентиментальными, когда они рассуждают, они ведут себя по-детски. Человек жаждет полнокровной, сильной и способной личности; все это - лишь тени, порхающие повсюду, оторванные от мира.

РЕЗКИЙ УДАР,

10 февраля 1893 года.

Он был полностью развитым Джоном Буллем эпатажного типа - с огромным клювообразным носом, хитрыми глазами и подбородком длиной в ярд. Ограничение нашего права предстать перед судом присяжных сейчас рассматривается правительством. Парень притянул тему за уши и настоял на том, чтобы обсудить это с нашим хозяином, бедным Б ... Бабу. Он сказал, что моральный уровень жителей этой страны низок; что у них нет настоящей веры в святость жизни; так что они непригодны для работы в жюри присяжных.

Крайнее презрение, с которым к нам относятся эти люди, дошло до меня, когда я увидел, как они могут принимать гостеприимство бенгальца и разговаривать таким образом, сидя за его столом, без малейших угрызений совести.

Когда я после обеда сидел в углу гостиной, все вокруг казалось мне размытым. Мне казалось, что я сижу у изголовья моей великой, оскорбленной Родины, которая лежала передо мной в пыли, безутешная, лишенная своей славы. Я не могу передать, какое глубокое горе переполнило мое сердце.

Какими неуместными казались там мем-сахибы в своих вечерних платьях, под гул английской беседы и взрывы смеха! Как богата правдой для нас наша Индия веков; как дешевы и фальшивы пустые любезности английского званого обеда!

РЕЗКИЙ УДАР,

Март 1893 года.

Если мы начнем придавать слишком большое значение аплодисментам англичан, нам придется избавиться от многого хорошего в себе и принять от них многое плохое.

Нам станет стыдно ходить без носков, и мы перестанем испытывать стыд при виде их бальных платьев. Мы не будем испытывать угрызений совести, выбрасывая за борт наши древние манеры, равно как и не будем подражать их неучтивости.

Мы перестанем носить наши ачганы, потому что они подвержены усовершенствованию, но не думаем о том, чтобы уступить свои головы их шляпам, хотя нет головных уборов уродливее.

Короче говоря, сознательно или бессознательно нам придется сокращать свою жизнь в зависимости от того, хлопают они в ладоши или нет.

Поэтому я обращаюсь к себе и говорю: “О Глиняный горшок! Ради бога, держись подальше от этого Металлического горшка! Приходит ли он к вам в гневе или просто для того, чтобы покровительственно похлопать по спине, в любом случае вам конец, вы сломлены. Так что, молю тебя, прислушайся к мудрому совету старого Эзопа — и держись на расстоянии.

Пусть металлический горшок украшает богатые дома; вам есть чем заняться в домах бедных. Если ты позволишь сломать себя, тебе не будет места ни в том, ни в другом, ты просто вернешься в прах; или, в лучшем случае, ты сможешь обеспечить себе уголок в шкафу для безделушек - как диковинка, и гораздо славнее, если тебя будут использовать для того, чтобы самая подлая из деревенских женщин ходила за водой.

ШЕЛИДА,

8 мая 1893 года.

Поэзия - моя очень старая любовь — должно быть, я был помолвлен с ней, когда мне было всего лишь столько же лет, сколько Рати [1]. Давным-давно ниши под старым баньяном рядом с нашим резервуаром, внутренние сады, неизведанные уголки на первом этаже дома, весь внешний мир, детские стишки и сказки, рассказываемые служанками, создали во мне чудесную сказочную страну. Трудно дать четкое представление обо всех смутных и таинственных событиях того периода, но одно можно сказать наверняка: мой обмен гирляндами [2] с Поэтической Фантазией уже был должным образом отмечен.

[Примечание 1: Рати, его сыну, было тогда пять лет.]

[Сноска 2: Церемония обручения.]

Однако я должен признать, что моя невеста - не слишком удачливая девушка - что бы еще она ни принесла, это не удача. Я не могу сказать, что она никогда не дарила мне счастья, но о душевном покое с ней не может быть и речи. Любовник, к которому она благоволит, может насытиться блаженством, но ее безжалостные объятия обескровливают его сердце. Избранное ею несчастное создание никогда не станет степенным и трезвомыслящим домохозяином, уютно устроившимся на социальном фундаменте.

Сознательно или бессознательно я, возможно, делал много неправдивых вещей, но я никогда не произносил ничего фальшивого в своих стихах — это святилище, где находят убежище глубочайшие истины моей жизни.

ШЕЛИДА,

10 мая 1893 года.

Вот надвигаются черные, набухшие массы облаков; они впитывают золотой солнечный свет со сцены передо мной, как большие листы промокательной бумаги. Должно быть, близится дождь, потому что ветерок кажется влажным и пронзительным.

Там, на пронзающих небо вершинах Симлы, вам будет трудно осознать, насколько важным событием является появление здесь облаков или сколько людей с тревогой смотрят в небо, приветствуя их появление.

Я испытываю огромную нежность к этим крестьянам — нашим братьям - большим, беспомощным, инфантильным детям Провидения, которым нужно, чтобы еда подносилась к самым губам, иначе они погибнут. Когда груди Матери-Земли иссякают, они не знают, что делать, и могут только плакать. Но как только их голод утолен, они забывают все свои прошлые страдания.

Я не знаю, достижим ли социалистический идеал более равного распределения богатства, но если нет, то промысел Провидения действительно жесток, а человек - поистине несчастное создание. Ибо, если в этом мире должно существовать страдание, пусть будет так; но пусть будет оставлена какая-то маленькая лазейка, хотя бы проблеск возможности, которая может побудить благородную часть человечества надеяться и неустанно бороться за его облегчение.

Они говорят ужасно жестокие вещи, утверждая, что разделение мирового производства таким образом, чтобы каждый мог позволить себе полный рот еды, немного одежды, - всего лишь утопическая мечта. Все эти социальные проблемы действительно тяжелы! Судьба предоставила человечеству такое жалкое покрывало, что, натягивая его на одну часть мира, приходится оставлять обнаженной другую. Смягчая нашу бедность, мы теряем наше богатство, а вместе с этим богатством для нас теряется целый мир изящества, красоты и могущества.

Но солнце снова сияет, хотя на Западе все еще собираются тучи.

ШЕЛИДА,

11 мая 1893 года.

Здесь для меня есть еще одно удовольствие. Иногда кто-нибудь из наших простых, преданных стариков приходит навестить меня - и их почтение так непоколебимо! Насколько они выше Меня в прекрасной простоте и искренности своего почитания. Что, если я недостоин их почитания — их чувство нисколько не теряет своей ценности.

Я отношусь к этим взрослым детям с той же привязанностью, что и к маленьким, но есть и разница. Они все еще более инфантильны. Маленькие дети вырастут позже, но эти большие дети - никогда.

Кроткая и лучезарно простая душа просвечивает сквозь их изношенные и морщинистые, старые тела. Маленькие дети просто просты, у них нет такой беспрекословной, непоколебимой преданности, как у них. Если существует какое-либо подводное течение, по которому души людей могут общаться друг с другом, тогда мое искреннее благословение, несомненно, достигнет их и послужит им.

ШЕЛИДА,

16 мая 1893 года.

Я целый час прогуливаюсь по берегу реки, свежий и опрятный после дневного купания. Потом я сажусь в новую кают-компанию, бросаю якорь посреди течения и на кровати, расстеленной на дощатой палубе за кормой, молча лежу на спине в вечерней темноте. Маленький С. сидит рядом со мной и без умолку болтает, а небо становится все более и более густо усыпанным звездами.

Каждый день мне приходит в голову мысль: смогу ли я возродиться под этим усыпанным звездами небом? Будет ли когда-нибудь снова со мной мирное упоение такими чудесными вечерами на этой тихой бенгальской реке, в таком уединенном уголке мира?

Возможно, нет. Сцена может измениться; я могу родиться с другим мышлением. Может наступить много таких вечеров, но они могут отказаться так доверчиво, с такой любовью, с такой полной самоотдачей прижиматься к моей груди.

Как ни странно, больше всего я боюсь возродиться в Европе! Ибо там человек не может вот так откинуться назад, открыв все свое существо бесконечному небу — боюсь, он может быть серьезно оценен за то, что вообще лег. Вероятно, мне следовало бы усердно работать на какой-нибудь фабрике, или в банке, или в парламенте. Как и дороги там, разум человека должен быть подготовлен к интенсивному движению - геометрически выложен, сохранен чистым и регулируемым.

Я уверен, что не могу точно сказать, почему это ленивое, мечтательное, погруженное в себя, наполненное небом состояние ума кажется мне более желанным. Лежа здесь, в своей шлюпке, я ни на йоту не чувствую себя ниже самых занятых людей в мире. Скорее, если бы я препоясал свои чресла, чтобы быть напряженным, я мог бы показаться таким слабым по сравнению с этими обломками старых дубовых брусьев.

ШЕЛИДА,

3 июля 1893 года.

Всю прошлую ночь ветер выл, как бродячая собака, а дождь все еще лил не переставая. Вода с полей несется бесчисленными журчащими потоками к реке. Промокшие риоты переправляются через реку на пароме, некоторые в своих токасах [1], другие держат над головами листья батата. Мимо скользят большие грузовые суда, промокший лодочник сидит за штурвалом, команда натягивает буксирные тросы под дождем. Птицы остаются мрачно прикованными к своим гнездам, но сыны человеческие летят дальше, ибо, несмотря на погоду, мировая работа должна продолжаться.

[Примечание 1: Конические шляпы из соломы или расщепленного бамбука.]

Два пастушка пасут свой скот прямо перед моей лодкой. Коровы с большим аппетитом жуют, уткнувшись носами в сочную траву, а хвостами беспрестанно отгоняют мух. Капли дождя и палки мальчиков-пастушков падают им на спины с таким же неразумным упорством, и они переносят и то, и другое с такой же некритичной покорностью, неуклонно продолжая жевать, жевать, жевать. У этих коров такие кроткие, ласковые, печальные глаза; интересно, почему Провидение сочло нужным возложить всю тяжесть человеческой работы на покорные плечи этих больших, кротких животных?

Уровень воды в реке поднимается с каждым днем. То, что вчера я мог видеть только с верхней палубы, теперь я вижу из окон своей каюты. Каждое утро я просыпаюсь и обнаруживаю, что поле моего зрения становится все больше. Недавно виднелись только верхушки деревьев возле тех далеких деревень, похожие на темно-зеленые облака. Сегодня виден весь лес целиком.

Суша и вода постепенно приближаются друг к другу, как двое застенчивых влюбленных. Предел их застенчивости почти достигнут — скоро их руки обвьются вокруг шей друг друга. Я буду наслаждаться путешествием по этой полноводной реке в разгар дождей. Я волнуюсь, прежде чем отдать приказ отчаливать.

ШЕЛИДА,

4 июля 1893 года.

Сегодня утром появился небольшой проблеск солнечного света. Вчера дождь прекратился, но облака так плотно сгустились по краям неба, что нет особой надежды на то, что перерыв продлится долго. Это выглядит так, как будто тяжелый ковер облаков был свернут в сторону, и в любой момент может налететь суетливый ветерок и снова разнести его по всему месту, скрыв каждый кусочек голубого неба и золотого солнечного света.

Какой запас воды, должно быть, накопился в небе в этом году. Река уже поднялась над низменностями,[1] угрожая затопить все посевы на корню. Несчастные риоты в отчаянии срезают и увозят в лодках снопы недозрелого риса. Когда они проходят мимо моей лодки, я слышу, как они оплакивают свою судьбу. Легко понять, как тяжело, должно быть, приходится земледельцам срезать рис накануне его созревания, и у них остается единственная надежда на то, что некоторые початки, возможно, превратились в зерна.

[Примечание 1: Старые песчаные отмели, укрепленные отложением слоя пригодной для возделывания почвы.]

В устроениях Провидения должен быть какой-то элемент жалости, иначе как бы мы получили свою долю этого? Но так трудно понять, откуда она берется. Стенания этих сотен тысяч безобидных существ, похоже, ни к чему не приводят. Дождь льет как из ведра, река все еще поднимается, и никакое количество петиций, похоже, не приносит облегчения ни с какой стороны. Человек должен искать утешения, говоря, что все это находится за пределами понимания человека. И все же человеку жизненно необходимо понять, что в мире существуют такие вещи, как жалость и справедливость.

Однако это всего лишь недовольство. Разум подсказывает нам, что творение никогда не может быть абсолютно счастливым. Пока оно незавершено, оно должно мириться с несовершенством и печалью. Оно может быть совершенным только тогда, когда перестает быть творением и становится Богом. Осмеливаются ли наши молитвы заходить так далеко?

Чем больше мы думаем об этом, тем чаще возвращаемся к исходной точке — зачем вообще это творение? Если мы не можем решиться возразить против самой вещи, бесполезно жаловаться на ее спутницу - печаль.

ШАЗАДПУР,

7 июля 1893 года.

Течение деревенской жизни не слишком быстрое, но и не застойное. Работа и отдых идут рука об руку. Паром ходит туда-сюда, прохожие с поднятыми зонтиками бредут по тропинке, женщины моют рис на бамбуковых подносах, которые опускают в воду, риоты идут на рынок со связками джута на головах. Двое мужчин обрубают бревно регулярными звонкими ударами. Деревенский плотник чинит перевернутую шлюпку под большим деревом ашватха. Дворняжка бесцельно бродит по берегу канала. Несколько коров лежат там и жуют жвачку после обильной трапезы на сочной траве, лениво поводя ушами взад-вперед, отгоняя мух хвостами и время от времени нетерпеливо вскидывая головы, когда вороны, усевшиеся им на спины, позволяют себе слишком много вольностей.

Монотонные удары топора дровосека или молотка плотника, плеск весел, веселые голоса играющих голых маленьких детей, жалобная мелодия песни риота, более доминирующий скрип вращающейся маслобойни - все эти звуки деятельности, кажется, не нарушают гармонии с шелестом листьев и пением птиц, и все это сочетается, как трогательные звуки некоего грандиозного оркестра мечты, придавая композиции огромный, хотя и сдержанный пафос.

ШАЗАДПУР,

10 июля 1893 года.

Все, что я должен сказать о дискуссии, которая ведется вокруг “молчаливых поэтов", это то, что, хотя сила чувств может быть одинаковой у тех, кто молчит, и у тех, кто говорит, это не имеет никакого отношения к поэзии. Поэзия - это не вопрос чувства, это создание формы.

Идеи обретают форму благодаря какому-то скрытому, тонкому умению, действующему внутри поэта. Эта творческая сила является источником поэзии. Восприятие, чувства или язык - это всего лишь сырой материал. Один может быть одарен чувством, другой - языком, третий - и тем и другим; но только тот, кто обладает творческим гением, является поэтом.

ПАТИСАР,

13 августа 1893 года.

Когда я прошел через эти места [1] в Калиграме, в моей голове оформилась идея. Не то чтобы мысль была новой, но иногда старые идеи поражают с новой силой.

[Сноска 1: Примечание переводчика.—Иногда ручей, протекающий по равнинной Бенгалии, натыкается на участок низменности и разливается в водную полосу, называемую бил, неопределенной протяженности, от большой заводи в сухой сезон до безбрежного пространства во время дождей.

Деревни, состоящие из скопления хижин, построенных на холмах, выделяются тут и там, как острова, а лодки или круглые глиняные сосуды являются единственным средством передвижения от деревни к деревне.

Там, где вода покрывает возделываемые участки, рис прорастает насквозь, часто со значительной глубины, придавая лодкам, проплывающим над ними, странный вид скольжения по кукурузному полю, настолько прозрачна вода. В других местах эти острова отличаются своеобразной флорой и фауной, состоящей из водяных лилий и ирисов, а также различных водоплавающих птиц. В результате они не напоминают ни болото, ни озеро, но имеют свой особый характер.]

Вода теряет свою красоту, когда ее перестают очерчивать берега, и она превращается в монотонную неопределенность. В случае языка метр служит для обозначения банков и придает форму, красоту и характер. Точно так же, как берега придают каждой реке особую индивидуальность, так и ритм делает каждое стихотворение индивидуальным творением; проза подобна невыразительному, безличному билу. Опять же, воды реки движутся и прогрессируют; воды била поглощают страну только своим простором. Итак, чтобы придать языку силу, необходимы узкие рамки метра; в противном случае он распространяется и ширится, но не может продвинуться дальше.

Сельские жители называют эти места “немыми водами" — у них нет языка, нет самовыражения. Река непрерывно журчит; так поют слова стихотворения, это не “немые слова”. Таким образом, рабство создает красоту формы, движения и музыки; ограничения создают не только красоту, но и силу.

Поэзия отдается во власть метра не по слепой привычке, а потому, что таким образом обретает радость движения. Есть глупцы, которые думают, что метраж - это разновидность словесной гимнастики, или фокуса, цель которого - завоевать восхищение толпы. Это не так. Метр рождается так же, как всякая красота рождается во Вселенной. Течение, сложившееся в четко определенных рамках, придает метрическому стиху силу волновать умы людей, чего не может сделать расплывчатая и неопределенная проза.

Эта идея стала ясна мне, когда я скользил от реки к билу и от биля к реке.

ПАТИСАР,

26 августа 1893 года.

С некоторых пор мне стало казаться, что мужчина - это грубый камень, а женщина - законченный продукт.

В манерах, обычаях, речи и украшениях женщины наблюдается нерушимая последовательность. И причина в том, что на протяжении веков Природа отводила ей одну и ту же определенную роль и приспосабливала ее к ней. Ни один катаклизм, ни одна политическая революция, ни одно изменение общественного идеала еще не отвлекли женщину от ее особых функций и не разрушили их взаимосвязи. Она любила, заботилась и ласкала и больше ничего не делала; и изысканное мастерство, которое она приобрела в этом, пронизывает все ее существо и поступки. Ее характер и поступки стали неразделимо едиными, как цветок и его аромат. Поэтому у нее нет сомнений или колебаниях.

Но в характере человека все еще много впадин и выпуклостей; каждое из разнообразных обстоятельств и сил, которые способствовали его формированию, наложили на него свой отпечаток. Вот почему черты лица одного будут демонстрировать неопределенный выпуклый лоб, другого - безответственно выступающий нос, третьего - необъяснимую твердость челюстей. Если бы у человека было только преимущество непрерывности и единообразия целей, Природе, должно быть, удалось бы выработать для него определенную форму, позволяющую ему функционировать просто и естественно, без таких напряженных усилий. У него не было бы такого сложного кодекса поведения; и он был бы менее склонен отклоняться от нормы, когда его нарушают внешние воздействия.

Женщина была отлита по образцу матери. У человека нет такого изначального замысла, и именно поэтому он не смог подняться до такого же совершенства красоты.

ПАТИСАР,

19 февраля 1894 года.

У нас есть два слона, которые приходят пастись на этот берег реки. Они меня очень интересуют. Они несколько раз постукивают по земле одной ногой, а затем, ухватившись за траву концом своего хобота, вырывают огромный кусок дерна, корни, почву и все остальное. Они продолжают размахивать им до тех пор, пока вся земля не оторвется от корней; затем они кладут его в рот и съедают.

Иногда у них возникает прихоть набрать пыль в хобот, а затем, фыркая, они разбрызгивают ее по всему телу; это их слоновий туалет.

Мне нравится смотреть на этих зверей-переростков, с их огромными телами, их огромной силой, их неуклюжими пропорциями, их покорной безобидностью. Сам их размер и неуклюжесть заставляют меня испытывать к ним своего рода нежность — в их громоздкой массе есть что-то инфантильное. Более того, у них большие сердца. Когда они становятся дикими, они приходят в ярость, но когда они успокаиваются, они - само спокойствие.

Неуклюжесть, сопровождающая величие, не отталкивает, а скорее привлекает.

ПАТИСАР,

27 февраля 1894 года.

Время от времени небо затянуто тучами и снова проясняется. Внезапные небольшие порывы ветра заставляют лодку лениво поскрипывать и постанывать во всех швах. Так проходит день.

Уже перевалило за час. Погруженный в этот сельский полдень, с его разнообразными звуками — кряканьем уток, шумом проплывающих лодок, плеском купальщиков, разбрызгивающих белье, которое они стирают, далекими криками погонщиков, перегоняющих скот через брод, — трудно даже представить себе однообразную, унылую рутинную жизнь Калькутты, состоящую из стульев и столов.

Калькутта так же величественна, как правительственное учреждение. Каждый ее день выходит наружу, как монета с монетного двора, четким и сверкающим. Ах, эти тоскливые, смертельно опасные дни, такие точно равные по весу, такие благопристойно респектабельные!

Вот я и избавился от требований своего круга и не чувствую себя заведенной машиной. Каждый день принадлежит мне. И на досуге, со своими мыслями, я брожу по полям, не стесненный рамками пространства или времени. Вечер постепенно сгущается над землей, небом и водой, а я бреду, опустив голову.

ПАТИСАР,

22 марта 1894 года.

Когда я сидел у окна лодки и смотрел на реку, я внезапно увидел странного вида птицу, пробиравшуюся по воде к противоположному берегу, за чем последовал сильный переполох. Я обнаружил, что это была домашняя птица, которой удалось избежать неминуемой гибели на камбузе, прыгнув за борт, и теперь она отчаянно пыталась перебраться на другую сторону. Он почти добрался до берега, когда лапы его безжалостных преследователей сомкнулись на нем, и его с триумфом вернули обратно, схватив за шею. Я сказал повару, что не буду есть мяса на ужин.

Я действительно должен отказаться от животной пищи. Нам удается глотать мясо только потому, что мы не думаем о том, какие жестокие и греховные поступки совершаем. Есть много преступлений, которые являются творением самого человека, противоправность которых объясняется их отклонением от привычки, обычая или традиции. Но жестокость не относится к их числу. Это фундаментальный грех, не допускающий никаких аргументов или приятных различий. Если только мы не позволяем своему сердцу черстветь, его протест против жестокости всегда ясно слышен; и все же мы продолжаем совершать жестокости легко, весело, все мы — фактически, любого, кто не присоединяется к нам, называют чудаком.

Насколько искусственно наше понимание греха! Я чувствую, что высшая заповедь - это заповедь сочувствия ко всем живым существам. Любовь - основа всей религии. На днях я прочитал в одной из английских газет, что 50 000 фунтов туш животных были отправлены на какую-то военную базу в Африке, но по прибытии мясо оказалось испорченным, партию вернули и в конечном итоге продали с аукциона за несколько фунтов в Портсмуте. Какая ужасающая трата жизни! Какое бессердечие по отношению к ее истинной ценности! Сколько живых существ приносится в жертву только для того, чтобы украсить блюда на званом обеде, большая часть которых останется на столе нетронутой!

Пока мы не осознаем свою жестокость, мы, возможно, ни в чем не виноваты. Но если после того, как в нас пробудилась жалость, мы продолжаем подавлять свои чувства просто для того, чтобы присоединиться к другим в их стремлении поживиться жизнью, мы оскорбляем все хорошее, что есть в нас. Я решил попробовать вегетарианскую диету.

ПАТИСАР,

28 марта 1894 года.

Здесь становится довольно тепло, но я не слишком возражаю против солнечного тепла. Горячий ветер свистит на своем пути, время от времени замирает в вихре, затем уносится прочь, кружа юбку из пыли, песка, сухих листьев и веток.

Однако этим утром было довольно холодно — почти как в обычную морозную погоду; на самом деле, я не испытывал особого энтузиазма по поводу своей ванны. Так трудно объяснить, что на самом деле происходит в этой большой вещи, называемой Природой. Какая-то неясная причина обнаруживается в каком-то неизвестном уголке, и внезапно все выглядит совершенно по-другому.

Человеческий разум работает точно таким же таинственным образом, как и внешняя Природа, — так меня поразило вчера. Чудесная алхимия творится в артериях, венах и нервах, в мозге и костном мозге. Поток крови ускоряется, нервные окончания вибрируют, сердечная мышца поднимается и опускается, и времена года в существе человека сменяются одно на другое. Какой ветерок подует следующим, когда и с какой стороны —об этом мы ничего не знаем.

Я уверен, что однажды у меня все получится великолепно; я чувствую себя достаточно сильным, чтобы перепрыгнуть через все преграды и испытания мира; и, как будто у меня в кармане надежно спрятана распечатанная программа на всю оставшуюся жизнь, я чувствую себя непринужденно. На следующий день дует противный ветер, поднявшийся из какого-то неведомого ада, вид неба становится угрожающим, и я начинаю сомневаться, смогу ли я когда-нибудь пережить шторм. Просто потому, что что-то пошло не так в каком-то кровеносном сосуде или нервном волокне, вся моя сила и интеллект, кажется, покидают меня.

Эта внутренняя тайна пугает меня. Из-за нее я не решаюсь говорить о том, что я буду или не буду делать. Почему это было привязано ко мне — эта огромная тайна, которую я не могу ни понять, ни контролировать? Я не знаю, куда это может привести меня или я веду это. Я не могу видеть, что происходит, и со мной не советуются о том, что должно произойти, и все же я должен сохранять видимость мастерства и притворяться исполнителем ....

Я чувствую себя живым пианино с огромным количеством механизмов и проводов внутри, но без возможности сказать, кто играет, и только догадываюсь, зачем он вообще играет. Я могу только знать, что воспроизводится, веселый это лад или печальный, когда ноты резкие или плоские, начало мелодии или выход из такта, тональность высокая или низкая. Но знаю ли я на самом деле даже это?

ПАТИСАР,

30 марта 1894 года.

Иногда, когда я понимаю, что жизненный путь долог, а горестей, с которыми мне предстоит столкнуться, много и они неизбежны, требуются невероятные усилия, чтобы сохранить силу духа. Иногда вечерами, когда я сижу в одиночестве, уставившись на пламя лампы на столе, я клянусь, что буду жить так, как подобает храброму человеку — невозмутимо, молчаливо, без жалоб. Решимость воодушевляет меня, и на данный момент я принимаю себя за действительно очень, очень храброго человека. Но как только шипы на дороге беспокоят мои ноги, я съеживаюсь и начинаю испытывать серьезные опасения относительно будущего. Жизненный путь снова кажется долгим, а моих сил недостаточно.

Но этот последний вывод не может быть истинным, ибо именно эти мелкие шипы переносить труднее всего. Хозяйство ума - дело бережливое, и тратится ровно столько, сколько необходимо. Он не расточает свои силы по пустякам, и его богатство копится со скупой строгостью, чтобы противостоять действительно большим бедствиям. Таким образом, сколько бы плача и причитаний ни было по поводу меньших горестей, они не вызывают милосердного отклика. Но когда скорбь глубочайшая, усилий не жалко. Тогда поверхностная кора пробивается, и утешение изливается наружу, и все силы терпения и мужества объединяются, чтобы выполнить свой долг. Таким образом, великое страдание приносит с собой силу великой стойкости.

Одной стороной природы человека является стремление к удовольствиям — есть другая сторона, которая стремится к самопожертвованию. Когда первое встречает разочарование, второе набирает силу, и, обретая таким образом более полный размах, великий энтузиазм наполняет душу. Итак, хотя мы трусливы перед мелкими неприятностями, большие печали делают нас храбрыми, пробуждая нашу истинную мужественность. И в них, следовательно, есть радость.

Утверждение, что в печали есть радость, не пустой парадокс, точно так же, как, с другой стороны, верно, что в удовольствии есть неудовлетворенность. Нетрудно понять, почему это должно быть так.

ШЕЛИДА,

24 июня 1894 года.

Я здесь всего четыре дня, но, потеряв счет часам, которые кажутся такими долгими, я чувствую, что, если бы я вернулся в Калькутту сегодня, я бы обнаружил, что многое изменилось - как будто я один стоял неподвижно вне течения времени, не замечая постепенно меняющегося положения остального мира.

Дело в том, что здесь, вдали от Калькутты, я живу в своем собственном внутреннем мире, где часы показывают не обычное время; где продолжительность измеряется только интенсивностью чувств; где, поскольку внешний мир не считает минуты, мгновения превращаются в часы, а часы - в мгновения. Поэтому мне кажется, что разделение времени и пространства - это всего лишь ментальные иллюзии. Каждый атом неизмерим, а каждое мгновение бесконечно.

Есть персидская история, которая меня очень заинтересовала, когда я читал ее мальчиком — думаю, уже тогда я понял кое-что из лежащей в ее основе идеи, хотя был совсем ребенком. Чтобы показать иллюзорность времени, факир налил немного волшебной воды в ванну и попросил короля окунуться. Не успел король окунуться с головой, как оказался в незнакомой стране у моря, где провел довольно много времени, переживая множество событий и поступков. Он женился, родил детей, его жена и дети умерли, он потерял все свое состояние, и, корчась от страданий, он внезапно обнаружил, что снова находится в комнате, окруженный своими придворными. Когда он начал поносить факира за его несчастья, они сказали: “Но, сир, вы только что окунули голову в воду и подняли ее из воды!”

Вся наша жизнь с ее удовольствиями и страданиями точно так же заключена в один момент времени. Каким бы долгим или интенсивным нам это ни казалось, пока оно длится, как только мы закончим наше погружение в ванну мира, мы обнаружим, насколько все это было похоже на легкий, мимолетный сон ....

ШЕЛИДА,

9 августа 1894 года.

Сегодня я видел мертвую птицу, плывущую по течению. Историю ее гибели можно легко угадать. У него было гнездо на каком-то манговом дереве на окраине деревни. Вечером он возвращался домой, устраивался там среди товарищей с мягкими перьями и засыпал усталым маленьким тельцем. Внезапно, ночью, могучая Падма слегка пошевелилась в своей постели, и земля была сметена с корней мангового дерева. Маленькое существо, лишенное своего гнезда, проснулось всего на мгновение, прежде чем снова заснуть навсегда.

Когда я нахожусь в присутствии ужасной тайны всеразрушающей Природы, разница между мной и другими живыми существами кажется тривиальной. В городе человеческое общество выходит на первый план и приобретает огромное значение; оно жестоко бессердечно к счастью и несчастью других существ по сравнению с его собственным.

И в Европе человек настолько сложен и настолько доминирует, что животное для него слишком просто животное. Индийцам идея переселения души от животного к человеку и от человека к животному не кажется странной, и поэтому из наших священных Писаний не исключена жалость ко всем разумным существам как сентиментальное преувеличение.

Когда я нахожусь в тесном контакте с Природой в сельской местности, индеец во мне заявляет о себе, и я не могу оставаться холодно равнодушным к безграничной радости жизни, пульсирующей в покрытой мягким пухом груди единственной крошечной птички.

ШЕЛИДА,

10 августа 1894 года.

Прошлой ночью меня разбудил журчащий звук воды — внезапное неистовое возмущение речного течения - вероятно, натиск паводка: такое часто случается в это время года. Стоя ногами на обшивке лодки, человек осознает, что под ней действуют различные силы. Легкие толчки, небольшое покачивание, легкие вздымания и внезапные толчки - все это поддерживает мою связь с пульсом текущего потока.

Должно быть, ночью произошло какое-то внезапное волнение, из-за которого течение понеслось прочь. Я встал и сел у окна. В туманном свете бурная река казалась еще более безумной, чем когда-либо. Небо было затянуто облаками. Отражение огромной звезды дрожало на воде длинной полосой, похожей на жгучую рану боли. Оба берега были расплывчаты в полумраке дремоты, и между ними царило это дикое, бессонное волнение, бегущее и бегущее, невзирая на последствия.

Наблюдая подобную сцену посреди ночи, чувствуешь себя совершенно другим человеком, а дневную жизнь - иллюзией. И снова, этим утром, тот полуночный мир растворился в какой-то сказочной стране. Они такие разные, но оба верны для человека.

Дневной мир кажется мне похожим на европейскую музыку — ее созвучия и диссонансы переходят друг в друга в великолепной прогрессии гармонии; ночной мир похож на индийскую музыку — чистая, раскрепощенная мелодия, серьезная и пронзительная. Что, если их контраст настолько разителен — и то, и другое трогает нас? Этот принцип противоположностей лежит в самом корне творения, которое разделено между правлением Короля и Королевы; Ночью и Днем; Единым и Разнообразным; Вечным и Развивающимся.

Мы, индийцы, находимся под властью Ночи. Мы погружены в Вечное, Единое. Наши мелодии предназначены для того, чтобы их пели в одиночестве, для самих себя; они уводят нас из повседневного мира в отчужденное одиночество. Европейская музыка предназначена для толпы и увлекает ее за собой, танцуя, через взлеты и падения, радости и печали людей.

ШЕЛИДА,

13 августа 1894 года.

Что бы я ни думал, ни чувствовал, ни осознавал, его естественное предназначение - находить истинное выражение. Во мне есть какая-то сила, которая постоянно работает в этом направлении, но принадлежит не только мне — она пронизывает вселенную. Когда эта универсальная сила проявляется внутри человека, она находится вне его контроля и действует в соответствии со своей собственной природой; и отдавать свою жизнь во власть этой силы - наша величайшая радость. Это дает нам не только самовыражение, но также чувствительность и любовь; это делает наши чувства такими свежими для нас каждый раз, такими полными удивления.

Когда моя маленькая дочь радует меня, она погружается в изначальную тайну радости, которой является Вселенная; и мои любовные ласки звучат как поклонение. Я уверен, что вся наша любовь - это всего лишь поклонение Великому Таинству, только мы совершаем его неосознанно. Иначе это бессмысленно.

Подобно всемирному тяготению, которое одинаково управляет большим и малым в мире материи, эта вселенская радость проявляет свое притяжение во всем нашем внутреннем мире и сбивает с толку наше понимание, когда мы видим ее пристрастно. Единственное рациональное объяснение того, почему мы находим радость в человеке и природе, дано в Упанишадах:

Ибо из радости рождаются все сотворенные вещи.

ШЕЛИДА,

19 августа 1894 года.

Кажется, что Веданта помогает многим освободить свой разум от всех сомнений относительно Вселенной и ее Первопричины, но мои сомнения остаются неоспоримыми. Это правда, что Веданта проще большинства других теорий. Проблема Творения и его Создателя сложнее, чем кажется на первый взгляд; но Веданта, безусловно, наполовину упростила ее, разрубив гордиев узел и вообще оставив Творение без внимания.

Есть только Брахма, а остальные из нас просто воображают, что мы есть, — удивительно, как человеческий разум мог найти место для такой мысли. Еще более замечательно думать, что идея не так противоречива, как кажется, и настоящая трудность, скорее, заключается в том, чтобы доказать, что что-либо действительно существует.

Во всяком случае, когда, как сейчас, взошла луна и я с полузакрытыми глазами растянулся под ней на верхней палубе, мягкий ветерок охлаждает мою измученную проблемами голову, тогда земля, воды и небо вокруг, легкая рябь реки, случайный прохожий, проходящий по тропинке буксира, случайная лодка, скользящая мимо, деревья на полях, неясные в лунном свете, сонная деревня за ними, ограниченная темными тенями своих рощ, - воистину кажутся иллюзией майи; и все же они цепляются за меня. и привлекайте ум и сердце вернее, чем саму истину, которая является абстракцией, и становится невозможным осознать, какого рода спасение может быть в освобождении от них.

ШАЗАДПУР,

5 сентября 1894 года.

Я понимаю, насколько мне стало не хватать пространства, и наслаждаюсь им в этих комнатах, где я правлю своим государством как единоличный монарх, со всеми распахнутыми дверями и окнами. Здесь желание и сила писать принадлежат мне, как нигде больше. Движение внешней жизни накатывает на меня волнами зелени и своим светом, ароматом и звуками стимулировало мою фантазию к написанию рассказов.

Во второй половине дня есть свое особое очарование. Яркий свет солнца, тишина, уединение, птичьи крики, особенно карканье ворон, и восхитительный, спокойный досуг — все это сговорилось полностью увлечь меня.

Кажется, именно такие полудни были положены в основу "Тысячи и одной ночи" — в Дамаске, Бухаре или Самарканде, с их пустынными дорогами, вереницами верблюдов, странствующими всадниками, хрустальными источниками, бьющими под сенью пышных финиковых рощ; их зарослями роз, пением соловьев, винами Шираза; их узкими базарными дорожками с яркими навесами, мужчинами в свободных одеждах и разноцветных тюрбанах, торгующими финиками, орехами и дынями; их дворцами, благоухающими ладаном, роскошными диваны и валики, обитые тканью кинкоба, у окна; их Зобедия, или Амина, или Суфия в ярко разукрашенной куртке, широких штанах и расшитых золотом туфлях, с длинной трубкой наргила, свернувшейся у ее ног, с евнухами в великолепных ливреях на страже - и все возможные и невозможные истории о человеческих деяниях и желаниях, смех и стенания из этого далекого таинственного края.

ПО ДОРОГЕ В ДИГХАПАТАЙ,

20 сентября 1894 года.

Большие деревья стоят в паводковой воде, их стволы полностью погружены в воду, ветви и листва склоняются над водой. Лодки пришвартованы под тенистыми рощами манго и бо, и люди купаются, укрывшись за ними. Тут и там в потоке выделяются коттеджи, их внутренние четырехугольники под водой.

Когда моя лодка пробирается сквозь стоячие посевы, она время от времени натыкается на то, что когда-то было прудом, и ее до сих пор можно различить по гроздьям водяных лилий и птицам-ныряльщикам, преследующим рыбу.

Вода проникла во все возможные места. Я никогда раньше не видел такого полного разрушения суши. Еще немного, и вода окажется прямо внутри коттеджей, и их обитателям придется строить маханы, чтобы жить дальше. Коровы погибнут, если им придется вот так стоять в воде по колено. Все змеи выползли из своих нор, и им, как и множеству других бездомных рептилий и насекомых, придется дружить с человеком и искать убежища на соломенной крыше его дома.

Гниющая в воде растительность, повсюду плавают всевозможные отбросы, повсюду плещутся голые дети со сморщенными конечностями и увеличенными селезенками, многострадальные терпеливые домохозяйки в мокрой одежде подвергаются воздействию ветра и дождя, бредущие по своим повседневным делам с подоткнутыми юбками, и над всем этим густая пелена москитов, витающая в ядовитой атмосфере, - зрелище вряд ли приятное!

Простуда, лихорадка и ревматизм в каждом доме, постоянно плачущие больные малярией младенцы — ничто не может их спасти. Как это возможно, чтобы мужчины жили в таком непривлекательном, нездоровом, убогом, запущенном окружении? Дело в том, что мы так привыкли переносить все, опустив руки, — разрушительные действия Природы, гнет правителей, давление наших шастр, на которые мы не можем сказать ни слова, в то время как они продолжают вечно давить на нас.

ПО ДОРОГЕ В БОАЛИЮ,

22 сентября 1894 года.

Странно вспоминать, что в моей жизни было всего тридцать две осени; ибо моя память, кажется, отступила назад, в сумрак незапамятных времен; и когда мой внутренний мир наполняется светом, как безоблачным осенним утром, мне кажется, что я сижу у окна какого-то волшебного дворца, зачарованно взирая на сцену далеких воспоминаний, овеваемый мягким ветерком, напоенным слабым ароматом всего Прошлого.

Гете на смертном одре хотел “больше света”. Если у меня вообще останется какое-то желание в такой момент, то это будет желание “большего пространства”, потому что я нежно люблю и свет, и пространство. Многие смотрят на Бенгалию свысока, как на всего лишь равнинную страну, но именно это заставляет меня еще больше восхищаться ее пейзажами. Его ничем не прикрытое небо, подобно аметистовой чаше, наполнено до краев опускающимися сумерками и умиротворением вечера; и золотой покров тихого полудня беспрепятственно разливается по всему нему.

Где еще есть такая страна, на которую можно посмотреть, которую можно воспринять умом?

КАЛЬКУТТА,

5 октября 1894 года.

Завтра фестиваль Дурги. Вчера, когда я собирался в С-с, я заметил, что изображения делаются почти в каждом большом доме по пути. Меня поразило, что за эти несколько дней Пуджи и старые, и молодые превратились в детей.

Если подумать, вся подготовка к наслаждению на самом деле сводится к игре с игрушками, которые сами по себе не имеют никакого значения. Со стороны это может показаться расточительством, но можно ли назвать тщетным то, что поднимает такую волну чувств по всей стране? Даже самые сухие, умудренные опытом люди отвлекаются от своих эгоцентричных интересов под напором всепроникающих эмоций.

Таким образом, раз в год наступает период, когда все умы пребывают в тающем настроении, пригодном для возникновения любви, привязанности и сочувствия. Песни приветствия и прощания с богиней, встреча любимых, звуки праздничных труб, прозрачное небо и расплавленное золото осени - все это части одного великого гимна радости.

Чистая радость - это радость детей. Они способны использовать любую тривиальную вещь, чтобы создать свой интересный мир, и самая уродливая кукла становится красивой благодаря их воображению и живет их жизнью. Тот, кто может сохранить эту способность наслаждаться после того, как вырастет, действительно является истинным Идеалистом. Для него вещи не просто видны глазом или слышимы ухом, но они также ощутимы сердцем, и их ограниченность и несовершенство теряются в радостной музыке, которую он сам исполняет.

Не каждый может надеяться стать Идеалистом, но целый народ ближе всего подходит к этому блаженному состоянию в такие праздничные периоды. И тогда то, что обычно может показаться простой игрушкой, теряет свои ограничения и обретает идеальное сияние.

БОЛПУР,

19 октября 1894 года.

Мы знаем людей только в общих чертах, то есть с пробелами в наших знаниях, которые мы должны заполнить сами, насколько это возможно. Таким образом, даже те, кого мы хорошо знаем, в значительной степени созданы нашим воображением. Иногда линии настолько изломаны, что отсутствуют даже направляющие точки, и часть картины остается мрачной и неопределенной. Если, таким образом, наши лучшие друзья - это всего лишь кусочки разорванного контура, нанизанные на нить воображения, знаем ли мы на самом деле кого-нибудь вообще, или кто-нибудь знает нас иначе, чем таким же разрозненным образом? Но, возможно, именно эти лазейки, позволяющие проникнуть в воображение друг друга, создают близость; в противном случае каждый, уверенный в своей неприкосновенной индивидуальности, был бы недоступен для всех, кроме Обитателя внутри.

Мы тоже знаем себя лишь по крупицам, и из этих обрывков материала нам приходится формировать героя истории нашей жизни - также с помощью нашего воображения. Провидение, несомненно, намеренно опустило некоторые части, чтобы мы могли помочь в нашем собственном творении.

БОЛПУР,

31 октября 1894 года.

Сегодня начал дуть первый из северных ветров, пронизывающий до дрожи. Это выглядит так, как будто в рощах Амлаки побывал сборщик налогов, — все вне себя, вздыхает, дрожит, увядает. Усталое безразличие полуденного солнца с его монотонным воркованием голубей в густой тени верхушек манго, кажется, омрачает дремотные часы дня острой болью, как от какого-то надвигающегося расставания.

Тиканье часов на моем столе и топот белок, которые снуют туда-сюда по моей комнате, гармонируют со всеми другими полуденными звуками.

Мне забавно наблюдать за этими мягкими пушистыми белками в серую и черную полоску, с их пушистыми хвостами, мерцающими, как бусинки, глазами, с их мягким, но деловито-практичным поведением. Все съедобное должно быть убрано в шкафчик с проволочной сеткой в углу, подальше от этих прожорливых созданий. Итак, принюхиваясь с неудержимым рвением, они начинают обнюхивать шкаф круг за кругом, пытаясь найти какое-нибудь отверстие для входа. Если какое-нибудь зернышко или крошка были обронены снаружи, они обязательно найдут их и, взяв передними лапами, с большим усердием откусывают, переворачивая снова и снова, чтобы поднести ко рту. При малейшем моем движении их хвосты закидываются за спину и они убегают, но на полпути резко останавливаются, садятся на хвост на дверной коврик, почесывая задними лапами уши, а затем возвращаются.

Таким образом, негромкие звуки продолжаются весь день — скрежет зубов, топот ног и позвякивание фарфора на полках.

ШЕЛИДА,

7 декабря 1894 года.

Когда я гуляю по залитому лунным светом песку, С... обычно подходит для делового разговора.

Он пришел вчера вечером; и когда после окончания беседы на меня снизошла тишина, я осознал, что вечная вселенная предстала передо мной в вечернем свете. Банальной болтовни одного человека было достаточно, чтобы скрыть присутствие его всепроникающего проявления.

Как только скороговорка подошла к концу, снизошел звездный покой и наполнил мое сердце до отказа. Я нашел свое место в углу, среди этих миллионов сияющих шаров, в великом таинственном конклаве Бытия.

Мне приходится отправляться в путь пораньше вечером, чтобы позволить своему разуму впитывать спокойствие снаружи, прежде чем придет С. со своими резкими расспросами о том, понравилось ли мне молоко и закончила ли я просматривать Годовой отчет.

Как странно мы находимся между Вечным и Эфемерным! Любой намек на дела желудка звучит так безнадежно диссонирующе, когда ум сосредоточен на делах духа, — и все же душа и желудок так долго жили вместе. Само место, на которое падает лунный свет, является моей земельной собственностью, но лунный свет говорит мне, что мой заминдари - иллюзия, а мой заминдари говорит мне, что весь этот лунный свет - пустота. А что касается меня, бедняжки, то я по-прежнему отвлекаюсь на одно другое.

ШЕЛИДА,

23 февраля 1895 года.

Я становлюсь довольно рассеянным, когда пытаюсь писать для журнала "Садхана".

Я поднимаю глаза на каждую проплывающую лодку и продолжаю смотреть на паром, курсирующий туда-сюда. А потом на берегу, недалеко от моей лодки, есть стадо буйволов, которые засовывают свои массивные морды в траву, обхватывают ее языками, чтобы запихнуть в рот, а затем жуют, тяжело отдуваясь от удовольствия и отмахиваясь хвостами от мух со своих спин.

Внезапно на сцене появляется голый слабый человеческий детеныш, издает разные звуки и тычет дубинкой в одно из терпеливых животных, после чего, время от времени поглядывая на человеческую веточку краем глаза и хватая то тут, то там по пути пучки листьев или травы, невозмутимое животное неторопливо отходит на несколько шагов, и этот мальчишка-бесенок, кажется, чувствует, что его долг пастуха выполнен.

Мне не удается проникнуть в эту тайну разума мальчика-пастушка. Всякий раз, когда корова или буйвол выбирают место по своему вкусу и комфортно пасутся там, я не могу понять, какой цели служит беспокойство, на чем он настаивает, пока он не переместится куда-нибудь в другое место. Я полагаю, что это мастерство человека, торжествующего победу над могущественным существом, которое он приручил. В любом случае, мне нравится видеть этих буйволов среди сочной травы.

Но это не то, что я начал говорить. Я хотел рассказать вам, как малейшая вещь отвлекает меня сегодня от моего долга перед Садханой. В моем последнем письме[1] я рассказывал вам о шмел, которые с неутомимым усердием кружат вокруг меня в каких-то бесплодных поисках под бессмысленное жужжание.

[Сноска 1: Не включена в эту подборку.]

Они приходят каждый день примерно в девять или десять утра, подлетают к моему столу, залетают под стол, стучат по цветному стеклу окна, а затем, сделав пару кругов вокруг моей головы, снова со свистом отключаются.

Я легко мог бы принять их за ушедших духов, которые покинули этот мир неудовлетворенными и поэтому продолжают возвращаться в него снова и снова в облике пчел, мимоходом нанося мне вопросительный визит. Но я не думаю ничего подобного. Я уверен, что это настоящие пчелы, иначе известные на санскрите как медососы или, в еще более редких случаях, как двустворчатые.

ШЕЛИДА,

16 февраля (Пхалгун) 1895 года.

Мы должны ценить каждое мгновение пути, продолжая жить своей жизнью, но в целом это такая мелочь, что два часа непрерывной мысли могут вместить все это.

После тридцати лет напряженной жизни Шелли смогла снабдить материалом только для двух томов биографии, из которых, более того, значительное место занимает болтовня Даудена. Тридцать лет моей жизни не заняли бы даже одного тома.

Сколько всего нужно сделать на этом крошечном отрезке жизни! Подумать только, сколько земли, торговли и коммерции уходит на обеспечение только его комиссариата, сколько места занимает каждый человек во всем мире, хотя один маленький стул достаточно велик, чтобы вместить его целиком! И все же, после того, как все кончено, остается только материал для двухчасового размышления, несколько страниц письма!

Какую ничтожную долю моих нескольких страниц занял бы этот один мой ленивый день! Но тогда, не оставит ли этот мирный день на пустынных песках у спокойной реки, тем не менее, отчетливый маленький золотой след даже на свитке моего вечного прошлого и вечного будущего?

ШЕЛИДА,

28 февраля 1895 года.

Сегодня я получил анонимное письмо, которое начинается так:

Бросить себя к ногам другого,

это самый настоящий из всех даров.

Автор никогда не видел меня, но знает по моим произведениям и продолжает говорить:

Каким бы мелким или отдаленным ни был поклоняющийся Солнцу[1], он получает долю Солнечных лучей. Ты поэт мира, но мне кажется, что ты мой собственный поэт!

[Примечание 1: Раби, имя автора, означает Солнце.]

и многое другое в том же духе.

Человек так стремится излить свою любовь на какой-нибудь объект, что в конце концов влюбляется в свой собственный Идеал. Но почему мы должны предполагать, что идея менее верна, чем реальность? Мы никогда не можем знать наверняка истинность вещества, лежащего в основе того, что мы получаем с помощью органов чувств. Почему сомнение должно быть сильнее в случае сущности, стоящей за идеями, которые являются творением разума?

Мать осознает в своем ребенке великую Идею, которая есть в каждом ребенке, невыразимость которой, однако, не раскрывается никому другому. Должны ли мы сказать, что то, что привлекает саму жизнь и душу матери, иллюзорно, но то, что не привлекает остальных из нас в такой же степени, является настоящей правдой?

Каждый человек достоин бесконечного богатства любви — красота его души не знает границ.... Но я ухожу в обобщения. Что я хотел выразить, так это то, что в каком-то смысле я не имею права принимать это предложение сердца моего поклонника; то есть, для меня, если смотреть на это сквозь мою повседневную оболочку, такой человек просто не мог испытывать подобных чувств. Но есть и другое чувство, в котором я достоин всего этого или еще большего обожания.

ПО ДОРОГЕ В ПАБНУ,

9 июля 1895 года.

Я скольжу по этому извилистому маленькому Ичамати, этому ручейку сезона дождей. С рядами деревень по берегам, полями джута и сахарного тростника, зарослями тростника, зелеными склонами для купания - это как несколько строк стихотворения, которые часто повторяются и которыми так же часто наслаждаются. Невозможно запечатлеть в памяти такую большую реку, как Падма, но эту извилистую маленькую Ичамати, течение слогов которой регулируется ритмом дождей, я постепенно создаю сам....

Наступают сумерки, небо темнеет от туч. Порывисто гремит гром, и заросли дикой казуарины волнами изгибаются под налетающими на них штормовыми порывами. Глубины бамбуковых зарослей кажутся черными, как чернила. Бледные сумерки мерцают над водой, как вестник какого-то странного события.

Я склоняюсь над своим столом в полумраке и пишу это письмо. Я хочу тихо, интимно говорить шепотом, в соответствии с этой полутьмой сумерек. Но именно такие желания сводят на нет все усилия. Они либо самореализуются, либо вообще не реализуются. Вот почему так просто настроиться на мрачную битву, но не на легкий, ничего не значащий разговор.

ШЕЛИДА,

14 августа 1895 года.

Одним из замечательных моментов работы является то, что ради нее человек должен относиться к своим личным радостям и печалям несерьезно; более того, насколько это возможно, игнорировать их. Мне вспомнился случай в Шазадпуре. Однажды утром мой слуга опоздал, и я был очень раздосадован его задержкой. Он подошел и встал передо мной со своим обычным приветствием и с легкой дрожью в голосе объяснил, что его восьмилетняя дочь умерла прошлой ночью. Затем, взяв тряпку для вытирания пыли, он принялся наводить порядок в моей комнате.

Когда мы смотрим на поле труда, мы видим, что кто-то занимается своим ремеслом, кто-то возделывает землю, кто-то несет ношу, и все же под этим невидимым подводным течением каждый день протекают смерть, горе и потери - в их частную жизнь никто не вторгается. Если когда-нибудь они вырвутся из-под контроля и выйдут на поверхность, тогда вся эта работа немедленно прекратится. Над личными горестями, текущими внизу, лежит твердая каменная колея, по которой с грохотом прокладывают свой путь поезда службы с человеческим грузом, останавливаясь только на назначенных станциях. Сама эта жестокость труда, возможно, является самым суровым утешением человека.

КУШТЕЯ,

5 октября 1895 года.

Религия, которая приходит к нам только из внешних священных писаний, никогда не становится нашей собственной; нас с ней связывает только привычка. Обрести внутреннюю религию - великое приключение человека на протяжении всей жизни. Оно должно родиться в крайних страданиях; оно должно жить в его крови; и тогда, принесет это ему счастье или нет, путешествие человека закончится радостью самореализации.

Мы редко осознаем, насколько ложным для нас является то, что мы слышим из других уст или продолжаем повторять своими собственными, в то время как храм нашей Истины все это время строится внутри нас, кирпичик за кирпичиком, день за днем. Мы не в состоянии понять тайну этого вечного здания, когда рассматриваем наши радости и печали отдельно друг от друга, посреди быстротечного времени; точно так же предложение становится непонятным, если приходится повторять каждое его слово по буквам.

Когда однажды мы осознаем единство схемы того творения, которое происходит в нас, мы осознаем нашу связь с вечно разворачивающейся вселенной. Мы осознаем, что находимся в процессе сотворения таким же образом, как и светящиеся небесные сферы, которые вращаются по своим траекториям, — наши желания, наши страдания находят свое надлежащее место в целом.

Мы можем не знать точно, что происходит: мы не знаем точно даже о пылинке. Но когда мы чувствуем, что поток жизни внутри нас становится единым с внешней вселенской жизнью, тогда все наши удовольствия и страдания нанизываются на одну длинную нить радости. Факты: я есть, я двигаюсь, я расту, видны во всей их необъятности в связи с тем фактом, что все остальное существует вместе со мной, и ни малейший атом не может обойтись без меня.

Отношение моей души к этому прекрасному осеннему утру, к этому необъятному сиянию - это близкое родство; и все эти цвета, ароматы и музыка - лишь внешнее выражение нашего тайного общения. Это постоянное общение, осознанное или нереализованное, поддерживает мой разум в движении; благодаря этому общению между моим внутренним и внешним мирами я обретаю такую религию, много ее или мало, насколько позволяют мои способности: и в ее свете я должен проверить Священные Писания, прежде чем смогу сделать их действительно своими.

ШЕЛИДА,

12 декабря 1895 года.

На днях вечером я читал английскую книгу критических замечаний, полную всевозможных споров о поэзии, Искусстве, красоте и так далее, и тому подобное. Пока я тащился через эти искусственные дискуссии, мои усталые способности, казалось, забрели в область пустого миража, наполненного присутствием насмешливого демона.

Была глубокая ночь. Я с грохотом захлопнул книгу и швырнул ее на стол. Затем я задул лампу, намереваясь лечь в постель. Не успел я это сделать, как через открытые окна в комнату ворвался лунный свет, вызвавший у меня шок от неожиданности.

Этот маленький огонек лампы сухо посмеивался надо мной, как какой-нибудь Мефистофель: и эта крошечная усмешка заслонила этот бесконечный свет радости, исходящий от глубокой любви, которая есть во всем мире. Что, собственно, я искал в пустой многословности книги? Это было само по себе, заполняющее небеса, молчаливо ожидающее меня снаружи все эти часы!

Если бы я лег спать, оставив ставни закрытыми, и, таким образом, пропустил это видение, оно все равно осталось бы там без какого-либо протеста против издевательской лампы внутри. Даже если бы я оставался слепым к этому всю свою жизнь, — позволив лампе торжествовать до конца, — пока в последний раз не отправился затемно спать, — даже тогда луна все равно была бы там, мило улыбаясь, невозмутимая и ненавязчивая, ожидая меня, как она делала это на протяжении веков.

OceanofPDF.com

Дух Японии

Я рад, что у меня есть возможность еще раз поговорить с вами, прежде чем я покину Японию. Мое пребывание здесь было настолько коротким, что можно подумать, что я не заслужил своего права говорить с вами о чем-либо, касающемся вашей страны. Я уверен, что мне скажут, что я идеализирую некоторые аспекты, оставляя другие незамеченными, и что есть вероятность моего разочарования, если я останусь здесь надолго. Ибо я знавал иностранцев, чей многолетний опыт заставлял их сомневаться в ваших моральных качествах, даже в вашей полной эффективности в современных средствах прогресса.

Но я не собираюсь подвергаться критике со стороны авторитета с большим опытом, который, вероятно, будет опытом слепоты, пронесенным через долгие годы. Я знал такие случаи в моей собственной стране. Ментальное чувство, с помощью которого мы чувствуем дух народа, подобно зрению или осязанию — это природный дар. Она находит свои объекты не путем анализа, а путем прямого постижения. Те, у кого нет такого видения, просто видят события и факты, а не их внутреннюю связь. Те, у кого нет музыкального слуха, слышат звуки, но не саму песню. Поэтому, когда они угрожают установить тот факт, что мелодия была шумом, просто из-за длительности их страданий, не нужно беспокоиться о музыке. Очень часто именно на ошибки требуется больше времени, чтобы разобраться в их запутанности, в то время как правильный ответ приходит быстро.

Вы спрашиваете меня, как я могу доказать, что я прав в своей уверенности в том, что я вижу. Мой ответ: потому что я вижу нечто положительное. Есть и другие, которые утверждают, что видят нечто противоположное. Это только показывает, что я смотрю на сторону холста с изображением, а они - на пустую сторону. Поэтому мой короткий взгляд имеет большую ценность, чем их продолжительный взгляд.

Было бы прописной истиной сказать, что тени сопровождают свет. То, что вы чувствуете, как истину народа, имеет свои бесчисленные противоречия, точно так же, как округлости земли на каждом шагу противоречат ее холмы и впадины. Те, кто может похвастаться большим знакомством с вашей страной, чем я, могут привести передо мной массу противоречий, но я остаюсь тверд в своем видении истины, которое зависит не от ее масштаба, а от ее жизнеспособности.

Сначала у меня были сомнения. Я подумал, что, возможно, я не смогу увидеть Японию такой, какая она есть, но должен быть доволен тем, что вижу Японию, которая с акробатической гордостью яростно выступает в образе чего-то другого. В мой первый приезд в эту страну, когда я выглянул с балкона дома на склоне холма, город Кобе — эта огромная масса крыш из гофрированного железа — показался мне похожим на дракона с блестящей чешуей, греющегося на солнце после того, как съел большой кусок живой плоти земли. Этот дракон принадлежал не к мифологии прошлого, а к мифологии настоящего; и в своей железной маске он пытался выглядеть реальным для детей того времени, реальным, как величественные скалы на берегу, как эпический ритм морских волн. Как бы то ни было, он скрыл Японию от моего взора, и я почувствовал себя путешественником, у которого мало времени, ожидающим, когда рассеются облака, чтобы увидеть вечные снега на вершине Гималаев. Я спросил себя: ’Рассеется ли на мгновение густой туман железного века и позволит ли мне увидеть, что истинно и незыблемо на этой земле?’ Я был охвачен бурным приемом, но у меня были дурные предчувствия, и я подумал, что это могла быть бурная вспышка любопытства — или что эти люди чувствовали себя обязанными выразить свою признательность человеку, который завоевал известность в Европе, оказав таким образом честь Западу в опосредованной форме.

Но в облаках появились просветы, и я мельком увидел Японию, где она настоящая и более человечная. Путешествуя в железнодорожном поезде, я встретил на придорожной станции нескольких буддийских священников и преданных. Они принесли мне свою корзину с фруктами и поднесли зажженные благовония к моему лицу, желая засвидетельствовать почтение человеку, пришедшему из страны Будды. Величественная безмятежность их осанки, простота их набожности, казалось, наполняли атмосферу оживленного железнодорожного вокзала золотым светом покоя. Их язык молчания заглушал шумные излияния газет. Я почувствовал, что увидел нечто, лежащее в основе величия Японии. И с тех пор у меня были другие возможности достучаться до сердец людей; и я пришел к выводу, что приветствие, которое было оказано мне с такой вспышкой искренности, было вызвано тем фактом, что Япония почувствовала близость Индии к себе и осознала, что в ее собственном сердце есть место для расширения за пределы ее границ и границ современности.

Я путешествовал по многим странам и встречался с людьми всех классов, но никогда в своих путешествиях я не ощущал присутствия человека так отчетливо, как в этой стране. В других великих странах признаки человеческой власти были очевидны, и я видел огромные организации, которые демонстрировали эффективность во всех своих проявлениях. Там демонстрация и экстравагантность в одежде, мебели, дорогостоящих развлечениях поражают воображение. Кажется, что они загоняют вас обратно в угол, как бедного незваного гостя на пиру; они способны вызвать у вас зависть или перехватить дыхание от изумления. Там вы не ощущаете человека как нечто высшее; вы сталкиваетесь с колоссальностью вещей, которая отчуждает. Но в Японии преобладающим элементом является не демонстрация власти или богатства. Повсюду вы видите символы любви и восхищения, а не амбиции и жадность. Вы видите народ, чье сердце раскрылось и в изобилии проявило себя в самых обычных предметах повседневной жизни, в его социальных институтах, в его манерах, которые тщательно совершенны, и в его обращении с вещами, которые не только искусны, но и грациозны в каждом движении.

Что меня больше всего впечатлило в этой стране, так это убежденность в том, что вы постигли секреты природы не с помощью методов аналитического познания, а с помощью сочувствия. Вы знали ее язык линий и музыку цвета, симметрию в ее неправильностях и ритмичность в ее свободе движений; вы видели, как она управляет своими огромными массами вещей, но при этом избегает любых трений; как сами конфликты в ее творениях прорываются в танце и музыке; как ее изобилие имеет аспект полноты самоотречения, а не просто расточительства напоказ. Вы обнаружили, что природа хранит свою силу в формах красоты; и именно эта красота, подобно матери, питает все гигантские силы в своей груди, поддерживая их в активной силе, но в то же время в покое. Вы знали, что энергии природы спасают себя от истощения ритмом совершенной грации, и что она нежностью своих изогнутых линий снимает усталость с мышц мира. Я почувствовал, что вы смогли внедрить эти секреты в свою жизнь, и истина, которая кроется в красоте всех вещей, проникла в ваши души. Простое знание вещей можно получить за достаточно короткое время, но их дух можно приобрести только веками тренировок и самоконтроля. Властвовать над природой извне гораздо проще, чем сделать ее своей в "Восторге любви", что является работой истинного гения. Ваша раса продемонстрировала этот гений не приобретениями, а творениями; не демонстрацией вещей, а проявлением своего собственного внутреннего существа. Эта творческая сила присутствует во всех нациях, и она всегда активна в овладении природой людей и придании им формы, соответствующей ее идеалам. Но здесь, в Японии, она, кажется, достигла своего успеха и глубоко запала в умы всех людей, проникла в их мышцы и нервы. Ваши инстинкты стали верными, ваши чувства обострились, а ваши руки приобрели природную ловкость. Гений Европы дал ее народу организаторскую силу, которая особенно ярко проявилась в политике и торговле, а также в координации научных знаний. Японский гений дал вам представление о красоте природы и способность воплощать ее в своей жизни. И благодаря этому факту сила организации так легко пришла вам на помощь, когда вы в ней нуждались. Ибо ритм красоты - это внутренний дух, внешним телом которого является организация.

Любая конкретная цивилизация - это интерпретация конкретного человеческого опыта. Европа, похоже, остро ощутила конфликт вещей во Вселенной, который можно взять под контроль только завоеванием. Поэтому она всегда готова к бою, и большая часть ее внимания занята организацией сил. Но Япония ощутила в своем мире прикосновение какого-то присутствия, которое вызвало в ее душе чувство благоговейного обожания. Она не хвастается своим владением природой, но с бесконечной заботой и радостью дарит ей свою любовь. Ее отношения с миром - это более глубокие отношения сердца. Эту духовную связь любви она установила с холмами своей страны, с морем и ручьями, с лесами во всех их цветочных настроениях и разнообразном облике ветвей; она впитала в свое сердце все шелестящие шепоты и вздохи лесов и рыдания волн; солнце и луну она изучила во всех переливах их света и оттенков, и она рада закрыть свои магазины, чтобы приветствовать смену времен года в своих садах, огородах и кукурузных полях. Это открытие сердца душе мира не ограничивается частью ваших привилегированных классов, это не принудительный продукт экзотической культуры, но оно принадлежит всем вашим мужчинам и женщинам любого положения. Этот опыт вашей души, связанный с встречей с личностью в сердце мира, был воплощен в вашей цивилизации. Это цивилизация человеческих отношений. Ваш долг по отношению к своему государству естественным образом приобрел характер сыновнего долга, ваша нация стала единой семьей с вашим императором во главе. Ваше национальное единство возникло не из боевого товарищества в оборонительных и наступательных целях или из партнерства в набеговых авантюрах, делящего между каждым членом опасность и добычу, добытую в результате грабежа. Это не результат необходимости организации для какой-то скрытой цели, но это расширение семьи и сердечных обязательств в широком пространстве и времени. Идеал “майтри” лежит в основе вашей культуры — "майтри” с мужчинами и “майтри” с Природой. И истинное выражение этой любви - в языке красоты, который так широко распространен в этой стране. Вот почему посторонний человек, такой как я, вместо того, чтобы испытывать зависть или унижение перед этими проявлениями красоты, этими творениями любви, чувствует готовность участвовать в радости и славе такого раскрытия человеческого сердца.

И это заставило меня еще больше опасаться перемен, угрожающих японской цивилизации, как чего-то вроде угрозы для собственной личности. Ибо огромная неоднородность современной эпохи, единственным общим звеном которой является полезность, нигде так жалко не выставляется напоказ по сравнению с достоинством и скрытой силой сдержанной красоты, как в Японии.

Но опасность заключается в том, что организованное уродство штурмует разум и руководит днем своей массой, своим агрессивным упорством, своей силой насмешки, направленной против более глубоких чувств сердца. Его грубая навязчивость делает его убедительно видимым для нас, превосходящим наши чувства, — и мы приносим на его алтарь жертвы, как дикарь приносит фетиш, который кажется могущественным из-за своей уродливости. Поэтому следует опасаться его соперничества с вещами скромными, глубокими и обладающими утонченной деликатностью жизни.

Я совершенно уверен, что в вашей стране есть люди, которые не разделяют ваши национальные идеалы; чья цель - приобретать, а не расти. Они громко хвастаются, что модернизировали Японию. Хотя я согласен с ними в том, что дух расы должен гармонировать с духом времени, я должен предупредить их, что модернизация - это всего лишь притворство модернизмом, точно так же, как притворство поэзией есть поэтизирование. Это не что иное, как мимикрия, только наигранность громче, чем в оригинале, и она слишком буквальна. Нужно иметь в виду, что те, кто обладает истинно современным духом, не нуждаются в модернизации, точно так же, как те, кто по-настоящему храбр, не хвастуны. Модернизм не в одежде европейцев; или в отвратительных постройках, куда помещают их детей, когда они берут уроки; или в квадратных домах с плоскими прямыми стенами, пронизанными параллельными рядами окон, где эти люди всю жизнь находятся в клетках; конечно, модернизм не в их дамских шляпках, несущих на себе груз несоответствий. Они не современные, а просто европейские. Настоящий модернизм - это свобода разума, а не рабство вкуса. Это независимость мысли и действия, а не опека европейских школьных учителей. Это наука, но не ее неправильное применение в жизни — простое подражание нашим учителям естествознания, которые превращают ее в суеверие, абсурдно призывающее ее на помощь для всех невозможных целей.

Наука, когда она выходит за свои пределы и охватывает всю сферу жизни, обладает своим очарованием. Он выглядит таким мощным из-за своей поверхностности, как и гиппопотам, у которого почти ничего нет, кроме физического тела. Наука говорит о борьбе за существование, но забывает, что существование человека - это не просто поверхность. Человек действительно существует в идеале совершенства, глубина и высота которого еще не измерены. Жизнь, основанная на науке, привлекательна для некоторых мужчин, потому что в ней есть все черты спорта; она притворяется серьезной, но не является глубокой. Когда вы отправляетесь на охоту, чем меньше в вас жалости, тем лучше; ибо ваша единственная цель - преследовать дичь и убивать ее, чувствовать, что вы более великое животное, что ваш метод уничтожения тщателен и научен. Следовательно, спортсмен — это всего лишь поверхностный человек, и его полнота человечности не мешает ему, поэтому он преуспевает в убийстве невинных людей и счастлив. И жизнь науки - это такая поверхностная жизнь. Она стремится к успеху с мастерством и тщательностью, не принимая во внимание высшую природу человека. Но даже наука не может противопоставить человечество истине и добиться успеха; и те, чей разум достаточно груб, чтобы планировать свою жизнь, исходя из предположения, что человек - всего лишь охотник, а его рай - рай спортсмена, будут грубо разбужены посреди своих трофеев в виде скелетов и черепов. Ибо борьба человека за существование заключается в том, чтобы существовать во всей полноте своей природы — не путем урезания всего лучшего в нем и умаления самого своего существования, но путем принятия всех обязанностей своей духовной жизни, даже через смерть и поражение.

Я ни на минуту не предполагаю, что Японии следует забыть о приобретении современного оружия самозащиты. Но этому ни в коем случае нельзя позволять выходить за рамки ее инстинкта самосохранения. Она должна знать, что настоящая сила не в самом оружии, а в человеке, который владеет этим оружием; и когда он в своем стремлении к власти умножает свое оружие ценой собственной души, тогда именно он подвергается еще большей опасности, чем его враги.

Живым существам так легко причинить боль; поэтому они нуждаются в защите. В природе жизнь защищает себя изнутри с помощью покрытий, которые изготавливаются из материала, собственного для жизни. Поэтому они находятся в гармонии с ростом жизни, иначе, когда приходит время, они легко уступают место и забываются. Живой человек имеет свою истинную защиту в своих духовных идеалах, которые имеют жизненно важную связь с его жизнью и растут вместе с его ростом. Но, к сожалению, не все его доспехи живые, — часть их сделана из стали, инертной и механической. Поэтому, используя их, человек должен быть осторожен, чтобы защитить себя от их тирании. Если он достаточно слаб, чтобы стать меньше, чтобы влезть в свою оболочку, тогда это становится процессом постепенного самоубийства из-за усыхания души. И Япония должна иметь твердую веру в моральный закон существования, чтобы иметь возможность заявить самой себе, что западные нации идут по пути самоубийства, когда они душат свою человечность под огромным весом организаций, чтобы сохранить себя у власти и держать других в подчинении.

Поэтому я не могу думать, что имитация внешних аспектов Запада, которая становится все более и более очевидной в современной Японии, необходима для ее силы или стабильности. Это отягощает ее истинную природу и вызывает слабость, которая со временем будет ощущаться все глубже. Привычки, которые формируются у современных японцев с детства, — привычки западной жизни, привычки чуждой культуры, — однажды окажутся серьезным препятствием на пути к пониманию их собственной истинной природы. И тогда, если дети Японии забудут свое прошлое, если они встанут барьерами, перекрывающими поток, текущий с горной вершины их древней истории, их будущее будет лишено живой воды, которая сделала ее культуру такой плодородной, богатой красотой и силой.

Что еще более опасно для Японии, так это не подражание внешним чертам Запада, а принятие движущей силы западной цивилизации как своей собственной. Ее социальные идеалы уже демонстрируют признаки поражения от рук политики, и ее современная тенденция, похоже, склоняется к политическим азартным играм, в которых игроки ставят на карту свои души, чтобы выиграть свою игру. Я вижу ее девиз, взятый из науки, “Выживает сильнейший”, крупно начертанный у входа в ее современную историю — девиз, смысл которого таков: “Помоги себе сам и никогда не обращай внимания на то, чего это стоит другим”; девиз слепого человека, который верит только в то, что он может потрогать, потому что он не может видеть. Но те, кто может видеть, знают, что люди настолько тесно связаны, что, когда ты наносишь удар другим, удар возвращается к тебе самому. Нравственный закон, который является величайшим открытием человека, - это открытие той замечательной истины, что человек становится тем правдивее, чем больше он осознает себя в других. Эта истина имеет не только субъективную ценность, но и проявляется во всех сферах нашей жизни. И народы, которые усердно культивируют моральную слепоту как культ патриотизма, закончат свое существование внезапной и насильственной смертью. В прошлые века у нас были иностранные вторжения, были жестокость и кровопролитие, интриги из зависти и алчности, но они никогда глубоко не затрагивали душу народа; ибо народ, как единое целое, никогда не участвовал в этих играх. Они были всего лишь результатом индивидуальных амбиций. Сами люди, будучи свободными от ответственности за более низкую и отвратительную сторону этих приключений, имели все преимущества героической и гуманной дисциплины, вытекающей из них. Это развило их непоколебимую лояльность, их целеустремленную приверженность обязательствам чести, их способность к полной самоотдаче и бесстрашному принятию смерти и опасности. Поэтому идеалы, которые прочно обосновались в сердцах людей, не претерпели бы каких-либо серьезных изменений из-за политики, проводимой королями или генералами. Но сейчас, когда преобладает дух западной цивилизации, весь народ с детства учат разжигать ненависть и амбиции всевозможными средствами — путем фабрикации полуправды и неправды в истории, путем постоянного искажения представлений о других расах и культуры неблагоприятных настроений по отношению к ним, путем создания мемориалов событий, очень часто ложных, которые ради блага человечества должны быть быстро забыты, таким образом постоянно создавая зловещую угрозу соседям и нациям, отличным от их собственной. Это отравляет самый исток человечества. Это дискредитирует идеалы, которые были рождены жизнями людей, которые были нашими величайшими и лучшими. Она поддерживает гигантский эгоизм как единую универсальную религию для всех народов мира. Мы можем принять что угодно еще из рук науки, но не этот эликсир моральной смерти. Никогда ни на мгновение не думайте, что боль, которую вы причиняете другим расам, не заразит вас, а вражда, которую вы сеете вокруг своих домов, будет для вас стеной защиты на все грядущие времена. Вселять в умы целого народа ненормальное тщеславие собственного превосходства, учить его гордиться своей моральной черствостью и неправедно нажитым богатством, увековечивать унижение побежденных наций, демонстрируя трофеи, завоеванные в войне, и используя их в школах, чтобы воспитывать в умах детей презрение к другим, - значит подражать Западу, где у него гноящаяся рана, опухоль которой - это опухоль болезни, пожирающей его жизненные силы.

Наши продовольственные культуры, необходимые для нашего существования, являются продуктом многовекового отбора и ухода. Но растительность, которую мы не должны превращать в нашу жизнь, не требует терпеливых размышлений поколений. Нелегко избавиться от сорняков; но из-за небрежности легко погубить ваши продовольственные культуры и позволить им вернуться к своему первобытному состоянию дикости. Точно так же культура, которая так любезно приспособилась к вашей почве, — такая близкая к жизни, такая человечная, — не только нуждалась в возделывании и прополке в прошлые века, но и по-прежнему нуждается в заботливом труде и наблюдении. То, что является просто современным — как наука и методы организации, — может быть пересажено; но то, что является жизненно человеческим, имеет такие тонкие волокна, а корни - такие многочисленные и далеко идущие, что оно умирает, будучи вырвано из своей почвы. Поэтому я боюсь грубого давления политических идеалов Запада на ваши собственные. В политической цивилизации государство - это абстракция, а отношения людей утилитарны. Поскольку это не имеет корней в чувствах, с этим так опасно легко справиться. Вам хватило полувека, чтобы освоить эту машину; и среди вас есть люди, чья привязанность к ней превышает их любовь к живым идеалам, которые родились вместе с рождением вашей нации и лелеялись веками. Это похоже на ребенка, который в восторге от своей игры воображает, что ему нравятся его игрушки больше, чем его матери.

Там, где человек достигает своего наивысшего состояния, он бессознателен. Ваша цивилизация, главной движущей силой которой являются узы человеческих взаимоотношений, была взращена на глубине здоровой жизни, недоступной тщательному самоанализу. Но чисто политические отношения вполне осознанны; это взрывное воспаление агрессивности. Оно насильственно привлекло ваше внимание. И пришло время, когда вы должны пробудиться к полному осознанию истины, по которой вы живете, чтобы вас не застали врасплох. Прошлое было для вас Божьим даром; что касается настоящего, вы должны сделать свой собственный выбор.

Итак, вопросы, которые вы должны задать себе, таковы: "Неужели мы неправильно воспринимаем мир и основываем наше отношение к нему на незнании человеческой природы? Прав ли инстинкт Запада, когда он строит свое национальное благосостояние за баррикадой всеобщего недоверия к человечеству?”

Вы, должно быть, замечали сильный акцент страха всякий раз, когда Запад обсуждал возможность возвышения восточной расы. Причина этого в том, что сила, с помощью которой она процветает, является злой силой; пока она на ее стороне, она может быть в безопасности, в то время как остальной мир дрожит. Жизненно важное стремление нынешней цивилизации Европы - это исключительное владение дьяволом. Все ее вооружение и дипломатия направлены на достижение этой единственной цели. Но эти дорогостоящие ритуалы вызова злого духа ведут по пути процветания на грань катаклизма. Фурии ужаса, которые Запад напустил на Божий мир, возвращаются, чтобы угрожать самой себе и подталкивать ее к приготовлениям все более и более ужасным; это не дает ей покоя и заставляет ее забыть обо всем остальном, кроме опасностей, которые она причиняет другим и подвергает себя сама. Ради поклонения этому дьяволу политики она приносит в жертву другие страны. Она питается их мертвым мясом и жиреет на нем до тех пор, пока туши остаются свежими, — но в конце концов они обязательно сгниют, и мертвецы отомстят, распространяя загрязнение повсюду и отравляя жизнедеятельность кормильца. Япония обладала всем своим богатством человечности, гармонией героизма и красоты, глубиной самоконтроля и богатством самовыражения; и все же западные нации не испытывали к ней никакого уважения, пока она не доказала, что ищеек сатаны не только разводят в питомниках Европы, но и можно приручить в Японии и накормить человеческими страданиями. Они признают равенство Японии с самими собой, только когда они знают, что Япония также обладает ключом, способным открыть врата адского пламени на прекрасную землю, когда бы она ни захотела, и может танцевать, по своему усмотрению, дьявольский танец грабежей, убийств и насилования невинных женщин, в то время как мир катится к гибели. Мы знаем, что на ранней стадии нравственной незрелости человек испытывает благоговение только к богу, чьей недоброжелательности он страшится. Но является ли это идеалом человека, на который мы можем смотреть с гордостью? После столетий цивилизации нации боялись друг друга, как крадущиеся дикие звери в ночное время; закрывали свои двери гостеприимства; объединялись только с целью агрессии или защиты; прятали в своих норах свои торговые секреты, государственные тайны, секреты своего вооружения; приносили в жертву лающим собакам друг друга мясо, которое им не принадлежит; подавляли падшие расы, пытающиеся встать на ноги; рассчитывали на свою безопасность только за счет слабости остального человечества; правой рукой раздавали религию более слабым народам, а левой грабили их, — есть ли что-нибудь в этом чтобы вызвать у нас зависть? Должны ли мы преклонить колени перед духом этой цивилизации, которая распространяет по всему миру семена страха, жадности, подозрительности, бесстыдной лжи своей дипломатии и елейной лжи своего исповедания мира, доброй воли и всеобщего братства людей? Можем ли мы не сомневаться в своих умах, когда спешим на западный рынок, чтобы купить этот иностранный продукт в обмен на наше собственное наследство? Я знаю, как трудно познать себя; и человек, находящийся в состоянии алкогольного опьянения, яростно отрицает свое опьянение; однако сам Запад с тревогой думает о своих проблемах и пытается проводить эксперименты. Но она подобна обжоре, у которого не хватает духу отказаться от своей невоздержанности в еде, и он наивно цепляется за надежду, что сможет вылечить свои кошмары о несварении желудка с помощью лекарств. Европа не готова отказаться от своей политической бесчеловечности со всеми сопутствующими ей низменными страстями человека; она верит только в модификацию систем, а не в изменение сердца.

Мы готовы покупать их системы машинного производства не сердцем, а мозгом. Мы испытаем их и построим для них навесы, но не будем хранить их в наших домах или храмах. Есть расы, которые поклоняются животным, которых они убивают; мы можем купить у них мясо, когда проголодаемся, но не то поклонение, которое сопутствует убийству. Мы не должны отравлять умы наших детей суевериями, что бизнес есть бизнес, война есть война, политика есть политика. Мы должны знать, что дело человека должно быть больше, чем просто бизнесом, такими же должны быть его война и политика. У вас была своя промышленность в Японии; насколько скрупулезно честной и правдивой она была, вы можете видеть по ее продуктам, по их изяществу и силе, по их добросовестности в деталях, где их едва можно разглядеть. Но приливная волна лжи захлестнула вашу страну из той части света, где бизнес есть бизнес, и честность в нем считается просто лучшей политикой. Неужели вы никогда не испытывали стыда, когда видели торговую рекламу, которая не только облепляет весь город ложью и преувеличениями, но и вторгается в зеленые поля, где крестьяне занимаются своим честным трудом, и в вершины холмов, встречающие первый чистый свет утра? Постоянное истирание так легко притупляет наше чувство чести и деликатности ума, в то время как ложь гордо шествует по миру во имя торговли, политики и патриотизма, что любой протест против ее постоянного вторжения в нашу жизнь считается сентиментальностью, недостойной истинной мужественности.

И случилось так, что дети тех героев, которые сдержали бы свое слово на пороге смерти, которые презирали бы обманывать людей ради вульгарной выгоды, которые даже в своей борьбе предпочли бы потерпеть поражение, чем быть бесчестными, стали энергичнее бороться с ложью и не чувствуют себя униженными, получая от нее выгоду. И на это повлияло очарование слова ‘современный’. Но если современна чистая полезность, красота существует во все века; если современен подлый эгоизм, человеческие идеалы - не новое изобретение. И мы должны знать наверняка, что каким бы современным ни было мастерство, которое зажимает и калечит человека ради методов и машин, оно никогда не доживет до старости.

Когда Японии грозит неминуемая опасность пренебречь осознанием своего величия, долг такого иностранца, как я, напомнить ей, что она дала начало цивилизации, совершенной по своей форме, и развила зрение, которое ясно видит истину в красоте и красоту в истине. Она достигла чего-то позитивного и завершенного. Незнакомке легче узнать, что в ней есть такого, что действительно ценно для всего человечества, — то, что только она из всех других рас произвела на свет благодаря своей внутренней жизни, а не просто благодаря своей способности приспосабливаться. Японии следует напомнить, что именно ее чувство ритма жизни и всего остального, ее гениальная простота, ее любовь к чистоте, ее определенность мыслей и действий, ее жизнерадостная стойкость, ее огромный запас силы в самоконтроле, ее чувствительность к своему кодексу чести и пренебрежение смертью дали ей силу противостоять циклоническому шторму эксплуатации, который разразился у берегов Европы и кружит по всему миру. Все эти качества являются результатом цивилизации, основа которой - духовные идеалы жизни. Такая цивилизация обладает даром бессмертия, ибо она не противоречит законам творения и не подвергается нападкам всех сил природы. Я чувствую, что это нечестие - быть безразличным к его защите от вторжения вульгарной власти.

Но, пытаясь освободить свой разум от высокомерных претензий Европы и выбраться из зыбучих песков нашего увлечения, мы можем впасть в другую крайность и ослепить себя тотальной подозрительностью к Западу. Реакция разочарования так же нереальна, как и первый шок от иллюзии. Мы должны попытаться прийти к тому нормальному состоянию ума, при котором мы можем ясно различать нашу собственную опасность и избегать ее, не будучи несправедливыми по отношению к источнику этой опасности. В нас всегда присутствует естественное искушение отплатить Европе ее же монетой, ответить презрением на презрение и злом на зло. Но это опять же означало бы подражать Европе в одной из ее худших черт, которая проявляется в ее поведении по отношению к людям, которых она описывает как желтых или красных, коричневых или черных. И это тот момент, когда мы на Востоке должны признать свою вину и признать, что наш грех был столь же велик, если не еще больше, когда мы оскорбили человечество, обращаясь с крайним презрением и жестокостью с людьми, которые принадлежали к определенному вероисповеданию, цвету кожи или касте. На самом деле именно потому, что мы боимся нашей собственной слабости, которая позволяет преодолеть себя при виде силы, мы пытаемся заменить ее другой слабостью, которая делает себя слепой к величию Запада. Когда мы действительно узнаем великую и добрую Европу, мы сможем эффективно спасти себя от Европы подлой и алчной. Легко быть несправедливым в своих суждениях, когда сталкиваешься с человеческими страданиями, а пессимизм — это результат построения теорий, в то время как ум страдает. Отчаяние человечества возможно только в том случае, если мы потеряем веру в силу, которая придает ему силы, когда его поражение наиболее велико, и вызовет новую жизнь из глубины его разрушения. Мы должны признать, что на Западе есть живая душа, которая незаметно борется с громадностью организаций, в которых подавляются мужчины, женщины и дети, и чьи механические потребности игнорируют законы, которые являются духовными и человеческими, — душа, чувствительность которой отказывается быть полностью притупленной опасными привычками к беспечности в отношениях с расами, к которым ей не хватает естественной симпатии. Запад никогда не смог бы подняться на ту высоту, которой он достиг, если бы его сила была просто силой животного или машины. Божественное в ее сердце страдает от ран, нанесенных ее руками миру, — и из этой боли ее высшей природы вытекает тайный бальзам, который принесет исцеление этим ранам. Раз за разом она боролась сама с собой и развязывала цепи, которыми собственными руками сковала беспомощные конечности; и хотя она острием меча влила яд в горло великой нации ради наживы, она сама проснулась, чтобы избавиться от этого, снова вымыть руки дочиста. Это показывает скрытые источники человечности в местах, которые выглядят мертвыми и бесплодными. Это доказывает, что более глубокая истина в ее натуре, которая может пережить такую карьеру жестокой трусости, - это не жадность, а благоговение перед бескорыстными идеалами. Было бы совершенно несправедливо, как по отношению к нам, так и по отношению к Европе, сказать, что она очаровала современный восточный ум простой демонстрацией своей силы. Сквозь дым пушек и рыночную пыль ярко пролился свет ее нравственной природы, и она донесла до нас идеал этической свободы, основа которого лежит глубже социальных условностей и сфера деятельности которого распространяется по всему миру.

Восток инстинктивно почувствовал, даже несмотря на свое отвращение, что ему есть чему поучиться у Европы, не только о материалах власти, но и о ее внутреннем источнике, который заключается в разуме и моральной природе человека. Европа учит нас более высоким обязательствам ради общественного блага, чем обязательства семьи и клана, и святости закона, который делает общество независимым от индивидуальных прихотей, обеспечивает ему непрерывность прогресса и гарантирует справедливость для всех людей, занимающих любое положение в жизни. Превыше всего Европа высоко держала в наших умах знамя свободы, на протяжении веков мученичества и достижений, — свободу совести, свободу мысли и действия, свободу в идеалах искусства и литературы. И поскольку Европа завоевала наше глубокое уважение, она стала такой опасной для нас там, где она буйно слаба и лжива, — опасной, как яд, когда его подают вместе с нашей лучшей едой. Для нас есть одно безопасное средство, на которое, как мы надеемся, мы можем рассчитывать, и это то, что мы можем заявить о самой Европе как о нашем союзнике в нашем сопротивлении ее искушениям и ее насильственным посягательствам; ибо она всегда несла свой собственный стандарт совершенства, по которому мы можем измерить ее падения и степень ее поражения, по которому мы можем вызвать ее перед ее собственным трибуналом и посрамить ее, — позор, который является признаком истинной гордости благородства.

Но мы опасаемся, что яд может оказаться сильнее пищи, и то, что есть в ней силы сегодня, может быть признаком не здоровья, а наоборот; ибо это может быть временно вызвано нарушением жизненного баланса. Мы опасаемся, что зло обладает роковым обаянием, когда оно приобретает колоссальные размеры, — и хотя в конце концов оно наверняка потеряет центр тяжести из-за своей ненормальной диспропорции, вред, который оно причинит перед своим падением, может оказаться невосполнимым.

Поэтому я прошу вас иметь силу веры и ясность ума, чтобы знать наверняка, что неуклюжая структура современного прогресса, скованная железными болтами эффективности, которая вращается на колесах амбиций, не может долго держаться вместе. Столкновения неизбежны; поскольку ему приходится передвигаться по организованным линиям, он слишком тяжел, чтобы свободно выбирать свой собственный курс; и как только он сходит с рельсов, его бесконечная вереница транспортных средств сбивается с пути. Настанет день, когда он превратится в груду развалин и создаст серьезные препятствия для движения по всему миру. Разве мы не видим признаков этого даже сейчас? Разве голос не доносится до нас сквозь шум войны, вопли ненависти, вопли отчаяния, сквозь вспенивание невыразимой грязи, которая веками накапливалась на дне этой цивилизации, — голос, который взывает к нашей душе, что башня национального эгоизма, которая носит имя патриотизма, которая подняла свое знамя измены небу, должна пошатнуться и с грохотом рухнуть, придавленная своей собственной громадой, ее флаг коснется пыли, ее свет погаснет? Братья мои, когда красный свет пожарища вознесет свой трескучий смех к звездам, храните свою веру в эти звезды, а не в огонь разрушения. Ибо, когда этот пожар поглотит сам себя и угаснет, оставив свой мемориал в виде пепла, вечный свет снова засияет на Востоке — Востоке, который был местом рождения утреннего солнца в истории человечества. И кто знает, не наступил ли уже этот день и не взошло ли солнце на Самом Восточном горизонте Азии? И я, как и мои предки риши, приветствую восход солнца на Востоке, которому суждено снова осветить весь мир.

Я знаю, что мой голос слишком слаб, чтобы перекричать шум этого суетного времени, и любому уличному мальчишке легко бросить в мой адрес эпитет ‘непрактичный’. Он прилипнет к моему фраку и никогда не смоется, фактически исключив меня из поля зрения всех респектабельных людей. Я знаю, какому риску подвергается человек, прослывший идеалистом в эти дни, когда троны потеряли свое достоинство, а пророки стали анахронизмом, когда звук, заглушающий все голоса, - это шум рыночной площади. И все же, когда однажды, стоя на окраине города Иокогама, пестрящего современными коллекциями, я наблюдал закат в вашем южном море и видел его покой и величие среди ваших холмов, поросших соснами, - с великой Фудзиямой, вырисовывающейся на фоне золотого горизонта, словно бог, охваченный собственным сиянием, — музыка вечности прорвалась сквозь вечернюю тишину, и я почувствовал, что небо, земля и тексты песен "Рассвет" и "Закат дня" принадлежат поэтам и идеалистам, а не маркетологам, решительно презирающим мир. из всех чувств — что, забыв о своей собственной божественности, человек снова вспомнит, что небеса всегда поддерживают связь с его миром, который никогда не может быть навсегда оставлен на растерзание хищным волкам современной эпохи, чующим человеческую кровь и воющим в небеса.

OceanofPDF.com

Беглец

Ты мрачно несешься вперед, Вечный Беглец, вокруг которого бестелесный порыв застойного пространства превращается в кружащиеся пузыри света.

Неужели твое сердце потеряно для Возлюбленного, зовущего тебя через свое неизмеримое одиночество?

Является ли щемящая срочность твоей спешки единственной причиной, по которой твои спутанные локоны буйно распускаются, а огненные жемчужины рассыпаются по твоему пути, как из разорванного ожерелья?

Твои мимолетные шаги превращают пыль этого мира в сладость, сметая все отходы; буря, сосредоточенная в твоих танцующих конечностях, сотрясает священный душ смерти над жизнью и освежает ее рост.

Если бы вы от внезапной усталости остановились на мгновение, мир с грохотом превратился бы в груду обуз, препятствующую собственному продвижению, и даже малейшая пылинка пронзила бы небо на протяжении всей его бесконечности невыносимым давлением.

Мои мысли ускоряются от этого ритма невидимых ног, вокруг которых покачиваются браслеты из света.

Они отдаются эхом в биении моего сердца, и в моей крови звучит псалом древнего моря.

Я слышу грохочущий поток, переносящий мою жизнь из мира в мир и форму в форму, рассеивающий мое существо бесконечным потоком даров, в скорби и песнях.

Прилив высок, дует ветер, лодка танцует, как твое собственное желание, мое сердце!

Оставь сокровища на берегу и плыви сквозь непостижимую тьму навстречу безграничному свету.

Мы пришли сюда вместе, друг, и теперь на перекрестке дорог я останавливаюсь, чтобы попрощаться с тобой.

Твой путь широк и прям перед тобой, но мой зов приходит путями из неведомого.

Я последую за ветром и облаком; я последую за звездами туда, где за холмами зарождается день; я последую за влюбленными, которые на ходу сплетают свои дни в венок на одной нити песни “Я люблю”.

Уже смеркалось, когда я спросил ее: “В какую странную страну я попал?”

Она только опустила глаза, и вода забулькала в горлышке ее кувшина, когда она уходила.

Деревья смутно нависают над берегом, и земля выглядит так, как будто она уже принадлежала прошлому.

Вода немая, бамбук мрачно неподвижен, браслет позвякивает о кувшин с водой в конце переулка.

Не греби больше, а привязывай лодку к этому дереву, потому что мне нравится вид этой земли.

Вечерняя звезда заходит за купол храма, и бледность мраморной пристани отражается в темной воде.

Запоздалые путники вздыхают, ибо свет из скрытых окон рассеивается во тьме из-за деревьев и кустарников, растущих на обочине. Браслет все еще позвякивает о кувшин с водой, и по усыпанной листьями дорожке доносится шорох удаляющихся шагов.

Ночь сгущается, башни дворца вырисовываются, как призраки, и город устало гудит.

Больше не греби, а привязывай лодку к дереву.

Позволь мне искать покоя в этой странной стране, смутно простирающейся под звездами, где темнота звенит, как браслет, ударяющийся о кувшин с водой.

О, если бы у меня был секрет, подобный непролитию дождя в летних облаках, — секрет, скрытый в тишине, с которым я мог бы уйти.

О, если бы мне было с кем пошептаться там, где медленные воды плещутся под деревьями, дремлющими на солнце.

Тишина этим вечером, кажется, ожидает шагов, и ты спрашиваешь меня о причине моих слез.

Я не могу объяснить, почему я плачу, потому что это тайна, которую я до сих пор скрываю от себя.

Хоть раз будь беспечным, робким путешественником и совершенно заблудись; хотя ты и бодрствуешь, будь подобен среднему свету, соблазненному туманом и опутанному им.

Не гнушайтесь сада Потерянных Сердец, ожидающего в конце неверной дороги, где трава усыпана увядшими красными цветами, а безутешная вода вздымается в неспокойном море.

Долго вы присматривали за запасом, собранным усталыми годами. Пусть все это будет уничтожено, и не останется ничего, кроме безутешного триумфа от потери всего.

Две маленькие босые ножки порхают по земле и, кажется, воплощают метафору “Цветы - это следы лета”.

Они слегка оставляют на пыли летопись своего приключения, чтобы ее смыл мимолетный ветерок.

Придите, проникните в мое сердце, вы, нежные маленькие ножки, и оставьте вечный отпечаток песен на моем пути в страну грез.

Я для тебя как ночь, маленький цветок.

Я могу только подарить тебе покой и бодрящую тишину, скрытую во тьме.

Когда утром ты откроешь глаза, я оставлю тебя в мире, полном пчел и певчих птиц.

Моим последним подарком тебе будет слеза, упавшая в глубину твоей юности; она сделает твою улыбку еще слаще и изменит твой взгляд на безжалостное веселье дня.

Не стой перед моим окном с такими голодными глазами и не выпрашивай мою тайну. Это всего лишь крошечный камешек сверкающей боли, испещренный кроваво-красными прожилками страсти.

Какие дары ты принес в обеих руках, чтобы швырнуть передо мной в пыль?

Я боюсь, что, если соглашусь, создам долг, который никогда не смогу выплатить, даже потеряв все, что у меня есть.

Не стой перед моим окном со своей молодостью и цветами, чтобы не позорить мою нищенскую жизнь.

Если бы я жил в королевском городе Удджайн, когда Калидас был королевским поэтом, я бы знал какую-нибудь девушку из племени малва и наполнил бы свои мысли музыкой ее имени. Она смотрела на меня из-под опущенных век и позволяла своей вуали запутываться в аромате жасмина в качестве предлога задержаться рядом со мной.

Именно это произошло в каком-то прошлом, след которого теряется под опавшими листьями времени.

Ученые спорят сегодня о датах, которые играют в прятки.

Я не разбиваю свое сердце, мечтая о пролетевших и исчезнувших веках: но увы и еще раз увы, что эти девушки малва последовали за ними!

Интересно, на какие небеса они унесли в своих корзинах с цветами те дни, которые звучали в стихах королевского поэта?

Этим утром разлука с теми, с кем я родился слишком поздно, чтобы встретиться, давит и печалит мое сердце.

И все же в апреле растут те же цветы, которыми они украсили свои волосы, и тот же южный ветерок развевает их вуали, словно шепот над современными розами.

И, по правде говоря, этой весной нет недостатка в радостях, хотя Калиды больше не поют; и я знаю, что если он может наблюдать за мной из Рая Поэтов, у него есть причины завидовать.

Не беспокойся о ее сердце, моем сердце: оставь его в неведении.

Что, если ее красота заключается в фигуре, а улыбка - только в лице? Позволь мне безоговорочно понять простое значение ее взглядов и быть счастливым.

Меня не волнует, что ее руки обвивают меня паутиной заблуждения, потому что сама паутина богата и редка, а обману можно улыбнуться и забыть.

Не беспокойся о ее сердце, моем сердце: будь доволен, если музыка правдива, хотя словам верить нельзя; наслаждайся грацией, которая танцует, как лилия, на зыбкой, обманчивой поверхности, что бы ни скрывалось под ней.

Ты не мать и не дочь, не невеста, Урваши.[1] Ты женщина, чтобы насиловать душу Рая.

[Примечание 1: Танцующая девушка из Рая, поднявшаяся из моря.]

Когда усталыми ногами вечер спускается на загоны, куда вернулся скот, ты никогда не чинишь домашние лампы и не подходишь к брачному ложу с трепещущим сердцем и дрожащей улыбкой на губах, радуясь, что темные часы такие тайные.

Подобно рассвету, ты без вуали, Урваши, и без стыда.

Кто может представить себе тот щемящий перелив великолепия, который создал тебя!

Ты поднялся из взбаламученного океана в первый день первой весны, с чашей жизни в правой руке и ядом в левой. Чудовищное море, убаюканное, как заколдованная змея, раскинуло свои тысячи капюшонов у твоих ног.

Твое незапятнанное сияние поднималось из пены, белое и обнаженное, как жасмин.

Был ли ты когда-нибудь маленьким, робким или в зародыше, Урваши, о вечная Юность?

Спала ли ты, убаюканная глубокой синей ночью, где странный свет драгоценных камней играет на кораллах, раковинах и движущихся созданиях сказочной формы, пока день не показал твою ужасную полноту расцвета?

Обожаемый всеми людьми во все века, Урваши, о бесконечное чудо!

Мир содрогается юношеской болью при взгляде в твои глаза, аскет кладет плоды своего аскетизма к твоим ногам, песни поэтов напевают и роятся вокруг благоухания твоего присутствия. Твои ноги, когда они порхают в беззаботной радости, ранят даже сердце полого ветра звоном золотых колокольчиков.

Когда ты танцуешь перед богами, выбрасывая в космос орбиты нового ритма, Урваши, земля дрожит, листья и трава, осенние поля вздымаются и колышутся; море вздымается в неистовстве рифмующихся волн; звезды падают в небо — бусинки с цепочки, которая прыгает, пока не порвется на твоей груди; и кровь танцует в сердцах людей с внезапным смятением.

Ты - первый прорыв на гребне небесного сна, Урваши, ты наполняешь воздух волнением. Мир омывает твои конечности в ее слезах; твои ноги цвета крови ее сердца; ты легко балансируешь на раскачивающемся на волнах лотосе желания, Урваши; ты вечно играешь в том безграничном разуме, где трудится бурная мечта Бога.

Ты, как ручеек, быстрый и извилистый, смеешься и танцуешь, и твои шаги поют, когда ты идешь вперед.

Я, как берег неровный и крутой, стою безмолвно и неподвижно и мрачно смотрю на тебя.

Я, подобно большой, глупой буре, внезапно налетаю и пытаюсь разорвать свое существо на части в вихре страсти.

Ты, подобно вспышке молнии, тонкой и острой, пронзаешь сердце бурлящей тьмы, чтобы исчезнуть в яркой вспышке смеха.

Ты желал моей любви и все же не любил меня.

Поэтому моя жизнь цепляется за тебя, как цепь, звон и хватка которой становятся все жестче, чем больше ты пытаешься освободиться.

Мое отчаяние стало твоим смертельно опасным спутником, я цепляюсь за малейшую твою милость, пытаясь утащить тебя в пещеру слез.

Ты разрушил мою свободу и на ее обломках построил свою собственную тюрьму.

Я рад, что ты не будешь ждать меня с этой затаенной жалостью во взгляде.

Только чары ночи и мои прощальные слова, поражающие своей мелодией отчаяния, вызывают эти слезы на моих глазах. Но рассветет, высохнут мои глаза и мое сердце, и не будет времени для слез.

Кто сказал, что это трудно забыть?

Милосердие смерти действует в основе жизни, принося ей передышку от ее собственного глупого упорства.

Бурное море наконец-то успокаивается в своей качающейся колыбели; лесной пожар засыпает на своем ложе из пепла.

Мы с тобой расстанемся, и ложбинка будет скрыта под живой травой и цветами, которые смеются на солнце.

Из всех дней вы выбрали именно этот, чтобы посетить мой сад.

Но прошлой ночью буря прошла над моими розами, и трава усыпана сорванными листьями.

Я не знаю, что привело тебя сюда теперь, когда живые изгороди опущены, а на дорожках бегут ручейки; расточительное богатство весны рассеяно, а аромат и песня вчерашнего дня разрушены.

Все же останься ненадолго; позволь мне найти оставшиеся цветы, хотя я сомневаюсь, что твою юбку можно заправить.

Времени будет мало, потому что тучи сгущаются и снова идет дождь!

Я на мгновение забылся и кончил.

Но подними свои глаза и дай мне знать, если там еще сохранилась какая-то тень прошлых дней, подобно бледному облачку на горизонте, у которого отняли дождь.

Потерпи немного, если я забываюсь.

Розы все еще в бутонах; они еще не знают, как мы пренебрегаем сбором цветов этим летом.

На утренней звезде та же трепещущая тишина; ранний свет запутался в ветвях, нависающих над вашим окном, как и в те другие дни.

Я ненадолго забыл, что времена изменились, и они настали.

Я забыл, стыдил ли ты меня когда-нибудь, отводя взгляд, когда я обнажал свое сердце.

Я помню только слова, которые сорвались с дрожащих твоих губ; Я помню, как в твоих темных глазах промелькнули тени страсти, словно крылья птицы, ищущей дом в сумерках.

Я забываю, что ты не помнишь, и я прихожу.

Дождь лил быстро. Река бурлила и шипела. Он лизнул и поглотил остров, пока я ждал один на уменьшающемся берегу со своими снопами кукурузы в куче.

Из тени противоположного берега выплывает лодка с женщиной у руля.

Я взываю к ней: “Приди на мой остров, омытый голодной водой, и забери урожай моего года”.

Она приходит и забирает все, что у меня есть, до последнего зернышка; я прошу ее взять меня.

Но она говорит: “Нет" — лодка перегружена моим подарком, и для меня не осталось места.

Вечер манит, и я с радостью последовал бы за путешественниками, которые отплыли на последнем пароме перед отливом, чтобы пересечь темноту.

Кто-то стремился домой, кто-то на дальний берег, но все отважились отплыть.

Но я сижу один на пристани, покинув свой дом и опоздав на пароход: лето ушло, и мой зимний урожай пропал.

Я жду той любви, которая собирает неудачи, чтобы посеять их слезами во тьме, чтобы они принесли плоды, когда снова взойдет день.

На этом берегу нет пристани; девушки не приходят сюда за водой; земля вдоль его кромки поросла чахлым кустарником; шумная стая саликов роет гнезда на крутом берегу, под хмурым сводом которого рыбацкие лодки не находят укрытия.

Ты сидишь там на неухоженной траве, и утро подходит к концу. Скажите мне, что вы делаете на этой банке такого сухого, что она вся в трещинах?

Она смотрит мне в лицо и говорит: “Ничего, абсолютно ничего”.

На этой стороне реки берег пустынен, и ни один скот не приходит на водопой. Только несколько бродячих деревенских коз весь день щиплют скудную траву, да одинокий водяной ястреб наблюдает за происходящим с вырванного с корнем склона пипала над грязью.

Ты сидишь там один в скудной тени шимула, и утро подходит к концу.

Скажи мне, кого ты ждешь?

Она смотрит мне в лицо и говорит: “Никто, совсем никто!”

КАЧА И ДЕВАЯНИ

Юный Кача прибыл из Рая, чтобы узнать секрет бессмертия у Мудреца, который учил Титанов, и чья дочь Деваяни влюбилась в него.

КАЧА

Пришло время мне прощаться, Деваяни; я долго сидел у ног твоего отца, но сегодня он завершил свое учение. Милостиво позволь мне вернуться в страну Богов, откуда я пришел.

ДЕВАЯНИ

Ты, как и желал, получил то редкое знание, которого жаждали Боги; но подумай, неужели ты ни к чему больше не стремишься?

КАЧА

Ничего.

ДЕВАЯНИ

Совсем ничего! Погрузись в глубину своего сердца; не таится ли там робкое желание, боящееся, что оно будет испорчено?

КАЧА

Для меня взошло солнце свершения, и звезды померкли в его свете. Я овладел знанием, которое дает жизнь.

ДЕВАЯНИ

Тогда ты, должно быть, единственное счастливое существо в мироздании. Увы! теперь я впервые чувствую, какой пыткой были для тебя эти дни, проведенные в чужой стране, хотя мы предлагали тебе все, что в наших силах.

КАЧА

Не так много горечи! Улыбнись и отпусти меня.

ДЕВАЯНИ

Улыбнись! Но, мой друг, это не твой родной Рай. Улыбки не так дешевы в этом мире, где жажда, как червяк в цветке, вгрызается в сердцевину сердца; где сбитое с толку желание витает вокруг желаемого, а память никогда не перестает глупо вздыхать по исчезнувшей радости.

КАЧА

Деваяни, скажи мне, чем я тебя обидел?

ДЕВАЯНИ

Неужели тебе так легко покинуть этот лес, который на протяжении долгих лет дарил тебе тень и песни? Разве ты не чувствуешь, как ветер завывает в этих мерцающих тенях, и сухие листья кружатся в воздухе, как призраки утраченной надежды; — в то время как у тебя одного, кто расстается с нами, на губах играет улыбка?

КАЧА

Этот лес был для меня второй матерью, ибо здесь я родился заново. Моя любовь к нему никогда не иссякнет.

ДЕВАЯНИ

Когда вы пригнали скот пастись на лужайку, вон то баньяновое дерево бросило гостеприимную тень на ваши уставшие конечности, спасая их от полуденной жары.

КАЧА

Я преклоняюсь перед тобой, Владыка Леса! Вспоминай меня, когда под твоей сенью другие ученики повторяют свои уроки под аккомпанемент жужжания пчел и шелеста листьев.

ДЕВАЯНИ

И не забывай нашу Венумати, чьи быстрые воды - единый поток поющей любви.

КАЧА

Я всегда буду помнить ее, дорогую спутницу моего изгнания, которая, подобно занятой деревенской девушке, улыбается, выполняя свое непрестанное служение, и напевает простую песенку.

ДЕВАЯНИ

Но, друг, позволь мне также напомнить тебе, что у тебя был другой спутник, чьи мысли были тщетно заняты тем, чтобы заставить тебя забыть о заботах изгнанника.

КАЧА

Память о ней стала частью моей жизни.

ДЕВАЯНИ

Я помню тот день, когда ты, совсем еще мальчик, впервые приехал сюда. Ты стояла там, у изгороди сада, с улыбкой в глазах.

КАЧА

И я увидел, как ты собираешь цветы — одетая в белое, как заря, залитая сиянием. И я сказал: “Сделай так, чтобы я гордился тобой, позволив мне помочь тебе!”

ДЕВАЯНИ

Я с удивлением спросил, кто ты такой, и ты кротко ответил, что ты сын Врихаспати, божественного мудреца при дворе Бога Индры, и желаешь научиться у моего отца тайному заклинанию, которое может оживлять мертвых.

КАЧА

Я боялся, что Мастер, учитель Титанов, этих соперников

Боги, вы должны отказаться принять меня в ученики.

ДЕВАЯНИ

Но он не смог отказать мне, когда я вступилась за вас, так сильно он любит свою дочь.

КАЧА

Трижды ревнивые Титаны убивали меня, и трижды ты уговаривал своего отца вернуть меня к жизни; поэтому моя благодарность никогда не умрет.

ДЕВАЯНИ

Благодарность! Забудь все — я не буду горевать. Ты помнишь только выгоды? Пусть они погибнут! Если после дневных занятий, в вечернем одиночестве, какая-то странная дрожь радости сотрясла ваше сердце, помните об этом — но не о благодарности. Если, когда кто-то проходил мимо, отрывок песни запутался в ваших текстах или взмах халата с восторгом помешал вашим занятиям, вспомните об этом на досуге в вашем Раю. Что, только польза!— и ни красоты, ни любви, ни...?

КАЧА

Некоторые вещи неподвластны словам.

ДЕВАЯНИ

Да, да, я знаю. Моя любовь затронула самые глубины твоего сердца и дает мне смелость говорить вопреки твоей сдержанности. Никогда не покидай меня! оставайся здесь! слава не приносит счастья. Друг, теперь ты не можешь сбежать, потому что твой секрет принадлежит мне!

КАЧА

Нет, нет, Деваяни.

ДЕВАЯНИ

Как “Нет”? Не лги мне! Проницательность Любви божественна. День за днем, поднимая твою голову, во взгляде, в движении твоих рук, твоя любовь говорила, как море говорит своими волнами. Внезапно от моего голоса твое сердце начинало трепетать по всему телу — неужели я никогда не был свидетелем этого? Я знаю тебя, и поэтому ты мой пленник навеки. Сам царь ваших Богов не разорвет эту связь.

КАЧА

Неужели ради этого, Деваяни, я трудился вдали от дома и родных все эти годы?

ДЕВАЯНИ

Почему бы и нет? Ценно ли только знание? Дешева ли любовь? Держись за этот момент. Наберитесь смелости признать, что сердце женщины стоит всех тех покаяний, которым подвергаются мужчины ради власти, знаний или репутации.

КАЧА

Я дал Богам торжественное обещание, что принесу им это знание о бессмертной жизни.

ДЕВАЯНИ

Но правда ли, что ты ни на что не обращал внимания, кроме своих книг? Что ты никогда не прерывал своих занятий, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение цветами, никогда не подстерегал удобного случая, чтобы помочь мне вечером полить мои клумбы? Что заставило тебя сидеть рядом со мной на траве и петь песни, которые ты принес сюда с собрания звезд, в то время как тьма сгустилась над берегом реки, когда любовь склоняется над своим собственным печальным безмолвием? Были ли эти части жестокого заговора спланированы в вашем Раю? Было ли все это ради доступа к сердцу моего отца? — и после успеха вы, уходя, собирались бросить какую-нибудь дешевую благодарность, вроде мелких монет, введенному в заблуждение привратнику?

КАЧА

Какая польза была тебе, гордая женщина, от знания правды? Если я поступил неправильно, служа тебе со страстной преданностью, которую лелеял втайне, я понес заслуженное наказание. Сейчас не время задаваться вопросом, истинна моя любовь или нет; меня ждет дело всей моей жизни. Хотя мое сердце отныне должно заключать в себе красное пламя, тщетно стремящееся поглотить пустоту, я все же должен вернуться в тот Рай, который никогда больше не будет Раем для меня. Я обязан Богам обрести новую божественность, с трудом завоеванную моими занятиями, прежде чем смогу думать о счастье. Прости меня, Деваяни, и знай, что мои страдания удваиваются из-за боли, которую я невольно причиняю тебе.

ДЕВАЯНИ

Прощение! Ты разозлил мое сердце так, что оно ожесточилось и запылало, как молния! Ты можешь возвращаться к своей работе и к своей славе, но что остается мне? Память - это ложе из шипов, и тайный стыд будет грызть корни моей жизни. Ты пришел, как путник, просидел солнечные часы в тени моего сада и, чтобы скоротать время, сорвал все его цветы и сплел их в цепочку. И теперь, расставаясь, вы обрываете нить, и цветы падают в пыль! Будь проклято то великое знание, которое вы заработали!— бремя, которое, хотя другие разделяют с тобой поровну, никогда не будет облегчено. Из-за недостатка любви пусть она всегда останется такой же чуждой вашей жизни, как холодные звезды для непроглядной тьмы девственной Ночи!

“К чему эти бесконечные приготовления?"— Сказал я разуму - "Кто-нибудь должен прийти?”

Разум ответил: “Я чрезвычайно занят сбором вещей и строительством башен. У меня нет времени отвечать на подобные вопросы”.

Я покорно вернулся к своей работе.

Когда все было собрано в кучу, когда были достроены семь крыльев его дворца, я сказал Разуму: “Разве этого недостаточно?”

Разум начал говорить: “Недостаточно, чтобы вместить...” — и затем остановился.

“ Содержать что? - Спросил я.

Разум притворился, что не слышит.

Я подозревал, что Разум этого не знает, и непрестанной работой подавил этот вопрос.

Его единственным припевом было: “Мне нужно больше”.

- Почему ты должен?

“Потому что это здорово”.

- Что такое “великий”?

Разум молчал. Я настаивал на ответе.

В презрении и гневе Ум сказал: “Зачем спрашивать о вещах, которых нет? Обратите внимание на то, что находится перед вами в огромном количестве, — на борьбу, армию и вооружение, кирпичи и строительный раствор, а также на рабочих без числа”.

Я подумал: “Возможно, Разум мудр”.

Проходили дни. К его дворцу пристроили новые крылья — к его владениям прибавилось больше земель.

Сезон дождей подошел к концу. Темные облака стали белыми и тонкими, и в омытом дождем небе солнечные часы порхали, как бабочки над невидимым цветком. Я был сбит с толку и спрашивал каждого, кого встречал: “Что это за музыка в ”бризе"?"

По дороге шел бродяга, чья одежда была такой же дикой, как и его манеры; он сказал: “Прислушайтесь к музыке Грядущего!”

Не могу сказать, почему я был убежден, но слова вырвались сами собой: “Нам осталось недолго ждать”.

“Это совсем рядом”, - сказал безумец.

Я пошел в офис и смело сказал Разуму: “Прекрати всю работу!”

Разум спросил: “У тебя есть какие-нибудь новости?”

“Да, ” ответил я, “ Весть о пришествии”. Но я не мог объяснить.

Разум покачал головой и сказал: “Здесь нет ни знамен, ни пышности!”

III

Ночь клонилась к закату, звезды на небе побледнели. Внезапно пробный камень утреннего света окрасил все вокруг в золотой цвет. Крик передавался из уст в уста —

- А вот и “вестник”!

Я склонил голову и спросил: “Он идет?”

Ответ, казалось, вырвался со всех сторон: “Да”.

Ум забеспокоился и сказал: “Купол моего здания еще не закончен, все не в порядке”.

С неба донесся голос: “Снесите свое здание!”

“Но почему?” - спросил Разум.

“Потому что сегодня день Пришествия, и ваше здание стоит на пути”.

Высокое здание лежит в пыли, все разбито.

Разум огляделся. Но что там можно было увидеть?

Только утренняя звезда и лилия, омытые росой.

А что еще? Ребенок, смеющийся, вырывается из материнских рук на свет.

“Неужели только ради этого они сказали, что это день Пришествия?”

“Да, вот почему они говорили, что в воздухе витает музыка, а в небе - свет”.

- И они претендовали на всю землю только для этого?

“Да”, - последовал ответ. “Имейте в виду, вы строите стены, чтобы заточить себя. Твои слуги трудятся, чтобы поработить самих себя; но вся земля и бесконечный космос предназначены для ребенка, для Новой Жизни”.

- Что тебе принес этот ребенок? - спросил я.

“Надежда на весь мир и его радость”.

Разум спросил меня: “Поэт, ты понимаешь?”

“Я откладываю свою работу в сторону, - сказал я, - потому что мне нужно время, чтобы понять”.

ПЕРЕВОДЫ

ВАЙШНАВСКИЕ ПЕСНИ

О Сакхи,[1] моя печаль не знает границ.

[Примечание 1: Женщина -друг женщины.]

Наступает август, затянутый дождевыми тучами, и мой дом приходит в запустение.

Грозовое небо рычит, земля залита дождем, моя любовь далеко, и мое сердце разрывается от тоски.

Танцуют павлины, грохочут облака и квакают лягушки.

Ночь наполняется мраком, в котором вспыхивают молнии.

Видьяпати[2] спрашивает: “Девушка, как ты проводишь свои дни и ночи без своего господа?”

[Сноска 2: имя поэта.]

Счастливым было мое пробуждение этим утром, потому что я увидел свою возлюбленную.

Небо было единым целым радости, и моя жизнь и юность были наполнены.

Сегодня мой дом становится моим домом на самом деле, а мое тело - моим телом.

Удача оказалась мне другом, и мои сомнения рассеялись.

Птицы, пойте изо всех сил; луна, проливайте свой самый прекрасный свет!

Пускай свои стрелы, Бог Любви, миллионами!

Я жду момента, когда мое тело позолотится от его прикосновений.

Видьяпати говорит: “Безмерна твоя удача, и благословенна твоя любовь”.

Я чувствую, как мое тело растворяется в пыли, по которой ходит мой возлюбленный.

Я чувствую себя единым целым с водой озера, в котором он купается.

О Сакхи, моя любовь пересекает границу смерти, когда я встречаю его.

Мое сердце тает на свету и отражается в зеркале, в котором он рассматривает свое лицо.

Я двигаюсь вместе с воздухом, чтобы поцеловать его, когда он машет веером, и где бы он ни был, я окутываю его, как небо.

Говиндадас говорит: “Ты - золотая оправа, прекрасная дева, а он - изумруд”.

Любовь моя, я буду прятать тебя в своих глазах; Я украшу твой образ, как драгоценный камень, своей радостью и повешу его себе на грудь.

Ты был в моем сердце с тех пор, как я был ребенком, на протяжении всей моей юности, на протяжении всей моей жизни, даже во всех моих мечтах.

Ты пребываешь в моем существе, когда я сплю и когда просыпаюсь.

Знай, что я женщина, и терпи меня, когда обнаружишь, что я тебе не нравлюсь.

Ибо я думал, думал и точно знаю, что все, что осталось мне в этом мире, - это твоя любовь, и если я потеряю тебя хоть на мгновение, я умру.

Чандидас говорит: “Будь нежен с той, кто принадлежит тебе в жизни и смерти”.

- Фрукты на продажу, фрукты на продажу! - крикнула женщина в дверях.

Ребенок вышел из дома.

- Дай мне немного фруктов, - сказал он, кладя горсть риса в ее корзинку.

Продавщица фруктов посмотрела ему в лицо, и ее глаза наполнились слезами.

“Кто эта счастливая мать, - воскликнула она, - которая заключила тебя в объятия и вскормила у своей груди, и которую твой дорогой голос назвал ”Мама“?”

“Предложи ему свой плод, - говорит поэт, - а вместе с ним и свою жизнь”.

Бесконечно разнообразна ты в буйном мире, Владычица Многообразного Великолепия. Твой путь усыпан огнями, от твоего прикосновения трепещут цветы; твоя волнистая юбка кружит в танце среди звезд, и твоя многозвучная музыка отражается от бесчисленных миров посредством знаков и красок.

Одинокая в непостижимом покое души, ты, Владычица безмолвия и Уединения, видение, пронизанное светом, одинокий лотос, распускающийся на стебле любви.

За ржавыми железными решетками противоположного окна сидит девушка, смуглая, с простым лицом, похожая на лодку, выброшенную на песчаную отмель летом, когда река мелеет.

Я возвращаюсь в свою комнату после рабочего дня, и мои усталые глаза устремлены на нее.

Она кажется мне озером с его темными одинокими водами, окаймленными лунным светом.

У нее есть только окно для свободы: там утренний свет встречает ее размышления, и сквозь него ее темные глаза, как потерянные звезды, возвращаются на свое небо.

Я помню тот день.

Сильный ливень стихает, переходя в прерывистые паузы, возобновившиеся порывы ветра выводят его из первого затишья.

Я беру свой инструмент. Лениво перебираю струны, пока, сам того не подозревая, музыка не подхватывает безумный ритм этой бури.

Я вижу ее фигуру, когда она отрывается от работы, останавливается у моей двери и неуверенными шагами отступает. Она приходит снова, стоит снаружи, прислонившись к стене, затем медленно входит в комнату и садится. Склонив голову, она молча работает иглой, но вскоре прекращает работу и смотрит в окно сквозь пелену дождя на размытую линию деревьев.

Только это — один час дождливого полудня, наполненный тенями, песнями и тишиной.

Садясь в экипаж, она повернула голову и бросила на меня быстрый прощальный взгляд.

Это был ее последний подарок мне. Но где я могу уберечь его от многочасового топтания?

Должен ли вечер прогнать этот отблеск тоски, как это делает последний отблеск огня на закате?

Должна ли она быть смыта дождем, как драгоценная пыльца с убитых горем цветов?

Оставь царственную славу и богатство богатых смерти. Но разве слезы не могут вечно сохранять свежим воспоминание о взгляде, брошенном в момент страсти?

“Отдай это мне на хранение”, - гласила моя песня. “Я никогда не прикасаюсь к королевской славе или богатству богатых, но эти мелочи принадлежат мне навсегда”.

Ты отдаешь себя мне, как цветок, распускающийся ночью, о присутствии которого можно узнать по капающей с него росе, по аромату, распространяемому в темноте, как первые шаги Весны - по почкам, которые утолщают ветки.

Ты разбиваешься о мои мысли, как волны во время прилива, и мое сердце тонет под бурлящими песнями.

Мое сердце знало о твоем приходе, как ночь чувствует приближение рассвета. Облака пылают, и мое небо наполняется великим откровением.

Я должен был уйти, но она по-прежнему молчала. Но по легкому трепету я почувствовал, что ее жаждущие руки скажут: “О нет, еще нет”.

Я часто слышал, как ее умоляющие руки звучали в прикосновении, хотя они и не понимали, что говорят.

Я знал, что эти руки дрожат, хотя, если бы не они, они стали бы гирляндой юности на моей шее.

Их маленькие жесты вспоминаются под покровом тихих часов, как прогульщики, они игриво раскрывают то, что она держала от меня в секрете.

Мои песни подобны пчелам; они летят по воздуху за каким—то ароматным следом — за какой-то памятью - о тебе, чтобы жужжать вокруг твоей застенчивости, стремясь найти ее скрытое хранилище.

Когда свежесть рассвета увядает на солнце, когда в полдень воздух нависает от тяжести, а лес замолкает, мои песни возвращаются домой, их вялые крылья посыпаны золотом.

Я верю, что ты посетил меня в видении еще до того, как мы встретились, словно предвкушение апреля перед тем, как весна расцветет.

Это видение, должно быть, пришло, когда все было пропитано ароматом цветущей сали; когда сумеречное мерцание реки окаймляло ее желтые пески, и неясные звуки летнего дня смешались; да, и разве оно не смеялось и не ускользало от меня во многих безымянных отблесках в другие моменты?

Думаю, я перестану удивляться, если мы когда-нибудь встретимся после нашего следующего рождения, шагая в свете далекого мира.

Тогда я узнаю эти темные глаза как утренние звезды, и все же мне кажется, что они принадлежали какому-то забытому вечернему небу прошлой жизни.

Я буду знать, что магия твоего лица не совсем его собственная, но оно украло страстный свет, который был в моих глазах при какой-то незапамятной встрече, а затем принесло моей любви тайну, происхождение которой теперь забыто.

Положи свою лютню, любовь моя, освободи свои руки, чтобы обнять меня.

Пусть твои прикосновения доведут мое переполненное сердце до предела.

Не сгибай шею и не отворачивай лица, но подари мне поцелуй, который был подобен духам, давно закрытым в бутоне.

Не заглушайте этот момент пустыми словами, но позвольте нашим сердцам затрепетать в порыве тишины, уносящем все мысли к безграничному восторгу.

Ты сделал меня великим своей любовью, хотя я всего лишь один из многих, дрейфующий в общем приливе, качающийся в непостоянной благосклонности мира.

Ты отвел мне место, где поэты всех времен отдают дань уважения, а влюбленные с бессмертными именами приветствуют друг друга сквозь века.

Мужчины торопливо проходят мимо меня на рынке, не замечая, как мое тело стало драгоценным от твоей ласки, как я ношу твой поцелуй внутри, как солнце несет в своем шаре огонь божественного прикосновения и сияет вечно.

Подобно ребенку, который капризничает и отталкивает свои игрушки, мое сердце сегодня качает головой при каждой моей фразе и говорит: “Нет, только не это”.

И все же слова, в муках своей расплывчатости, преследуют мой разум, подобно бродячим облакам, парящим над холмами в ожидании какого-нибудь случайного ветра, который избавит их от дождя.

Но оставь эти тщетные усилия, душа моя, ибо тишина созреет в темноте своей собственной музыкой.

Моя жизнь сегодня подобна монастырю во время покаяния, где источник боится пошевелиться или прошептать.

Сейчас не время, любовь моя, переступать порог; при одной мысли о том, что колокольчики на твоих ножных браслетах звенят по дорожке, садовое эхо стыдится.

Знай, что песни завтрашнего дня уже в зародыше, и если они увидят, что ты проходишь мимо, они постараются разбить свои незрелые сердца.

Откуда у тебя это беспокойство, любовь моя?

Позволь моему сердцу прикоснуться к твоему и поцелуем изгнать боль из твоего молчания.

Ночь подняла из своей глубины этот короткий час, чтобы любовь могла построить новый мир за этими закрытыми дверями, освещенный этой единственной лампой.

Для музыки у нас есть только одна трость, на которой две пары наших губ должны играть по очереди, а для короны — только одна гирлянда, чтобы связать мои волосы после того, как я положу ее тебе на лоб.

Сорвав покрывало со своей груди, я постелю нашу постель на полу; и один поцелуй и один сон восторга наполнят наш маленький безграничный мир.

Все, что у меня было, я отдал тебе, сохранив лишь легчайшую завесу сдержанности.

Она такая тонкая, что ты втайне улыбаешься, глядя на нее, и мне становится стыдно.

Порыв весеннего бриза уносит это прочь, не подозревая, и трепет моего собственного сердца приводит это в движение, как волны поднимают пену.

Любовь моя, не печалься, если я сохраню этот тонкий туман расстояния вокруг себя.

Эта моя хрупкая сдержанность - не просто женская застенчивость, но тонкий стебель, на котором цветок моей самоотдачи склоняется к тебе со сдержанной грацией.

Сегодня я надела этот новый халат, потому что моему телу хочется петь.

Недостаточно того, что я отдан своей любви раз и навсегда, но из этого я должен каждый день делать новые дары; и разве я не буду казаться свежим подношением, облаченным в новую одежду?

Мое сердце, как вечернее небо, питает бесконечную страсть к цветам, и поэтому я меняю свои покрывала, которые теперь имеют цвет прохладной молодой травы, а теперь - цвет зимнего риса.

Сегодня моя мантия окрашена в оттенок дождевой синевы неба. Оно придает моим конечностям цвет безграничности, цвет заморских холмов; и оно несет в своих складках восторг летних облаков, летящих на ветру.

Я думал, что напишу слова любви их собственным цветом; но это лежит глубоко в сердце, и слезы бледны.

Узнал бы ты их, друг, если бы слова были бесцветными?

Я думал, что буду петь слова любви на их собственную мелодию, но это звучит только в моем сердце, а мои глаза молчат.

Узнал бы ты их, друг, если бы не было мелодии?

Ночью песня пришла ко мне, но тебя там не было.

Он нашел слова, которые я искал весь день. Да, в тишине через мгновение после наступления темноты они переросли в музыку, даже когда звезды начали пульсировать светом; но вас там не было. Я надеялся спеть ее тебе утром; но, как я ни старался, хотя музыка звучала, слова не доходили до меня, когда ты был рядом со мной.

Ночь сгущается, и угасающее пламя мерцает в лампе.

Я забыла заметить, когда вечер — подобно деревенской девушке, наполнившей свой кувшин у реки в последний раз за этот день — закрыл дверь ее хижины.

Я разговаривал с тобой, любовь моя, едва осознавая свой голос — скажи мне, имел ли это какой-нибудь смысл? Принесло ли это вам какое-нибудь послание из-за пределов жизни?

Сейчас, с тех пор как мой голос умолк, я чувствую, как ночь наполняется мыслями, которые с благоговением взирают на бездну своей немоты.

Когда мы впервые встретились, мое сердце зазвучало музыкой: “Та, кто вечно далека, всегда рядом с тобой”.

Эта музыка смолкает, потому что я привык верить, что моя любовь только рядом, и забыл, что она еще и далеко-далеко.

Музыка заполняет бесконечность между двумя душами. Это было приглушено туманом наших повседневных привычек.

Застенчивыми летними ночами, когда ветерок доносит из тишины громкий шепот, я сижу в своей постели и оплакиваю великую потерю той, кто рядом со мной. Я спрашиваю себя: “Когда у меня будет еще один шанс прошептать ей слова, в которых звучит ритм вечности?”

Очнись, моя песня, от своей истомы, разорви эту завесу знакомого и лети туда, к моей любимой, в бесконечном удивлении нашей первой встречи!

Влюбленные приходят к тебе, моя королева, и с гордостью кладут свои богатства к твоим ногам; но моя дань состоит из несбывшихся надежд.

Тени прокрались в сердце моего мира, и лучшее во мне потеряло свет.

Пока счастливчики смеются над моей нищетой, я прошу тебя одолжить моим недостаткам свои слезы и таким образом сделать их драгоценными.

Я принес тебе инструмент без голоса.

Я напрягся, чтобы взять ноту, которая звучала слишком высоко в моем сердце, и струна оборвалась.

Пока мастера смеются над лопнувшим шнуром, я прошу вас взять в руки мою лютню и заполнить ее пустоту своими песнями.

Отец вернулся с похорон.

Его семилетний мальчик стоял у окна с широко открытыми глазами и золотым амулетом на шее, полный мыслей, слишком сложных для его возраста.

Отец взял его на руки, и мальчик спросил его: “Где мама?”

“На небесах”, - ответил его отец, указывая на небо.

Ночью отец застонал во сне, измученный горем.

У двери в спальню тускло горела лампа, а на стене ящерица гонялась за мотыльками.

Мальчик проснулся, ощупал руками пустоту в постели и прокрался на открытую террасу.

Мальчик поднял глаза к небу и долго молча смотрел на него. Его сбитый с толку разум посылал в ночь вопрос: “Где рай?”

Ответа не последовало, и звезды казались жгучими слезами этой невежественной тьмы.

Она ушла, когда ночь уже клонилась к закату.

Мой разум пытался утешить меня, говоря: “Все суета”.

Я разозлился и сказал: “Это нераспечатанное письмо с ее именем на нем и этот веер из пальмовых листьев, окаймленный красным шелком, сделанный ее собственными руками, разве они ненастоящие?”

Прошел день, и мой друг пришел и сказал мне: “Все хорошее истинно и никогда не может исчезнуть”.

“Откуда ты знаешь?” нетерпеливо спросил я. “Разве это тело, которое теперь потеряно для мира, не было хорошим?”

Как капризный ребенок, причиняющий боль собственной матери, я пытался разрушить все убежища, которые когда-либо были у меня внутри и вокруг меня, и кричал: “Этот мир коварен”.

Внезапно я услышал голос, говоривший: "Неблагодарный!”

Я выглянул в окно, и мне показалось, что из усыпанной звездами ночи донесся упрек: "Ты изливаешь в пустоту моего отсутствия свою веру в истину, что я пришел!”

Река серая, а воздух напоен ветром с песком.

Мрачным тревожным утром, когда птицы замолкают, а их гнезда трясутся от порывов ветра, я сижу один и спрашиваю себя: “Где она?”

Пролетели дни, когда мы сидели слишком близко друг к другу; мы смеялись и шутили, и благоговейный трепет перед величием любви не находил слов при наших встречах.

Я вел себя скромно, а она каждое мгновение тратила время на пустые разговоры.

Сегодня я тщетно желаю, чтобы она была рядом со мной, во мраке надвигающейся бури, чтобы посидеть в душевном одиночестве.

Имя, которым она называла меня, подобно цветущему жасмину, покрывало все семнадцать лет нашей любви. К его звукам примешивался трепет света, пробивающегося сквозь листву, аромат травы дождливой ночью и печальная тишина последнего часа многих праздных дней.

Не только Божий промысел был тем, кто отзывался на это имя; она снова создала его для себя за те семнадцать быстрых лет.

За этим последовали другие годы, но их бродячие дни, больше не связанные с именем, произнесенным ее голосом, сбились с пути и рассеялись.

Они спрашивают меня: “Кто должен свернуть нас?”

Я не нахожу ответа и сижу молча, а они кричат мне, расходясь: “Мы ищем пастушку!”

Кого им следует искать?

Этого они не знают. И подобно покинутым вечерним облакам, они плывут в непроходимой тьме, затерянные и забытые.

Я чувствую, что твои короткие дни любви не остались позади за те скудные годы твоей жизни.

Я хочу знать, в каком месте, подальше от медленно оседающей пыли, вы храните их сейчас. Я нахожу в своем одиночестве какую-нибудь песню твоего вечера, которая умерла, но оставила бессмертное эхо; и вздохи твоих неудовлетворенных часов я нахожу уютными в теплой тишине осеннего полудня.

Твои желания приходят из улья прошлого, чтобы преследовать мое сердце, и я сижу неподвижно, прислушиваясь к их крыльям.

Вы искупались в темном море. Ты снова облачена в одеяние невесты, и через арку смерти ты возвращаешься, чтобы повторить нашу свадьбу в душе.

Ни в лютню, ни в барабан не бьют, толпа не собралась, на ворота не повесили венок.

Твои невысказанные слова встречаются с моими в ритуале, не освещенном лампами.

Я шел по заросшей травой тропинке, как вдруг услышал чей-то голос сзади: “Посмотрим, узнаешь ли ты меня?”

Я обернулся, посмотрел на нее и сказал: “Я не могу вспомнить ваше имя”.

Она сказала: “Я - та первая великая Печаль, которую ты встретил, когда был молод”.

Ее глаза были похожи на утро, роса которого еще не осела в воздухе.

Некоторое время я стояла молча, пока не спросила: “Ты сбросила с себя всю тяжесть своих слез?”

Она улыбнулась и ничего не сказала. Я почувствовал, что ее слезы успели научиться языку улыбок.

- Однажды ты сказал, - прошептала она, - что будешь вечно лелеять свое горе.

Я покраснел и сказал: “Да, но прошли годы, и я забыл”.

Затем я взял ее за руку и сказал: “Но ты изменилась”.

“То, что когда-то было печалью, теперь стало миром”, - сказала она.

Наша жизнь плывет по необъятному морю, волны которого гоняются друг за другом в вечной игре в прятки.

Это беспокойное море перемен, кормящее свои пенящиеся стаи, чтобы терять их снова и снова, бьющее себя в ладоши о спокойствие неба.

Любовь моя, в центре этого кружащегося боевого танца света и тьмы, твой зеленый остров, где солнце целует робкую лесную тень, а тишину оглашает пение птиц.

АМА И ВИНАЯКА

Ночь на поле боя: АМА встречает своего отца ВИНАЯКУ.

AMA

Отец!

ВИНАЯКА

Бесстыдная распутница, ты называешь меня “Отцом”! ты, которая не испугалась

Муж-мусульманин!

AMA

Хотя ты предательски убил моего мужа, все же ты мой отец; и я сдерживаю вдовьи слезы, чтобы они не навлекли на тебя Божье проклятие. Поскольку мы встретились на этом поле битвы после долгих лет разлуки, позвольте мне поклониться вам в ноги и попрощаться в последний раз!

ВИНАЯКА

Куда ты пойдешь, Ама? Дерево, на котором ты свила свое нечестивое гнездо, срублено. Где ты найдешь убежище?

AMA

У меня есть мой сын.

ВИНАЯКА

Оставь его! Никогда не оглядывайся с любовью на последствия греха, искупленного кровью! Подумай, куда идти.

AMA

Открытые врата Смерти шире, чем отцовская любовь!

ВИНАЯКА

Смерть действительно поглощает грехи, как море поглощает речную грязь. Но ты не умрешь ни сегодня, ни здесь. Ищите какое-нибудь уединенное святилище святого Шивы вдали от опозоренных родственников и всех соседей; совершайте омовение три раза в день в священном Ганге и, повторяя имя Бога, слушайте последний звон вечернего богослужения, чтобы Смерть могла с нежностью взглянуть на вас, как отец на своего спящего ребенка, глаза которого все еще мокры от слез. Позвольте ему нежно унести вас в свое собственное великое безмолвие, как Ганг несет по своему течению опавший цветок, смывая все пятна, чтобы принести его в жертву морю.

AMA

Но мой сын...

ВИНАЯКА

Еще раз прошу вас не говорить о нем. Отдай себя еще раз в отцовские объятия, дитя мое, как младенец, только что появившийся из чрева Забвения, твоей второй матери.

AMA

Для меня мир стал тенью. Я слышу Твои слова, но не могу принять близко к сердцу. Оставь меня, отец, оставь меня в покое! Не пытайся связать меня своей любовью, ибо ее путы обагрены кровью моего мужа.

ВИНАЯКА

Увы! ни один цветок никогда не возвращается на родительскую ветку, с которой он упал. Как ты можешь называть мужем того, кто насильно увел тебя от Дживаджи, с которым ты была свято обручена? Я никогда не забуду ту ночь! В свадебном зале мы сидели, с тревогой ожидая жениха, ибо благоприятный час приближался. Затем вдалеке показались отблески факелов, и в воздухе поплыли свадебные мелодии. Мы кричали от радости: женщины дули в свои раковины. Процессия паланкинов въехала во двор, но пока мы спрашивали: “Где Дживаджи?” вооруженные люди выскочили из носилок, как буря, и унесли вас, прежде чем мы поняли, что произошло. Вскоре после этого Дживаджи пришел сообщить нам, что его подстерег и захватил в плен мусульманский дворянин из Виджапура. В ту ночь мы с Дживаджи прикоснулись к брачному огню и поклялись кровавой смертью этому злодею. После долгого ожидания сегодня ночью мы были освобождены от нашего торжественного обещания; и дух Дживаджи, который потерял свою жизнь в этой битве, по закону требует тебя в жены.

AMA

Отец, возможно, я опозорила обряды твоего дома, но моя честь незапятнанна; я любила того, кому родила сына. Я помню ту ночь, когда я получил два секретных послания, одно от тебя, другое от моей матери; в твоем говорилось: “Я посылаю тебе нож; убей его!”, в мамином: “Я посылаю тебе яд; покончи с собой!” Если бы нечестивая сила обесчестила меня, твоему двойному приказу подчинились бы. Но мое тело было отдано только после того, как любовь дала мне — любовь тем более великую, тем более чистую, что она преодолела наследственное отвращение нашей крови к мусульманам.

Входит РАМА, мать АМЫ

AMA

Мать моя, я не надеялся увидеть тебя снова. Позволь мне поднять пыль с твоих ног.

РАМА

Не прикасайся ко мне нечистыми руками!

AMA

Я так же чист, как и ты.

РАМА

Кому вы отдали свою честь?

AMA

Моему мужу.

РАМА

Муж? Мусульманин, муж женщины-браминки?

AMA

Я не заслуживаю презрения: я с гордостью могу сказать, что никогда не презирала своего мужа, хотя он и мусульманин. Если Рай вознаградит вашу преданность мужу, то такой же Рай ждет и вашу дочь, которая была такой же верной женой.

РАМА

Ты действительно настоящая жена?

AMA

ДА.

РАМА

Ты знаешь, как умереть, не дрогнув?

AMA

Я знаю.

РАМА

Тогда пусть для вас разожгут погребальный костер! Смотрите, там лежит тело вашего мужа.

AMA

Дживаджи?

РАМА

Да, Дживаджи. Он был твоим мужем по верному обету. Сбитый с толку огонь брачного Бога разгорелся в голодный огонь смерти, и прерванная свадьба должна быть завершена сейчас.

ВИНАЯКА

Не слушай, дитя мое. Возвращайся к своему сыну, в свое собственное гнездо, омраченное печалью. Мой долг был выполнен до самого жестокого конца, и теперь тебе ничего не остается делать. —Жена, твое горе бесплодно. Если бы ветка, которую насильно сорвали с нашего дерева, была мертвой, я бы предал ее огню. Но она пустила живые корни в новую почву и приносит цветы и плоды. Позволь ей без сожаления подчиняться законам тех, кого она любила. Пойдем, жена, пришло время нам разорвать все мирские связи и провести остаток наших жизней в уединении какого-нибудь мирного паломнического святилища.

РАМА

Я готов, но сначала должен втоптать в пыль каждый росток греха и стыда, который пророс на почве нашей жизни. Позор дочери пятнает честь ее матери. Этот черный позор подпитает пылающий огонь сегодня ночью и воздвигнет памятник истинной жене над прахом моей дочери.

AMA

Мать, если силой ты соединишь меня в смерти с тем, кто не был моим мужем, тогда ты навлечешь на себя проклятие за осквернение святилища Вечного Владыки Смерти.

РАМА

Солдаты, разожгите огонь; окружите женщину!

AMA

Отец!

ВИНАЯКА

Не бойся. Увы, дитя мое, что тебе когда-нибудь придется звать своего отца, чтобы он спас тебя из рук твоей матери!

AMA

Отец!

ВИНАЯКА

Приди ко мне, мое дорогое дитя! Эти созданные человеком законы - чистая суета, они разбиваются, как брызги, о скалу небесных установлений. Приведи ко мне своего сына, и мы будем жить вместе, дочь моя. Отцовская любовь, как Божий дождь, не осуждает, но изливается из изобильного источника.

РАМА

Куда бы вы пошли? Поворачивайте назад!—Солдаты, будьте тверды в своей верности вашему мастеру Дживаджи! исполни свой последний священный долг перед ним!

AMA

Отец!

ВИНАЯКА

Освободите ее, солдаты! Она моя дочь.

СОЛДАТЫ

Она вдова нашего хозяина.

ВИНАЯКА

Ее муж, хотя и был мусульманином, был непоколебим в своей вере.

РАМА

Солдаты, держите этого старика под контролем!

AMA

Я бросаю вызов тебе, мать!—Вам, солдатам, я бросаю вызов! — ибо через смерть и любовь я добиваюсь свободы.

Художник продавал картины на ярмарке; сопровождаемый слугами, прошел сын священника, который в юности обманул отца этого художника, так что тот умер от разрыва сердца.

Мальчик задержался перед картинами и выбрал одну для себя. Художник набросил на нее тряпку и сказал, что продавать ее не будет.

После этого мальчик тосковал с больным сердцем, пока не пришел его отец и не предложил большую цену. Но художник оставил картину непроданной на стене своего магазина и мрачно сидел перед ней, говоря себе: “Это моя месть”.

Единственная форма поклонения этого художника заключалась в том, чтобы каждое утро рисовать изображение своего бога.

И теперь он чувствовал, что эти картины с каждым днем все больше отличаются от тех, которые он рисовал раньше.

Это беспокоило его, и он тщетно искал объяснения, пока однажды в ужасе не оторвался от работы: глаза бога, которого он только что нарисовал, были глазами священника, как и губы.

Он разорвал фотографию, крича: “Моя месть вернулась на мою голову!”

Генерал предстал перед молчаливым и разгневанным королем и, приветствуя его, сказал: “Деревня наказана, мужчины обращены в прах, а женщины прячутся в своих неосвещенных домах, боясь громко заплакать”.

Первосвященник встал, благословил царя и воскликнул: “Милость Божья всегда на тебе”.

Услышав это, Клоун расхохотался и поразил суд.

Король нахмурился еще больше.

“Честь трона, - сказал министр, - поддерживается доблестью короля и благословением всемогущего Бога”.

Громче всех расхохотался Шут, а Король проворчал: "Неподобающее веселье!”

“Бог излил много благословений на твою голову, - сказал клоун. - Единственное, чем он наградил меня, был дар смеха”.

“Этот подарок будет стоить тебе жизни”, - сказал король, сжимая меч правой рукой.

И все же Клоун встал и хохотал до тех пор, пока не перестал смеяться.

Тень страха упала на Придворных, ибо они услышали этот смех, эхом отдающийся в глубине Божьего безмолвия.

МОЛИТВА МАТЕРИ

Принц Дурьйодхана, сын слепого царя кауравов Дхритараштры и царицы Гандхари, играл со своими двоюродными братьями, царями пандавов, за их королевство и выиграл его обманом.

ДХРИТАРАШТРА

Ты достиг своего конца.

ДУРЬЙОДХАНА

Мой успех!

ДХРИТАРАШТРА

Ты счастлив?

ДУРЬЙОДХАНА

Я побеждаю.

ДХРИТАРАШТРА

Я спрашиваю тебя еще раз, какое счастье тебе в завоевании неразделенного королевства?

ДУРЬЙОДХАНА

Сир, кшатрий жаждет не счастья, а победы, этого огненного вина, выжатого из кипящей ревности. Несчастно счастливы мы были, как те бесславные пятна, что лениво лежат на груди луны, когда жили в мире под дружеским господством наших кузенов. Затем эти Пандавы выдоили из мира его богатства и позволили нам разделить их в братской терпимости. Теперь, когда они признали свое поражение и ожидают изгнания, я больше не счастлив, а ликую.

ДХРИТАРАШТРА

Негодяй, ты забываешь, что у пандавов и кауравов одни и те же предки.

ДУРЬЙОДХАНА

Мне было трудно забыть это, и поэтому наше неравенство терзало мое сердце. В полночь луна никогда не ревнует к полуденному солнцу. Но борьба за то, чтобы делить один горизонт между двумя сферами, не может длиться вечно. Слава богу, эта борьба окончена, и мы наконец-то обрели уединение во славе.

ДХРИТАРАШТРА

Подлая ревность!

ДУРЬЙОДХАНА

Ревность никогда не бывает подлой — она составляет суть величия. Трава может расти в многолюдных дружеских местах, но не гигантские деревья. Звезды живут скоплениями, но солнце и луна одиноки в своем великолепии. Бледная луна Пандавов садится за лесные тени, оставляя радоваться только что взошедшее солнце кауравов.

ДХРИТАРАШТРА

Но правые потерпели поражение.

ДУРЬЙОДХАНА

Право для правителей - это не то, что правильно в глазах народа. Люди процветают благодаря товариществу, но для короля равные - враги. Впереди - препятствия, сзади - ужасы. В королевском государстве нет места братьям или друзьям; его единственная прочная основа - завоевания.

ДХРИТАРАШТРА

Я отказываюсь называть завоеванием то, что было выиграно мошенничеством в азартных играх.

ДУРЬЙОДХАНА

Человек не постыдится, отказавшись на равных сразиться с тигром зубами и когтями. Наше оружие предназначено для успеха, а не для самоубийства. Отец, я горжусь результатом и презираю сожаления о средствах.

ДХРИТАРАШТРА

Но справедливость...

ДУРЬЙОДХАНА

Только дураки мечтают о справедливости — успех еще не достигнут ими: но рожденные править полагаются на силу, безжалостную и не обремененную угрызениями совести.

ДХРИТАРАШТРА

Ваш успех обрушит на вас громкий и гневный поток критики.

ДУРЬЙОДХАНА

Людям потребуется поразительно мало времени, чтобы узнать, что Дурьйодхана - царь и обладает властью сокрушить клевету.

ДХРИТАРАШТРА

Клевета умирает от усталости, танцующей на кончиках языков. Не загоняйте ее в сердце, чтобы набраться сил.

ДУРЬЙОДХАНА

Невысказанная клевета не задевает достоинства короля. Меня не волнует, если нам отказывают в любви, но дерзость мы не потерпим. Любовь зависит от воли дающего, и беднейшие из бедных могут позволить себе такую щедрость. Пусть они растрачивают ее на своих любимых кошек, ручных собак и наших добрых кузенов Пандавов. Я никогда не буду им завидовать. Страх - это дань, которую я требую за свой королевский трон. Отец, ты слишком снисходительно прислушивался к тем, кто клеветал на твоих сыновей; но если ты все еще намерен позволять этим твоим благочестивым друзьям упиваться громкими разоблачениями за счет твоих детей, давай обменяем наше королевство на изгнание наших двоюродных братьев и отправимся в пустыню, где, к счастью, друзья никогда не стоят дешево!

ДХРИТАРАШТРА

Если бы благочестивые предостережения моих друзей уменьшили мою любовь к моим сыновьям, тогда мы могли бы быть спасены. Но я погрузил свои руки в трясину вашего позора и утратил чувство доброты. Ради тебя я безрассудно подожгла древний лес нашего королевского рода — так страшна моя любовь. Прижавшись грудь к груди, мы, подобно двойному метеору, слепо несемся к гибели. Поэтому не сомневайся в моей любви; не ослабляй своих объятий, пока не достигнешь грани уничтожения. Бейте в свои победные барабаны, поднимайте свое триумфальное знамя. В этом безумном буйстве ликующего зла братья и друзья будут расходиться до тех пор, пока не останется ничего, кроме обреченного отца, обреченного сына и Божьего проклятия.

Входит Дежурный

Ваше величество, королева Гандхари просит аудиенции.

ДХРИТАРАШТРА

Я жду ее.

ДУРЬЙОДХАНА

Позвольте мне откланяться. [Уходит.

ДХРИТАРАШТРА

Беги! Ибо ты не можешь выносить огня присутствия своей матери.

Входит ЦАРИЦА ГАНДХАРИ, мать ДУРЬЙОДХАНЫ

ГАНДХАРИ

У твоих ног я молю о милости.

ДХРИТАРАШТРА

Говори, твое желание исполнено.

ГАНДХАРИ

Пришло время отречься от него.

ДХРИТАРАШТРА

Кого, моя королева?

ГАНДХАРИ

Дурьйодхана!

ДХРИТАРАШТРА

Наш собственный сын, Дурьйодхана?

ГАНДХАРИ

Да!

ДХРИТАРАШТРА

Это ужасное благо для тебя, его матери, которого ты жаждешь!

ГАНДХАРИ

Отцы кауравов, которые находятся в Раю, присоединяются ко мне в мольбах к вам.

ДХРИТАРАШТРА

Божественный Судья накажет того, кто нарушил Его законы. Но я его отец.

ГАНДХАРИ

Разве я не его мать? Разве я не носила его под своим бьющимся сердцем? ДА,

Я прошу тебя отречься от Дурьйодханы неправедного.

ДХРИТАРАШТРА

Что нам останется после этого?

ГАНДХАРИ

Божье благословение.

ДХРИТАРАШТРА

И что это нам даст?

ГАНДХАРИ

Новые несчастья. Радость в присутствии нашего сына, гордость за новое королевство и стыд от осознания того, что и то, и другое приобретено за счет совершенного зла или попустительства, подобно шипам, протянутым двумя путями, будут терзать нашу грудь. Пандавы слишком горды, чтобы когда-либо принять обратно от нас земли, от которых они отказались; поэтому будет только справедливо, если мы навлечем на свои головы какое-нибудь великое горе, чтобы лишить эту незаслуженную награду ее жала.

ДХРИТАРАШТРА

Королева, ты причиняешь новую боль и без того разорванному сердцу.

ГАНДХАРИ

Сир, наказание, назначенное нашему сыну, будет скорее нашим, чем его. Судья, черствый к боли, которую он причиняет, теряет право судить. И если ты пощадишь своего сына, чтобы избавить себя от страданий, тогда все преступники, когда—либо наказанные твоими руками, будут взывать перед Божьим престолом об отмщении, - разве они не были такими же, как их отцы?

ДХРИТАРАШТРА

Прошу тебя, королева, хватит об этом. Наш сын оставлен Богом: вот почему я не могу отказаться от него. Спасти его больше не в моей власти, и поэтому мое утешение - разделить его вину и идти по пути разрушения, его единственного спутника. Что сделано, то сделано; пусть последует то, что должно последовать! [Уходит.

ГАНДХАРИ

Будь спокоен, сердце мое, и терпеливо ожидай Божьего суда. Проходит ночь забвения, приближается утро расплаты, Я слышу громоподобный рев ее колесницы. Женщина, склони голову в прах! и в качестве жертвы брось свое сердце под эти колеса! Тьма окутает небо, земля задрожит, вопли разорвут воздух, и тогда наступит безмолвный и жестокий конец — этот ужасный покой, это великое забвение и ужасное угасание ненависти — высшее избавление, поднимающееся из огня смерти.

Яростно они разрывают на куски ковер, сотканный веками молитв о приеме лучшей надежды мира.

Великие приготовления к любви превратились в груду обломков, и на разрушенном алтаре нет ничего, что напоминало бы обезумевшей толпе о том, что их бог должен был прийти. В порыве страсти они, кажется, дотла сожгли свое будущее, а вместе с ним и сезон своего цветения.

Воздух наполняется криком: “Победа Зверю!” Дети выглядят изможденными и постаревшими; они шепчут друг другу, что время вращается, но никогда не движется вперед, что нас побуждают бежать, но нам не до чего дотянуться, что творение подобно ощупыванию слепого.

Я сказал себе: “Прекрати свое пение. Песня для того, кто грядет, борьба без конца - за то, что есть”.

Дорога, которая всегда лежит вдоль, как человек, приложивший ухо к земле, прислушиваясь к шагам, сегодня не улавливает ни намека на приближающегося гостя, ни малейшего намека на дом в ее дальнем конце.

Моя лютня сказала: “Втопчи меня в пыль”.

Я посмотрел на пыль у обочины. Среди колючек был крошечный цветок.

И я воскликнул: “Надежда мира еще не умерла!”

Небо склонилось над горизонтом, чтобы что-то прошептать земле, и тишина ожидания наполнила воздух. Я видел, как пальмовые листья хлопают в ладоши в такт неслышимой музыке, а луна обменивается взглядами со сверкающей тишиной озера.

Дорога сказала мне: “Ничего не бойся!”, а моя лютня сказала: “Одолжи мне свои песни!”

ПЕРЕВОДЫ

ПЕСНИ БАУЛА[1]

[Примечание 1: Баулы - секта религиозных нищенствующих в Бенгалии, неграмотных и нетрадиционных, чьи песни любят и поют люди. Буквальное значение слова “Баул" “ "сумасшедший".]

Это страстное желание встретиться в игре любви, мой Возлюбленный, принадлежит не только мне, но и тебе.

Твои губы могут улыбаться, твоя флейта издавать музыку только благодаря наслаждению моей любовью; поэтому ты назойлив, как и я.

Я сижу здесь, на дороге; не проси меня идти дальше.

Если твоя любовь может быть полной без моей, позволь мне отказаться от поисков тебя.

Я отказываюсь просить о встрече с тобой, если ты не чувствуешь моей потребности.

Я ослепла от рыночной пыли и яркого полуденного света, и поэтому жду в надежде, что твое сердце, возлюбленный моего сердца, пошлет тебя найти меня.

Твое дыхание изливает на меня живые ноты радости и печали.

Утром и вечером, летом и в дождливую погоду, я создан для музыки.

Если я полностью уйду в какой-нибудь полет песни, я не буду горевать, эта мелодия мне так дорога.

Мое сердце - флейта, на которой он играл. Если когда-нибудь оно попадет в другие руки, пусть он выбросит его.

Флейта моего возлюбленного дорога ему, поэтому, если сегодня в нее проникло чужое дыхание и зазвучали странные ноты, пусть он разобьет ее на куски и посыплет ими пыль.

В любви целью является не боль и не удовольствие, а только любовь.

В то время как свободная любовь связывает, разделение разрушает ее, ибо любовь - это то, что объединяет.

Любовь зажигается от любви, как огонь от огня, но откуда взялось первое пламя?

В вашем существе оно подскакивает под ударами боли.

Затем, когда скрытый огонь разгорается, вход и выход становятся единым целым, и все барьеры рассыпаются в прах.

Позволь боли яростно пылать, вырвись из сердца и разгони тьму, тебе нужно бояться?

Поэт говорит: “Кто может купить любовь, не заплатив ее цену? Когда ты не можешь отдать себя, ты делаешь весь мир скупым”.

Глаза видят только пыль и землю, но чувствуют сердцем и познают чистую радость.

Прелести расцветают со всех сторон, в любой форме, но где нить вашего сердца, чтобы сплести из них венок?

Флейта моего хозяина звучит во всем, выводя меня из моего жилища, где бы оно ни находилось, и пока я слушаю, я знаю, что каждый мой шаг происходит в доме моего хозяина.

Ибо он - море, он - река, ведущая к морю, и он - место высадки.

Странные привычки у моего гостя.

Он приходит иногда, когда я не готова, но как я могу отказать ему?

Я всю ночь бодрствую с зажженной лампой; он не выходит; когда свет гаснет и в комнате никого нет, он приходит и занимает свое место, и могу ли я заставить его ждать?

Я смеюсь и веселюсь с друзьями, а потом вдруг встрепенулся, о чудо! он проходит мимо меня в печали, и я знаю, что мое веселье было напрасным.

Я часто видела улыбку в его глазах, когда мое сердце болело, и тогда я понимала, что моя печаль ненастоящая.

И все же я никогда не жалуюсь, когда не понимаю его.

Я - лодка, ты - море, а также лодочник.

Хотя ты никогда не доберешься до берега, хотя ты позволишь мне утонуть, почему я должен быть глупым и бояться?

Является ли достижение берега большей наградой, чем потерять себя вместе с тобой?

Если вы, как говорится, всего лишь гавань, то что же такое море?

Пусть оно вздымается и подбрасывает меня на своих волнах, я буду доволен.

Я живу в тебе, каким бы ты ни был. Спаси меня или убей, как пожелаешь, только никогда не оставляй меня в чужих руках.

Расступись, о бутон, расступись, раскрой свое сердце и расступись.

Тобой овладел дух раскрытия, можешь ли ты еще оставаться бутоном?

III

Приди, Весна, безрассудный любитель земли, заставь сердце леса учащенно биться в ожидании слов!

Приходите в порывах беспокойства, когда распускаются цветы и распускаются новые листья!

Прорывайся, подобно восстанию света, сквозь ночное бдение, сквозь темную немоту озера, сквозь подземелье под пылью, провозглашая свободу скованным семенам!

Подобно смеху молнии, подобно крику бури, ворвись в гущу шумного города; освободи подавленное слово и бессознательное усилие, укрепи нашу слабеющую борьбу и победи смерть!

Я часто смотрел на эту картину в марте, когда цветет горчица, — эта ленивая линия воды и серый песок за ней, неровная тропинка вдоль берега реки, несущая товарищество поля в сердце деревни.

Я пытался передать рифмой праздный свист ветра, удары весел проплывающей лодки.

Я мысленно удивлялся, как просто он предстает передо мной, этот огромный мир: с какой нежной и знакомой легкостью он наполняет мое сердце, эта встреча с Вечным Незнакомцем.

Паром курсирует между двумя деревнями, расположенными друг напротив друга через узкий ручей.

Вода не широка и не глубока — просто обрыв на тропинке, который усиливает маленькие приключения повседневной жизни, как обрыв в словах песни, по которой радостно струится мелодия.

В то время как башни богатства возносятся ввысь и рушатся, эти деревни разговаривают друг с другом через болтливый ручей, и паром курсирует между ними век за веком, от посева до сбора урожая.

Вечером, после того как они пригнали свой скот домой, они садятся на траву перед своими хижинами, чтобы знать, что ты среди них невидимый, и повторять в своих песнях имя, которое они с любовью дали тебе.

В то время как королевские короны сияют и исчезают, как падающие звезды, вокруг деревенских хижин твое имя звучит в тихой ночи из простых сердец твоих возлюбленных, чьи имена не записаны.

В мире Младенца деревья качают ему своими листьями, бормоча стихи на древнем языке, который возник еще до эпохи смысла, а луна притворяется его ровесницей — одиноким младенцем ночи.

В мире старины цветы послушно краснеют, услышав вымысел сказочных легенд, а сломанные куклы признаются, что они сделаны из глины.

Мир мой, когда я была ребенком, ты был маленькой соседкой, любящей робкой незнакомкой.

Потом ты осмелела и заговорила со мной через забор, предлагая игрушки, цветы и ракушки.

Затем ты отвлек меня от работы, ты заманил меня в страну сумерек или заросший сорняками уголок какого-нибудь сада в полуденном одиночестве.

Наконец ты рассказал мне истории об ушедших временах, с которыми настоящее всегда жаждет встретиться, чтобы освободиться из своей тюрьмы в настоящий момент.

Как часто, великая Земля, я чувствовал, как мое существо жаждет пролететь над тобой, разделяя счастье каждой зеленой травинки, которая поднимает свое сигнальное знамя в ответ на манящую синеву неба!

Я чувствую себя так, словно принадлежал тебе задолго до своего рождения. Вот почему в те дни, когда осенний свет мерцает на сочных рисовых колосьях, мне кажется, что я вспоминаю прошлое, когда мои мысли были повсюду, и даже слышу голоса товарищей по играм, эхом доносящиеся из далекого и глубоко скрытого прошлого.

Когда вечером скот возвращается в свои загоны, поднимая пыль с луговых дорожек, когда луна поднимается выше дыма, поднимающегося над деревенскими хижинами, мне становится грустно из-за какой-то великой разлуки, случившейся в первое утро существования.

Мой разум все еще гудел от забот напряженного дня; я продолжал сидеть, не замечая, как сумерки переходят в темноту. Внезапно свет пробился сквозь мрак и коснулся меня, как пальцем.

Я поднял голову и встретился взглядом с полной луной, широко раскрытым от удивления, как у ребенка. Он надолго задержал мой взгляд, и мне показалось, что в мое окно тайком подбросили любовное письмо. И с тех пор мое сердце разрывается от желания написать в ответ что—нибудь благоухающее, как невидимые ночные цветы, - великое, как ее заявление, изложенное в безымянных звездах.

Облака сгущаются до такой степени, что утренний свет кажется грязной бахромой на фоне дождливой ночи.

Маленькая девочка стоит у своего окна, неподвижная, как радуга у ворот утихшей бури.

Она моя соседка и пришла на землю, как мятежный смех какого-то бога. Ее мать в гневе называет ее неисправимой; отец улыбается и называет ее сумасшедшей.

Она подобна стремительному водопаду, перескакивающему через валуны, подобна самой верхней бамбуковой ветке, шелестящей на беспокойном ветру.

Она стоит у окна и смотрит в небо.

Приходит ее сестра и говорит: “Мама зовет тебя”. Она качает головой.

Подходит ее младший брат со своей игрушечной лодкой и пытается утащить ее поиграть; она вырывает у него свою руку. Мальчик настаивает, и она хлопает его по спине.

Первым великим голосом был голос ветра и воды в начале сотворения земли.

Этот древний крик природы — ее немой зов к нерожденной жизни — достиг сердца этого ребенка и выводит его в одиночестве за ограду нашего времени: и вот она стоит, одержимая вечностью!

Зимородок неподвижно сидит на носу пустой лодки, в то время как на мелководье ручья буйвол лежит в безмятежном блаженстве, полузакрыв глаза и наслаждаясь роскошью прохладного ила.

Не обращая внимания на лай деревенской дворняжки, корова пасется на берегу, за ней скачет группа саликов, охотящихся на мотыльков.

Я сижу в тамариндовой роще, где собираются крики бессловесной жизни — мычание скота, щебетание воробьев, пронзительный крик воздушного змея над головой, стрекот сверчков и плеск рыбы в воде.

Я заглядываю в первобытные ясли жизни, где мать-Земля трепещет от первого живого птенца у своей груди.

В сонной деревне полдень все еще был похож на солнечную полночь, когда мои каникулы подошли к концу.

Моя четырехлетняя девочка все утро ходила за мной из комнаты в комнату, наблюдая за моими приготовлениями в гробовом молчании, пока, уставшая, не присела у дверного косяка, странно притихшая, бормоча себе под нос: “Отец не должен уходить!”

Это было время приема пищи, когда сон одолевал ее ежедневно, но мать забыла о ней, и девочка была слишком несчастна, чтобы жаловаться.

Наконец, когда я протянул к ней руки, чтобы попрощаться, она не пошевелилась, но, печально посмотрев на меня, сказала: “Отец, ты не должен уходить!”

И меня до слез забавляла мысль о том, как этот маленький ребенок осмелился бороться с гигантским миром необходимости, не имея иного выхода, кроме этих нескольких слов: “Отец, ты не должен уходить!”

Отправляйся в отпуск, мой мальчик; здесь есть голубое небо и голое поле, амбар и разрушенный храм под древним тамариндом.

Мой отпуск должен пройти через твой, обретая свет в танце твоих глаз, музыку в твоих шумных криках.

Тебе осень приносит настоящую праздничную свободу: мне она приносит невозможность работать; ибо о чудо! ты врываешься в мою комнату.

Да, мой отпуск - это бесконечная свобода для любви беспокоить меня.

Вечером моя маленькая дочь услышала крик своих товарищей под окном.

Она робко спустилась по темной лестнице, держа в руке лампу, прикрывая ее вуалью.

Я сидел на своей террасе звездной мартовской ночью, когда вдруг услышал крик и побежал посмотреть.

Ее лампа погасла на темной винтовой лестнице. Я спросил: “Дитя мое, почему ты плакала?”

Снизу она в отчаянии ответила: “Отец, я потеряла себя!”

Когда я вернулась на террасу под звездным мартовским вечером, я посмотрела на небо, и мне показалось, что там гуляет ребенок, пряча за вуалью множество ламп.

Если их свет гас, она внезапно останавливалась, и с небес на небеса несся крик: “Отец, я потеряла себя!”

Вечер застыл в растерянности среди уличных фонарей, его золото потускнело от городской пыли.

Женщина, ярко разодетая и раскрашенная, перегнулась через перила своего балкона, словно живой огонь, поджидающий своих мотыльков.

Внезапно на дороге образовался водоворот вокруг уличного мальчишки, раздавленного колесами экипажа, и женщина на балконе упала на пол, крича в агонии, пораженная горем великой Матери в белых одеждах, восседающей во внутреннем святилище мира.

Я помню сцену на бесплодной пустоши — девушка сидела одна на траве перед цыганским табором, заплетая волосы в полуденной тени.

Ее маленькая собачка прыгала и лаяла на ее занятые руки, как будто ее работа не имела никакого значения.

Напрасно она упрекала его, называя “вредителем”, говоря, что устала от его вечной глупости.

Она укоризненно щелкнула его по носу указательным пальцем, что, казалось, только еще больше обрадовало его.

Несколько мгновений она выглядела угрожающе серьезной, чтобы предупредить его о неминуемой гибели; а затем, распустив волосы, быстро схватила их в охапку, рассмеялась и прижала к сердцу.

Он высокий и худощавый, иссохший до костей из-за продолжительной лихорадки, как мертвое дерево, неспособное вытянуть ни капли сока откуда бы то ни было.

В отчаянии мать выносит его, как ребенка, на солнце, где он сидит на обочине дороги в укорачивающихся утренних тенях.

Мир проходит мимо — женщина, идущая за водой, пастушок, выводящий скот на пастбище, груженая тележка на далекий рынок, - и мать надеется, что хоть малейшее движение жизни может нарушить ужасное оцепенение ее умирающего сына.

Если бы оборванный деревенский житель, бредущий домой с рынка, мог внезапно оказаться на вершине далекой эпохи, люди бросили бы свою работу, закричали и побежали бы к нему в восторге.

Ибо они больше не низводили мужчину до уровня крестьянина, но находили его полным тайны и духа своего времени.

Даже его бедность и боль стали бы сильнее, освободившись от мелкого оскорбления настоящего, и жалкие вещи в его корзинке приобрели бы трогательное достоинство.

Утром он вышел прогуляться по дороге, затененной вереницей деодаров, которые обвивали холм, словно назойливая любовь.

В их деревенском доме он держал первое письмо от своей новобрачной жены, умолявшей его приехать к ней, и приехать поскорее.

Прикосновение отсутствующей руки преследовало его, пока он шел, и воздух, казалось, подхватывал крик письма: “Любовь моя, любовь моя, мое небо до краев наполнено слезами!”

Он с удивлением спросил себя: “Чем я это заслужил?”

Солнце внезапно выглянуло из-за края голубых холмов, и четыре девушки с чужого берега подошли быстрыми шагами, громко разговаривая, сопровождаемые лающей собакой.

Двое старших отвернулись, чтобы скрыть свое удивление чему-то странному в его незначительности, а младшие толкали друг друга, громко смеялись и убежали в буйном веселье.

Он остановился, опустив голову. Потом вдруг нащупал письмо, развернул и перечитал его.

Настал день, когда изображение из храма должно было объехать святой город на своей колеснице.

Королева сказала королю: “Пойдем и посетим праздник”.

Только один мужчина из всей семьи не присоединился к паломничеству. Его работа заключалась в сборе стеблей остролистной травы для изготовления метел для королевского дома.

Начальник слуг сказал ему с жалостью: “Ты можешь пойти с нами”.

Он склонил голову, сказав: “Этого не может быть”.

Этот человек жил у дороги, по которой должны были пройти последователи короля. И когда слон Служителя достиг этого места, он позвал его и сказал: “Пойдем с нами и посмотрим, как Бог едет на своей колеснице!”

“Я не смею искать Бога по-королевски”, - сказал мужчина.

“Как же вам снова посчастливится увидеть Бога в его колеснице?” - спросил священник.

“Когда сам Бог постучится в мою дверь”, - ответил мужчина.

Министр громко рассмеялся и сказал: “Дурак! ”Когда Бог постучится в твою дверь!" - и все же король должен отправиться к нему!"

“Кто, кроме Бога, посещает бедных?” - спросил мужчина.

Дни тянулись по мере того, как заканчивалась зима, и на солнышке моя собака по-своему дико играла с ручным оленем.

Толпа, идущая на рынок, собралась у забора и смеялась, наблюдая, как любовь этих товарищей по играм борется со столь непохожими языками.

В воздухе чувствовалась весна, и молодые листья трепетали, как языки пламени. Блеск плясал в темных глазах оленя, когда она вздрагивала, выгибала шею при движении собственной тени или навостряла уши, прислушиваясь к какому-нибудь шепоту ветра.

Послание приходит вместе с порывистым бризом, с шелестом и мерцанием в апрельском небе. Она поет о первой в мире боли юности, когда из бутона распустился первый цветок, и любовь отправилась на поиски того, чего не знала, оставив все, что знала.

И однажды днем, когда тень среди деревьев амлак стала серьезной и сладкой от тайной ласки света, олень пустился бежать, как метеор, влюбленный в смерть.

Стемнело, и в доме зажгли лампы; взошли звезды, и на поля опустилась ночь, но олени так и не вернулись.

Мой пес подбежал ко мне, скуля, вопрошая меня своими жалобными глазами, которые, казалось, говорили: “Я не понимаю!”

Но кто когда-нибудь поймет?

Наш Путь извилист, как будто много веков назад она отправилась на поиски своей цели, колебалась направо и налево и навсегда осталась в замешательстве.

Вверху, в воздухе, между ее зданиями, висит, как лента, полоска, вырванная из космоса: она называет ее своей сестрой голубого города.

Она видит солнце лишь на несколько мгновений в полдень и с мудрым сомнением спрашивает себя: “Это реально?”

В июне дождь иногда затеняет полосу дневного света, как при штриховке карандашом. Дорожка становится скользкой от грязи, и зонтики сталкиваются. Внезапные струи воды из водосточных труб над головой разбрызгиваются по ее испуганному тротуару. В своем смятении она принимает это за шутку невоспитанного замысла творения.

Весенний ветерок, сбившийся с пути в своих извилинах, спотыкается, как пьяный бродяга, обо все углы, наполняя пыльный воздух обрывками бумаги и тряпья. “Что за безумие! Боги сошли с ума?” - восклицает она в негодовании.

Но ежедневные отбросы из домов по обе стороны границы — рыбья чешуя, смешанная с золой, овощные очистки, гнилые фрукты и дохлые крысы — никогда не заставляют ее задуматься: “Зачем это нужно?”

Она принимает каждый камень своей мостовой. Но из щелей иногда выглядывает травинка. Это ставит ее в тупик. Как неопровержимые факты могут допустить такое вторжение?

Утром, когда с первыми лучами осеннего солнца ее дома пробуждаются к красоте после своих отвратительных снов, она шепчет себе: “Где-то за этими зданиями скрывается безграничное чудо”.

Но часы проходят; домочадцы приходят в движение; служанка возвращается с рынка, размахивая правой рукой, а левой прижимая к боку корзину с провизией; воздух густеет от кухонного запаха и дыма. Нашей Лейн снова становится ясно, что настоящее и нормальное состоит исключительно из нее самой, ее домов и их мусорных куч.

Дом, сохранившийся после того, как его богатство исчезло, стоит на обочине, как безумец с залатанной тряпкой за спиной.

День за днем оставляет на нем злобные царапины, а дождливые месяцы оставляют свои фантастические подписи на его обнаженных кирпичах.

В заброшенной комнате наверху одна из двух дверей слетела с ржавых петель, а другая, овдовевшая, хлопает день и ночь под порывами ветра.

Однажды ночью из этого дома донесся женский плач. Они оплакивали смерть последнего сына в семье, восемнадцатилетнего юноши, который зарабатывал на жизнь тем, что играл роль героини в бродячем театре.

Прошло еще несколько дней, и в доме воцарилась тишина, и все двери были заперты.

Только с северной стороны, в верхней комнате, эта заброшенная дверь не опускалась до упора и не закрывалась, а раскачивалась взад-вперед на ветру, как самоистязающаяся душа.

Через некоторое время детские голоса снова эхом разносятся по этому дому. Над перилами балкона греется на солнце женская одежда, птица посвистывает в закрытой клетке, а мальчик играет с воздушным змеем на террасе.

Пришел арендатор, чтобы занять несколько комнат. Он мало зарабатывает и у него много детей. Уставшая мать бьет их, и они катаются по полу и визжат.

Сорокалетняя служанка вкалывает весь день, ссорится со своей хозяйкой, угрожает, но никогда не уходит.

Каждый день проводится небольшой ремонт. Вместо отсутствующих стекол наклеена бумага; щели в перилах заделаны расщепленным бамбуком; ворота без засовов закрыты пустой коробкой; сквозь свежую побелку на стенах смутно проступают старые пятна.

Великолепие богатства нашло достойный памятник в мрачном запустении; но, не имея достаточных средств, они пытаются скрыть это сомнительными приемами, и его достоинство оскорбляется.

Они проглядели заброшенную комнату на северной стороне. И ее заброшенная дверь все еще хлопает на ветру, словно Отчаяние бьется у нее в груди.

В глубине леса аскет совершал покаяние с крепко зажмуренными глазами; он намеревался заслужить Рай.

Но девушка, собиравшая ветки, принесла ему фрукты в своей юбке и воду из ручья в чашках, сделанных из листьев.

Дни шли, и его покаяние становилось все суровее, пока плоды не остались нетронутыми, вода - нетронутой, а девушка, собиравшая веточки, загрустила.

Владыка Рая услышал, что человек осмелился стремиться быть подобным Богам. Раз за разом он сражался с Титанами, которые были ему равны, и не пускал их в свое королевство; и все же он боялся человека, чья сила заключалась в страдании.

Но он знал обычаи смертных и спланировал искушение, чтобы отвлечь это создание из праха от его приключения.

Дуновение Рая коснулось конечностей девушки, собиравшей веточки, и ее юность пронизала внезапный восторг красоты, а мысли зажужжали, как пчелы в разграбленном улье.

Пришло время, когда аскет должен был уйти из леса в горную пещеру, чтобы завершить суровую аскезу.

Когда он открыл глаза, чтобы отправиться в это путешествие, девушка показалась ему знакомым, но забытым стихом, который добавленная мелодия сделала странным. Отшельник поднялся со своего места и сказал ей, что ему пора покинуть лес.

“Но зачем лишать меня шанса служить вам?” - спросила она со слезами на глазах.

Он снова сел, надолго задумался и остался на том же месте.

В ту ночь угрызения совести не давали девушке уснуть. Она начала бояться своей власти и ненавидеть свой триумф, но ее разум метался на волнах бурного восторга.

Утром она пришла, поприветствовала отшельника и попросила его благословения, сказав, что должна покинуть его.

Он молча смотрел ей в лицо, затем сказал: “Иди, и пусть твое желание исполнится”.

В течение многих лет он сидел в одиночестве, пока его епитимья не была завершена.

Повелитель Бессмертных спустился вниз, чтобы сказать ему, что он завоевал Рай.

“Мне это больше не нужно”, - сказал он.

Бог спросил его, какой большей награды он желает.

- Мне нужна девушка, которая собирает ветки.

Они сказали, что Кабир, ткач, пользовался благосклонностью Бога, и толпа стекалась к нему за лекарствами и чудесами. Но он был встревожен; его низкое происхождение до сих пор наделяло его драгоценнейшей безвестностью, которую он мог подсластить песнями и присутствием своего Бога. Он молился, чтобы его восстановили.

Завидуя репутации этого отверженного, священники вступили в союз с блудницей, чтобы опозорить его. Кабир пришел на рынок, чтобы продать ткани со своего ткацкого станка; когда женщина схватила его за руку, обвинив в неверии, и последовала за ним в его дом, сказав, что она не будет оставлена, Кабир сказал себе: “Бог отвечает на молитвы по-своему”.

Вскоре женщина почувствовала дрожь страха, упала на колени и закричала: “Спаси меня от моего греха!” На что он сказал: “Открой свою жизнь Божьему свету!”

Кабир работал за своим ткацким станком и пел, и его песни смыли пятна с сердца этой женщины, а взамен обрели дом в ее сладком голосе.

Однажды Царь в порыве каприза послал Кабиру послание с просьбой прийти и спеть перед ним. Ткач покачал головой, но посыльный не осмеливался покинуть свою дверь, пока поручение его хозяина не будет выполнено.

Король и его придворные вздрогнули при виде Кабира, когда он вошел в зал. Поскольку он был не один, женщина последовала за ним. Кто-то улыбнулся, кто-то нахмурился, а лицо короля потемнело от гордости и бесстыдства нищего.

Кабир вернулся в свой дом опозоренный, женщина упала к его ногам с плачем: “Зачем принимать такое бесчестье ради меня, учитель? Позволь мне вернуться к моему позору!”

Кабир сказал: “Я не смею отвергнуть моего Бога, когда он приходит с клеймом оскорбления”.

СОМАКА И РИТВИК

Тень ЦАРЯ СОМАКИ, возносящегося на Небеса в колеснице, обгоняет другие тени на обочине дороги, среди них тень РИТВИКА, его бывшего верховного жреца.

ГОЛОС

Куда бы ты отправился, король?

СОМАКА

Чей это голос? Этот мутный воздух удушает глаза; я ничего не вижу.

ГОЛОС

Сойди, царь! Сойди с колесницы, направляющейся на Небеса.

СОМАКА

Кто ты?

ГОЛОС

Я Ритвик, который в своей земной жизни был вашим наставником и верховным жрецом вашего дома.

СОМАКА

Учитель, все слезы мира, кажется, превратились в пар, чтобы создать это царство неопределенности. Что привело тебя сюда?

ТЕНИ

Этот ад лежит прямо у дороги в Рай, откуда тускло мерцают огни только для того, чтобы оказаться неприступным. Днем и ночью мы прислушиваемся к грохоту небесной колесницы, везущей путешественников в эту область блаженства; это прогоняет сон с наших глаз и заставляет их бодрствовать в бесплодной ревности. Далеко под нами шелестят старые леса земли, а моря поют первозданный гимн творения: они звучат как вопль памяти, которая тщетно блуждает в пустом пространстве.

РИТВИК

Спускайся, король!

ТЕНИ

Остановись на несколько мгновений среди нас. Слезы земли все еще оседают на тебе, как роса на только что сорванных цветах. Вы принесли с собой смешанные запахи луга и леса; воспоминания о детях, женщинах и товарищах; что-то от невыразимой музыки времен года.

СОМАКА

Учитель, почему ты обречен жить в этом глухом застойном мире?

РИТВИК

Я предал твоего сына жертвенному огню: этот грех поселил мою душу в этом мраке.

ТЕНИ

Король, расскажи нам эту историю, мы умоляем тебя; рассказ о преступлении все еще может вдохнуть огонь жизни в наше оцепенение.

СОМАКА

Меня звали Сомака, царь Видехи. После утомительных из года в год жертвоприношений в бесчисленных святилищах в моем доме на старости лет родился сын, любовь к которому, подобно внезапному несвоевременному наводнению, смыла все остальное из моей жизни. Он полностью скрыл меня, как лотос скрывает свой стебель. Пренебрегаемые обязанности царя позорно громоздились перед моим троном. Однажды, находясь в зале для аудиенций, я услышала плач моего ребенка из комнаты его матери и мгновенно бросилась прочь, освобождая свой трон.

РИТВИК

Как раз в этот момент я случайно вошел в зал, чтобы дать ему свое ежедневное благословение; в слепой спешке он оттолкнул меня в сторону и разжег мой гнев. Когда позже он вернулся со пристыженным лицом, я спросил его: “Король, какая отчаянная тревога могла заставить тебя в самый напряженный час дня прийти в женские покои, чтобы пренебречь своим достоинством и долгом — послы прибывают из дружественных дворов, потерпевшие просят справедливости, твои министры ждут, чтобы обсудить дела серьезной важности? и даже заставить тебя пренебречь благословением брамина?”

СОМАКА

Сначала мое сердце вспыхнуло гневом; в следующее мгновение я растоптала его, как поднятую голову змеи, и кротко ответила: “Имея только одного ребенка, я потеряла душевный покой. Прости меня на этот раз, и я обещаю, что в будущем увлечение отца никогда не свергнет короля”.

РИТВИК

Но мое сердце горело от обиды, и я сказала: “Если ты хочешь избавиться от проклятия иметь только одного ребенка, я могу показать тебе путь. Но это так трудно, что я уверен, ты не сможешь ему следовать”. Это задело гордость царя, и он встал и воскликнул: “Клянусь всем священным, как кшатрий и царь, я не отступлю, но выполню все, о чем ты попросишь, как бы тяжело это ни было”. “ Тогда слушай, ” сказал я. “ Разожги жертвенный огонь, принеси в жертву своего сына: поднимающийся дым принесет тебе потомство, как облака приносят дождь. Король склонил голову на грудь и хранил молчание; придворные закричали от ужаса, брахманы зажали уши руками, восклицая: “Грех и произносить, и слушать такие слова”. После нескольких мгновений замешательства король спокойно сказал: “Я сдержу свое обещание”. Настал день, был зажжен огонь, город опустел от жителей, позвали ребенка; но слуги отказались повиноваться, солдаты бунтующе ушли с дежурства, побросав оружие. Тогда я, который в своей мудрости воспарил намного выше всякой сердечной слабости и для которого эмоции были иллюзорны, сам отправился в квартиру, где женщины обхватили ребенка руками, как цветок, окруженный грозными ветвями дерева. Он увидел меня, протянул нетерпеливые руки и изо всех сил попытался подойти ко мне, потому что страстно желал освободиться от любви, которая держала его в плену. Крича: “Я пришел, чтобы дать тебе истинное избавление”, я силой вырвал его из рук падающей в обморок матери и причитающих в отчаянии медсестер. Дрожащими языками огонь лизал небо, а Король стоял рядом с ним, неподвижный и безмолвный, как дерево, пораженное молнией. Очарованный божественным великолепием пламени, ребенок радостно лепетал и танцевал у меня на руках, горя нетерпением найти неизвестную кормилицу в свободном великолепии этого пламени.

СОМАКА

Остановись, не надо больше, я молю!

ТЕНИ

Ритвик, твое присутствие позорит сам ад!

ВОЗНИЧИЙ

Здесь не место для тебя, король! ты также не заслужил того, чтобы тебя заставляли слушать этот рассказ о деянии, которое заставляет ад содрогаться от жалости.

СОМАКА

Отправляйся в свою колесницу!—Брахман, мое место рядом с тобой в этом аду. Боги могут забыть мой грех, но могу ли я забыть выражение мучительного удивления на лице моего ребенка, когда на одно ужасное мгновение он понял, что его собственный отец предал его доверие?

Войди в ДХАРМУ, Судью Ушедших Духов

ДХАРМА

Король, Небеса ждут тебя.

СОМАКА

Нет, не для меня. Я убила своего собственного ребенка.

ДХАРМА

Твой грех был сметен яростью боли, которую он тебе причинил.

РИТВИК

Нет, король, ты никогда не должен отправляться на Небеса один и таким образом создавать для меня второй ад, чтобы я горел огнем и ненавистью к тебе! Оставайся здесь!

СОМАКА

Я останусь.

ТЕНИ

И увенчаем отчаяние и бесславные страдания ада триумфом души!

У этого человека не было никакой полезной работы, только разного рода причуды.

Поэтому он был удивлен, обнаружив себя в Раю после жизни, проведенной в совершенствовании мелочей.

Теперь гид по ошибке привел его не в тот Рай, который предназначен только для добрых, занятых душ.

В этом Райском уголке наш мужчина прогуливается по дороге только для того, чтобы помешать деловой суете.

Он стоит в стороне от тропинки, и его предупреждают, что он топчет посеянные семена.

Его толкают, и он встает: его подталкивают, и он движется дальше.

Очень занятая девушка приходит за водой из колодца. Ее ноги бегают по тротуару, как быстрые пальцы по струнам арфы. Она поспешно завязывает волосы небрежным узлом, и упавшие на лоб пряди падают на темные глаза.

Мужчина говорит ей: “Не могла бы ты одолжить мне свой кувшин?”

- Мой кувшин? - спрашивает она. - чтобы набрать воды?

- Нет, чтобы рисовать узоры.

- У меня нет времени, чтобы тратить его впустую, - презрительно парирует девушка.

Теперь у занятой души нет шансов против того, кто в высшей степени празден.

Каждый день она встречает его у колодца, и каждый день он повторяет одну и ту же просьбу, пока, наконец, она не уступает.

Наш человек раскрашивает кувшин необычными красками в таинственный лабиринт линий.

Девушка берет его, поворачивает и спрашивает: “Что это значит?”

“Это не имеет никакого значения”, - отвечает он.

Девушка несет кувшин домой. Она рассматривает его в разных ракурсах и пытается разгадать его тайну.

Ночью она встает с постели, зажигает лампу и рассматривает ее со всех точек зрения.

Это первый раз, когда она столкнулась с чем-то бессмысленным.

На следующий день мужчина снова оказывается у колодца.

Девушка спрашивает: “Чего ты хочешь?”

“Чтобы сделать для тебя больше работы”.

“Какая работа?” - спрашивает она.

- Позволь мне вплести цветные пряди в ленту, чтобы перевязать твои волосы.

- В этом есть какая-то необходимость? - спрашивает она.

“Вообще никаких”, - разрешает он.

Лента сделана, и с этого момента она проводит много времени над своими волосами.

Даже за хорошо отработанное время в этом Райском Уголке начинает взиматься нерегулярная арендная плата.

Старейшины встревожены; они собираются на совет.

Гид признается в своей ошибке, говоря, что привел не того человека не в то место.

Вызван не тот человек. Его тюрбан, пылающий краской, ясно показывает, насколько серьезной была эта ошибка.

Глава старейшин говорит: “Ты должен вернуться на землю”.

Мужчина вздыхает с облегчением: “Я готов”.

Девушка с лентой в волосах подхватывает: “Я тоже!”

Впервые глава старейшин сталкивается с ситуацией, в которой нет никакого смысла.

Говорят, что в лесу, недалеко от слияния реки и озера, живут переодетые феи, которых узнают как фей только после того, как они улетят.

Принц отправился в этот лес, и когда он добрался до места, где река впадает в озеро, он увидел деревенскую девушку, которая сидела на берегу и колыхала воду, заставляя лилии танцевать.

Он спросил ее шепотом: “Скажи мне, какая ты фея?”

Девушка рассмеялась, услышав этот вопрос, и склоны холмов вторили ее веселью.

Принц думал, что она смеющаяся фея водопада.

До короля дошла весть, что принц женился на фее: он послал лошадей и людей и привел их в свой дом.

Королева увидела невесту и с отвращением отвернулась, сестра принца покраснела от досады, а служанки спросили, так ли одеваются феи.

Принц прошептал: “Тише! моя фея пришла в наш дом переодетой”.

В день ежегодного праздника королева сказала своему сыну: “Попроси свою невесту не позорить нас перед нашими родственниками, которые придут посмотреть на фею”.

И принц сказал своей невесте: “Ради моей любви покажи свою истинную сущность моему народу”.

Долго она сидела молча, затем кивнула, давая обещание, и слезы потекли по ее щекам.

Светила полная луна, принц, одетый в свадебное одеяние, вошел в комнату своей невесты.

Там никого не было, только полоска лунного света из окна падала на кровать.

Родственники столпились внутри вместе с королем и королевой, сестра принца стояла у двери.

Все спросили: “Где же волшебная невеста?”

Принц ответил: “Она исчезла навсегда, чтобы явиться тебе”.

КАРНА И КУНТИ

У пандавской царицы Кунти до замужества был сын Карна, который, повзрослев, стал командующим войском кауравов. Чтобы скрыть свой позор, она бросила его при рождении, и возничий Адхиратха воспитал его как своего сына.

КАРНА

Я Карна, сын возничего Адхиратхи, и я сижу здесь, на берегу священного Ганги, чтобы поклониться заходящему солнцу. Скажи мне, кто ты.

КУНТИ

Я женщина, которая первой познакомила вас со светом, которому вы поклоняетесь.

КАРНА

Я не понимаю: но твои глаза растопляют мое сердце, как поцелуй утреннего солнца растопляет снег на вершине горы, а твой голос пробуждает во мне слепую печаль, причина которой, вполне возможно, лежит за пределами моих самых ранних воспоминаний. Скажи мне, странная женщина, какая тайна связывает мое рождение с тобой?

КУНТИ

Терпение, сын мой. Я отвечу, когда веки тьмы опустятся на любопытные глаза дня. А пока знай, что я - Кунти.

КАРНА

Кунти! Мать Арджуны?

КУНТИ

Да, действительно, мать Арджуны, твоего противника. Но поэтому не ненавидь меня. Я до сих пор помню день состязания с оружием в руках в Хастине, когда ты, неизвестный мальчик, смело вышел на арену, подобно первому лучу зари среди ночных звезд. Ах! кто была та несчастная женщина, чьи глаза сквозь слезы целовали твое обнаженное стройное тело, благословляя тебя там, где она сидела среди женщин царского двора за ковровыми дорожками? О, мать Арджуны! Тогда Брамин, мастер оружия, выступил вперед и сказал: “Ни один юноша низкого происхождения не может вызвать Арджуну на испытание силы”. Ты стоял безмолвный, как грозовая туча на закате, озаренная агонией подавленного света. Но кто была та женщина, чье сердце загорелось от твоего стыда и гнева и вспыхнуло в тишине? Мать Арджуны! Хвала Дурьйодхане, который осознал твою ценность и тут же короновал тебя царем Анги, завоевав таким образом кауравам титул чемпиона. Ошеломленный такой удачей, колесничий Адхиратха пробился сквозь толпу; ты немедленно бросился к нему и положил свою корону к его ногам под издевательский смех пандавов и их друзей. Но была одна женщина из рода Пандавов, чье сердце светилось радостью от героической гордости такого смирения; даже мать Арджуны!

КАРНА

Но что привело тебя сюда одну, Мать королей?

КУНТИ

У меня есть дар, которого я жажду.

КАРНА

Прикажи мне, и все, что позволяют мне мужественность и честь кшатрия, будет предложено к твоим ногам.

КУНТИ

Я пришел забрать тебя.

КАРНА

Где?

КУНТИ

К моей груди, жаждущей твоей любви, сын мой.

КАРНА

Счастливая мать пяти храбрых королей, где ты можешь найти место для меня, маленького вождя низкого происхождения?

КУНТИ

Твое место перед всеми остальными моими сыновьями.

КАРНА

Но какое я имею право забирать это?

КУНТИ

Твое собственное Богом данное право на любовь твоей матери.

КАРНА

Вечерний мрак разливается по земле, тишина ложится на воду, и твой голос возвращает меня в какой-то первобытный мир младенчества, затерянный в сумеречном сознании. Однако, будь то сон или фрагмент забытой реальности, подойди ближе и положи правую руку мне на лоб. Ходят слухи, что меня бросила моя мать. Много ночей она приходила ко мне во сне, но когда я кричал: “Открой свое покрывало, покажи мне свое лицо!” - ее фигура всегда исчезала. Приходил ли этот же сон сегодня вечером, когда я просыпался? Смотри, вон там, за рекой, зажжены светильники в палатках твоего сына; а на этой стороне узри шатровые купола моих кауравов, подобные приостановленным волнам остановленного штормом моря. Перед шумом завтрашней битвы, в ужасной тишине этого поля, где она должна состояться, почему голос матери моего противника, Арджуны, должен нести мне весть о забытом материнстве? и почему мое имя должно звучать в ее устах так мелодично, что мое сердце обращается к нему и его братьям?

КУНТИ

Тогда не медли, сын мой, пойдем со мной!

КАРНА

Да, я приду и никогда не задам вопросов, никогда не усомнюсь. Моя душа откликается на твой зов; и борьба за победу, славу и ярость ненависти внезапно стали для меня ложью, как бредовый сон о ночи в безмятежности рассвета. Скажи мне, куда ты собираешься вести?

КУНТИ

На другой берег реки, где на мертвенно-бледном песке горят эти фонари.

КАРНА

Найду ли я свою навсегда потерянную мать?

КУНТИ

О сын мой!

КАРНА

Тогда почему ты изгнал меня — потерпевшего кораблекрушение, вырванного с корнем с земли моих предков, плывущего по течению бездомного унижения? Зачем прокладывать бездонную пропасть между мной и Арджуной, превращая естественную привязанность родства в ужасное притяжение ненависти? Ты остаешься безмолвным. Твой стыд пронизывает бескрайнюю тьму и посылает невидимую дрожь по моим конечностям. Оставь мой вопрос без ответа! Никогда не объясняй мне, что заставило тебя лишить своего сына материнской любви! Только скажи мне, почему ты пришел сегодня, чтобы позвать меня обратно на руины рая, разрушенного твоими собственными руками?

КУНТИ

Меня преследует проклятие более смертоносное, чем твои упреки, ибо, хотя меня окружают пятеро сыновей, мое сердце сжимается, как у женщины, лишенной своих детей. Через огромную брешь, которая зияла для моего покинутого первенца, все радости моей жизни были растрачены впустую. В тот проклятый день, когда я опровергла свое материнство, ты не могла вымолвить ни слова; сегодня твоя вероломная мать умоляет тебя о великодушных словах. Пусть твое прощение сожжет ее сердце, как огонь, и поглотит ее грех.

КАРНА

Мама, прими мои слезы!

КУНТИ

Я пришел сюда не с надеждой вернуть тебя в свои объятия, а с надеждой восстановить твои права на тебя. Приди и получи, как сын короля, то, что тебе причитается среди твоих братьев.

КАРНА

Воистину, я сын возничего и не жажду славы более высокого происхождения.

КУНТИ

Как бы то ни было, приходите и верните королевство, которое принадлежит вам по праву!

КАРНА

Должен ли ты, однажды отказавший мне в материнской любви, искушать меня королевством? Зыбкая родственная связь, которую ты разорвал под корень, мертва и никогда не сможет вырасти снова. Стыд был бы мне, если бы я поспешил назвать матерью царей и оставить свою мать в доме возничего!

КУНТИ

Ты велик, сын мой! Как Божья кара незаметно вырастает из крошечного семени в гигантскую жизнь! Беспомощный младенец, от которого отказалась его мать, возвращается мужчиной через темный лабиринт событий, чтобы покарать своих братьев!

КАРНА

Мать, не бойся! Я точно знаю, что пандавов ждет победа. Какой бы мирной и тихой ни была эта ночь, мое сердце полно музыки безнадежного предприятия и неудачного конца. Попроси меня не оставлять тех, кто обречен на поражение. Пусть Пандавы завоюют трон, раз уж они должны это сделать: Я остаюсь с отчаявшимися и покинутыми. В ночь моего рождения ты оставил меня обнаженной и безымянной на позор: оставь меня еще раз без жалости в спокойном ожидании поражения и смерти!

Когда, подобно пылающему ятагану, горный ручей к вечеру окутывается мраком, внезапно над головой пролетает стая птиц, их громко смеющиеся крылья устремляют свой полет, как стрела среди звезд.

Это пробуждает страсть к скорости в сердце всего неподвижного; холмы, кажется, чувствуют в своей груди тоску грозовых туч, а деревья жаждут разорвать свои оковы.

Для меня полет этих птиц разорвал завесу неподвижности и обнажил огромное трепетание в этой глубокой тишине.

Я вижу, как эти холмы и леса летят сквозь время в неизвестность, и тьма превращается в пламя, когда мимо пролетают звезды.

Я ощущаю в своем собственном существе порыв птицы, пересекающей море, прокладывающей путь за пределы жизни и смерти, в то время как мир мигрантов кричит мириадами голосов: “Не здесь, а где-то еще, в недрах Далекого”.

Толпа с удивлением слушает Каши, молодую певицу, чей голос, подобно мечу в подвигах мастерства, танцует среди безнадежных сплетений, разрубает их на куски и ликует.

Среди слушателей сидит старый Раджа Пратап в изнеможении. Ибо его собственная жизнь была взлелеяна и окружена песнями Бараджлала, подобно счастливой земле, которую река окутывает красотой. Его дождливые вечера и тихие часы осенних дней отзывались в его сердце голосом Бараджлал, а его праздничные ночи украшали лампы и звенели колокольчики в такт этим песням.

Когда Каши остановился передохнуть, Пратап с улыбкой подмигнул Бараджлалу и сказал ему шепотом: “Учитель, теперь давайте послушаем музыку, а не это новомодное пение, имитирующее резвых котят, охотящихся на парализованных мышей”.

Старый певец в безупречно белом тюрбане низко поклонился собравшимся и занял свое место. Его тонкие пальцы коснулись струн инструмента, глаза закрылись, и в робкой нерешительности он начал песню. Зал был большой, его голос звучал слабо, и Пратап демонстративно крикнул “Браво!”, но прошептал ему на ухо: “Только чуть громче, друг!”

Толпа была неспокойна; кто-то зевал, кто-то дремал, кто-то жаловался на жару. Воздух зала гудел от многоцветной невнимательности, и песня, подобно утлой лодочке, напрасно раскачивалась в нем, пока не затонула под всеобщим гвалтом.

Внезапно старик, пораженный в самое сердце, забыл отрывок, и его голос дрожал от боли, как у слепца на ярмарке, ищущего своего потерянного вождя. Он пытался заполнить паузу любым подступающим напряжением. Но пауза все еще зияла: и измученные ноты отказывались удовлетворять потребности, внезапно меняли мелодию и срывались на рыдание. Мастер положил голову на свой инструмент, и вместо забытой музыки у него вырвался первый крик жизни, который приносит в мир ребенок.

Пратап мягко тронул его за плечо и сказал: “Уходи, наша встреча состоится в другом месте. Я знаю, мой друг, что истина овдовевает без любви, а красота не пребывает ни со многими, ни в настоящем моменте”.

В юности мира, Гималаи, вы возникли из разорванной груди земли и бросали солнцу свой жгучий вызов, холм за холмом. Затем наступило прекрасное время, когда ты сказал себе: “Хватит, хватит дальше!” и твое пламенное сердце, стремившееся к свободе облаков, нашло свои пределы и остановилось, приветствуя безграничное. После этой проверки вашей страсти красота свободно заиграла в вашей груди, а доверие окружило вас радостью цветов и птиц.

Ты сидишь в своем одиночестве, как великий читатель, на коленях которого лежит раскрытая древняя книга с бесчисленными каменными страницами. Интересно, что за история там написана? — это вечная свадьба божественного аскета Шивы с Бхавани, божественной любовью? — драма Ужасного ухаживания за силой Хрупкого?

Я чувствую, что мое сердце оставит свой собственный след во всех твоих сценах, о Земля, когда я попрощаюсь с тобой. Некоторые мои ноты будут добавлены к мелодии ваших сезонов, и мои мысли будут дышать неузнанными в круговороте теней и солнечного света.

В далекие-далекие дни лето придет в сад влюбленных, но они не узнают, что их цветы позаимствовали дополнительную красоту из моих песен, и что их любовь к этому миру стала глубже благодаря моей.

Мои глаза ощущают глубокий покой этого неба, и во мне шевелится то, что чувствует дерево, когда оно протягивает свои листья, словно чаши, чтобы их наполнили солнечным светом.

Мысль возникает в моем сознании, подобно теплому дыханию травы на солнце; она смешивается с журчанием плещущейся воды и усталыми вздохами ветра на деревенских улочках, — мысль о том, что я жил вместе со всей жизнью этого мира и отдал ему свою любовь и печали.

Я не прошу награды за песни, которые я пел тебе. Я буду доволен, если они проживут всю ночь, пока рассвет, подобно девушке-пастушке, не сзовет звезды, встревоженный солнцем.

Но были моменты, когда ты пел мне свои песни, и, как знает моя гордость, мой Поэт, ты никогда не забудешь, что я слушала и пала духом.

Утром, когда на траве заблестела роса, ты подошел и подтолкнул мои качели; но, переходя от улыбки к слезам, я не узнал тебя.

Затем наступил великолепный апрельский полдень, и я думаю, ты поманил меня за собой.

Но когда я искал твое лицо, между нами прошла процессия цветов, и мужчины и женщины распевали свои песни южному ветру.

Каждый день я проходил мимо тебя, не обращая внимания на дороге.

Но в некоторые дни, наполненные слабым запахом олеандров, когда ветер своенравно гулял в жалующихся пальмовых листьях, я стоял перед тобой, задаваясь вопросом, был ли ты мне когда-нибудь чужим.

День померк. Ранняя вечерняя звезда замерцала на краю серого одинокого неба.

Я оглянулся назад и почувствовал, что дорога, лежащая позади меня, бесконечно далека; прослеженная через всю мою жизнь, она служила только для одного путешествия и никогда не должна была повторяться.

Долгая история моего прихода сюда лежит там немая, в одной извилистой полосе пыли, протянувшейся от утренней вершины холма до края бездонной ночи.

Я сижу в одиночестве и думаю, не похожа ли эта дорога на инструмент, готовый отдать утраченные голоса дня музыке, когда к нему прикоснутся божественные пальцы с наступлением темноты.

Дай мне высшее мужество любви, вот моя молитва — мужество говорить, делать, страдать по твоей воле, оставить все дела или остаться одному. Укрепи меня в опасных делах, почти меня болью и помоги мне подняться к тому трудному настроению, которое ежедневно приносится тебе в жертву.

Дай мне высшую уверенность в любви, вот моя молитва — уверенность, которая принадлежит жизни в смерти, победе в поражении, силе, скрытой в самой хрупкой красоте, тому достоинству в боли, которое принимает боль, но не желает отвечать ей взаимностью.

ПЕРЕВОДЫ

ИЗ ХИНДИ - ПЕСЕН ДЖНАНАДАСА

Где были твои песни, моя птичка, когда ты проводила ночи в гнезде?

Разве там не хранилось все ваше удовольствие?

Что заставляет тебя отдавать свое сердце небу — небу, которое безгранично?

Ответ

Пока я пребывал в рамках, я был доволен. Но когда я воспарил в необъятность

Я обнаружил, что умею петь.

Посланник, утро принесло тебя в золотых одеждах.

После захода солнца твоя песня приобрела аскетичный серый оттенок, а потом наступила ночь.

Ваше сообщение было написано яркими буквами на черном фоне.

Почему вокруг тебя такое великолепие, которое соблазняет сердце того, кто ничего собой не представляет?

Ответ

Великолепен фестивальный зал, где вы будете единственным гостем.

Поэтому письмо тебе написано от неба к небу, и я, гордый слуга, приношу приглашение со всеми церемониями.

Я ехал весь день и устал, а потом склонил голову перед твоим королевским двором, который все еще был далеко.

Ночь сгущалась, тоска горела в моем сердце; какие бы слова я ни пел, в них слышалась боль, потому что даже мои песни жаждали ее. О мой Возлюбленный, моя Возлюбленная, моя лучшая на всем белом свете!

Когда время, казалось, затерялось во тьме, твоя рука опустила свой скипетр, чтобы взять лютню и взять самые высокие аккорды; и мое сердце запело: "О мой Возлюбленный, моя Возлюбленная, моя лучшая во всем мире!"

Ах, кто же это, чьи руки обнимают меня?

Что бы мне ни пришлось оставить, позволь мне уйти, и что бы мне ни пришлось вынести, позволь мне вынести. Только позволь мне идти с тобой, о мой Возлюбленный, моя Возлюбленная, моя лучшая во всем мире!

Спускайся иногда из своего зала аудиенций, спускайся среди радостей и печалей; спрячься во всех формах и наслаждениях, в любви и в моем сердце; там пой свои песни, о мой Возлюбленный, моя Возлюбленная, мое лучшее во всем мире!

КОНЕЦ

OceanofPDF.com

Оставить комментарий
Размещен: 04/06/2026, изменен: 04/06/2026. 2313k. Статистика.
Роман: Проза

Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"
Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"

Тагор Рабиндранат Коллекция Рабиндраната Тагора: 50 классических произведений Рабиндраната Тагора

Тагор Рабиндранат
Коллекция Рабиндраната Тагора: 50 классических произведений Рабиндраната Тагора