Говард Роберт Э.
Королевства Теней: Странные произведения Роберта Э. Говарда, Том 1

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
  ДВУСТВОЛЬНЫЙ МУШКЕТЕР: РОБЕРТ Э. "СТРАННЫЕ ИСТОРИИ ГОВАРДА"
  КОПЬЕ И КЛЫК
  В ВИЛЛЬЕФОРСКОМ ЛЕСУ
  ВОЛЧЬЯ ГОЛОВА
  ПОТЕРЯННАЯ РАСА
  ПЕСНЯ ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ
  ПОЕЗДКА В ФАЛУМЕ
  ВСАДНИКИ ВАВИЛОНА
  ЗМЕЯ Из СНОВИДЕНИЙ
  ГИЕНА
  ВОСПОМИНАНИЕ
  МОРСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ
  ВОРОТА НИНЕВИИ
  КРАСНЫЕ ТЕНИ
  АРФА АЛЬФРЕДА
  ОСТРОВ ПАСХИ
  ЧЕРЕПА СРЕДИ ЗВЕЗД
  КРИТ
  ЛУННАЯ НАСМЕШКА
  СКРЕЖЕТ КОСТЕЙ
  ЗАПРЕТНАЯ МАГИЯ
  ЦАРСТВО ТЕНЕЙ
  ЗЕРКАЛА ТУЗУНШТХУНА
  БОЛОТНЫЙ ПРИЗРАК
  КРАСНЫЙ ГРОМ
  Содержание
  ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
  ДВУСТВОЛЬНЫЙ МУШКЕТЕР: РОБЕРТ Э. "СТРАННЫЕ ИСТОРИИ ГОВАРДА"
  КОПЬЕ И КЛЫК
  В ВИЛЛЬЕФОРСКОМ ЛЕСУ
  ВОЛЧЬЯ ГОЛОВА
  ПОТЕРЯННАЯ ГОНКА
  ПЕСНЯ ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ
  ПОЕЗДКА В ФАЛУМЕ
  ВСАДНИКИ ВАВИЛОНА
  ЗМЕЯ Из СНОВИДЕНИЙ
  ГИЕНА
  ВОСПОМИНАНИЕ
  МОРСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ
  ВРАТА НИНЕВИИ
  КРАСНЫЕ ТЕНИ
  АРФА АЛЬФРЕДА
  ОСТРОВ ПАСХИ
  ЧЕРЕПА СРЕДИ ЗВЕЗД
  КРИТ
  ЛУННАЯ НАСМЕШКА
  СКРЕЖЕТ КОСТЕЙ
  ЗАПРЕТНАЯ МАГИЯ
  ЦАРСТВО ТЕНЕЙ
  ЗЕРКАЛА ШТУЗУНШТХУНА
  БОЛОТНЫЙ ПРИЗРАК
  КРАСНЫЙ ГРОМ
  
  КОРОЛЕВСТВА ТЕНЕЙ: Странные произведения Роберта Э. Говарда, Том 1
  
  ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
  
  Авторское право (C) 2004, Пол Херман.
  Введение Авторское право (C) 2004, Марк Финн.
  Все права защищены.
  Автор:
  Wildside Press
  www.wildsidepress.com
  
  ДВУСТВОЛЬНЫЙ МУШКЕТЕР: РОБЕРТ Э. СТРАННЫЕ ИСТОРИИ ГОВАРДА
  
  Историю журнала Weird Tales пишут не редакторы, а авторы, появившиеся на его страницах. Из всех знаменитых авторов, которые печатались в “Уникальном журнале” “... Который отказывается умирать”, самыми влиятельными и важными писателями, которые назвали Странные истории своим литературным домом, были “Три мушкетера”: Х.П. Лавкрафт, Кларк Эштон Смит и Роберт Э. Говард.
  Самый молодой из троицы, а также последний, кто попал в "Странные истории", Ховард привнес свои сильные стороны в список талантов журнала. Смит уже набирал популярность как довольно известный поэт. Работа Лавкрафта, даже до “Зова Ктулху”, не была похожа ни на что другое, что делалось в то время; она была образной и заставляла задуматься.
  Говард был полон умных и интересных идей, и он сам был опытным поэтом; было бы легко сказать, что он представлял собой своего рода объединение двух авторов. Однако Говард обратил эти черты на то, что впоследствии стало визитной карточкой его творчества: его стремление к действию. Никто не мог написать такое волнующее, интуитивное действие, как Говард, будь то двое мужчин, дерущихся на дуэли чести, или противоборствующие армии, сражающиеся за славу. Его искусно написанная проза и стихи сделали его одним из самых популярных авторов в журнале.
  И это неудивительно, учитывая, что Говард создал своих самых известных персонажей и воплотил их в жизнь для аудитории Weird Tales: Соломона Кейна, короля Кулла, Брана Мак Морна, а позже и самого известного из них - Конана Киммерийца. Говард придумал "Сказку о мече и колдовстве", как мы ее определяем, благодаря своему новаторскому жанру "Соломон Кейн", и он продолжал совершенствовать свое представление о хорошей истории - быстром действии, сверхъестественных событиях и неотразимых персонажах, на которых строятся его сюжеты, — с каждой новой рукописью, с каждой новой серией.
  “Вы дали мне старт в рэкете, купив мой первый рассказ "Копье и клык"”, — писал Говард редактору Фарнсворту Райту в 1931 году. “В то время мне было восемнадцать лет”. Он продал рассказ Райту в 1924 году, но в печать он попал только в следующем году. Говард продолжал пытаться писать для других рынков, но никто не хотел рисковать молодым, неизвестным писателем из Техаса. Райт, однако, продолжал покупать работы Говарда и писал ему ободряющие вещи. Вскоре у Говарда было запланировано появление трех рассказов в журнале, но денег на это не было, поскольку Weird Tales оплачивались за публикацию, а не за принятие.
  Говард неохотно вернулся в колледж в соседнем Браунвуде, чтобы получить диплом бухгалтера. Во время учебы в Университете Говарда Пейна он написал несколько юмористических зарисовок для университетской газеты "Желтая куртка". Он также написал множество стихотворений и время от времени рассказы, многие из которых были представлены в Weird Tales и других сборниках. За то время, пока Говард учился в колледже, его рассказы и стихи наконец-то появились в печати. Воодушевленный, он начал работать над рассказами, которые позже вознесли его на вершину писательской конюшни Райта, — рассказами о Соломоне Кейне и короле Кулле.
  С публикацией “Красных теней” в 1928 году Говард стал литературной силой, с которой приходилось считаться. Кто вообще был этот Соломон Кейн? Пуританин с мечом в руках, сражающийся с пиратами и знахарями в 17 веке? Такой истории никогда раньше не было. Страшилки были дешевыми и их было много в Weird Tales. Райт перепечатывал классику от таких авторов, как По, в дополнение к покупке новых рассказов у авторов, пишущих современные ужасы. И в историческом приключении, безусловно, тоже не было ничего нового. Исторический роман был жив и процветал в 1920-е годы, как в классической литературе, так и в более современных произведениях, и даже в кино.
  Говард изобрел меч и магию (или, если хотите, героическое фэнтези), объединив эти два жанра. Сейчас это кажется простым и элементарным, но в то время Говард ступал на неизведанную территорию, используя свою любовь к истории (любовь, которую разделяет Фарнсворт Райт) и добавляя странные и необъяснимые события с намерением, чтобы они непосредственно затронули персонажей. Результаты были потрясающими. У Ховарда был удар по рукам.
  Какими бы популярными ни были рассказы, Райт опубликовал не все истории Соломона Кейна, которые ему прислал Говард. Капризный редактор, он отвергал предложения Говарда так же часто, как и принимал их. Вместо того, чтобы быть обескураженным этим, Говард воспринял это спокойно, переработал рассказы и представил их в разных редакциях. Если они возвращались снова, Говард просто менял тактику и писал о новых персонажах.
  Продвинув концепцию меча и магии еще на один шаг, Говард затем создал короля Кулла в рассказе “Королевство теней”. На этот раз он полностью удалил любое подобие известного нам мира и отодвинул рассказы так далеко в прошлое, что Атлантида была жива и процветала (и вдобавок была племенным, варварским континентом). Кулл сам является атлантийцем и узурпатором трона Валузии. Благодаря детализированному, хотя и вымышленному сеттингу и сильному, свирепому персонажу Говард создал несколько историй о придворных интригах, волшебстве и захватывающих дух действиях. Еще меньше историй о Куллах было напечатано в Weird Tales, но они являются жизненно важным связующим звеном с последующими историями о Конане.
  Weird Tales были основой карьеры Говарда, местом, где он мог экспериментировать с новыми сюжетными формами и идеями. Говард часто менял жанры, и благодаря свободно определенной тематике журнала и щедрым комментариям читателей в каждом номере он смог получить представление о том, что сработало, а что нет. Многие из тех читателей, которые прокомментировали работу Говарда, были коллегами-авторами, и зачинщиком авторов этих Странных историй был Х. П. Лавкрафт. Отшельник, живущий в Провиденсе, штат Род-Айленд, он вел обширную переписку с авторами, поэтами и поклонниками, и благодаря этой переписке оказал огромное влияние на целое поколение писателей, включая Роберта Э. Говарда.
  Об их переписке и дружбе ходят легенды. Благодаря первоначальному письму поклонников, которое Лавкрафт отправил Говарду, Говард смог встретиться и переписываться с Кларком Эштоном Смитом, Августом Дерлетом и другими членами того, что в конечном итоге станет известно как “Круг Лавкрафта”. Они обменивались стихами и рисунками, делились друг с другом историями и говорили о писательском ремесле, когда не спорили о политике или рекомендовали книги. Эти изолированные авторы в других штатах стали коллегами и друзьями Говарда, восхваляя его работу и поощряя его делать больше. Они оказали на Говарда такое же влияние, как и сам Говард на них.
  Книга в ваших руках - первая из десяти томов, в которых собраны фантастические, ужасные, сверхъестественные истории и истории о мечах и колдовстве, опубликованные Говардом в Weird Tales и других изданиях, в порядке их появления. Хотя они написаны не совсем в том порядке, в каком их написал Говард, они ценны тем, что дают нам представление о том, как быстро он совершенствовался. Каждая история основывается на предыдущей, принося с собой то, что сработало в предыдущей работе. “Копье и клык”, например, - это прямолинейный боевик. Говард сохранил быстрое действие в “В лесу Вильфер”, изменил исторический сеттинг и превратил его в традиционную историю о сверхъестественном. Это сработало настолько хорошо, что один из персонажей "Вильфира” снова появляется в “Вулфсхеде", тщательно продуманном историческом произведении с большим количеством экшена и первой историей, благодаря которой Говард получил желанную обложку для этого номера. Историческая обстановка вскоре вновь появится в вышеупомянутых “Красных тенях” вместе с героем, владеющим мечом, сверхъестественными событиями и захватывающей битвой в конце. В “Красных тенях” Говард воплотил все задатки своего фирменного стиля: захватывающий сюжет, запоминающиеся персонажи, оживленное действие и поэтически поданную прозу, которая буквально соскакивает со страницы.
  Многие читатели не обращают внимания на стихи Говарда и делают это на свой страх и риск. Говард был превосходным поэтом; на протяжении всей своей карьеры он писал стихи в самых разных стилях. Сверхъестественные, жуткие и потусторонние стихи Говарда рассказывают увлекательные истории. Они особенно эффективны, если читать их вслух. Одним из ключевых факторов эффективности Говарда как писателя было использование им поэтических структур в своей прозе. Повторяющиеся звуки, упорядоченные ритмы и лаконичный выбор слов - все это является частью легко узнаваемого стиля Говарда, который невозможно воспроизвести.
  Даже случайный читатель будет поражен тем, как быстро Говард развился как писатель художественной литературы. Читая эти истории, вы станете свидетелями чудесного преображения, точно так же, как их впервые прочитали поклонники Роберта Э. Ховарда. Я могу только представить, как кто-то впервые читает “Короля Кулла” и думает: “Боже, это самое лучшее, что может быть!”, а затем три года спустя читает первый рассказ о Конане "Феникс на мече". И после этого Говарду стало лучше. Невероятно.
  "Странные сказки" были литературным домом Говарда. Он чувствовал себя достаточно комфортно на их священных страницах, чтобы открывать новые горизонты и пробовать что-то новое. Говард нашел коллег и друзей среди других авторов "Странных историй", которые разделяли его интересы и стимулировали его творчество. Он получил поддержку и обратную связь от Фарнсворта Райта, поклонников и своих коллег-авторов. "Странные истории" были наковальней, на которой Говард выковал меч своего литературного наследия. Эти истории и есть это наследие. Наслаждайтесь!
  — Марк Финн
  Июль 2004 г.
  Остин, Техас
  
  КОПЬЕ И КЛЫК
  
  Странные истории, июль 1925 г.
  
  А-эйя присела у входа в пещеру, наблюдая за Га-нором удивленными глазами. Занятие Га-нора заинтересовало ее, как и самого Га-нора. Что касается Га-нора, то он был слишком занят своей работой, чтобы заметить ее. Факел, воткнутый в нишу в стене пещеры, тускло освещал просторную пещеру, и при его свете Га-нор старательно вычерчивал фигуры на стене. Кусочком кремня он нацарапал контур, а затем веточкой, обмакнутой в охряную краску, завершил фигуру. Результатом стало грубое, но серьезное свидетельство настоящего художественного гения, борющегося за самовыражение.
  Он хотел изобразить мамонта, и глаза маленькой Эйи расширились от удивления и восхищения. Замечательно! Что, если у зверя не было ноги и хвоста? Критиками были соплеменники, только что вырвавшиеся из состояния полного варварства, и для них Га-нор был мастером прошлого.
  Однако А-эа спрятался в скудных кустах у пещеры Га-нора не для того, чтобы наблюдать за размножением мамонта. Восхищение картиной меркло перед выражением искреннего обожания, с которым она смотрела на художника. Действительно, Га-нор не был неприятен глазу. Он был высок, значительно превышая шесть футов, худощавого телосложения, с могучими плечами и узкими бедрами, телосложение бойца. И руки, и ноги у него были длинными и стройными, а черты лица, выделявшиеся в профиль в мерцающем свете факела, были умными, с высоким широким лбом, увенчанным гривой волос песочного цвета.
  На саму Эйю было очень приятно смотреть. Ее волосы, как и глаза, были черными и ниспадали на стройные плечи ниспадающей волной. На ее щеке не было татуировки цвета охры, потому что она все еще не была замужем.
  И девушка, и юноша были совершенными представителями великой кроманьонской расы, пришедшей неизвестно откуда и провозгласившей и насаждавшей свое превосходство над животными и зверолюдьми.
  А-ая нервно огляделась по сторонам. Вопреки всем представлениям, обычаи и табу гораздо более узки и энергично соблюдаются у диких народов.
  Чем примитивнее раса, тем нетерпимее ее обычаи. Порок и распущенность могут быть правилом, но проявления порока избегаются и осуждаются. Так что, если бы А-эйя была обнаружена, прячущейся возле пещеры незамужнего молодого человека, ее бы постигло обвинение в бесстыдстве и, несомненно, публичная порка.
  По правилам, A-aea должна была сыграть скромную, застенчивую девушку, возможно, умело возбудив интерес молодого художника, но незаметно для этого. Затем, если бы юноша был доволен, последовало бы публичное ухаживание с помощью грубых любовных песен и музыки из тростниковых свирелей. Затем обмен с ее родителями, а затем — замужество. Или вообще не ухаживал, если любовник был богат.
  Но маленькая Эйа сама была признаком прогресса. Тайные взгляды не смогли привлечь внимания молодого человека, который, казалось, был поглощен своим мастерством, поэтому она прибегла к нетрадиционному способу слежки за ним в надежде найти какой-нибудь способ завоевать его.
  Га-нор оторвался от своей законченной работы, потянулся и посмотрел в сторону входа в пещеру. Как испуганный кролик, маленькая Эйа пригнулась и бросилась прочь.
  Когда Га-нор вышел из пещеры, он был озадачен видом маленького, тонкого отпечатка ноги на мягком суглинке снаружи пещеры.
  А-эйя чопорно направилась к своей собственной пещере, которая, как и большинство других, находилась на некотором расстоянии от пещеры Га-нора. Сделав это, она заметила группу воинов, возбужденно разговаривающих перед пещерой вождя.
  Простая девушка не могла бы вторгаться в совет мужчин, но любопытство А-эйи было таково, что она осмелилась сделать выговор, проскользнув ближе. Она услышала слова “след” и “гур-на” (человек-обезьяна).
  Следы гур-на были найдены в лесу, недалеко от пещер.
  “Гур-на" было словом ненависти и ужаса для обитателей пещер, поскольку существа, которых соплеменники называли “гур-на”, или человекообразные обезьяны, были волосатыми чудовищами другой эпохи, жестокими людьми неандертальцев. Более страшные, чем мамонты или тигры, они правили лесами до тех пор, пока не пришли кроманьонцы и не развязали против них жестокую войну. Обладая огромной силой и небольшим умом, дикие, звероподобные и каннибалистичные, они внушали соплеменникам отвращение и ужас — ужас, передающийся из века в век в рассказах об ограх и гоблинах, об оборотнях и зверолюдях.
  Теперь их стало меньше, и они стали более хитрыми. Они больше не с ревом бросались в бой, но хитрые и устрашающие, они крались по лесам, наводя ужас на всех зверей, в их звериных умах зрела ненависть к людям, которые изгнали их с лучших охотничьих угодий.
  И кроманьонцы постоянно выслеживали их и убивали, пока они угрюмо не удалились далеко в дремучие леса. Но страх перед ними остался у соплеменников, и ни одна женщина не отправилась в джунгли одна.
  Иногда дети уходили, а иногда не возвращались; и искатели находили лишь следы жуткого пиршества со следами, которые не были следами зверей и тем более не были следами людей.
  И вот охотничий отряд отправлялся на охоту за чудовищем. Иногда он вступал в битву и был убит, а иногда убегал от них и скрывался в глубине леса, куда они не осмеливались последовать. Однажды охотничий отряд, увлеченный погоней, преследовал убегающего гур-на в глубине леса, и там, в глубоком ущелье, где нависающие ветви деревьев закрывали солнечный свет, на них наткнулось множество неандертальцев.
  Так что больше никто не заходил в леса.
  А-ая отвернулась, бросив взгляд на лес. Где-то в его глубине таился зверочеловек, свиные глазки сверкали лукавой ненавистью, злобной, устрашающей.
  Кто-то переступил ей дорогу. Это был Ка-нану, сын советника вождя.
  Она отодвинулась, пожав плечами. Ей не нравился Ка-нану, и она его боялась. Он ухаживал за ней с насмешливым видом, как будто делал это просто для развлечения и в любом случае взял бы ее, когда бы ни пожелал. Он схватил ее за запястье.
  “Не отворачивайся, прекрасная девушка”, - сказал он. “Это твой раб, Ка-нану”.
  “Отпусти меня”, - ответила она. “Я должна сходить к источнику за водой”.
  - Тогда я пойду с тобой, луна наслаждения, чтобы ни один зверь не причинил тебе вреда.
  И он пошел с ней, несмотря на ее протесты.
  “За границей есть гур-на”, - сурово сказал он ей. “Мужчине разрешено сопровождать даже незамужнюю девушку для защиты. А я Ка-нану, - добавил он другим тоном. - не сопротивляйся мне слишком сильно, или я научу тебя послушанию.
  А-эйя кое-что знала о безжалостном характере этого человека. Многие девушки племени благосклонно смотрели на Ка-нану, потому что он был крупнее и выше даже Га-нора и более красив в безрассудном, жестоком смысле. Но А-ая любила Га-нора и боялась Ка-нану. Сам ее страх перед ним не позволял ей слишком сильно сопротивляться его подходам. Га-нор, как известно, был нежен с женщинами, хотя и небрежен по отношению к ним, в то время как Ка-нану, тем самым показав себя еще одним признаком прогресса, гордился своим успехом у женщин и использовал свою власть над ними отнюдь не мягким образом.
  А-эйя обнаружил, что Ка-нану следует опасаться больше, чем зверя, потому что у источника, сразу за пределами видимости пещер, он заключил ее в объятия.
  “ Ага, ” прошептал он, - моя маленькая антилопа, наконец-то я добрался до тебя. Ты от меня не убежишь.
  Напрасно она боролась и умоляла его. Подняв ее на свои могучие руки, он зашагал прочь в лес.
  Она отчаянно пыталась вырваться, отговорить его.
  “Я недостаточно сильна, чтобы противостоять тебе, - сказала она, - но я обвиню тебя перед всем племенем”.
  “Ты никогда не обвинишь меня, маленькая антилопа”, - сказал он, и она прочла другое, еще более зловещее намерение на его жестоком лице.
  Он нес ее все дальше и дальше в лес и посреди поляны остановился, насторожив свой охотничий инстинкт.
  С деревьев перед ними спрыгнуло отвратительное чудовище, волосатое, бесформенное, устрашающее существо.
  Крик А-эйи вновь разнесся по лесу, когда существо приблизилось. Ка-нану, с побелевшими губами и ужасом, бросил Эйю на землю и велел ей бежать. Затем, вытащив нож и топор, он двинулся вперед.
  Неандерталец бросился вперед на коротких узловатых ногах. Он был покрыт волосами, и черты его лица были более отвратительными, чем у обезьяны, из-за гротескности человека в них. Плоские, раздувающиеся ноздри, выдающийся подбородок, клыки, вообще никакого лба, огромные, безмерно длинные руки, свисающие с покатых невероятных плеч, - чудовище показалось перепуганной девушке самим дьяволом. Его обезьяноподобная голова едва доставала Ка-нану до плеч, и все же он, должно быть, перевешивал воина почти на сотню фунтов.
  Он приближался, как атакующий буйвол, и Ка-нану встретил его прямо и смело. Кремневым топором и обсидиановым кинжалом он наносил удары, но топор был отброшен в сторону, как игрушка, а рука, державшая нож, сломалась, как палка, в уродливой руке неандертальца. Девушка видела, как сына советника оторвало от земли и подбросило в воздух, видела, как его швырнуло через поляну, видела, как чудовище прыгнуло за ним и разорвало на части.
  Затем неандерталец обратил свое внимание на нее. Новое выражение появилось в его отвратительных глазах, когда он неуклюже двинулся к ней, его огромные волосатые руки, ужасно измазанные кровью, тянулись к ней.
  Не в силах убежать, она лежала, у нее кружилась голова от ужаса. И монстр подтащил ее к себе, злобно заглядывая в глаза. Он перекинул ее через плечо и вразвалку зашагал прочь между деревьями; и девушка, почти теряя сознание, поняла, что он уносит ее в свое логово, куда ни один мужчина не посмеет прийти, чтобы спасти ее.
  Га-нор спустился к источнику напиться. Лениво он заметил слабые следы пары, которая прошла перед ним. Он лениво заметил, что они не вернулись.
  Каждый след имел свою индивидуальную характеристику. След человека, которого он знал как Ка-нану. Другой след был таким же, как перед его пещерой. Он лениво размышлял, поскольку Га-нор имел обыкновение заниматься всем, кроме рисования картин.
  Затем, у источника, он заметил, что следы девушки оборвались, но следы мужчины повернули в сторону джунглей и отпечатались еще глубже, чем раньше. Следовательно, Ка-нану несла девочку.
  Га-нор не был дураком. Он знал, что мужчина тащит девушку в лес без всякой благой цели. Если бы она захотела пойти, ее бы не понесли.
  Теперь Га-нор (еще один признак прогресса) был склонен вмешиваться в дела, его не касающиеся. Возможно, другой человек пожал бы плечами и пошел своей дорогой, рассудив, что было бы нехорошо вмешиваться в дела сына члена совета. Но у Га-нора было мало интересов, и как только его интерес пробуждался, он был склонен доводить дело до конца. Более того, хотя он и не был известен как боец, он никого не боялся.
  Поэтому он отстегнул топор и кинжал от пояса, поудобнее перехватил копье и двинулся по тропе.
  Все дальше и дальше, все глубже и глубже в лес, неандерталец уносил с собой маленького эйа.
  Лес был тихим и зловещим, ни птицы, ни насекомые не нарушали тишины. Сквозь нависающие деревья не проникал солнечный свет. Бесшумно ступая мягкими ступнями, неандерталец поспешил дальше.
  Звери расступались с его пути. Однажды в джунглях появился огромный питон, и неандерталец вскарабкался на деревья с удивительной для его гигантского роста скоростью. Однако на деревьях он чувствовал себя не в своей тарелке, даже не так, как это было бы с Эа.
  Раз или два девушка видела другого такого же монстра, как ее похититель. Очевидно, они ушли далеко за смутно очерченные границы ее расы. Другие неандертальцы избегали их. Было очевидно, что они жили как животные, объединяясь только против какого-то общего врага, и то не часто. В этом заключалась причина успеха войны кроманьонцев против них.
  Он отнес девушку в овраг, в пещеру, маленькую и слабо освещенную светом снаружи. Он грубо швырнул ее на пол пещеры, где она и лежала, слишком напуганная, чтобы подняться.
  Чудовище наблюдало за ней, как какой-нибудь лесной демон. Он даже не пробормотал что-то в ее адрес, как сделала бы обезьяна. У неандертальцев вообще не было никакой формы речи.
  Он предложил ей какое—то мясо - сырое, конечно. От ужаса у нее закружилась голова, когда она увидела, что это рука кроманьонского ребенка. Когда он увидел, что она не хочет есть, он съел его сам, разрывая плоть огромными клыками.
  Он обхватил ее своими огромными руками, оставляя синяки на ее мягкой плоти. Он провел грубыми пальцами по ее волосам, и когда увидел, что причинил ей боль, его, казалось, охватило дьявольское ликование. Он вырывал пригоршни ее волос, казалось, получая дьявольское удовольствие от пыток своей прекрасной пленницы. Эйя стиснула зубы и не стала кричать, как это было сначала, и вскоре он прекратил.
  Одежда из шкуры леопарда, которую она носила, казалось, приводила его в ярость. Леопард был его наследственным врагом. Он выхватил его у нее и разорвал на куски.
  А Га-нор тем временем спешил через лес. Теперь он мчался, и лицо его было дьявольской маской, потому что он вышел на окровавленную поляну и нашел следы чудовища, ведущие прочь от нее.
  А в пещере в ущелье неандерталец потянулся за А-аей.
  Она отпрянула, и он бросился к ней. Он загнал ее в угол, но она выскользнула у него из-под руки и отскочила. Он все еще находился между ней и выходом из пещеры.
  Если она не сможет пройти мимо него, он загонит ее в угол и схватит. Поэтому она притворилась, что отпрыгивает в сторону. Неандерталец неуклюже двинулся в том направлении, и быстро, как кошка, она метнулась в другую сторону и пронеслась мимо него в ущелье.
  С ревом он бросился за ней. Под ее ногой покатился камень, подбросив ее вниз головой; прежде чем она успела подняться, его рука схватила ее за плечо. Когда он втащил ее в пещеру, она кричала, дико, исступленно, без надежды на спасение, просто крик женщины, попавшей в лапы зверя.
  Га-нор услышал этот крик, когда прыгнул в ущелье. Он быстро, но осторожно приблизился к пещере. Заглянув внутрь, он увидел красную ярость. В тусклом свете пещеры стоял огромный неандерталец, его свиные глазки смотрели на его врага, отвратительного, волосатого, измазанного кровью, в то время как у его ног, ее мягкое белое тело контрастировало с косматым чудовищем, ее длинные волосы были зажаты в его окровавленной руке, лежала А-ая.
  Неандерталец взревел, бросил своего пленника и бросился в атаку. И Га-нор встретил его, не сравняв грубую силу со своей меньшей мощью, но отпрыгнув назад и выбравшись из пещеры. Его копье взметнулось, и монстр взревел, когда оно пронзило его руку. Снова отпрыгнув назад, воин выдернул копье и пригнулся. Неандерталец снова бросился, и снова воин отскочил в сторону и нанес удар, на этот раз в огромную волосатую грудь. И вот они сражались, скорость и интеллект против грубой силы и дикости.
  Однажды огромная, хлещущая рука чудовища ухватила Га-нора за плечо и отшвырнула его на дюжину футов, сделав на какое-то время эту руку почти бесполезной. Неандерталец бросился за ним, но Га-нор отскочил в сторону и вскочил на ноги. Снова и снова на его копье текла кровь, но, по-видимому, это только приводило монстра в ярость.
  Затем, прежде чем воин успел опомниться, стена ущелья оказалась у него за спиной, и он услышал вопль А-аи, когда чудовище ворвалось внутрь. Копье вырвали у него из рук, и он оказался в руках своего врага. Огромные руки обхватили его шею и плечи, огромные клыки стремились к горлу. Он двинул локтем под удаляющийся подбородок своего противника, а свободной рукой бил по отвратительному лицу снова и снова; удары, которые свалили бы с ног обычного человека, но которых неандерталец даже не заметил.
  Га-нор почувствовал, как сознание покидает его. Ужасные руки сжимали его, угрожая сломать шею. Через плечо своего врага он увидел приближающуюся девушку с большим камнем и попытался оттолкнуть ее.
  С огромным усилием он перегнулся через руку чудовища и нащупал свой топор. Но они были так тесно прижаты друг к другу, что он не смог его вытащить. Неандерталец вознамерился разорвать своего врага на куски, как ломают палку. Но локоть Га-нора был уперт ему под подбородок, и чем сильнее неандерталец тянул, тем глубже вонзал локоть в это волосатое горло. Вскоре он осознал этот факт и отшвырнул от себя Га-нора. В этот момент воин выхватил свой топор и, ударив с яростью отчаяния, разрубил чудовищу голову.
  Минуту Га-нор стоял, пошатываясь, над своим врагом, затем почувствовал что-то мягкое в своих объятиях и увидел рядом с собой красивое лицо.
  “ Га-нор! - Прошептал Эйа, и Га-нор заключил девушку в объятия.
  “То, за что я боролся, я сохраню”, - сказал он.
  И так случилось, что девушка, ушедшая в лес на руках похитителя, вернулась в объятиях возлюбленного и пары.
  
  В ЛЕСУ ВИЛЬФОР
  
  Странные истории, август 1925 г.
  
  Солнце село. Огромные тени надвинулись на лес. В странных сумерках позднего летнего дня я увидел, как тропинка впереди скользнула между могучих деревьев и исчезла. Я вздрогнул и испуганно оглянулся через плечо. В нескольких милях позади лежала ближайшая деревня, а в нескольких милях впереди — следующая.
  Шагая дальше, я смотрел налево и направо, а потом оглянулся. И тут я резко остановился, схватившись за рапиру, когда сломавшаяся ветка возвестила о приближении какого-то мелкого зверя. Или это был зверь?
  Но тропинка вела дальше, и я последовал за ней, потому что, по правде говоря, мне больше нечего было делать.
  По дороге я подумал: “Мои собственные мысли направят меня, если я не буду осознан. Что есть в этом лесу, кроме, возможно, обитающих в нем существ, оленей и им подобных? Туш, глупые легенды этих деревенских жителей!”
  И я пошел, и сумерки превратились в сумерки. Начали мигать звезды, и листья деревьев зашуршали на слабом ветерке. И тут я резко остановился, мой меч прыгнул в мою руку, потому что прямо впереди, за поворотом тропинки, кто-то пел. Слов я не мог разобрать, но акцент был странный, почти варварский.
  Я зашел за большое дерево, и холодный пот выступил у меня на лбу. Затем в поле зрения появился певец, высокий худощавый мужчина, неясный в сумерках. Я пожал плечами. Мужчина , которого я не боялся. Я вскочил, выставив свою точку зрения.
  “Стоять!”
  Он не выказал удивления. - Прошу тебя, друг, обращайся со своим клинком поосторожнее, - сказал он.
  Несколько пристыженный, я опустил меч.
  “ Я новичок в этом лесу, ” сказал я извиняющимся тоном. “ Я слышал разговоры о бандитах. Прошу прощения. Где лежит дорога в Вильфпре?
  “Корблу, ты пропустил это”, - ответил он. “Вам следовало свернуть направо на некотором расстоянии назад. Я иду туда сам. Если вы не откажетесь составить мне компанию, я покажу вам дорогу”.
  Я колебался. Но почему я должен колебаться?
  “ Ну конечно. Меня зовут де Монтур, я из Нормандии.
  - А я Каролюс ле Лу.
  “ Нет! Я отшатнулся.
  Он удивленно посмотрел на меня.
  “ Простите, - сказал я, - это странное имя. Разве ”луп" не означает "волк"?
  “Моя семья всегда была отличными охотниками”, - ответил он. Он не протянул руки.
  - Вы извините, что я так пристально смотрю, - сказал я, когда мы шли по тропинке, - но я едва могу разглядеть ваше лицо в сумерках.
  Я почувствовал, что он смеется, хотя и не издал ни звука.
  “На это мало стоит смотреть”, - ответил он.
  Я шагнула ближе, а затем отпрыгнула, мои волосы встали дыбом.
  “ Маска! - воскликнул я. - Почему вы носите маску, мсье?
  “Это клятва”, - воскликнул он. “Убегая от своры гончих, я поклялся, что если я сбегу, то некоторое время буду носить маску”.
  - Гончие, мсье?
  - Волки, - быстро ответил он. - Я сказал “волки”.
  Некоторое время мы шли молча, а потом мой спутник сказал: “Я удивлен, что ты ходишь по этим лесам ночью. Мало кто ходит этими путями даже днем.
  “Я спешу добраться до границы”, - ответил я. “С англичанами подписан договор, и герцог бургундский должен знать об этом. Люди в деревне пытались отговорить меня. Они говорили о волке, который якобы бродит по этим лесам ”.
  “Здесь тропинка разветвляется на Вильфпре”, - сказал он, и я увидел узкую, извилистую тропинку, которой не видел, когда проходил по ней раньше. Она вела в темноту деревьев. Я вздрогнул.
  - Ты хочешь вернуться в деревню?
  “Нет!” воскликнул я. “Нет, нет! Веди”.
  Тропинка была такой узкой, что мы шли гуськом, он впереди. Я хорошо рассмотрел его. Он был выше, намного выше меня, худой, жилистый. Он был одет в костюм, отдающий Испанией. На бедре у него болталась длинная рапира. Он шел широкими легкими шагами, бесшумно.
  Затем он начал говорить о путешествиях и приключениях. Он говорил о многих землях и морях, которые он видел, и о многих странных вещах. Так мы разговаривали и уходили все дальше и дальше в лес.
  Я предположил, что он француз, и все же у него был очень странный акцент, который не был ни французским, ни испанским, ни английским, не похожий ни на один язык, который я когда-либо слышал. Некоторые слова он произносил странно невнятно, а некоторые вообще не мог выговорить.
  “ Этим путем часто пользуются, не так ли? - Спросил я.
  “Не многие”, - ответил он и тихо рассмеялся. Я вздрогнула. Было очень темно, и листья шелестели на ветвях.
  - В этом лесу бродит дьявол, - сказал я.
  “Так говорят крестьяне, - ответил он, - но я много бродил по этим местам и никогда не видел его лица”.
  Затем он начал говорить о странных созданиях тьмы, и взошла луна, и тени заскользили между деревьями. Он посмотрел на луну.
  “ Поторопись! - сказал он. - Мы должны добраться до места назначения до того, как луна достигнет зенита.
  Мы поспешили по тропе.
  - Говорят, - сказал я, - что в этих лесах водится оборотень.
  “Возможно”, - сказал он, и мы долго спорили на эту тему.
  “ Старухи говорят, ” сказал он, “ что если оборотня убить в обличье волка, то он убит, но если его убить как человека, то его полудуша будет вечно преследовать своего убийцу. Но поторопись, луна приближается к зениту”.
  Мы вышли на небольшую поляну, залитую лунным светом, и незнакомец остановился.
  - Давайте немного помолчим, - сказал он.
  - Нет, пойдем отсюда, - настаивал я. - Мне не нравится это место.
  Он беззвучно рассмеялся. “Что ж, - сказал он, - это прекрасная поляна. Она хороша, как банкетный зал, и я много раз пировал здесь. Ha, ha, ha! Смотри, я покажу тебе танец”. И он начал прыгать туда-сюда, потом запрокинул голову и беззвучно рассмеялся. Я подумал, что этот человек сошел с ума.
  Пока он танцевал свой странный танец, я огляделся по сторонам. Тропа не шла дальше, а обрывалась на поляне.
  “ Пойдем, ” сказал я. - Нам пора. Разве ты не чувствуешь отвратительный запах шерсти, который витает над поляной? Здесь логово волков. Возможно, они окружают нас и скользят по нам даже сейчас”.
  Он опустился на четвереньки, подпрыгнул выше моей головы и направился ко мне странным крадущимся движением.
  “Этот танец называется Танцем волка”, - сказал он, и у меня волосы встали дыбом.
  -Отойди!- крикнул я. Я отступил назад, и с визгом, от которого содрогнулось эхо, он прыгнул на меня, и хотя у него на поясе висел меч, он не вытащил его. Моя рапира была наполовину обнажена, когда он схватил меня за руку и швырнул вниз головой. Я потащил его за собой, и мы вместе рухнули на землю. Высвободив руку, я сорвал маску. Крик ужаса сорвался с моих губ. Глаза Зверя сверкали под маской, белые клыки сверкнули в лунном свете. У него было волчье лицо.
  В одно мгновение эти клыки оказались у моего горла. Когтистые руки вырвали меч из моих рук. Я бил по этому ужасному лицу сжатыми кулаками, но его челюсти сомкнулись на моих плечах, когти вцепились в мое горло. Затем я оказался на спине. Мир померк. Я вслепую нанес удар. Моя рука опустилась, затем автоматически сомкнулась на рукояти кинжала, до которого я не мог дотянуться. Я выхватил его и нанес удар. Ужасный, наполовину звериный ревущий визг. Затем я, пошатываясь, поднялся на ноги, освободившись. У моих ног лежал оборотень.
  Я наклонился, поднял кинжал, затем остановился и посмотрел вверх. Луна была почти в зените. Если я убью эту тварь как человек, ее ужасный дух будет преследовать меня вечно. Я сел и стал ждать. Существо наблюдало за мной пылающими волчьими глазами. Длинные жилистые конечности, казалось, съежились, скрючились; на них, казалось, выросла шерсть. Опасаясь сойти с ума, я схватил собственный меч твари и разрубил его на куски. Тогда я отшвырнул меч и убежал.
  
  ВОЛЧЬЯ ГОЛОВА
  
  Странные истории, апрель 1926 г.
  
  Страх? Прошу прощения, господа, но что такое страх, вы не знаете. Нет, я придерживаюсь своего заявления. Вы солдаты, искатели приключений. Вы познали атаки драгунских полков, неистовство бушующего моря. Но страха, настоящего, от которого волосы встают дыбом, от ужаса ползут мурашки, вы не знали. Я сам познал такой страх; но до тех пор, пока легионы тьмы не хлынут вихрем из врат Ада и мир не обратится в руины, людям никогда больше не будет известен такой страх.
  Послушайте, я расскажу вам эту историю; ибо это было много лет назад и на другом конце света, и никто из вас никогда не увидит человека, о котором я вам рассказываю, или не увидит, не узнает.
  Тогда перенеситесь со мной через годы в тот день, когда я, безрассудный молодой кавалерист, сошел с маленькой лодки, которая доставила меня с корабля, стоящего в гавани, проклял грязь, покрывавшую грубую пристань, и зашагал по пристани к замку в ответ на приглашение старого друга, дома Винсенте да Лусто.
  Дом Винсенте был странным, дальновидным человеком - сильным человеком, который видел видения, выходящие за рамки представлений его времени. Возможно, в его жилах текла кровь тех древних финикийцев, которые, как рассказывают нам жрецы, в незапамятные времена правили морями и строили города в далеких землях. Его план обогащения был странным и все же успешным; мало кто додумался бы до него; еще меньше могло бы преуспеть. Ибо его поместье находилось на западном побережье этого темного, мистического континента, сбивающего с толку исследователей — Африка.
  Там, у небольшой бухты, он расчистил угрюмые джунгли, построил свой замок и склады и безжалостной рукой завладел богатствами этой земли. У него было четыре корабля: три поменьше и один большой галеон. Они курсировали между его владениями и городами Испании, Португалии, Франции и даже Англии, нагруженные редкими породами дерева, слоновой костью, рабами - тысячами неслыханных богатств, которые дон Винсенте приобрел в результате торговли и завоеваний.
  Да, дикое предприятие, еще более дикая коммерция. И все же он мог бы создать империю на темной земле, если бы не Карлос с крысиным лицом, его племянник, - но я забегаю вперед в своем рассказе.
  Смотрите, господа, я рисую карту на столе, вот так, пальцем, обмакнутым в вино. Здесь была маленькая, неглубокая гавань, а здесь широкие причалы. Пристань шла таким образом, вверх по небольшому склону с похожими на хижины складами по обе стороны, и здесь она заканчивалась у широкого, неглубокого рва. Над ним проходил узкий подъемный мост, а затем вы оказывались перед высоким частоколом из врытых в землю бревен. Он полностью окружал замок. Сам замок был построен по образцу другой, более ранней эпохи; скорее для прочности, чем для красоты. Построенный из камня, привезенного издалека; годы труда и тысяча негров, надрывавшихся под ударами плети, возвели его стены, и теперь, завершенный, он имел почти неприступный вид. Таково было намерение его строителей, поскольку берберийские пираты рыскали по побережью, и ужас восстания местных жителей таился где-то поблизости.
  Пространство примерно в полмили с каждой стороны замка было расчищено, и через болотистую землю были проложены дороги. Все это потребовало огромного количества труда, но рабочей силы было в избытке. Подарок вождю, и он снабдил его всем необходимым. А португальцы знают, как заставить мужчин работать!
  Менее чем в трехстах ярдах к востоку от замка протекала широкая мелководная река, впадавшая в гавань. Название совершенно вылетело у меня из головы. Это было языческое название, и у меня никогда не вертелся язык произнести его.
  Я обнаружил, что я был не единственным другом, приглашенным в замок. Кажется, раз в год или что-то в этом роде дон Винсенте приводил множество веселых компаньонов в свое уединенное поместье и веселился несколько недель, чтобы компенсировать работу и одиночество в остальное время года.
  На самом деле, была почти ночь, и, когда я вошел, большой банкет был в самом разгаре. Я был встречен с большим восторгом, меня шумно приветствовали друзья и представили тем незнакомцам, которые там были.
  Слишком уставший, чтобы принимать активное участие в веселье, я ел и пил спокойно, слушал тосты и песни и изучал пирующих.
  Я, конечно, знал дома Винсенте, поскольку был близок с ним в течение многих лет; а также его хорошенькую племянницу Изабель, которая была одной из причин, по которой я принял его приглашение приехать в эту вонючую глушь. Ее троюродного брата Карлоса я знал и недолюбливал — хитрый, жеманный парень с лицом, как у норки. Потом был мой старый друг, итальянец Луиджи Веренца, и его кокетливая сестра Марчита, которая, как обычно, строила глазки мужчинам. Затем был невысокий, коренастый немец, называвший себя бароном фон Шиллером; и Жан Десмарте, широкоплечий дворянин из Гаскони; и дон Флоренцо де Севилья, худощавый, смуглый, молчаливый человек, который называл себя испанцем и носил рапиру почти такой же длины, как он сам.
  Были и другие, мужчины и женщины, но это было давно, и всех их имен и лиц я не помню.
  Но был один человек, чье лицо каким-то образом притягивало мой взгляд, как магнит алхимика притягивает сталь. Это был худощавый мужчина чуть выше среднего роста, одетый просто, почти аскетично, и он носил меч почти такой же длины, как у испанца.
  Но ни его одежда, ни меч не привлекли моего внимания. Это было его лицо. Утонченное, благородное лицо было изборождено глубокими морщинами, которые придавали ему усталое, изможденное выражение. Крошечные шрамы испещряли челюсть и лоб, словно вырванные свирепыми когтями; я мог бы поклясться, что в узких серых глазах временами появлялось мимолетное, затравленное выражение.
  Я наклонился к этой кокетке, Марчите, и спросил имя мужчины, так как у меня вылетело из головы, что нас представили.
  “ Де Монтур из Нормандии, - ответила она. “ Странный человек. Не думаю, что он мне нравится.
  “ Значит, он не поддается твоим уловкам, моя маленькая чародейка? - Пробормотал я. Долгая дружба сделала меня невосприимчивым как к ее гневу, так и к ее уловкам. Но она предпочла не сердиться и застенчиво ответила, взглянув из-под скромно опущенных ресниц.
  Я много наблюдал за де Монтуром, испытывая какое-то странное очарование. Он мало ел, много пил, говорил редко, и то только для того, чтобы отвечать на вопросы.
  Вскоре, произнося тосты по кругу, я заметил, что его товарищи призывают его встать и произнести заздравную речь. Сначала он отказался, затем встал, повинуясь их неоднократным просьбам, и некоторое время стоял молча, подняв кубок. Казалось, он властвовал, внушал благоговейный страх группе гуляк. Затем с издевательским, диким смехом он поднял кубок над головой.
  “За Соломона, - воскликнул он, - который связал всех дьяволов! И трижды проклят он за то, что некоторые спаслись!”
  Тост и проклятие в одном флаконе! Его пили молча, под множеством косых, сомневающихся взглядов.
  В тот вечер я рано лег спать, утомленный долгим морским путешествием, и голова у меня кружилась от крепости вина, которого дом Винсенте хранил такие большие запасы.
  Моя комната находилась на самом верху замка и выходила окнами на южные леса и реку. Комната была обставлена с грубой, варварской роскошью, как и все остальное в замке.
  Подойдя к окну, я посмотрела на аркебузира, расхаживающего по территории замка сразу за частоколом; на расчищенное пространство, неприглядное и бесплодное в лунном свете; на лес за ним; на тихую реку.
  Из квартала туземцев, расположенного недалеко от берега реки, доносились странные звуки какой-то грубой лютни, исполнявшей варварскую мелодию.
  В темных тенях леса какая-то жуткая ночная птица издала насмешливый голос. Зазвучали тысячи минорных нот — птицы, звери и черт знает что еще! Какой-то огромный лесной кот издал оглушительный вой. Я пожал плечами и отвернулся от окна. Несомненно, в этих мрачных глубинах таились дьяволы.
  Раздался стук в мою дверь, и я открыл ее, чтобы впустить де Монтура.
  Он подошел к окну и посмотрел на луну, которая плыла по небу ослепительная и великолепная.
  - Луна почти полная, не так ли, месье? - заметил он, поворачиваясь ко мне. Я кивнул и мог бы поклясться, что он вздрогнул.
  - Прошу прощения, месье. Я больше не буду вас раздражать. Он повернулся, чтобы уйти, но у двери обернулся и пошел обратно.
  “Месье, - почти прошептал он с яростной настойчивостью, - что бы вы ни делали, не забудьте запереть свою дверь на засов сегодня вечером!”
  Затем он ушел, оставив меня в замешательстве смотреть ему вслед.
  Я задремал, в ушах у меня звучали отдаленные крики гуляк, и, хотя я устал, а может быть, из-за этого, спал я чутко. Хотя я так и не проснулся по-настоящему до утра, звуки, казалось, доносились до меня сквозь пелену сна, и однажды мне показалось, что кто-то подглядывает и толкается в запертую на засов дверь.
  Как и следовало ожидать, на следующий день большинство гостей были в отвратительном настроении и большую часть утра оставались в своих комнатах или же спускались поздно. Кроме дома Винсенте, на самом деле трезвыми были только трое представителей мужского пола: де Монтур, испанец де Севилья (как он себя называл) и я. Испанец никогда не прикасался к вину, и хотя де Монтур употреблял его в невероятных количествах, это никак на него не влияло.
  Дамы встретили нас очень любезно.
  - По правде говоря, синьор, - заметила эта шалунья Марчита, подавая мне руку с таким любезным видом, что я чуть не хихикнул. - Я рад видеть, что среди нас есть джентльмены, которым наша компания нравится больше, чем кубок вина, потому что большинство из них сегодня утром на удивление одурманены.
  Затем, самым возмутительным образом вращая своими чудесными глазами, добавила: “Мне кажется, кто-то был слишком пьян, чтобы вести себя сдержанно прошлой ночью — или недостаточно пьян. Ибо, если только мои слабые чувства не обманывают меня, кто-то постучал в мою дверь поздно ночью.
  “Ha!” — Некоторые! - воскликнул я с внезапным гневом.
  “ Нет. Тише. Она огляделась, словно желая убедиться, что мы одни, затем спросила: “Разве не странно, что синьор де Монтур, прежде чем лечь спать прошлой ночью, велел мне накрепко запереть дверь?”
  - Странно, - пробормотала я, но не стала говорить ей, что он сказал мне то же самое.
  - И не странно ли, Пьер, что, хотя синьор де Монтур покинул банкетный зал еще до вас, у него вид человека, который не спал всю ночь?
  Я пожал плечами. Фантазии женщины часто бывают странными.
  “Сегодня вечером, - лукаво сказала она, - я оставлю дверь незапертой и посмотрю, кого поймаю”.
  - Ты этого не сделаешь.
  Она обнажила свои маленькие зубки в презрительной улыбке и показала маленький острый кинжал.
  “ Послушай, чертенок. Де Монтур предупредил меня так же, как и тебя. Что бы он ни знал, кто бы ни рыскал по коридорам прошлой ночью, объект был скорее подходящим для убийства, чем для любовного приключения. Держите свои двери на запоре. Леди Изабель делит с вами комнату, не так ли?
  “ Тольконе она. И я отправляю свою женщину на ночь в помещения для рабов, - пробормотала она, озорно глядя на меня из-под опущенных век.
  “По вашим разговорам можно подумать, что вы девушка без характера”, - сказал я ей с откровенностью юности и долгой дружбы. - Ступай осторожно, юная леди, иначе я прикажу твоему брату отшлепать тебя.
  И я отошел, чтобы засвидетельствовать свое почтение Изабель. Португальская девушка была полной противоположностью Марчите, застенчивым, скромным молодым созданием, не таким красивым, как итальянка, но изысканно миловидным, с притягательным, почти детским видом. Однажды у меня были мысли — Хай-хо! Быть молодым и глупым!
  Прошу прощения, господа. Разум старика блуждает. Я хотел рассказать вам о де Монтуре - кузине де Монтура и дон Винсенте с норковым лицом.
  У ворот толпилась группа вооруженных туземцев, которых португальские солдаты держали на расстоянии. Среди них было несколько десятков обнаженных молодых мужчин и женщин, прикованных цепями шея к шее. Они были рабами, захваченными каким-то воинственным племенем и привезенными на продажу. Дон Винсенте лично просмотрел их.
  Последовал долгий торг, от которого я быстро устал и отвернулся, удивляясь, что человек такого ранга, как дон Винсенте, может так унизиться до торговли.
  Но я уже возвращался, когда ко мне подошел один из местных жителей близлежащей деревни и прервал распродажу длинной речью в адрес дома Винсенте.
  Пока они разговаривали, подошел де Монтур, и вскоре дон Винсенте повернулся к нам и сказал: “Прошлой ночью леопард или что-то в этом роде разорвал на куски одного из деревенских лесорубов. Сильный молодой человек и неженатый.
  “Леопард? Они видели это? ” внезапно спросил де Монтур, и когда дон Винсенте сказал "нет", что это приходило и уходило ночью, де Монтур поднял дрожащую руку и провел ею по лбу, как бы смахивая холодный пот.
  “Послушай, Пьер, ” сказал дон Винсенте, “ у меня здесь раб, который, чудо из чудес, желает быть твоим мужчиной. Хотя одному дьяволу известно, почему.
  Он подвел к нам стройного молодого джакри, совсем юнца, главным достоинством которого казалась веселая улыбка.
  “ Он ваш, ” сказал дон Винсенте. “ Он хорошо обучен и будет прекрасным слугой. И смотрите, у раба есть преимущество перед слугой, потому что все, что ему нужно, - это еда и набедренная повязка или что-то в этом роде, а также прикосновение кнута, чтобы удержать его на месте ”.
  Вскоре я узнал, почему Гола хотел быть “моим мужчиной”, выбрав меня среди всех остальных. Это было из-за моих волос. Как и многие денди того времени, я носила их длинными и завитыми, пряди ниспадали на плечи. Так получилось, что я был единственным мужчиной на вечеринке, у которого были такие же волосы, и Гола мог часами сидеть и любоваться ими в безмолвном восхищении, или пока, занервничав под его немигающим пристальным взглядом, я не выставлял его вон.
  Именно в ту ночь затаенная вражда, едва заметная, между бароном фон Шиллером и Жаном Десмартом вспыхнула ярким пламенем.
  Как обычно, причиной была женщина. Марчита вела самый возмутительный флирт с ними обоими.
  Это было неразумно. Десмарте был необузданным молодым дураком. Фон Шиллер был похотливым зверем. Но когда, господа, женщина когда-нибудь пользовалась мудростью?
  Их ненависть переросла в убийственную ярость, когда немец попытался поцеловать Марчиту.
  В одно мгновение скрестились мечи. Но прежде чем дон Винсенте успел громовым голосом приказать остановиться, Луиджи оказался между сражающимися и выбил у них мечи, яростно отбросив их назад.
  - Синьоры, - сказал он мягко, но с яростной настойчивостью, - разве это свойственно благовоспитанным синьорам - драться из-за моей сестры? Ха, клянусь ногтями сатаны, за подброшенную монетку я бы вызвал вас обоих! Ты, Марчита, немедленно отправляйся в свою комнату и не выходи, пока я не дам тебе разрешения.
  И она ушла, потому что, какой бы независимой она ни была, никому не хотелось встречаться взглядом со стройным, женоподобного вида юношей, когда его губы искривились в тигрином оскале, а темные глаза загорелись убийственным блеском.
  Были принесены извинения, но по взглядам, которые двое соперников бросали друг на друга, мы поняли, что ссора не забыта и вспыхнет снова по малейшему поводу.
  Поздно ночью я внезапно проснулся со странным, жутким чувством ужаса. Почему, я не мог сказать. Я встал, убедился, что дверь крепко заперта, и, увидев Голу, спящего на полу, раздраженно пнул его ногой, чтобы разбудить.
  И как раз в тот момент, когда он поспешно поднялся, потирая себя, тишину разорвал дикий крик, крик, который разнесся по замку и вызвал испуганный возглас аркебузира, расхаживавшего по частоколу; крик обезумевшей от ужаса девушки.
  Гола взвизгнула и нырнула за диван. Я рывком распахнул дверь и помчался по темному коридору. Бросившись вниз по винтовой лестнице, я налетела на кого-то внизу, и мы полетели вниз головой.
  Он что-то выдохнул, и я узнал голос Жана Десмарта. Я рывком поднял его на ноги и помчался вперед, он последовал за мной; крики прекратились, но весь замок был охвачен шумом: кричащие голоса, лязг оружия, вспыхивающие огни, голос Дон Винсенте, призывающий солдат, шум вооруженных людей, мечущихся по комнатам и падающих друг на друга. Несмотря на всю суматоху, Десмарте, испанец и я добрались до комнаты Марчиты как раз в тот момент, когда Луиджи ворвался внутрь и подхватил сестру на руки.
  Другие ворвались внутрь с фонарями и оружием, крича, требуя объяснить, что происходит.
  Девочка тихо лежала в объятиях своего брата, ее темные волосы были распущены и струились по плечам, изящная ночная сорочка разорвана в клочья, обнажая ее прелестное тело. На ее руках, груди и плечах виднелись длинные царапины.
  Вскоре она открыла глаза, вздрогнула, затем дико вскрикнула и отчаянно вцепилась в Луиджи, умоляя его не позволить чему-то завладеть ею.
  “ Дверь! ” захныкала она. “ Я оставила ее незапертой. И что-то прокралось в мою комнату из темноты. Я ударил его кинжалом, и он швырнул меня на пол, терзая, терзая меня. Потом я потерял сознание.
  “ Где фон Шиллер? ” спросил испанец с яростным блеском в темных глазах. Все посмотрели на своего соседа. Все гости были там, кроме немца. Я заметил, что де Монтур пристально смотрит на перепуганную девушку, его лицо было более изможденным, чем обычно. И мне показалось странным, что у него не было оружия.
  “ Да, фон Шиллер! ” яростно воскликнул Десмарте. И половина из нас последовала за доном Винсенте в коридор. Мы начали мстительные поиски по всему замку и в маленьком темном коридоре нашли фон Шиллера. Он лежал ничком, в багровом, все увеличивающемся пятне.
  “Это работа какого-то туземца!” - воскликнул Десмарте с выражением ужаса на лице.
  “ Чепуха! ” взревел дон Винсенте. “ Ни один местный житель не смог бы пройти мимо солдат. Все рабы, в том числе и рабы фон Шиллера, были заперты на засовы в помещениях для рабов, за исключением Голы, которая спит в комнате Пьера, и женщины Изабель.
  - Но кто еще мог совершить это деяние? - в ярости воскликнул Десмарте.
  “ Ты! - Резко сказал я. - Иначе почему ты так быстро убежал из комнаты Маркиты?
  “Будь ты проклят, ты лжешь!” - крикнул он, и его быстро выхваченный меч метнулся к моей груди; но как ни быстр был он, испанец оказался проворнее. Рапира Десмарта звякнула о стену, и Десмарт застыл, как статуя, неподвижное острие испанца едва касалось его горла.
  - Свяжите его, - бесстрастно приказал испанец.
  “ Опустите свой клинок, дон Флоренцо, ” скомандовал дон Винсенте, выходя вперед и доминируя на сцене. “ Синьор Десмарте, вы один из моих лучших друзей, но я здесь единственный закон, и долг должен быть исполнен. Дай слово, что ты не будешь пытаться сбежать.
  “ Даю, ” спокойно ответил гасконец. “ Я действовал поспешно. Приношу свои извинения. Я не убегал намеренно, но залы и коридоры этого проклятого замка сбивают меня с толку.
  Из всех нас, вероятно, только один человек поверил ему.
  “Messieurs!” Де Монтур выступил вперед. “ Этот юноша невиновен. Переверните немца”.
  Двое солдат сделали, как он просил. Де Монтур вздрогнул и указал пальцем. Остальные из нас взглянули один раз, а затем в ужасе отпрянули.
  - Мог ли человек совершить это? - спросил я.
  — Кинжалом... - начал кто-то.
  “Ни один кинжал не наносит таких ран”, - сказал испанец. “Немец был разорван на куски когтями какого-то страшного зверя”.
  Мы огляделись по сторонам, наполовину ожидая, что какое-нибудь отвратительное чудовище выпрыгнет на нас из тени.
  Мы обыскали этот замок; каждый фут, каждый дюйм его. И мы не нашли никаких следов какого-либо зверя.
  Уже начинало светать, когда я вернулся в свою комнату и обнаружил, что Гола заперся изнутри; и мне потребовалось почти полчаса, чтобы убедить его впустить меня.
  Хорошенько отшлепав его и отругав за трусость, я рассказал ему, что произошло, поскольку он понимал по-французски и говорил на странной смеси, которую он с гордостью называл французской.
  Его рот разинулся, и были видны только белки глаз, когда рассказ достиг кульминации.
  “ Джу-джу! - устрашающе прошептал он. - Фетишист!
  Внезапно мне в голову пришла идея. Я слышал смутные рассказы, чуть больше, чем намеки на легенды, о дьявольском культе леопарда, который существовал на Западном побережье. Ни один белый человек никогда не видел ни одного из его приверженцев, но дон Винсенте рассказывал нам истории о зверолюдях, переодетых в шкуры леопардов, которые крались по полуночным джунглям, убивали и пожирали. Жуткая дрожь пробежала вверх и вниз по моему позвоночнику, и в одно мгновение я схватил Голу, что заставило его закричать.
  “ Это был человек-леопард? Прошипела я, яростно встряхивая его.
  “ Масса, масса! - выдохнул он. “ Я хороший мальчик! Джу джу мэн, вперед! Больше бессеру ничего не говори!”
  “ Ты мне расскажешь! - крикнул я. Я стиснула зубы, возобновляя свои попытки, пока он, слабо протестующе размахивая руками, не пообещал рассказать мне все, что знает.
  “Это не человек-леопард!” - прошептал он, и его глаза расширились от сверхъестественного страха. “Луна, он в полнолуние, дровосек, найди его, он весь в когтях. Найди другого дровосека. Большой Масса (дон Винсенте) говорит: "леопард". Никакого леопарда. Но человек-леопард, он пришел убивать. Что-нибудь убейте человека-леопарда! Куча когтей! Hai, hai! Снова полная луна. Что-то приходит в одинокую хижину; коготь ум, женщина, коготь ум, подбери. Мужчина находит ум, коготь поднимается. Большая Масса говорит ‘леопард’. Снова полная луна. Что-то приходит в одинокую хижину; коготь, эм женщина, коготь, эм подбери. Мужчина находит эм, коготь поднимает. Большая Масса говорит ‘леопард’. Снова полнолуние, и находят дровосека, покрытого когтями. Теперь идем в замок. Леопарда нет. Но всегда следы человека!”
  У меня вырвался испуганный, недоверчивый возглас.
  Гола утверждал, что это правда. Следы человека всегда уводят с места убийства. Тогда почему туземцы не сказали Большому Массе, что он может выследить дьявола? Тут Гола сделал хитрое выражение лица и прошептал мне на ухо: следы принадлежали мужчине, который носил обувь!
  Даже предположив, что Гола лжет, я почувствовал трепет необъяснимого ужаса. Кто же тогда, по мнению туземцев, совершал эти ужасные убийства?
  И он ответил: " Дом Винсенте!"
  К этому времени, господа, мои мысли были в смятении.
  Что все это значило? Кто убил немца и пытался изнасиловать Марчиту? И когда я проанализировал это преступление, мне показалось, что целью нападения было убийство, а не изнасилование.
  Почему де Монтур предупредил нас, а затем, по-видимому, узнал о преступлении, сказав нам, что Десмарт невиновен, а затем доказав это?
  Все это было выше моего понимания.
  Слух о резне распространился среди туземцев, несмотря на все, что мы могли сделать, и они казались беспокойными и занервничавшими, и в тот день дон Винсенте трижды получал черную порку за дерзость. В замке царила мрачная атмосфера.
  Я подумывал пойти к дому Винсенте с рассказом Голы, но решил немного подождать.
  В тот день женщины не выходили из своих комнат, мужчины были беспокойными и угрюмыми. Дом Винсенте объявил, что часовых будет удвоено, и некоторые из них будут патрулировать коридоры самого замка. Я поймал себя на циничной мысли, что, если подозрения Голы верны, от часовых будет мало толку.
  Я, господа, не из тех, кто терпеливо переносит подобную ситуацию. И я был тогда молод. Итак, когда мы пили перед сном, я швырнул свой кубок на стол и сердито объявил, что, несмотря на человека, зверя или дьявола, я спал той ночью с широко распахнутыми дверями. И я сердито зашагал в свою комнату.
  Снова, как и в первую ночь, пришел де Монтур. И лицо у него было как у человека, заглянувшего в зияющие врата Ада.
  — Я пришел, — сказал он, - просить вас - нет, месье, умолять вас - пересмотреть свое опрометчивое решение.
  Я нетерпеливо покачал головой.
  “ Вы приняли решение? Да? Тогда я прошу тебя сделать это для меня: после того, как я войду в свою комнату, ты запрешь мои двери снаружи”.
  Я сделал, как он просил, а затем направился обратно в свою комнату, мой разум блуждал в лабиринте изумления. Я отослал Голу в помещение для рабов, а сам положил рапиру и кинжал под рукой. Я не ложился спать, а скорчился в большом кресле в темноте. Потом у меня было много хлопот, чтобы не заснуть. Чтобы не заснуть, я погрузился в размышления о странных словах де Монтура. Казалось, он находился в сильном возбуждении; его глаза намекали на жуткие тайны, известные ему одному. И все же его лицо не было лицом злого человека.
  Внезапно мне пришло в голову пойти в его комнату и поговорить с ним.
  Идти по темным коридорам было ужасной задачей, но в конце концов я оказался перед дверью де Монтура. Я тихо позвал. Тишина. Я протянул руку и нащупал расколотые куски дерева. Я поспешно чиркнул кремнем, который был у меня с собой, и пылающий трут показал огромную дубовую дверь, провисшую на своих мощных петлях; показал дверь, разбитую изнутрив щепки. И комната де Монтура была пуста.
  Какой-то инстинкт побудил меня поспешить обратно в свою комнату, быстро, но бесшумно, мягко ступая босыми ногами. И когда я приблизился к двери, я заметил что-то в темноте перед собой. Что-то, что прокралось из бокового коридора и крадучись скользнуло вперед.
  В диком паническом страхе я прыгнул, нанося дикие и бесцельные удары в темноте. Мой сжатый кулак наткнулся на человеческую голову, и что-то с грохотом упало. Я снова загорелся; на полу без чувств лежал человек, и это был де Монтур.
  Я вставил свечу в нишу в стене, и как раз в этот момент глаза де Монтура открылись, и он неуверенно поднялся.
  “ Ты! - Воскликнул я, едва осознавая, что говорю. - Ты, из всех мужчин!
  Он просто кивнул.
  - Вы убили фон Шиллера? - спросил я.
  -Да.
  Я отпрянул, задохнувшись от ужаса.
  “ Послушай. Он поднял руку. “ Возьми свою рапиру и проткни меня насквозь. Ни один мужчина не прикоснется к тебе.
  “Нет”, - воскликнул я. “Я не могу”.
  “ Тогда быстро, ” торопливо сказал он, “ иди в свою комнату и запри дверь. Поторопись! Оно вернется!
  “ Что вернется? - Спросила я, дрожа от ужаса. “ Если это причинит вред мне, то это повредит и тебе. Пойдем со мной в комнату.
  “ Нет, нет! ” буквально взвизгнул он, отскакивая от моей протянутой руки. “ Быстрее, быстрее! Оно покинуло меня на мгновение, но оно вернется”. Затем низким голосом, полным неописуемого ужаса: “Оно возвращается. Теперь это здесь!”
  И я почувствовал что-то, бесформенное, бесформенное присутствие рядом. Ужасающая вещь.
  Де Монтур стоял, расставив ноги, откинув руки назад и сжав кулаки. Мускулы бугрились у него под кожей, глаза расширялись и сужались, вены вздулись на лбу, словно от огромного физического усилия. Когда я, к своему ужасу, увидел, как из ничего возникло бесформенное, безымянное нечто, принявшее смутные очертания! Словно тень, оно надвинулось на де Монтура.
  Оно витало вокруг него! Боже милостивый, оно сливалось, становилось единым целым с этим мужчиной!
  Де Монтур покачнулся; у него вырвался громкий вздох. Смутное видение исчезло. Де Монтур заколебался. Затем он повернулся ко мне, и дай Бог, чтобы я никогда больше не видела такого лица, как это!
  Это было отвратительное, звериное лицо. Глаза сверкали устрашающей свирепостью; оскаленные губы были раздвинуты, обнажая блестящие зубы, которые моему изумленному взгляду больше походили на звериные, чем на человеческие.
  Бесшумно существо (я не могу назвать это человеком) подкралось ко мне. Задыхаясь от ужаса, я отпрыгнул назад и выскочил за дверь как раз в тот момент, когда тварь взмыла в воздух извилистым движением, которое даже тогда заставило меня подумать о прыгающем волке. Я захлопнул дверь, удерживая ее от ужасного существа которое снова и снова бросалось на нее.
  Наконец он прекратился, и я услышал, как он крадучись удаляется по коридору. Ослабевший и измученный, я сел, ожидая, прислушиваясь. Через открытое окно дул ветерок, принося все ароматы Африки, пряные и вонючие. Из родной деревни доносились звуки местного барабана. Другие барабаны отозвались выше по реке и в глубине буша. Затем откуда-то из джунглей, ужасно неуместный, донесся протяжный, пронзительный вой лесного волка. Моя душа взбунтовалась.
  Рассвет принес рассказ о перепуганных деревенских жителях, о негритянке, растерзанной каким-то ночным демоном и едва спасшейся бегством. И я отправился к де Монтуру.
  По дороге я встретил дома Винсенте. Он был озадачен и зол.
  “ В этом замке творится что-то адское, - сказал он. “ Прошлой ночью, хотя я никому об этом не говорил, что-то прыгнуло на спину одному из аркебузиров, сорвало с его плеч кожаную куртку и преследовало его до барбакана. Более того, прошлой ночью кто-то запер де Монтура в его комнате, и ему пришлось выбить дверь, чтобы выбраться.
  Он зашагал дальше, что-то бормоча себе под нос, а я спустился по лестнице, еще более озадаченный, чем когда-либо.
  Де Монтур сидел на табурете, глядя в окно. Вокруг него витал неописуемый вид усталости.
  Его длинные волосы были растрепаны, одежда изорвана. С содроганием я увидел слабые багровые пятна на его руках и отметил, что ногти были вырваны и сломаны.
  Он поднял глаза, когда я вошел, и жестом пригласил меня сесть. Его лицо было изможденным, но это было лицо мужчины.
  После минутного молчания он заговорил.
  “ Я расскажу тебе свою странную историю. Никогда раньше это не слетало с моих губ, и почему я рассказываю вам, зная, что вы мне не поверите, я не могу сказать”.
  А потом я выслушал то, что, несомненно, было самой дикой, фантастической, странной историей, когда-либо слышанной человеком.
  “Много лет назад, - сказал де Монтур, - я выполнял военную миссию на севере Франции. В одиночку я был вынужден пройти через населенные дьяволами леса Вильфпре. В тех страшных лесах меня окружило нечеловеческое, ужасное существо - оборотень. Под полночной луной мы сражались, и я убил его. Теперь это правда: если оборотень будет убит в полуформе человека, его призрак будет преследовать своего убийцу всю вечность. Но если его убьют как волка, Ад разверзнется, чтобы принять его. Истинный оборотень - это не (как многие думают) человек, который может принимать облик волка, а волк, который принимает облик человека!
  Теперь послушай, мой друг, и я расскажу тебе о мудрости, адском знании, которое принадлежит мне, приобретенном в результате многих ужасных деяний, переданных мне среди жутких теней полуночных лесов, где бродили демоны и полузвери.
  “Вначале мир был странным, бесформенным. Гротескные звери бродили по его джунглям. Изгнанные из другого мира, древние демоны и изверги пришли в огромном количестве и поселились в этом новом, более молодом мире. Долгое время силы добра и зла враждовали.
  “Странный зверь, известный как человек, бродил среди других зверей, и поскольку добро или зло должно иметь конкретную форму, прежде чем любое из них осуществит свое желание, духи добра вошли в человека. Демоны вселились в других зверей, рептилий и птиц; и долго и яростно вели многовековую битву. Но человек победил. Великие драконы и змеи были убиты, а вместе с ними и демоны. Наконец, Соломон, мудрый сверх всяких человеческих познаний, начал с ними великую войну и, благодаря своей мудрости, убил, схватил и связал. Но были и такие, которые были самыми свирепыми, самыми смелыми, и хотя Соломон изгнал их, он не смог их победить. Те приняли облик волков. По прошествии веков волк и демон слились воедино. Демон больше не мог покидать тело волка по своей воле. Во многих случаях дикость волка побеждала коварство демона и порабощала его, так что волк снова становился всего лишь зверем, свирепым, хитрым зверем, но всего лишь зверем. Но оборотней еще много, даже сейчас.
  А во время полнолуния волк может принимать форму или полуформу человека. Однако, когда луна парит в зените, дух волка снова берет верх, и оборотень снова становится настоящим волком. Но если он убит в облике человека, то дух волен преследовать своего убийцу на протяжении веков.
  “ Послушай сейчас. Я думал убить тварь после того, как она примет свой истинный облик. Но я прикончил его слишком рано. Луна, хотя и приблизилась к зениту, еще не достигла его, и существо еще не приняло полностью облик волка.
  Об этом я ничего не знал и пошел своей дорогой. Но когда наступило следующее полнолуние, я начал осознавать странное, вредоносное влияние. Атмосфера ужаса витала в воздухе, и я ощущал необъяснимые, сверхъестественные импульсы.
  “Однажды ночью в маленькой деревне посреди огромного леса это влияние обрушилось на меня со всей силой. Была ночь, и почти полная луна поднималась над лесом. И между мной и луной я увидел парящие в вышине призрачные и едва различимые очертания волчьей головы!
  “Я мало что помню из того, что произошло потом. Я смутно помню, как выбрался на тихую улицу, помню борьбу, короткое, тщетное сопротивление, а остальное - багровый лабиринт, пока я не пришел в себя на следующее утро и не обнаружил, что моя одежда и руки запеклись и испачканы багровым; и услышал испуганный говор жителей деревни, рассказывающих о паре тайных любовников, убитых ужасным образом, едва выйдя за пределы деревни, разорванных на куски, как будто дикими зверями, как будто волками.
  “ Из той деревни я бежал в ужасе, но бежал не один. Днем я не мог чувствовать напора моего страшного похитителя, но когда наступала ночь и всходила луна, я бродил по безмолвному лесу, ужасное существо, убийца людей, исчадие ада в теле человека.
  “Боже, в каких битвах я участвовал! Но всегда это одолевало меня и заставляло жаждать новой жертвы. Но после того, как луна миновала свою полноту, власть твари надо мной внезапно прекратилась. И вернулся он только за три ночи до того, как луна снова стала полной.
  “С тех пор я скитался по миру — убегал, убегал, стремился сбежать. Всегда за этим следует то, что овладевает моим телом в полнолуние. Боги, какие ужасные деяния я совершил!
  “Я бы давно покончил с собой, но я не смею. Ибо душа самоубийцы проклята, и за моей душой будут вечно охотиться в адском пламени. И, харкен, самое ужасное из всего, что мое убитое тело вечно будет скитаться по земле, перемещаемое и населяемое душой оборотня! Может ли какая-либо мысль быть более ужасной?
  И я, кажется, невосприимчив к оружию человека. Мечи пронзали меня, кинжалы рубили меня. Я покрыт шрамами. Но ни разу они не сразили меня. В Германии меня связали и повели на плаху. Я бы охотно положил там свою голову, но тварь напала на меня, и, разорвав свои путы, я убил его и бежал. Я бродил по всему миру, оставляя ужас и резню на своем пути. Цепи, клетки не могут удержать меня. Эта вещь привязана ко мне на всю вечность.
  В отчаянии я принял приглашение дон Винсенте, ибо, смотрите, никто не знает о моей ужасной двойной жизни, поскольку никто не смог узнать меня в когтях демона; и немногие, видевшие меня, доживают до того, чтобы рассказать об этом.
  “Мои руки в крови, моя душа обречена на вечное пламя, мой разум разрывается от раскаяния за мои преступления. И все же я ничего не могу поделать с собой. Конечно, Пьер, ни один мужчина никогда не познал того ада, который познал я.
  “ Да, я убил фон Шиллера и пытался уничтожить девушку Марциту. Почему я этого не сделал, я не могу сказать, потому что я убивал и женщин, и мужчин.
  - А теперь, если хочешь, возьми свой меч и убей меня, и с моим последним вздохом я дарую тебе благословение доброго Бога. Нет?
  - Теперь ты знаешь мою историю и видишь перед собой человека, которого вечно преследуют дьяволы.
  Мой разум кружился от изумления, когда я покидал комнату де Монтура. Что делать, я не знал. Казалось вероятным, что он все же убьет нас всех, и все же я не мог заставить себя рассказать все дому Винсенте. От всей души мне было жаль де Монтура.
  Поэтому я хранил молчание и в последующие дни находил возможность разыскать его и побеседовать с ним. Между нами возникла настоящая дружба.
  Примерно в это же время этот черный дьявол, Гола, начал проявлять сдерживаемое возбуждение, как будто он знал что-то, о чем отчаянно хотел рассказать, но не хотел или не осмеливался.
  Так проходили дни в пиршествах, выпивке и охоте, пока однажды ночью де Монтур не пришел в мою комнату и молча не указал на только что взошедшую луну.
  “Послушай, ” сказал он, “ у меня есть план. Я объявлю, что отправляюсь в джунгли на охоту и буду отсутствовать, по-видимому, несколько дней. Но ночью я вернусь в замок, и ты должен будешь запереть меня в подземелье, которое используется как кладовая.
  Мы так и сделали, и мне удавалось дважды в день спускаться вниз и носить еду и питье своему другу. Он настоял на том, чтобы оставаться в подземелье даже днем, потому что, хотя дьявол никогда не оказывал на него своего влияния днем, и тогда он считал его бессильным, все же он не хотел рисковать.
  Именно в это время я начал замечать, что Карлос, кузен дома Винсенте с норковым лицом, навязывал свое внимание Изабель, которая приходилась ему троюродной сестрой, и которая, казалось, обижалась на это внимание.
  Сам я вызвал бы его на дуэль за бросок монеты, потому что презирал его, но на самом деле это было не мое дело. Однако, казалось, что Изабель боялась его.
  Между прочим, мой друг Луиджи был влюблен в изящную португальскую девушку и ежедневно быстро занимался с ней любовью.
  А де Монтур сидел в своей камере и вспоминал свои ужасные деяния, пока не начал колотить по решетке голыми руками.
  А дон Флоренцо бродил по территории замка, как суровый Мефистофель.
  А другие гости катались верхом, ссорились и пили.
  А Гола скользила вокруг, не сводя с меня глаз, словно всегда была готова поделиться важной информацией. Что удивительного, если мои нервы были натянуты до предела?
  С каждым днем туземцы становились все более угрюмыми и несговорчивыми.
  Однажды ночью, незадолго до полнолуния, я вошел в темницу, где сидел де Монтур.
  Он быстро поднял глаза.
  - Ты слишком осмеливаешься, приходя ко мне ночью.
  Я пожал плечами, усаживаясь.
  Маленькое зарешеченное окошко впускало ночные ароматы и звуки Африки.
  “Прислушайтесь к местным барабанам”, - сказал я. “Всю прошлую неделю они звучали почти непрерывно”.
  Де Монтур согласился.
  Местные неугомонны. Мне кажется, они замышляют какую-то дьявольщину. Ты заметил, что Карлос часто бывает среди них?
  “Нет, ” ответил я, - но похоже, что между ним и Луиджи будет разрыв. Луиджи ухаживает за Изабель.
  Так мы разговаривали, как вдруг де Монтур стал молчаливым и угрюмым, отвечая только односложно.
  Взошла луна и заглянула в зарешеченные окна. Ее лучи осветили лицо Де Монтура.
  И тут рука ужаса схватила меня. На стене за спиной де Монтура появилась тень, четко очерченная тень волчьей головы!
  В тот же миг де Монтур почувствовал его воздействие. С воплем он вскочил со стула.
  Он яростно ткнул пальцем, и когда я дрожащими руками захлопнула за собой дверь и заперла ее на засов, я почувствовала, как он навалился на нее всем своим весом. Взбегая по лестнице, я услышал дикий рев и удары в окованную железом дверь. Но со всей мощью оборотня огромная дверь выдержала.
  Когда я вошел в свою комнату, ворвался Гола и, задыхаясь, выложил историю, которую хранил несколько дней.
  Я недоверчиво прислушался, а затем бросился на поиски дома Винсенте.
  Мне сказали, что Карлос попросил его сопровождать его в деревню, чтобы договориться о продаже рабов.
  Моим информатором был дон Флоренцо из Севильи, и когда я вкратце изложил ему историю Голы, он последовал за мной.
  Мы вместе промчались через ворота замка, перекинувшись парой слов со стражниками, и спустились по площадке в сторону деревни.
  Дом Винсенте, дом Винсенте, ходите осторожно, держите меч в ножнах незакрепленным! Дурак, дурак, гулять ночью с Карлосом, предателем!
  Они приближались к деревне, когда мы догнали их. “ Дон Винсенте! - Воскликнул я. - Немедленно возвращайтесь в замок. Карлос продает тебя в руки местных! Гола сказал мне, что он жаждет твоего богатства и Изабель! Перепуганный туземец пробормотал ему о следах ботинок рядом с местами, где были убиты лесорубы, и Карлос заставил черных поверить, что убийцей был ты! Сегодня ночью туземцы должны были восстать и убить всех мужчин в замке, кроме Карлоса! Вы мне не верите, дон Винсенте?
  - Это правда, Карлос? - изумленно спросил дон Винсенте.
  Карлос насмешливо рассмеялся.
  “Дурак говорит правду, - сказал он, - но тебе это ничего не дает. Хо!”
  - Крикнул он, бросаясь к дому Винсенте. Сталь сверкнула в лунном свете, и меч испанца пронзил Карлоса насквозь прежде, чем он успел пошевелиться.
  И тени сгустились вокруг нас. Затем мы оказались спина к спине, меч и кинжал, трое мужчин против сотни. Сверкнули копья, и из свирепых глоток вырвался дьявольский вопль. Я уложил троих туземцев таким же количеством ударов, а затем упал от ошеломляющего взмаха боевой дубинки, и мгновение спустя дон Винсенте обрушился на меня с копьем в одной руке и другим в ноге. Дон Флоренцо стоял над нами, размахивая мечом, как живое существо, когда атака аркебузиров расчистила берег реки, и нас понесло в замок.
  Черные орды ринулись вперед, копья сверкали, как стальная волна, оглушительный рев ярости возносился к небесам.
  Снова и снова они взбирались по склонам, пересекали ров, пока не перелезли через частокол. И снова и снова огонь сотни с лишним защитников отбрасывал их назад.
  Они подожгли разграбленные склады, и их свет соперничал со светом луны. Сразу за рекой находился склад побольше, и около него собрались орды туземцев, разрывая его на части для разграбления.
  “ Если бы они бросили на него факел, - сказал дон Винсенте, - потому что там ничего не хранится, кроме нескольких тысяч фунтов пороха. Я не осмелился хранить предательское добро по эту сторону реки. Все племена реки и побережья собрались на нашу резню, и все мои корабли в море. Мы можем продержаться какое-то время, но в конце концов они ворвутся за частокол и предадут нас забою.
  Я поспешил в темницу, где сидел де Монтур. За дверью я окликнул его, и он пригласил меня войти голосом, который подсказал мне, что дьявол на мгновение оставил его.
  “Черные восстали”, - сказал я ему.
  “ Я так и предполагал. Как продвигается битва?
  Я подробно рассказал ему о предательстве и драке и упомянул пороховой склад на другом берегу реки. Он вскочил на ноги.
  “ Клянусь моей одержимой ведьмой душой! - воскликнул он. “ Я еще раз брошу кости с Адом! Свифт, выпусти меня из замка! Я попытаюсь переплыть реку и взорвать этот порошок!”
  “Это безумие!” - воскликнул я. “ Тысяча чернокожих прячется между частоколом и рекой, и втрое больше за ее пределами! Сама река кишит крокодилами!”
  “Я попытаюсь!” - ответил он, и лицо его просияло. “Если я смогу добраться до него, несколько тысяч туземцев ослабят осаду; если я буду убит, тогда моя душа свободна и, возможно, получит некоторое прощение за то, что я отдал свою жизнь, чтобы искупить свои преступления”.
  Затем: “Поторопитесь”, - воскликнул он, - “ибо демон возвращается! Я уже чувствую его влияние! Поторопитесь!”
  Мы помчались к воротам замка, и когда де Монтур бежал, у него перехватывало дыхание, как у человека, участвовавшего в ужасной битве.
  У ворот он упал ничком, затем поднялся, чтобы проскочить через них. Дикие крики приветствовали его со стороны туземцев.
  Аркебузиры выкрикивали проклятия в его адрес и в мой. Глядя вниз с вершины частокола, я видел, как он неуверенно поворачивался из стороны в сторону. С десяток туземцев безрассудно бросились вперед, подняв копья.
  Затем до небес донесся жуткий волчий вой, и де Монтур прыгнул вперед. Ошеломленные, туземцы остановились, и прежде чем кто-либо из них успел пошевелиться, он оказался среди них. Дикие вопли, не ярости, а ужаса.
  В изумлении аркебузиры прекратили огонь.
  Прямо сквозь группу черных бросился де Монтур, и когда они сломались и обратились в бегство, трое из них не убежали.
  Де Монтур сделал дюжину шагов вдогонку, затем остановился как вкопанный. Мгновение он стоял так, пока вокруг него летали копья, затем повернулся и быстро побежал в направлении реки.
  В нескольких шагах от реки другая группа чернокожих преградила ему путь. В ярком свете горящих домов сцена была отчетливо освещена. Брошенное копье пронзило плечо де Монтура. Не останавливаясь, он вырвал его и вонзил в туземца, перепрыгнув через его тело, чтобы оказаться среди остальных.
  Они не могли противостоять одержимому дьяволом белому человеку. С воплями они бросились бежать, и де Монтур, прыгнув одному из них на спину, сбил его с ног.
  Затем он встал, пошатываясь, и бросился к берегу реки. Мгновение он постоял там, а затем исчез в тени.
  “ Именем дьявола! ” выдохнул дон Винсенте у меня за плечом. “ Что это за человек? Это был де Монтур?
  Я кивнул. Дикие вопли туземцев перекрыли треск огня аркебузиров. Они густо столпились вокруг большого склада на другом берегу реки.
  “ Они планируют большой налет, ” сказал дон Винсенте. “ Мне кажется, они переберутся через частокол. Ha!”
  Грохот, который, казалось, разорвал небеса на части! Вспышка пламени, поднявшаяся до звезд! Замок содрогнулся от взрыва. Затем наступила тишина, когда рассеявшийся дым показал только огромную воронку на том месте, где раньше стоял склад.
  Я мог бы рассказать о том, как дом Винсенте возглавил атаку, несмотря на то, что был калекой, вышел из ворот замка и спустился по склону, чтобы напасть на перепуганных чернокожих, спасшихся от взрыва. Я мог бы рассказать о резне, о победе и преследовании убегающих туземцев.
  Я мог бы также рассказать, господа, о том, как я отделился от группы и как забрел далеко в джунгли, не в силах найти дорогу обратно к побережью.
  Я мог бы рассказать, как меня захватила бродячая банда налетчиков на рабов и как я сбежал. Но это не входит в мои намерения. Само по себе это было бы долгой историей; и я говорю именно о де Монтуре.
  Я много думал о том, что произошло, и задавался вопросом, действительно ли де Монтур добрался до склада, чтобы взорвать его до небес, или это было всего лишь игрой случая.
  То, что человек мог переплыть эту кишащую рептилиями реку, каким бы одержимым он ни был, казалось невозможным. И если он взорвал склад, то, должно быть, взорвался вместе с ним.
  Итак, однажды ночью я устало пробирался сквозь джунгли и увидел побережье, а недалеко от берега маленькую полуразрушенную хижину с соломенной крышей. Я направился к нему, думая переночевать там, если позволят насекомые и рептилии.
  Я вошел в дверь и резко остановился. На самодельном табурете сидел мужчина. Когда я вошла, он поднял голову, и лучи луны упали на его лицо.
  Я отшатнулся с жутким трепетом ужаса. Это был де Монтур, и луна была полная!
  Затем, пока я стоял, не в силах убежать, он поднялся и подошел ко мне. И его лицо, хотя и изможденное, как у человека, заглянувшего в Ад, было лицом здравомыслящего человека.
  “Входи, друг мой”, - сказал он, и в его голосе было великое спокойствие. “Входи и не бойся меня. Этот дьявол покинул меня навсегда.
  “Но скажи мне, как я покорил тебя?” - Воскликнул я, схватив его за руку.
  “Я участвовал в ужасной битве, когда бежал к реке, ” ответил он, “ потому что дьявол держал меня в своих объятиях и заставил напасть на туземцев. Но впервые моя душа и разум на мгновение возобладали, на мгновение, достаточное для того, чтобы удержать меня на пути к моей цели. И я верю, что добрые святые пришли мне на помощь, потому что я отдавал свою жизнь, чтобы спасти жизнь.
  Я прыгнул в реку и поплыл, и в одно мгновение крокодилы уже кишели вокруг меня.
  “Снова в когтях дьявола я сражался с ними, там, в реке. И вдруг это существо покинуло меня.
  “Я выбрался из реки и поджег склад. Взрыв подбросил меня на сотни футов, и в течение нескольких дней я бессмысленно бродил по джунглям.
  Но взошла полная луна, и взошла снова, и я не почувствовал влияния дьявола.
  “Я свободен, свободен!” И чудесная нотка ликования, нет, экзальтации, прозвучала в его словах:
  “Моя душа свободна. Каким бы невероятным это ни казалось, демон лежит утонувшим на дне реки или же вселился в тело одной из диких рептилий, которые плавают по водам Нигера”.
  
  ПОТЕРЯННАЯ РАСА
  
  Странные истории, январь 1927 г.
  
  Корорук огляделся и ускорил шаг. Он не был трусом, но это место ему не нравилось. Повсюду росли высокие деревья, их угрюмые ветви закрывали солнечный свет. Тусклая тропа вела между ними, иногда огибая край оврага, откуда Корорук мог смотреть вниз, на верхушки деревьев внизу. Время от времени, сквозь просвет в лесу, он мог видеть вдали неприступные холмы, которые намекали на хребты гораздо дальше на запад, которые были горами Корнуолла.
  Предполагалось, что в этих горах скрывается главарь бандитов Бурук Жестокий, чтобы напасть на тех жертв, которые могли пройти этим путем. Корорук поудобнее перехватил копье и ускорил шаг. Его поспешность была вызвана не только угрозой разбойников, но и тем фактом, что он хотел еще раз оказаться в своей родной стране. Он выполнял секретную миссию к диким корнуолльским племенам, и хотя она была более или менее успешной, ему не терпелось поскорее покинуть их негостеприимную страну. Путешествие было долгим и утомительным, а ему еще предстояло пересечь почти всю Британию. Он с отвращением огляделся по сторонам. Он тосковал по приятным лесам, где бегали олени и щебетали птицы, к которым он привык. Он тосковал по высокому белому утесу, где весело плескалось синее море. Лес, через который он проезжал, казался необитаемым. Здесь не было ни птиц, ни животных; не было и признаков человеческого жилья.
  Его товарищи все еще оставались при жестоком дворе короля Корнуолла, наслаждаясь его грубым гостеприимством, и не спешили уходить. Но Корорук не был доволен. Поэтому он оставил их преследовать на досуге и отправился в путь один.
  Корорук был довольно красивым мужчиной. Ростом около шести футов, крепкого, хотя и худощавого телосложения, с серыми глазами, он был чистокровным британцем, но не чистокровным кельтом, его длинные желтые волосы обнаруживали в нем, как и во всей его расе, следы белгов.
  Он был одет в искусно выделанную оленью шкуру, поскольку кельты еще не достигли совершенства в изготовлении грубой ткани, и большая часть народа предпочитала оленьи шкуры.
  Он был вооружен длинным луком из тисового дерева, сделанным без особого мастерства, но эффективным оружием; длинным бронзовым палашом в ножнах из оленьей кожи; длинным бронзовым кинжалом и маленьким круглым щитом, окаймленным бронзовой полосой и покрытым прочной буйволиной шкурой. На голове у него был грубый бронзовый шлем. На его руках и щеках были нарисованы странные знаки.
  Его безбородое лицо принадлежало к высшему типу британца, ясному, прямолинейному, проницательная, практическая решимость нордика сочеталась с безрассудной храбростью и мечтательным артистизмом кельта.
  Итак, Корорук осторожно зашагал по лесной тропинке, готовый бежать или драться, но предпочитающий пока не делать ни того, ни другого.
  Тропа уводила прочь от ущелья, исчезая за большим деревом. А с другой стороны дерева Корорук услышал звуки конфликта. Осторожно скользя вперед и размышляя, не увидит ли он кого-нибудь из эльфов и гномов, которые, как считалось, обитают в этих лесах, он выглянул из-за большого дерева.
  В нескольких футах от себя он увидел странную картину. Прислонившись спиной к другому дереву, стоял загнанный в угол большой волк, из порезов на его плече сочилась кровь; в то время как перед ним, пригнувшись для прыжка, воин увидел огромную пантеру. Корорук задумался о причине битвы. Не часто лесные лорды сходились в бою. И он был озадачен рычанием огромного кота. Дикие, жаждущие крови, но в них чувствовалась странная нотка страха; и зверь, казалось, не решался напасть.
  Почему Корорук решил взять на себя роль волка, он и сам не смог бы сказать. Несомненно, это было просто безрассудное рыцарство кельта в нем, восхищение бесстрашным поведением волка против его гораздо более сильного врага. Как бы то ни было, Корорук, что характерно для него, забыв о своем луке и выбрав более безрассудный курс, выхватил меч и прыгнул перед пантерой. Но у него не было возможности им воспользоваться. Пантера, чьи нервы, казалось, уже были несколько расшатаны, испуганно взвизгнула и исчезла среди деревьев так быстро, что Корорук засомневался, действительно ли он видел пантеру. Он повернулся к волку, гадая, прыгнет ли тот на него. Оно наблюдало за ним, наполовину пригнувшись; медленно отошло от дерева и, все еще наблюдая за ним, отступило на несколько ярдов, затем повернулось и удалилось странной шаркающей походкой. Когда воин наблюдал, как он исчезает в лесу, им овладело сверхъестественное чувство; он видел много волков, он охотился на них и был ими затравлен, но такого волка он никогда раньше не видел.
  Он поколебался, а затем осторожно двинулся вслед за волком, следуя по следам, которые были отчетливо видны на мягком суглинке. Он не спешил, просто довольствовался тем, что шел по следам. Пройдя небольшое расстояние, он резко остановился, волосы на его шее, казалось, встали дыбом. Только следы задних лап свидетельствовали о том, что волк шел прямо.
  Он огляделся. Не было слышно ни звука; в лесу царила тишина. Он почувствовал порыв развернуться и увеличить расстояние между собой и тайной, насколько это возможно, но его кельтское любопытство не позволяло этого. Он пошел по следу. А потом он и вовсе оборвался. Под большим деревом следы исчезли. Корорук почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Что за место было в том лесу? Неужели его сбило с пути истинного и ускользнуло от него какое-то бесчеловечное, сверхъестественное лесное чудовище, которое пыталось заманить его в ловушку? И Корорук попятился, подняв меч, храбрость не позволяла ему бежать, но ему очень хотелось это сделать. И так он снова подошел к дереву, где впервые увидел волка. След, по которому он шел, уводил в другую сторону, и Корорук пошел по нему, почти бегом, торопясь убраться подальше от волка, который ходил на двух ногах, а затем растворился в воздухе.
  Тропа петляла еще более утомительно, чем когда-либо, появляясь и исчезая в радиусе дюжины футов, но Короруку повезло, что так оно и было, потому что он услышал голоса людей, поднимавшихся по тропинке, прежде, чем они увидели его. Он направился к высокому дереву, которое раскинулось над тропой, недалеко от большого ствола, вдоль широко раскинутой ветви.
  По лесной тропинке спускались трое мужчин.
  Один из них был крупным, дородным парнем, значительно выше шести футов ростом, с длинной рыжей бородой и огромной копной рыжих волос. Напротив, его глаза были черными, как бусинки. Он был одет в оленью шкуру и вооружен огромным мечом.
  Из двух других один был долговязым, злобного вида негодяем с одним глазом, а другой - маленьким, сморщенным человечком, который ужасно щурился обоими глазами-бусинками.
  Корорук знал их по описаниям, которые корнуолльцы произносили в перерывах между проклятиями, и от волнения разглядеть получше самого подлого убийцу в Британии соскользнул с ветки дерева и рухнул на землю прямо между ними.
  Он мгновенно вскочил на ноги, выхватив меч. Он не мог ожидать пощады, ибо знал, что рыжеволосый мужчина - Бурук Жестокий, бич Корнуолла.
  Главарь бандитов проревел грязное проклятие и выхватил свой огромный меч. Он уклонился от яростного выпада британца быстрым прыжком назад, а затем битва началась. Бурук бросился на воина спереди, стремясь сбить его с ног одним своим весом; в то время как долговязый одноглазый злодей обошел его, пытаясь зайти ему за спину. Тот, что пониже ростом, отступил к опушке леса. Тонкое искусство фехтования было неизвестно тем древним фехтовальщикам. Это был рубящий, рубящий, колющий удар, за каждым ударом стояла вся тяжесть руки. Ужасающие удары, обрушившиеся на его щит, повергли Корорука на землю, и долговязый одноглазый злодей бросился добивать его. Корорук развернулся, не вставая, подсек бандиту ноги из-под себя и ударил его ножом, когда тот падал, затем бросился в сторону и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы уклониться от меча Бурука. Снова подняв свой щит, чтобы поймать меч бандита в воздухе, он отразил его и со всей силы взмахнул своим собственным. Голова Бурука слетела с плеч.
  Затем Корорук, обернувшись, увидел, как сморщенный бандит скрылся в лесу. Он бросился за ним, но тот уже исчез среди деревьев. Понимая бесполезность попыток преследовать его, Корорук повернулся и помчался вниз по тропе. Он не знал, были ли еще бандиты в том направлении, но он точно знал, что если он вообще собирается выбраться из леса, то должен сделать это быстро. Без сомнения, сбежавший злодей расправится со всеми остальными бандитами, и вскоре они будут рыскать по лесам в поисках него.
  Пробежав некоторое расстояние по тропинке и не увидев никаких признаков врага, он остановился и забрался на самые верхние ветви высокого дерева, которое возвышалось над своими собратьями.
  Казалось, что со всех сторон его окружает океан листвы. На западе виднелись холмы, которых он избегал. На севере, далеко вдалеке, возвышались другие холмы; на юге простирался лес, похожий на сплошное море. Но на востоке, вдалеке, он едва мог разглядеть линию, обозначавшую переход леса в плодородные равнины. Мили и мили отсюда, он не знал, сколько именно, но это означало более приятное путешествие, деревни людей, людей его собственной расы. Он был удивлен, что может видеть так далеко, но дерево, на котором он стоял, было гигантом в своем роде.
  Прежде чем начать спускаться, он огляделся по сторонам. Он мог проследить едва заметную линию тропы, по которой шел, убегающую на восток; и мог различить другие тропы, ведущие к ней или от нее. Затем его взгляд привлек какой-то блеск. Он устремил взгляд на поляну на некотором расстоянии вниз по тропе и вскоре увидел, как на нее вышла группа мужчин и исчезла. Тут и там, на каждой тропинке, он замечал блеск снаряжения, колыхание листвы. Значит, косоглазый злодей уже разбудил бандитов. Они были со всех сторон; он был практически окружен.
  Едва слышный взрыв свирепых воплей, донесшийся сзади по тропе, напугал его. Итак, они уже выставили оцепление вокруг места драки и обнаружили, что он исчез. Если бы он не сбежал быстро, его бы поймали. Он был за пределами оцепления, но бандиты окружали его со всех сторон. Он быстро соскользнул с дерева и заскользил в лес.
  Затем началась самая захватывающая охота, в которой Корорук когда-либо участвовал; ибо он был добычей, а мужчины были охотниками. Скользя, перебегая от куста к кусту и от дерева к дереву, то быстро убегая, то прячась в укрытии, Корорук бежал все дальше на восток, не смея повернуть назад, чтобы его не загнали еще дальше в лес. Временами он был вынужден сворачивать с курса; на самом деле, он очень редко бежал прямым курсом, но всегда ему удавалось продвинуться дальше на восток.
  Иногда он прятался в кустах или лежал на какой-нибудь покрытой листьями ветке и видел, как бандиты проходят так близко от него, что он мог бы дотронуться до них. Раз или два они замечали его, и он убегал, перепрыгивая через бревна и кусты, метаясь между деревьями; и всегда он ускользал от них.
  Именно во время одного из таких стремительных бегств он заметил, что въехал в ущелье небольших холмов, о существовании которого раньше не подозревал, и, оглянувшись через плечо, увидел, что его преследователи остановились в пределах видимости. Не останавливаясь, чтобы поразмыслить над столь странной вещью, он метнулся за большой валун, почувствовал, как лиана или что-то еще зацепило его ногу, и был отброшен вниз головой. Одновременно что-то ударило юношу по голове, лишив его чувств.
  Когда Корорук пришел в себя, он обнаружил, что связан по рукам и ногам. Его несли по неровной земле. Он огляделся. Мужчины несли его на плечах, но таких людей он никогда прежде не видел. Самый высокий из них был едва выше четырех футов, небольшого телосложения и очень смуглого цвета лица. Их глаза были черными, и большинство из них наклонились вперед, как будто всю жизнь провели в приседаниях и прятках, украдкой оглядываясь по сторонам. Они были вооружены маленькими луками, стрелами, копьями и кинжалами, заостренными не из грубо обработанной бронзы, а из кремня и обсидиана тончайшей работы. Они были одеты в прекрасно выделанные шкурки кроликов и других мелких животных и что-то вроде грубой ткани; и многие были татуированы с головы до ног охрой и ватой. Всего их было около двадцати. Что это были за люди? Корорук никогда не видел подобных.
  Они спускались в ущелье, по обе стороны которого возвышались крутые скалы. Вскоре они, казалось, подошли к глухой стене, где овраг, казалось, резко обрывался. Здесь, по команде того, кто, казалось, был здесь главным, они опустили британца на землю и, схватившись за большой валун, оттащили его в сторону. Открылась небольшая пещера, которая, казалось, исчезала в земле; затем странные люди подняли британца и двинулись вперед.
  Волосы Корорука встали дыбом при мысли о том, что его занесут в эту зловещего вида пещеру. Что это были за люди? Во всей Британии и Альбе, в Корнуолле или Ирландии Корорук никогда не видел таких людей. Маленькие человечки-карлики, обитавшие на земле. Холодный пот выступил на лбу юноши. Несомненно, это были злобные карлики, о которых говорили жители Корнуолла, которые днем жили в своих пещерах, а ночью совершали вылазки, чтобы грабить и сжигать жилища, даже убивая, если представлялась возможность! Вы услышите о них даже сегодня, если будете путешествовать по Корнуоллу.
  Люди или эльфы, если это были таковые, отнесли его в пещеру, другие вошли и вернули валун на место. На мгновение все погрузилось во тьму, а затем вдали вспыхнули факелы. И, услышав крик, они двинулись дальше. Другие обитатели пещер вышли вперед с факелами.
  Корорук огляделся. Факелы отбрасывали смутный свет на происходящее. Иногда на мгновение показывалась одна, иногда другая стена пещеры, и британец смутно осознавал, что они покрыты картинами, выполненными грубо, но с определенным мастерством, равного которому его собственная раса не могла. Но крыша всегда оставалась невидимой. Корорук знал, что кажущаяся маленькой пещера превратилась в пещеру поразительных размеров. В тусклом свете факелов странные люди двигались, приходили и уходили, молча, как тени смутного прошлого.
  Он почувствовал, что веревки, стягивавшие его ноги, ослабли. Его подняли вертикально.
  “Иди прямо вперед”, - произнес голос на языке его собственной расы, и он почувствовал, как острие копья коснулось его шеи сзади.
  И он пошел прямо вперед, чувствуя, как его сандалии скрипят по каменному полу пещеры, пока они не достигли места, где пол поднимался вверх. Склон был крутым, а камень таким скользким, что Корорук не смог бы взобраться по нему в одиночку. Но его похитители толкали и тянули его, и он увидел, что откуда-то сверху свисают длинные, крепкие лианы.
  Незнакомые люди схватили их и, упираясь ногами в скользкий подъем, быстро полезли наверх. Когда их ноги снова оказались на ровной поверхности, пещера сделала поворот, и Корорук, спотыкаясь, вышел на освещенную огнем сцену, которая заставила его ахнуть.
  Пещера переходила в пещеру, настолько огромную, что казалась почти невероятной. Мощные стены переходили в огромную сводчатую крышу, которая исчезала в темноте. Между ними лежал ровный пол, и через него текла река; подземная река. Из-под одной стены она вытекала, чтобы бесшумно исчезнуть под другой. Арочный каменный мост, по-видимому, естественного изготовления, перекинут через реку.
  По всем стенам огромной пещеры, которая была примерно круглой, располагались пещеры поменьше, и перед каждой горел огонь. Выше были другие пещеры, расположенные регулярно, ярус за ярусом. Конечно, люди не смогли бы построить такой город.
  Внутри и снаружи пещер, на ровном полу главной пещеры, люди занимались тем, что казалось повседневными делами. Мужчины разговаривали и чинили оружие, некоторые ловили рыбу на реке; женщины разжигали костры, готовили одежду; и в целом, судя по их занятиям, это могла быть любая другая деревня Британии. Но все это показалось Короруку крайне нереальным: странное место, маленькие молчаливые люди, выполняющие свои обязанности, река, тихо текущая через все это.
  Затем они заметили пленника и столпились вокруг него. Не было слышно криков, оскорблений и унижений, которыми дикари обычно осыпают своих пленников, когда маленькие человечки окружили Корорука, молча разглядывая его злобными, волчьими взглядами. Воин невольно вздрогнул.
  Но его похитители проталкивались сквозь толпу, толкая британца перед собой. Приблизившись к берегу реки, они остановились и расступились вокруг него.
  Два огромных огня прыгали и мерцали перед ним, и между ними что-то было. Он сфокусировал взгляд и вскоре разглядел объект. Высокое каменное сиденье, похожее на трон; и на нем сидел пожилой человек с длинной белой бородой, молчаливый, неподвижный, но с черными глазами, которые блестели, как у волка.
  Древний был облачен в какое-то единое ниспадающее одеяние. Одна рука, похожая на клешню, лежала на сиденье рядом с ним, с тощими, скрюченными пальцами и когтями, как у ястреба. Другая рука была спрятана среди одежды.
  Свет костра танцевал и мерцал; теперь старик выделялся отчетливо, его крючковатый, похожий на клюв нос и длинная борода выделялись рельефно; теперь он, казалось, удалялся, пока не стал невидимым для взгляда британца, за исключением его сверкающих глаз.
  “ Говори, британец! Слова прозвучали внезапно, сильные, четкие, без намека на возраст. “Говори, что бы ты сказал?”
  Корорук, застигнутый врасплох, запинаясь, сказал: “Почему, почему — что вы за люди? Почему вы взяли меня в плен? Вы эльфы?”
  - Мы пикты, - последовал строгий ответ.
  -Пикты! - крикнул я. Корорук слышал рассказы об этих древних людях от гэльских бриттов; некоторые говорили, что они все еще скрываются в холмах Силурии, но...
  “Я сражался с пиктами на Каледонии, - запротестовал британец. - Они невысокие, но массивные и уродливые; совсем не такие, как вы!”
  “Они не настоящие пикты”, - последовал суровый ответ. “Оглянись вокруг, британец, - он взмахнул рукой, - ты видишь остатки исчезающей расы; расы, которая когда-то правила Британией от моря до моря”.
  Сбитый с толку британец уставился на него.
  “Слушай, британец, - продолжал голос, - слушай, варвар, пока я рассказываю тебе историю исчезнувшей расы”.
  Свет костра мерцал и танцевал, отбрасывая смутные блики на высокие стены и на стремительный, безмолвный поток.
  Голос древнего эхом разнесся по огромной пещере.
  “Наш народ пришел с юга. Через острова, через Внутреннее море. Через заснеженные горы, где некоторые остались, чтобы убивать любых врагов, которые могут последовать за нами. Мы спустились на плодородные равнины. По всей земле, которую мы распространили. Мы стали богатыми и преуспевающими. Затем в стране возникли два царя, и тот, кто победил, изгнал побежденных. Многие из нас построили лодки и отправились в плавание к далеким скалам, которые белели на солнце. Мы нашли прекрасную землю с плодородными равнинами. Мы нашли расу рыжеволосых варваров, которые жили в пещерах. Могучие великаны с большими телами и маленькими умами.
  Мы построили наши плетеные хижины. Мы возделывали землю. Мы расчистили лес. Мы загнали рыжеволосых великанов обратно в лес. Мы гнали их все дальше, пока, наконец, они не бежали в горы запада и севера. Мы были богаты. Мы процветали.
  “ Затем, ” и его голос дрожал от ярости и ненависти, пока, казалось, не разнесся по всей пещере, “ затем пришли кельты. Они пришли с островов запада на своих грубых лодках. Они высадились на западе, но запад их не удовлетворил. Они двинулись на восток и захватили плодородные равнины. Мы сражались. Они были сильнее. Они были свирепыми бойцами и были вооружены бронзовым оружием, тогда как у нас было только кремневое.
  “Нас изгнали. Они поработили нас. Они загнали нас в лес. Некоторые из нас бежали в горы на западе. Многие бежали в горы на севере. Там они смешались с рыжеволосыми великанами, которых мы изгнали так давно, и превратились в расу чудовищных карликов, утративших все искусство мира и обретших только умение сражаться.
  Но некоторые из нас поклялись, что никогда не покинут землю, за которую сражались. Но кельты давили на нас. Их было много, и приходили еще больше. Поэтому мы отправились в пещеры, в овраги, в гроты. Мы, которые всегда жили в хижинах, пропускавших много света, которые всегда возделывали землю, мы научились жить подобно животным, в пещерах, куда никогда не проникал солнечный свет. Пещеры, которые мы нашли, из которых эта самая большая; пещеры, которые мы сделали.
  “ Ты, британец, ” голос перешел в визг, и длинная рука была вытянута в обвиняющем жесте, “ ты и твоя раса! Вы превратили свободную, процветающую нацию в расу земляных крыс! Мы, которые никогда не убегали, которые жили в воздухе и солнечном свете рядом с морем, куда приходили торговцы, мы должны убегать, как загнанные звери, и зарываться, как кроты! Но ночью! Ах, тогда для нашей мести! Тогда мы выскользнем из наших укрытий, ущелий и пещер, с факелом и кинжалом! Смотри, британец!”
  И, проследив за этим жестом, Корорук увидел округлый столб из какого-то очень твердого дерева, установленный в нише в каменном полу, недалеко от банка. Пол вокруг ниши был обуглен, словно от давних пожаров.
  Корорук непонимающе уставился на него. На самом деле, он мало что понимал из того, что произошло. Он не был уверен даже в том, что эти люди были людьми. Он так много слышал о них как о “маленьких людях”. К нему стекались рассказы об их деяниях, об их ненависти к человеческой расе и их злобности. Он и не подозревал, что перед ним одна из тайн веков. Что сказки, которые древние гэлы рассказывали о пиктах, уже искаженные, будут становиться еще более искаженными из века в век, чтобы вылиться в сказки об эльфах, гномах, троллях и феях, сначала принятые, а затем полностью отвергнутые человеческой расой, точно так же, как неандертальские монстры вылились в сказки о гоблинах и ограх. Но Корорук об этом не знал и не заботился, и древний заговорил снова.
  “Там, там, британец, ” ликовал он, указывая на столб, “ там ты заплатишь! Скудная плата за долг, который ваша раса передо мной, но в полной мере.
  Ликование старика можно было бы назвать дьявольским, если бы не некая высокая цель на его лице. Он был искренен. Он верил, что совершает всего лишь справедливую месть; и он казался каким-то великим патриотом великого, проигранного дела.
  “Но я британец!” - заикаясь, пробормотал Корорук. “Не мой народ изгнал вашу расу! Они были гэлами из Ирландии. Я британец, и моя раса пришла из Галлии всего сто лет назад. Мы покорили гэлов и изгнали их в Эрин, Уэльс и Каледонию, точно так же, как они изгнали вашу расу.
  “ Неважно! Древний вождь вскочил на ноги. “ Кельт есть кельт. Британец или гаэль, без разницы. Если бы это был не гаэль, это был бы британец. Каждый кельт, попавший в наши руки, должен заплатить, будь то воин или женщина, младенец или король. Схватите его и привяжите к столбу.
  В одно мгновение Корорук был привязан к столбу и с ужасом увидел, как пикты складывают хворост у его ног.
  “И когда ты достаточно обожжешься, британец, - сказал древний, - этот кинжал, который выпил кровь сотни бриттов, утолит свою жажду в твоем”.
  “ Но я никогда не причинил вреда пикту! Корорук задыхался, вырываясь из пут.
  “Ты платишь не за то, что ты сделал, а за то, что сделала твоя раса”, - сурово ответил древний. “Я хорошо помню деяния кельтов, когда они впервые высадились в Британии — вопли убиваемых, вопли изнасилованных девушек, дым от горящих деревень, грабежи”.
  Корорук почувствовал, как его короткие волосы на затылке встали дыбом. Когда кельты впервые высадились в Британии! Это было более пятисот лет назад!
  И его кельтское любопытство не позволяло ему усидеть на месте даже у костра, на котором пикты готовились разжечь сложенные вокруг него дрова.
  “ Ты не мог этого помнить. Это было сто лет назад.
  Старик мрачно посмотрел на него. “ А я стар. В юности я искал ведьм, и старая ведьма проклинала меня, корчась на костре. Она сказала, что я должен жить до тех пор, пока не умрет последний отпрыск пиктской расы. Что я увижу, как некогда могущественная нация канет в лету, и тогда — и только тогда — я должен последовать за ней. Ибо она наложила на меня проклятие вечной жизни”.
  Затем его голос стал громче, пока не заполнил пещеру. “Но проклятие было ничем. Слова не могут причинить вреда, ничего не могут сделать человеку. Я жив. Сотня поколений приходила и уходила на моих глазах, и еще сотня. Что такое время? Солнце восходит и заходит, и еще один день канул в лету. Люди наблюдают за солнцем и по нему определяют свою жизнь. Они связывают себя по рукам и ногам со временем. Они считают минуты, которые уносят их в вечность. Человек пережил столетия, прежде чем начал считать время. Время создано человеком. Вечность - дело рук богов. В этой пещере нет такого понятия, как время. Здесь нет ни звезд, ни солнца. Снаружи есть время; внутри - вечность. Мы не считаем время. Ничто не отмечает бег часов. Молодежь уходит. Они видят солнце, звезды. Они считают время. И они проходят. Я был молодым человеком, когда вошел в эту пещеру. Я никогда не покидал ее. Если считать по времени, я, возможно, прожил здесь тысячу лет; или час. Когда время не сковывает душу, разум, называйте это как хотите, может победить тело. И мудрецы расы во времена моей юности знали больше, чем когда-либо узнает внешний мир. Когда я чувствую, что мое тело начинает слабеть, я принимаю волшебный напиток, который известен только мне во всем мире. Это не дает бессмертия; это работа только разума; но это восстанавливает тело. Раса пиктов исчезает; они тают, как снег на горе. И когда исчезнет последний, этот кинжал освободит меня от мира”. Затем, быстро сменив тон: “Зажги хворост!”
  У Корорука голова шла кругом. Он ни в малейшей степени не понял того, что только что услышал. Он был уверен, что сходит с ума, и то, что он увидел в следующую минуту, убедило его в этом.
  Сквозь толпу пробился волк; и он понял, что это тот самый волк, которого он спас от пантеры недалеко от оврага в лесу!
  Странно, каким далеким это казалось тогда! Да, это был тот же самый волк. Та же странная, шаркающая походка. Затем существо выпрямилось и подняло передние лапы к голове. Что это был за безымянный ужас?
  Затем голова волка откинулась назад, обнажив лицо человека. Лицо пикта; одного из первых "оборотней”. Мужчина выбрался из волчьей шкуры и шагнул вперед, что-то выкрикивая. Пикт, только начавший поджигать дерево у ног британца, отвел факел и заколебался.
  Волк-пикт выступил вперед и заговорил с вождем, используя кельтский, очевидно, для удобства пленника. Корорук был удивлен, услышав, что так много людей говорят на его языке, не задумываясь о его сравнительной простоте и способностях пиктов.
  “Что это?” - спросил пикт, игравший волка. “Должен быть сожжен человек, которого не следовало сжигать!”
  “ Как? ” яростно воскликнул старик, хватаясь за свою длинную бороду. “Кто ты такой, чтобы идти против обычая многовековой древности?”
  “Я встретил пантеру, - ответил другой, - и этот британец рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою. Должен ли пикт проявить неблагодарность?”
  И пока древний колебался, очевидно, движимый в одну сторону фанатичной жаждой мести, а в другую - не менее свирепой расовой гордостью, пикт разразился дикой речью на своем родном языке. Наконец древний вождь кивнул.
  “Пикт когда-либо платил свои долги”, - сказал он с впечатляющим величием. “Пикт никогда не забывает. Развяжите его. Ни один кельт никогда не скажет, что пикт проявил неблагодарность.
  Корорука отпустили, и когда он, словно в оцепенении, попытался пробормотать слова благодарности, вождь отмахнулся от них.
  “Пикт никогда не забывает врага, никогда не забывает дружеский поступок”, - ответил он.
  - Пойдем, - пробормотал его друг-пикт, дергая Кельта за руку.
  Он повел нас в пещеру, ведущую в сторону от главной пещеры. Когда они уходили, Корорук оглянулся и увидел древнего вождя, сидящего на своем каменном троне, его глаза блестели, когда он, казалось, оглядывался назад, сквозь утраченную славу веков; по обе стороны от него прыгали и мерцали костры. Величественная фигура, король исчезнувшей расы.
  Проводник Корорука вел его все дальше и дальше. Наконец они вышли, и британец увидел над собой звездное небо.
  “Там находится деревня твоих соплеменников, - сказал пикт, указывая пальцем, - где ты найдешь радушный прием, пока не захочешь продолжить свое путешествие заново”.
  И он преподнес кельту дары; дары в виде одежды из ткани и искусно выделанной оленьей кожи, расшитых бисером поясов, прекрасного лука из рога со стрелами, искусно отделанными обсидианом. Подарки в виде еды. Ему вернули его собственное оружие.
  “Всего мгновение”, - сказал британец, когда пикт повернулся, чтобы уйти. “Я шел по твоим следам в лесу. Они исчезли”. В его голосе слышался вопрос.
  Пикт тихо рассмеялся. “ Я запрыгнул на ветви дерева. Если бы ты посмотрел вверх, ты бы увидел меня. Если когда-нибудь тебе понадобится друг, ты всегда найдешь его в Беруле, вожде альбанских пиктов.
  Он повернулся и исчез. А Корорук зашагал в лунном свете к кельтской деревне.
  
  ПЕСНЯ ЛЕТУЧИХ МЫШЕЙ
  
  Странные истории, май 1927 г.
  
  На гору опустились сумерки
  А звезды были тусклыми и хрупкими
  Когда прилетели летучие мыши, они летели, летели
  Из реки и долины
  Мчаться в сумерках
  И поют свою колдовскую сказку.
  “Мы были королями поля!” - скандировали они,
  “Правители зачарованного мира;
  “Каждый народ творения
  “Владели нашей властью над людьми.
  “Диадемы власти увенчали нас,
  “Тогда восстал Соломон, чтобы посрамить нас,
  “Раскинул вокруг нас свою магическую паутину,
  “В облике зверей он связал нас,
  - Значит, тогда наше правило было нарушено.
  Кружась, устремляясь на запад,
  Бежали они в своем призрачном полете;
  Было ли это всего лишь музыкой, бьющей крыльями
  Пробормотал сквозь усыпанную звездами ночь?
  Или пение клана призраков
  Шепот забытой ночи?
  
  ПОЕЗДКА В ФАЛУМЕ
  
  Странные истории, октябрь 1927 г.
  
  Фалуме Испанский выехал вперед, когда опустились багровые сумерки
  Выпить за призрак Бахрама в алой стране Ада.
  Его гребли лязгали, когда он стремительно мчался по пылающим небесам;
  Лучи заходящего солнца играли на его уздечке, а луна светила в глаза.
  Над холмами Туле волны отливали зеленым , зловещим блеском
  И рябь побежала по ногам его лошади, как змея по озеру.
  На крыльях вампира призрачные существа кружили вокруг и
  вокруг его головы,
  Пока он, наконец, не пришел в обширное королевство в Стране Неупокоенных Мертвых.
  Они бросились врассыпную, вцепившись в его серебряную уздечку;
  “Уходи, грязный хозяин! Скажи, что призрак Бахрама Фалуме прибыл из Испании!”
  Затем окутанная пламенем тень Бахрама поднялась: “Что бы ты хотел
  есть, Фалуме?”
  “Хо, Бахрам, кого, черт возьми, я убил там, где бушуют воды Тахо,
  Теперь, хотя я берегу твою прежнюю жизнь среди пылающего Запада,
  Я отправляюсь в Ад, чтобы попросить вас сказать, куда я мог бы поехать отдохнуть.
  Моя борода побелела и затуманивает мне зрение, и я бы предпочел уйти.
  Говори без лукавства: где находится остров мистический Авалон?
  “В лиге от западного ветра, в миле от луны,
  Где тусклые моря шумят у неведомого берега и дрейфующие
  звезды лежат, усыпанные:
  Тамошние бутоны лотоса благоухают в лесах, где поблескивают тихие реки,
  И король и рыцарь в мистическом свете веков дремлют и видят сны”.
  Внезапным прыжком Фалуме развернулся и бросился бежать через
  летающий снаряд
  Пока он не прибыл на землю Испании с заходом солнца за спиной.
  “Для меня нет снов, кроме свободной жизни, красного вина и грохота битвы;
  Я выдерживаю штормы и езжу по тропам, пока не перестану ездить верхом”.
  
  ВСАДНИКИ ВАВИЛОНА
  
  Странные истории, январь 1928
  
  Всадники Вавилона с грохотом несутся вперед
  Как бичеватели Азраила с ястребиными крыльями
  На луга Юга и Севера
  И города Израиля с крепкими стенами.
  Они грабят людей в караванах,
  Они привозят редкую добычу через пески
  Чтобы украсить трон великого бога Ваала.
  Но царь Вавилона - это разбитая скорлупа
  А царица Вавилона - фея из Ада;
  И люди скажут: “Здесь пал Вавилон”,
  Пока время не забыло эту историю.
  Всадники Вавилона приходят и уходят
  От чертогов Газы до берегов Тира;
  Они сотрясают мир со снежных земель
  В пустыни, красные в огне заката;
  Их лошади плавают в море крови
  И склоняются пред ним племена земные;
  Они сковали моря, по которым плавают критяне.
  Но солнце Вавилона зальется кровью;
  Ее башни утонут в багровом потоке;
  И люди скажут: “Здесь стоял Вавилон”,
  Пока Время не забыло эту сказку.
  
  ЗМЕЯ Из СНОВИДЕНИЙ
  
  Странные истории, февраль 1928 г.
  
  Ночь была на удивление тихой. Когда мы сидели на широкой веранде, глядя на широкие, тенистые лужайки, тишина этого часа подняла нам настроение, и долгое время никто не произносил ни слова.
  Затем далеко за тусклыми горами, окаймлявшими восточный горизонт, начала светиться слабая дымка, и вскоре взошла большая золотая луна, заливая землю призрачным сиянием и смело очерчивая темные группы теней, которые были деревьями. С востока, шепча, налетел легкий ветерок, и нескошенная трава закачалась под ним длинными извилистыми волнами, смутно видимыми в лунном свете; и среди группы на веранде раздался быстрый вздох, резкий вдох, который заставил нас всех обернуться и посмотреть.
  Фаминг наклонился вперед, вцепившись в подлокотники своего кресла, его лицо было странным и бледным в призрачном свете; тонкая струйка крови сочилась из губы, в которую он вонзил зубы. Пораженные, мы посмотрели на него, и внезапно он дернулся с коротким, рычащим смешком.
  “ Незачем таращиться на меня, как стадо овец! ” раздраженно сказал он и резко замолчал. Мы сидели сбитые с толку, едва зная, что ответить, и вдруг он снова взорвался.
  “ А теперь, я думаю, мне лучше рассказать все, или вы уйдете и запишете меня в сумасшедшие. Не перебивайте меня, никто из вас! Я хочу выбросить это из головы. Вы все знаете, что у меня не очень богатое воображение; но есть одна вещь, чисто плод воображения, которая преследует меня с детства. Сон!” он буквально съежился на стуле, пробормотав: “Сон! И Боже, какой сон! В первый раз — нет, я не могу вспомнить, когда мне это приснилось в первый раз, — мне снилась эта адская штука с тех пор, как я себя помню. Теперь дело обстоит так: есть что—то вроде бунгало, стоящего на холме посреди широких лугов - мало чем отличающееся от этого поместья; но это место действия находится в Африке. И я живу там с кем-то вроде слуги, индуса. Почему я здесь, никогда не ясно моему бодрствующему уму, хотя я всегда осознаю причину в своих снах. Как человек во сне, я помню свою прошлую жизнь (жизнь, которая никоим образом не соответствует моей жизни наяву), но когда я бодрствую, моему подсознанию не удается передать эти впечатления. Однако я думаю, что я скрываюсь от правосудия, и индус тоже скрывается. Как там оказалось это бунгало, я никогда не могу вспомнить и не знаю, в какой части Африки оно находится, хотя все эти вещи известны моему "я" из сна. Но бунгало небольшое, из очень немногих комнат, и расположено оно на вершине холма, поскольку, как я уже говорил, других холмов поблизости нет, а луга простираются до горизонта во всех направлениях; в одних местах они по колено, в других - по пояс.
  “Теперь сон всегда начинается, когда я поднимаюсь на холм, как раз когда солнце начинает садиться. У меня сломанное ружье, и я был на охоте; как ружье было сломано, и все подробности поездки я отчетливо помню — во сне. Но никогда после пробуждения. Это похоже на то, как если бы внезапно поднялся занавес и началась драма; или просто как если бы я внезапно перенесся в тело и жизнь другого человека, помня прошлые годы этой жизни и не подозревая ни о каком другом существовании. И это адская часть всего этого! Как вы знаете, большинство из нас, видя сны, в глубине своего сознания осознают, что мы видим сны. Каким бы ужасным ни был сон, мы знаем, что это сон, и, таким образом, предотвращаем безумие или возможную смерть. Но в этом конкретном сне такого знания нет. Я говорю вам, что это так ярко, так полно в каждой детали, что иногда я задаюсь вопросом, не является ли это моим реальным существованием и это сон! Но нет, потому что тогда я был бы мертв много лет назад.
  “Как я уже говорил, я поднимаюсь на холм, и первое, что я замечаю, что это необычно, - это что-то вроде тропинки, ведущей вверх по холму неровным путем; то есть трава примята, как будто по ней протащили что-то тяжелое. Но я не обращаю на это особого внимания, потому что с некоторым раздражением думаю о том, что сломанное ружье, которое я ношу, - моя единственная рука и что теперь я должен отказаться от охоты, пока не смогу послать за другим.
  “Видите ли, я помню мысли и впечатления о самом сне, о событиях сновидения; это воспоминания, которые были у "меня" во сне, о том другом существовании во сне, которое я не могу вспомнить. Итак. Я поднимаюсь на холм и вхожу в бунгало. Двери открыты, индуса там нет. Но в главной комнате беспорядок; стулья сломаны, стол перевернут. Кинжал индуса лежит на полу, но нигде нет следов крови.
  “Теперь, в своих снах, я никогда не вспоминаю другие сны, как это иногда бывает. Всегда это первый сон, в первый раз. Я всегда испытываю одни и те же ощущения в своих снах, с такой же яркостью, как и в первый раз, когда мне приснился сон. Так что я не в состоянии этого понять. Индус ушел, но (так я размышляю, стоя в центре беспорядочной комнаты) что с ним случилось? Если бы это был рейдерский отряд негров, они бы разграбили бунгало и, вероятно, сожгли его. Если бы это был лев, место было бы заляпано кровью. Затем внезапно я вспоминаю тропинку, ведущую вверх по холму, и холодная рука касается моего позвоночника; ибо мгновенно все становится ясно: существо, поднявшееся с лугов и устроившее опустошение в маленьком бунгало, могло быть не кем иным, как гигантской змеей. И пока я думаю о размере следа, холодный пот выступает у меня на лбу, а сломанная винтовка дрожит в моей руке.
  Затем я в дикой панике бросаюсь к двери, моя единственная мысль - броситься к побережью. Но солнце село, и на луга наползают сумерки. И где-то там, в высокой траве, притаилось это ужасное существо — этот ужас. Боже!” Семяизвержение сорвалось с его губ с таким чувством, что все мы вздрогнули, не осознавая, какого напряжения достигли. На секунду воцарилось молчание, затем он продолжил:
  Поэтому я запираю двери и окна, зажигаю лампу, которая у меня есть, и становлюсь посреди комнаты. И я стою как статуя - жду - прислушиваюсь. Через некоторое время всходит луна, и ее изможденный свет проникает в окна. И я неподвижно стою в центре комнаты; ночь очень тихая — примерно как эта ночь; ветерок время от времени шелестит в траве, и каждый раз я вздрагиваю и сжимаю руки до тех пор, пока ногти не впиваются в плоть и кровь не стекает по моим запястьям — и я стою там, жду и прислушиваюсь, но этой ночью ничего не происходит!” Фраза прозвучала внезапно и взрывоопасно, и у остальных вырвался невольный вздох; напряжение спало.
  “Я полон решимости, если переживу эту ночь, отправиться к побережью рано утром следующего дня, воспользовавшись своим шансом там, на мрачных лугах, — вместе с ним. Но с наступлением утра я не осмеливаюсь. Я не знаю, в каком направлении ушло чудовище; и я не осмеливаюсь рисковать, натыкаясь на него открыто, безоружный. И вот, как в лабиринте, я остаюсь в бунгало, и мои глаза постоянно обращаются к солнцу, неумолимо спускающемуся по небу к горизонту. О Боже! если бы я только мог остановить солнце на небе!”
  Этот человек был во власти какой-то ужасающей силы; его слова буквально обрушились на нас.
  Затем солнце садится за горизонт, и длинные серые тени крадутся по лугам. Обезумев от страха, я запираю двери и окна на засовы и зажигаю лампу задолго до того, как угасает последний слабый отблеск сумерек. Свет из окон может привлечь чудовище, но я не смею оставаться в темноте. И снова я становлюсь в центре комнаты — жду.
  Последовала резкая остановка. Затем он продолжил, чуть громче шепота, облизнув губы: “Никто не знает, как долго я стою там; Времени больше не существует, и каждая секунда - это эон; каждая минута - это вечность, растягивающаяся в бесконечные вечности. Тогда, Боже! но что это?” Он наклонился вперед, лунный свет превратил его лицо в такую маску испуганного слушания, что каждый из нас вздрогнул и поспешно оглянулся через плечо.
  “ На этот раз не ночной бриз, ” прошептал он. “Что-то заставляет траву шуршать - шуршать - как будто по ней волокут огромный, длинный, жалобный груз. Над бунгало он свистит, а затем затихает — перед дверью; затем петли скрипят — скрипят! Дверь начинает прогибаться внутрь — чуть—чуть, потом еще немного!” Руки мужчины были вытянуты перед собой, как будто он сильно упирался во что-то, и его дыхание вырывалось частыми вздохами. “И я знаю, что должен прислониться к двери и держать ее закрытой, но я не делаю этого, я не могу пошевелиться. Я стою там, как овца, ожидающая заклания, но дверь держится!” Снова этот вздох, выражающий сдерживаемое чувство.
  Он провел дрожащей рукой по лбу. “ И всю ночь я стою в центре этой комнаты, неподвижный, как изваяние, только медленно поворачиваюсь, когда шорох травы отмечает передвижение дьявола по дому. Я все время смотрю в ту сторону, откуда доносится тихий, зловещий звук. Иногда это прекращается на мгновение или на несколько минут, и тогда я стою, едва дыша, потому что у меня ужасная навязчивая идея, что змея каким-то образом проникла в бунгало, и я вздрагиваю и кружусь туда-сюда, ужасно боясь произвести шум, хотя и не знаю почему, но постоянно ощущая, что эта тварь у меня за спиной. Затем звуки начинаются снова, и я застываю неподвижно.
  “Это единственный раз, когда мое сознание, которое руководит моим бодрствованием, каким-либо образом пронзает завесу сновидений. Во сне я никоим образом не осознаю, что это сон, но каким-то отстраненным образом мой другой разум распознает определенные факты и передает их моему спящему — должен ли я сказать ‘эго"? Иными словами, моя личность на мгновение действительно двойственна и разделена до такой степени, как правая и левая руки разделены, хотя и составляют части одного и того же существа. Мой разум во сне не имеет представления о моем высшем разуме; на данный момент другой разум подчинен, а подсознание полностью контролирует ситуацию до такой степени, что оно даже не признает существования другого. Но сознательный разум, который сейчас спит, осознает смутные волны мыслей, исходящие из разума во сне. Я знаю, что не совсем ясно выразился по этому поводу, но факт остается фактом: я знаю, что мой разум, сознательный и подсознательный, близок к разрушению. Моя навязчивая идея страха, когда я стою там во сне, заключается в том, что змея приподнимется и посмотрит на меня в окно. И во сне я знаю, что если это произойдет, я сойду с ума. И настолько ярким является впечатление, переданное моему сознательному, сейчас спящему разуму, что волны мыслей взбаламучивают тусклые моря сна, и каким-то образом я могу чувствовать, как качается мое здравомыслие, когда мое здравомыслие раскачивается во сне. Он раскачивается взад-вперед, пока движение не приобретает физический аспект, и я во сне раскачиваюсь из стороны в сторону. Не всегда это ощущение одно и то же, но я говорю вам, если этот ужас когда-нибудь примет свою ужасную форму и уставится на меня, если я когда-нибудь увижу это страшное существо во сне, я стану абсолютным, диким безумцем ”. Среди остальных произошло беспокойное движение.
  “ Боже! но что за перспектива! - пробормотал он. “ Быть безумным и вечно видеть один и тот же сон, день и ночь! Но вот я стою, и проходят столетия, но наконец тусклый серый свет начинает проникать в окна, свист затихает вдали, и вскоре красное, изможденное солнце поднимается по восточному небосводу. Затем я поворачиваюсь и смотрю в зеркало — и мои волосы становятся совершенно белыми. Я, пошатываясь, подхожу к двери и широко распахиваю ее. В поле зрения нет ничего, кроме широкой тропы, ведущей вниз с холма через луга - в направлении, противоположном тому, по которому я направился бы к побережью. И с пронзительным маниакальным хохотом я бросаюсь вниз с холма и мчусь по лугам. Я мчусь, пока не падаю от изнеможения, потом лежу, пока не могу, пошатываясь, подняться и идти дальше.
  “Весь день я продолжаю в том же духе, прилагая нечеловеческие усилия, подстегиваемый ужасом позади меня. И каждый раз, когда я бросаюсь вперед на слабеющих ногах, каждый раз, когда я лежу, задыхаясь, я смотрю на солнце с ужасающим нетерпением. Как быстро движется солнце, когда человек гонится за ним изо всех сил! Это проигрышная гонка, и я понимаю это, когда смотрю, как солнце опускается к горизонту, а холмы, которые я должен был преодолеть до захода солнца, кажутся такими же далекими, как и всегда ”.
  Он понизил голос, и мы инстинктивно наклонились к нему; он вцепился в подлокотники кресла, и из его губы сочилась кровь.
  Затем солнце садится, и наступают тени, а я бреду дальше, падаю, поднимаюсь и снова бреду. И я смеюсь, смеюсь, смеюсь! Затем я умолкаю, потому что всходит луна и бросает на луга призрачный серебристый рельеф. Земля освещена белым светом, хотя сама луна подобна крови. И я оглядываюсь на пройденный путь - и далеко — назад” — все мы еще сильнее наклонились к нему, наши волосы встали дыбом; его голос прозвучал как призрачный шепот— ”Далеко — назад — я - вижу — колышущуюся —траву. Ветерка нет, но высокая трава расступается и колышется в лунном свете узкой извилистой линией — далеко, но приближающейся с каждым мгновением ”. Его голос затих.
  Кто—то нарушил наступившую тишину: “А потом?”
  Тогда я просыпаюсь. Никогда еще я не видел этого мерзкого монстра. Но это сон, который преследует меня и от которого я просыпался в детстве с криком, в зрелости в холодном поту. Через неравные промежутки времени мне это снится, и каждый раз в последнее время, — он поколебался, а затем продолжил, — каждый раз в последнее время это существо становится все ближе — ближе — колыхание травы отмечает его продвижение, и с каждым сном он приближается ко мне; и когда он достигает меня, тогда...
  Он резко остановился, затем, не говоря ни слова, резко поднялся и вошел в дом. Остальные некоторое время сидели молча, затем последовали за ним, потому что было уже поздно.
  Сколько я проспал, не знаю, но внезапно проснулся с ощущением, что где-то в доме кто-то долго, громко и отвратительно смеялся, как смеется маньяк. Вскочив, гадая, не приснился ли мне сон, я выбежала из своей комнаты как раз в тот момент, когда по дому разнесся поистине ужасный вопль. Теперь это место было оживлено другими проснувшимися людьми, и все мы бросились в комнату Фамингса, откуда, казалось, доносились звуки.
  Фаминг лежал мертвый на полу, куда, по-видимому, он пал в какой-то ужасной борьбе. На нем не было никаких отметин, но его лицо было ужасно искажено, как у человека, раздавленного какой—то сверхчеловеческой силой - например, гигантской змеей.
  
  ГИЕНА
  
  Странные истории, март 1928
  
  С того момента, как я впервые увидел Сенекозу, человека-фетишиста, я не доверял ему, и из смутного недоверия эта идея со временем переросла в ненависть.
  Я только недавно приехал на Восточное побережье, был новичком в африканских обычаях, несколько склонен следовать своим импульсам и обладал большим любопытством.
  Поскольку я был родом из Вирджинии, расовый инстинкт и предрассудки были сильны во мне, и, несомненно, чувство неполноценности, которое Сенекоза постоянно внушал мне, имело большое отношение к моей антипатии к нему.
  Он был на удивление высоким и худощавого телосложения. Рост его был на шесть дюймов выше шести футов, и он был таким мускулистым, что весил добрых двести фунтов. Его вес казался невероятным, если посмотреть на его долговязое телосложение, но он был весь в мускулах — худощавый чернокожий гигант. Черты его лица не были чисто негритянскими. Они больше походили на берберов, чем на банту, с высоким выпуклым лбом, тонким носом и тонкими прямыми губами. Но волосы у него были такие же кудрявые, как у бушмена, а цвет лица даже чернее, чем у масаи. На самом деле его лоснящаяся шкура имела другой оттенок, чем у местных соплеменников, и я полагаю, что он был из другого племени.
  Мы на ранчо редко его видели. Затем без предупреждения он оказывался среди нас, или мы видели, как он шагает по высокой, до плеч, траве вельда, иногда один, иногда за ним на почтительном расстоянии следуют несколько более диких масаи, которые сбились в кучу на некотором расстоянии от зданий, нервно сжимая свои копья и подозрительно оглядывая каждого. Он произносил свои приветствия с изысканным изяществом; его манеры были почтительно вежливыми, но каким-то образом это, так сказать, “задело меня за живое”. У меня всегда было смутное ощущение, что черные насмехаются над нами. Он стоял перед нами, обнаженный бронзовый гигант; обменивался несколькими простыми предметами, такими как медный чайник, бусы или фирменный мушкет; повторял слова какого-нибудь вождя и уходил.
  Он мне не нравился. И, будучи молодым и порывистым, я высказал свое мнение Людвику Строльваусу, очень дальнему родственнику, десятому кузену или что-то в этом роде, на чьем ранчо-фактории я остановился.
  Но Людтвик усмехнулся в свою светлую бороду и сказал, что с этим фетишистом все в порядке.
  “ Да, он пользуется большой властью среди туземцев. Они все его боятся. Но он друг белых. Да.
  Людтвик долгое время жил на Восточном побережье; он знал местных жителей и жирный австралийский скот, который разводил, но у него было мало воображения.
  Постройки ранчо располагались посреди частокола, на своеобразном склоне, откуда открывался вид на бесчисленные мили лучших пастбищ в Африке. Частокол был большим, хорошо приспособленным для обороны. Большую часть из тысячи голов скота можно было загнать внутрь на случай восстания масаев. Людтвик необычайно гордился своим скотом.
  “Сейчас тысяча, ” говорил он мне, и его круглое лицо сияло, “ сейчас тысяча. Но позже, ах! Десять тысяч и еще десять тысяч. Это хорошее начало, но только начало. Ja.”
  Должен признаться, что этот скот не вызвал у меня особого трепета. Туземцы загнали их в стадо; все, что нам с Людтвиком нужно было делать, - это разъезжать верхом и отдавать приказы. Это была работа, которая ему нравилась больше всего, и я оставил ее в основном ему.
  Моим главным развлечением была верховая езда через вельд, одна или в сопровождении оруженосца с винтовкой. Не то чтобы я когда-либо добывал много дичи. Во-первых, я был отвратительным стрелком; я вряд ли смог бы попасть в слона с близкого расстояния. Во-вторых, мне казалось постыдным стрелять в такое количество предметов. Кустарниковая антилопа разворачивалась передо мной и убегала прочь, а я сидел и наблюдал за ней, восхищаясь стройной, гибкой фигурой, трепеща от грациозной красоты этого существа, моя винтовка лежала без дела поперек луки седла.
  Мальчик-туземец, который служил у меня оруженосцем, начал подозревать, что я намеренно воздерживаюсь от стрельбы, и начал тайно бросать насмешливые намеки на мою женственность. Я был молод и ценил даже мнение местного жителя, что очень глупо. Его замечания задели мою гордость, и однажды я стащил его с лошади и колотил до тех пор, пока он не взмолился о пощаде. После этого мои действия не подвергались сомнению.
  Но я все равно чувствовал себя неполноценным в присутствии фетишиста. Я не мог заставить других туземцев говорить о нем. Все, что я смог вытянуть из них, - это испуганное закатывание глазных яблок, жестикуляция, свидетельствующая о страхе, и смутная информация о том, что человек-фетишист обитал среди племен на некотором расстоянии в глубине страны. Общее мнение, по-видимому, сводилось к тому, что Сенекозу было хорошим человеком, которого стоило оставить в покое.
  Из-за одного случая тайна человека-фетиша приобрела, как казалось, довольно зловещую форму.
  Таинственным образом, который распространяется по Африке и о котором белые люди так редко слышат, мы узнали, что Сенекоза и какой-то мелкий вождь поссорились. Это было расплывчато и, казалось, не имело под собой особой фактической основы. Но вскоре после этого этого вождя нашли наполовину съеденным гиенами. В этом само по себе не было ничего необычного, но испуг, с которым туземцы услышали эту новость, был таков. Вождь для них ничего не значил; на самом деле он был в некотором роде злодеем, но его убийство, казалось, внушило им страх, который был близок к убийству. Когда черный достигает определенной стадии страха, он опасен, как загнанная в угол пантера. Когда Сенекоза позвонил в следующий раз, они поднялись и всем скопом убежали и не возвращались до тех пор, пока он не ушел.
  Между страхом перед неграми, растерзанием вождя гиенами на куски и человеком-фетишистом я, казалось, смутно ощущал какую-то связь. Но я не мог уловить эту неосязаемую мысль.
  Вскоре после этого эта мысль усилилась из-за другого происшествия. Я проехал далеко по вельду в сопровождении моего слуги. Когда мы остановились, чтобы дать отдых нашим лошадям, недалеко от холма, я увидел на вершине гиену, наблюдавшую за нами. Несколько удивленный, поскольку у зверей нет привычки так смело приближаться к человеку днем, я поднял ружье и прицелился, потому что всегда ненавидел этих тварей, когда мой слуга поймал меня за руку.
  - Не стрелять, бвана! Не стрелять! - поспешно воскликнул он, много бормоча на своем родном языке, с которым я не был знаком.
  “ В чем дело? Нетерпеливо спросила я.
  Он продолжал что-то бормотать и дергать меня за руку, пока я не понял, что гиена была каким-то фетишистским животным.
  - Ну ладно, - уступил я, опуская винтовку как раз в тот момент, когда гиена повернулась и неторопливо скрылась из виду.
  Что-то в этом тощем, отталкивающем звере и его неуклюжей, но грациозно гибкой походке поразило мое чувство юмора нелепым сравнением.
  Смеясь, я указал на зверя и сказал: “Этот парень похож на гиену - имитацию Сенекозы, человека-фетиша”. Мое простое заявление, казалось, повергло туземца в еще больший ужас, чем когда-либо.
  Он развернул своего пони и помчался в сторону ранчо, оглядываясь на меня с испуганным выражением лица.
  Я раздраженно последовал за ним. И пока ехал, размышлял. Гиены, человек-фетишист, разорванный на куски вождь, сельская местность, полная туземцев в страхе; какая между ними связь? Я все ломал голову, но я был новичком в Африке; я был молод и нетерпелив, и вскоре, раздраженно пожав плечами, я отбросил всю проблему.
  В следующий раз, когда Сенекоза приехал на ранчо, ему удалось остановиться прямо передо мной. На краткий миг его сверкающие глаза встретились с моими. И вопреки своему желанию я вздрогнул и невольно отступил назад, чувствуя себя примерно так, как чувствует себя человек, который неосознанно смотрит в глаза змее. Не было ничего осязаемого, ничего, на чем я могла бы основать ссору, но была явная угроза. Прежде чем моя нордическая драчливость смогла проявить себя, он ушел. Я ничего не сказала. Но я знал, что Сенекоза по какой-то причине ненавидел меня и что он замышлял мое убийство. Почему, я не знал.
  Что касается меня, то мое недоверие переросло в растерянную ярость, которая, в свою очередь, переросла в ненависть.
  А потом на ранчо приехала Эллен Фарел. Почему она выбрала торговое ранчо в Восточной Африке в качестве места для отдыха от светской жизни Нью-Йорка, я не знаю. Африка - не место для женщины. Это то, что сказал ей Людтвик, тоже ее двоюродный брат, но он был вне себя от радости, увидев ее. Что касается меня, то девушки никогда меня особо не интересовали; обычно я чувствовал себя дураком в их присутствии и был рад выйти на улицу. Но поблизости было мало белых, и я устал от общества Людтвика.
  Эллен стояла на широкой веранде, когда я впервые увидел ее, стройное, хорошенькое юное создание с розовыми щеками, волосами цвета золота и большими серыми глазами. Она была удивительно обаятельна в своем костюме для верховой езды -бриджах, куртке и легком шлеме.
  Я чувствовал себя крайне неловко, запыленный и глупый, сидя на своем жилистом африканском пони и уставившись на нее.
  Она увидела коренастого юношу среднего роста с песочного цвета волосами и глазами, в которых преобладала седина; обычного, некрасивого юношу, одетого в пыльный костюм для верховой езды и патронташ, на одной стороне которого висел древний кольт большого калибра, а на другой - длинный охотничий нож.
  Я спешился, и она подошла ко мне, протягивая руку.
  “Я Эллен, - представилась она, - а я знаю, что ты Стив. Кузен Людтвик рассказывал мне о вас”.
  Я пожал ей руку, удивленный тем трепетом, который вызывало у меня простое прикосновение ее руки.
  Она с энтузиазмом относилась к ранчо. Она с энтузиазмом относилась ко всему. Редко я видел кого-либо, у кого было больше энергии и напористости, больше удовольствия от всего, что делается. Она буквально искрилась весельем.
  Людтвик дал ей лучшую лошадь в поместье, и мы много ездили верхом по ранчо и вельду.
  Чернокожие очень интересовали ее. Они боялись ее, не привыкли к белым женщинам. Она бы слезла с лошади и играла с пиканини, если бы я ей позволил. Она не могла понять, почему она должна относиться к чернокожим как к пыли у себя под ногами. Мы долго спорили по этому поводу. Я не смог убедить ее, поэтому прямо сказал ей, что она ничего об этом не знает и должна делать так, как я ей сказал.
  Она надула свои прелестные губки и назвала меня тираном, а потом понеслась по вельду, как антилопа, смеясь надо мной через плечо, ее волосы развевались на ветру.
  Тиран! Я был ее рабом с самого начала. Почему-то мысль о том, чтобы стать любовником, никогда не приходила мне в голову. Дело было не в том, что она была на несколько лет старше меня или что у нее были возлюбленные (по-моему, несколько) там, в Нью-Йорке. Я просто боготворил ее; ее присутствие опьяняло меня, и я не мог представить себе более приятного существования, чем служить ей как преданный раб.
  Однажды я чинил седло, когда она вбежала.
  “ О, Стив! ” крикнула она. “ Это самый романтично выглядящий дикарь! Иди скорее и скажи мне, как его зовут.
  Она вывела меня с веранды.
  “Вот он”, - сказала она, наивно указывая. Скрестив руки на груди, с надменной головой, запрокинутой назад, стоял Сенекоза.
  Разговаривавший с ним Людтвик не обращал внимания на девушку, пока не закончил свои дела с фетишистом; затем, повернувшись, он взял ее за руку, и они вместе вошли в дом.
  Я снова оказался лицом к лицу с дикарем, но на этот раз он смотрел не на меня. С яростью, доходящей почти до безумия, я увидел, что он смотрит вслед девушке. В его змееподобных глазах было какое—то выражение -
  В тот момент, когда я вытащил пистолет и навел его на цель. Моя рука дрожала как осиновый лист от силы моей ярости. Конечно, я должен пристрелить Сенекозу, как змею, которой он был, пристрелить его и загадить, превратить в груду клочьев!
  Мимолетное выражение покинуло его глаза, и они уставились на меня. Они казались отстраненными, нечеловеческими в своем сардоническом спокойствии. И я не смог нажать на спусковой крючок.
  Мгновение мы стояли, а затем он повернулся и зашагал прочь, великолепная фигура, а я смотрела ему вслед и рычала от бессильной ярости.
  Я сел на веранде. Каким загадочным человеком был этот дикарь! Какой странной силой он обладал? Был ли я прав, подумал я, истолковав мимолетное выражение лица, когда он смотрел вслед девушке? По молодости лет и глупости мне казалось невероятным, что чернокожий мужчина, независимо от его положения, должен так смотреть на белую женщину. Но самое удивительное, почему я не мог его пристрелить?
  Я вздрогнула, когда чья-то рука коснулась моей руки.
  “О чем ты думаешь, Стив?” - спросила Эллен, смеясь. Затем, прежде чем я успел что-либо сказать: “Разве этот вождь, или кем бы он ни был, не был прекрасным образцом дикаря? Он пригласил нас приехать в его крааль; так вы это называете? Это где-то далеко в вельде, и мы отправляемся туда.
  “ Нет! яростно воскликнул я, вскакивая.
  “ Но, Стив, - выдохнула она, отшатываясь, “ как грубо! Он настоящий джентльмен, не так ли, кузен Людтвик?
  -Ja, ” безмятежно кивнул Людтвик, “ возможно, мы скоро отправимся в его крааль. Сильный вождь, этот дикарь. Возможно, у его вождя хорошее ремесло.
  “ Нет! - яростно повторила я. -Я пойду, если кто-то должен! Эллен и близко не подойдет к этому чудовищу!”
  “Ну, это мило!” заметила Эллен с некоторым возмущением. “Я полагаю, вы мой босс, мистер мэн?”
  При всей ее миловидности, у нее был свой разум. Несмотря на все, что я мог сделать, они договорились отправиться в деревню фетишиста на следующий день.
  Той ночью девушка вышла ко мне, когда я сидел на веранде в лунном свете, и она присела на ручку моего кресла.
  “ Ты ведь не сердишься на меня, правда, Стив? ” задумчиво спросила она, обнимая меня за плечи. - Ты ведь не сумасшедший, правда?
  Безумен? Да, безумен от прикосновения ее мягкого тела — такой безумной преданности, какую испытывает раб. Мне хотелось упасть в пыль у ее ног и целовать ее изящные туфельки. Неужели женщины никогда не узнают, какой эффект они производят на мужчин?
  Я нерешительно взял ее руку и прижал к губам. Думаю, она, должно быть, почувствовала часть моей преданности.
  - Дорогой Стив, - прошептала она, и эти слова были подобны ласке, - пойдем, прогуляемся при лунном свете.
  Мы вышли за частокол. Мне следовало бы быть осторожнее, потому что у меня не было оружия, кроме большого турецкого кинжала, который я носил с собой и использовал вместо охотничьего ножа, но она так захотела.
  “Расскажи мне об этой Сенекозе”, - попросила она, и я обрадовался этой возможности. А потом я подумал: что я мог бы ей сказать? Что гиены съели маленького вождя масаи? Что туземцы боялись человека-фетиша? Что он смотрел на нее?
  И тут девушка вскрикнула, когда из высокой травы выскочила неясная фигура, едва различимая в лунном свете.
  Я почувствовал, как тяжелое волосатое тело обрушилось на мои плечи; острые клыки разорвали мою поднятую руку. Я рухнул на землю, сражаясь с неистовым ужасом. Моя куртка была разорвана в клочья, а клыки уже были у моего горла, прежде чем я нашел, вытащил нож и нанес удар, слепой и свирепый. Я почувствовал, как мой клинок вонзился в моего врага, а затем, словно тень, он исчез. Я, пошатываясь, поднялся на ноги, несколько потрясенный. Девушка поймала и поддержала меня.
  - Что это было? - выдохнула она, ведя меня к частоколу.
  “Гиена”, - ответил я. “Я мог определить это по запаху. Но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь нападал подобным образом”.
  Она вздрогнула. Позже, после того, как моя разорванная рука была перевязана, она подошла ко мне и сказала удивительно тихим голосом: “Стив, я решила не ехать в деревню, если ты этого не хочешь”.
  После того, как раны на моей руке превратились в шрамы, мы с Эллен, как и следовало ожидать, возобновили наши прогулки верхом. Однажды мы забрели довольно далеко в вельд, и она вызвала меня на скачки. Ее лошадь легко обогнала мою, и она, смеясь, остановилась и подождала меня.
  Она остановилась на чем-то вроде холма и указала на группу деревьев на некотором расстоянии.
  “ Деревья! - радостно воскликнула она. “ Давай съездим туда. В вельде так мало деревьев.
  И она бросилась прочь. Следуя инстинктивной осторожности, я ослабил кобуру пистолета и, вытащив нож, засунул его в ботинок так, чтобы он был полностью скрыт.
  Мы были примерно на полпути к деревьям, когда из высокой травы вокруг нас выскочили Сенекоза и около двадцати воинов.
  Один схватил девушку за уздечку, а остальные бросились на меня. Тот, кто пытался схватить Эллен, упал с пулей между глаз, а другой рухнул на землю от моего второго выстрела. Затем брошенная боевая дубинка выбросила меня из седла почти без чувств, и когда чернокожие приблизились ко мне, я увидел, как лошадь Эллен, обезумев от укола неосторожно обращенного копья, взвизгнула и встала на дыбы, разбрасывая чернокожих, которые держали ее, и умчалась прочь с удилами в зубах.
  Я увидел, как Сенекоза вскочил на моего коня и бросился в погоню, бросив через плечо свирепый приказ; и оба исчезли за холмом.
  Воины связали меня по рукам и ногам и отнесли к деревьям. Среди них стояла хижина — местная хижина из соломы и коры. Почему-то при виде этого меня бросило в дрожь. Казалось, оно притаилось, отталкивающее и неописуемо злобное, среди деревьев; намекало на ужасные и непристойные обряды; на вуду.
  Я не знаю почему, но вид туземной хижины, одинокой и спрятанной вдали от деревни или племени, всегда вызывает у меня чувство безымянного ужаса. Возможно, это потому, что только сумасшедший чернокожий или тот, кто настолько преступен, что был изгнан своим племенем, будет жить таким образом.
  Перед хижиной они бросили меня на землю.
  “Когда Сенекоза вернется с девушкой, - сказали они, - ты войдешь”. И они захохотали, как дьяволы. Затем, оставив одного черного следить, чтобы я не сбежал, они ушли.
  Оставшийся негр злобно пнул меня; это был звероподобный негр, вооруженный профессиональным мушкетом.
  “Они идут убивать белых людей, дурак!” - передразнил он меня. “Они идут на ранчо и фактории, сначала к этому дураку англичанину”. Имеется в виду Смит, владелец соседнего ранчо.
  И он продолжал рассказывать подробности. Сенекоза составил заговор, хвастался он. Они будут преследовать всех белых людей до побережья.
  “Сенекоза - больше, чем человек”, - хвастался он. “ Ты увидишь, белый человек, ” он понизил голос и огляделся из-под низких нависших бровей. - Ты увидишь магию Сенекозы. ” И он ухмыльнулся, обнажив заостренные зубы.
  “ Каннибал! - Невольно воскликнул я. - Масаи?
  “Нет”, - ответил он. “Человек из Сенекозы”.
  “Который не будет убивать белых людей”, - усмехнулся я.
  Он свирепо нахмурился. - Я убью тебя, белый человек.
  - Ты не посмеешь.
  - Это правда, - признал он и сердито добавил: - Сенекоза убьет тебя сам.
  А тем временем Эллен скакала как сумасшедшая, догоняя фетишиста, но не в состоянии была ехать верхом
  к ранчо, потому что он встал между ними и неуклонно вытеснял ее на вельд.
  Черный развязал мои путы. Ход его рассуждений был понятен; до абсурда прост. Он не мог убить пленника фетишиста, но он мог убить его, чтобы предотвратить его побег. И он обезумел от жажды крови. Отступив назад, он наполовину приподнял свой мушкет, наблюдая за мной, как змея наблюдает за кроликом.
  Должно быть, примерно в это время, как она потом рассказала мне, лошадь Эллен споткнулась и сбросила ее. Прежде чем она успела подняться, чернокожий соскочил с лошади и схватил ее в объятия. Она кричала и отбивалась, но он схватил ее, держал беспомощной и смеялся над ней. Разорвав ее куртку в клочья, он связал ей руки и ноги, снова сел в седло и двинулся назад, неся перед собой полуобморочную девушку.
  Вернувшись к хижине, я медленно поднялся. Я потер руки там, где были веревки, придвинулся немного ближе к черному, потянулся, наклонился и потер ноги; затем кошачьим прыжком я оказался на нем, мой нож сверкнул у меня из сапога. Мушкет сработал, и заряд просвистел у меня над головой, когда я поднял ствол и сомкнулся с ним. Врукопашную я бы не справился с черным гигантом, но у меня был нож. Прижавшись друг к другу, мы были слишком близко, чтобы он мог использовать мушкет вместо дубинки. Он зря потратил время, пытаясь сделать это, и отчаянным усилием я вывел его из равновесия и по самую рукоять вонзил кинжал в его черную грудь.
  Я снова выдернул его; другого оружия у меня не было, потому что я не смог найти больше патронов к обычному мушкету.
  Я понятия не имел, в какую сторону убежала Эллен. Я предположил, что она направилась к ранчо, и направился в том направлении. Смит должен быть предупрежден. Воины были далеко впереди меня. Даже тогда они могли подкрасться к ничего не подозревающему ранчо.
  Я не преодолел и четверти расстояния, когда стук копыт позади заставил меня повернуть голову. Лошадь Эллен с грохотом неслась ко мне без всадника. Я поймал ее, когда она пробегала мимо меня, и сумел остановить. История была проста. Девушка либо добралась до безопасного места и отпустила лошадь, либо, что было гораздо более вероятно, была схвачена, лошадь вырвалась и помчалась к ранчо, как и подобает лошади. Я вцепился в седло, терзаемый нерешительностью. Наконец я вскочил на лошадь и направил ее в сторону ранчо Смита. Оставалось не так уж много миль; Смит не должен быть убит этими черными дьяволами, и я должен найти оружие, если сбегу, чтобы спасти девушку из Сенекозы.
  В полумиле от дома Смита я настиг налетчиков и прошел сквозь них, как плывущий дым. Рабочие в доме Смита были поражены, увидев разъяренного всадника, который сломя голову врезался в частокол, крича: “Масаи! Масаи! Налет, дураки!” - хватаю пистолет и снова вылетаю.
  Поэтому, когда дикари прибыли, они обнаружили, что все готово для них, и получили такой теплый прием, что после первой попытки поджали хвосты и убежали обратно через вельд.
  И я скакал так, как никогда раньше. Кобыла была почти измотана, но я безжалостно подгонял ее. Вперед, вперед!
  Я направился к единственному известному мне вероятному месту. Хижине среди деревьев. Я предположил, что человек-фетишист вернется туда.
  И задолго до того, как показалась хижина, из травы выскочил всадник, направляясь под прямым углом к моему курсу, и наши лошади, столкнувшись, сбросили обоих усталых животных на землю.
  “Стив!” Это был крик радости, смешанный со страхом. Эллен лежала, связанная по рукам и ногам, дико глядя на меня, пока я поднимался на ноги.
  Сенекоза бросился вперед, его длинный нож сверкнул на солнце. Мы сражались взад и вперед — рубили, защищались и парировали, моя свирепость и ловкость соответствовали его дикости и мастерству.
  Потрясающий выпад, который он нацелил на меня, я поймал на острие, разжав его руку, а затем быстрым захватом и рывком обезоружил его. Но прежде чем я успел воспользоваться своим преимуществом, он прыгнул в траву и исчез.
  Я подхватил девушку, разрезал ее путы, и она цеплялась за меня, бедное дитя, пока я не поднял ее и не понес к лошадям. Но мы еще не закончили с Сенекозой. Должно быть, у него была припрятана винтовка где-то в кустах, потому что впервые я узнал о нем, когда пуля просвистела в футе над моей головой.
  Я схватился за уздечки, а затем увидел, что кобыла сделала все, что могла, временно. Она была измотана. Я подсадил Эллен на лошадь.
  “ Скачи к нашему ранчо, ” приказал я ей. “ Рейдеры на свободе, но ты сможешь прорваться. Пригнись и скачи быстро!
  -Но ты, Стив! - воскликнул я.
  “ Поехали, поехали! - Приказал я, разворачивая ее лошадь и заводя ее. Она умчалась, тоскливо глядя на меня через плечо. Затем я схватил винтовку и горсть патронов, которые купил у Смита, и скрылся в кустах. И в течение всего жаркого африканского дня мы с Сенекозой играли в прятки. Ползая, проскальзывая в редкие заросли вельда и вылезая из них, пригибаясь в высокой траве, мы обменивались выстрелами взад и вперед. Шевельнулась трава, хрустнула ветка, зашуршали травинки, и вылетела пуля, другая ответила ей.
  У меня было всего несколько патронов, и я стрелял осторожно, но вскоре я вставил единственный оставшийся патрон в винтовку — большую, с шестизарядным одноствольным затвором, потому что у меня не было времени подобрать его, когда я схватил его.
  Я скорчился в своем укрытии и ждал, когда черный выдаст себя неосторожным движением. Ни звука, ни шороха в траве. Где-то далеко, над вельдом, раздался дьявольский смех гиены, и другая гиена ответила мне, совсем близко. Холодный пот выступил у меня на лбу.
  Что это было? Топот множества лошадиных копыт! Возвращаются налетчики? Я рискнул взглянуть и чуть не закричал от радости. По меньшей мере двадцать человек приближались ко мне, белые мужчины и мальчишки с ранчо, и впереди всех них ехала Эллен! Они все еще были на некотором расстоянии. Я метнулся за высокий куст и встал, размахивая рукой, чтобы привлечь их внимание.
  Они закричали и указали на что-то позади меня. Я обернулся и увидел, примерно в тридцати ярдах от себя, огромную гиену, быстро приближающуюся ко мне. Я внимательно оглядел вельд. Где-то там, скрытый колышущейся травой, притаился Сенекоза. Выстрел выдал бы ему мое местонахождение — а у меня был всего один патрон. Спасательная группа все еще находилась вне пределов досягаемости.
  Я снова посмотрел на гиену. Он все еще мчался ко мне. В его намерениях не было сомнений. Его глаза блестели, как у исчадия Ада, а шрам на плече свидетельствовал о том, что это тот самый зверь, который однажды напал на меня. Затем какой-то ужас охватил меня, и, перекинув старое слоновье ружье через локоть, я послал свою последнюю пулю в это чудовище. С криком, в котором, казалось, звучали ужасно человеческие нотки, гиена развернулась и убежала обратно в кусты, пошатываясь на бегу.
  И спасательная группа окружила меня.
  Град пуль прошил куст, из которого Сенекоза сделал свой последний выстрел. Ответа не последовало.
  “Мы охотимся на змею”, - сказал кузен Людтвик, его бурский акцент усиливался от возбуждения. И мы рассыпались по вельду боевой линией, осторожно прочесывая каждый его дюйм.
  Мы не нашли ни следа человека-фетиша. Мы нашли винтовку, разряженную, с разбросанными повсюду гильзами и (что было очень странно) следами гиен, ведущими от винтовки.
  Я почувствовал, как короткие волоски на моей шее встали дыбом от неосязаемого ужаса. Мы посмотрели друг на друга и не сказали ни слова, поскольку по молчаливому согласию пошли по следу гиены.
  Мы следили за ним, пока он петлял в траве высотой по плечо, показывая, как он незаметно подобрался ко мне, преследуя меня, как тигр преследует свою жертву. Мы вышли на след, который оставила тварь, возвращаясь в кусты после того, как я застрелил ее. Брызги крови отмечали путь, который она проделала. Мы последовали за ней.
  “ Она ведет к хижине фетишистов, ” пробормотал англичанин. - Здесь, господа, кроется ужасная тайна.
  И кузен Людтвик приказал Эллен оставаться в стороне, оставив с ней двух мужчин.
  Мы пошли по тропинке через холм и углубились в рощицу. Она вела прямо к двери хижины. Мы осторожно обошли хижину, но следы никуда не вели. Это было внутри хижины. Держа винтовки наготове, мы взломали грубую дверь.
  Никакие следы не вели от хижины, и никакие следы не вели к ней, кроме следов гиены. И все же в этой хижине не было гиены, а на земляном полу с простреленной черной грудью лежал Сенекоза, человек-фетишист.
  
  ВОСПОМИНАНИЕ
  
  Странные истории, апрель 1928
  
  Восемь тысяч лет назад я убил человека;
  Я затаился в засаде у сверкающего ручья
  Там, в высокогорной долине, зеленой и тихой.
  Белый ручей журчал там, где рос камыш;
  Холмы были окутаны мечтательной голубой дымкой.
  Он шел по тропе с диким мастерством
  Мое копье прыгнуло , как змея , чтобы убить меня —
  Прыгнула, как нападающая змея, и пронзила его насквозь.
  И все же , когда по небу стелется голубая дымка
  И легкий ветерок доносит шум моря,
  Шепот будоражит меня там, где я непринужденно лежу
  Под ветвями какого-нибудь горного дерева;
  Он приходит, туманный, призрак, который не умрет,
   И обвиняющим жестом указывает на меня.
  
  МОРСКОЕ ПРОКЛЯТИЕ
  
  Странные истории, май 1928
  
  И некоторые возвращаются с угасающим светом
  А некоторые и во сне наяву,
  Ибо она слышит топот каблуков капающих призраков
  Которые опираются на грубую балку крыши.
   — Киплинг.
  Это были скандалисты и хвастуны, громогласные хвастуны и пьяницы из Фаринг-тауна, Джон Кулрек и его закадычный друг Лжец Канул. Много раз я, взъерошенный юноша, подкрадывался к дверям таверны, чтобы послушать их проклятия, нечестивые споры и дикие морские песни; наполовину со страхом, наполовину с восхищением глядя на этих диких бродяг. Да, все жители Фаринг-тауна смотрели на них со страхом и восхищением, потому что они не были похожи на остальных жителей Фаринга; они не довольствовались тем, что промышляли вдоль побережья и среди отмелей с акульими зубами. Ни яликов, ни лодок для них! Они продвинулись далеко, дальше, чем кто-либо другой в деревне, потому что плавали на огромных парусниках, которые выходили в белые приливы, чтобы бросить вызов беспокойному серому океану и основать порты в чужих землях.
  Ах, я помню, какие стремительные были времена в маленькой прибрежной деревушке Фаринг, когда Джон Кулрек возвращался домой со своей вороватой Лживой губой рядом, спускался по сходням в своем просмоленном морском костюме и широком кожаном поясе, на котором висел его всегда готовый кинжал; выкрикивал снисходительные приветствия какому-нибудь знакомому, целовал какую-нибудь девушку, осмелившуюся подойти слишком близко; затем поднимался по улице, ревя какую-нибудь едва ли приличную морскую песню. Как пресмыкающиеся и бездельники, прихлебатели толпились бы вокруг двух отчаявшихся героев, льстя и ухмыляясь, весело хохоча над каждой мерзкой шуткой. Ибо для бездельников из таверн и для некоторых слабаков из числа прямодушных деревенских жителей эти люди с их дикими речами и жестокими поступками, с их рассказами о Семи морях и дальних странах, эти люди, я говорю, были доблестными рыцарями, благородными от природы людьми, которые осмеливались быть людьми крови и мускулов.
  И все боялись их, так что, когда били мужчину или оскорбляли женщину, жители деревни роптали - и ничего не предпринимали. И вот, когда племянница Молл Фаррелл была посрамлена Джоном Кулреком, никто не осмелился даже выразить словами то, что все думали. Молл никогда не была замужем, и они с девушкой жили одни в маленькой хижине недалеко от пляжа, так близко, что во время прилива волны доходили почти до двери.
  Жители деревни считали старую Молл чем-то вроде ведьмы, а она была мрачной, изможденной старой дамой, которой почти ни с кем не хотелось говорить. Но она не лезла не в свое дело и едва сводила концы с концами, собирая моллюсков и обломки плавника.
  Девушка была хорошеньким глупеньким созданием, тщеславным и легко поддающимся обману, иначе она никогда бы не поддалась акульим уговорам Джона Калрека.
  Я помню, что был холодный зимний день с резким восточным бризом, когда пожилая дама вышла на деревенскую улицу с криком, что девушка исчезла. Все разбрелись по пляжу и обратно среди унылых внутренних холмов на ее поиски - все, кроме Джона Кулрека и его дружков, которые сидели в таверне и играли в кости. Все это время за отмелями мы слышали неумолкающее жужжание вздымающегося беспокойного серого чудовища, и в тусклом свете призрачного рассвета девочка Молл Фаррелл вернулась домой.
  Приливы мягко понесли ее по мокрому песку и положили почти у самой двери. Она была девственно-белой, руки ее были сложены на неподвижной груди; лицо ее было спокойно, и серые волны вздымались вокруг ее стройных конечностей. Глаза Молл Фаррелл были каменными, но она стояла над своей мертвой девушкой и не произносила ни слова, пока Джон Кулрек и его дружок, пошатываясь, не вышли из таверны, все еще держа в руках стаканы. Пьяным был Джон Кулрек, и люди отдавали за него деньги, в их душах было убийство; поэтому он пришел и посмеялся над Молл Фаррелл, стоя поперек тела ее девочки.
  - Черт возьми! - выругался Джон Кулрек. - Девчонка утопилась, лжец!
  Лжегуб рассмеялся, скривив свой тонкий рот. Он всегда ненавидел Молл Фаррелл, потому что именно она дала ему прозвище Лжегуб.
  Затем Джон Кулрек поднял свой стакан, покачиваясь на нетвердых ногах. “За здоровье духа этой девицы!” - проревел он, в то время как все стояли в ужасе.
  Затем Молл Фаррелл заговорила, и слова сорвались с ее губ криком, от которого по спине толпы пробежали мурашки холода.
  “ Проклятие Мерзкого Дьявола на тебе, Джон Кулрек! ” закричала она. “ Проклятие Божье да пребудет на твоей мерзкой душе вечно! Да увидите вы зрелища, которые иссушат ваши глаза и опалят вашу душу! Пусть ты умрешь кровавой смертью и будешь корчиться в адском пламени миллион, и миллион, и еще миллион лет! Я проклинаю вас морем и сушей, землей и воздухом, демонами океанов и демонами болот, исчадиями ада лесов и гоблинами холмов! А ты, — ее тонкий палец ткнул в Лжегуба Канула, и он отшатнулся, побледнев, “ ты станешь причиной смерти Джона Кулрека, а он станет причиной твоей смерти! Ты приведешь Джона Кулрека к вратам Ада, а Джон Кулрек приведет тебя к виселице! Я наложил печать смерти на твое чело, Джон Кулрек! Ты будешь жить в ужасе и умрешь в ужасе далеко в холодном сером море! Но море, принявшее душу невинности в свое лоно, не примет тебя, а выбросит твой мерзкий труп на песок! Да, Джон Кулрек, — и она заговорила с такой ужасающей настойчивостью, что пьяная насмешка на лице мужчины сменилась свинской тупостью, — море ревет, жертву оно не удержит! На холмах лежит снег, Джон Кулрек, и, прежде чем он растает, твой труп будет лежать у моих ног. А я плюну на него и буду доволен.
  Кулрек и его дружок отплыли на рассвете в долгое плавание, а Молл вернулась в свою хижину и стала собирать моллюсков. Казалось, она стала худее и мрачнее, чем когда-либо, а в ее глазах горел нездоровый огонек. Дни текли незаметно, и люди шептались между собой, что дни Молл сочтены, ибо она превратилась в призрак женщины; но она шла своим путем, отказываясь от любой помощи.
  То было короткое, холодное лето, и снег на бесплодных внутренних холмах никогда не таял; вещь очень необычная, вызвавшая много комментариев среди жителей деревни. В сумерках и на рассвете Молл выходила на пляж, смотрела на снег, блестевший на холмах, затем на море с яростной напряженностью во взгляде.
  Затем дни стали короче, ночи длиннее и темнее, и холодные серые приливы нахлынули на унылые берега, неся с собой дождь и мокрый снег с резким восточным бризом.
  И вот в один пасмурный день в бухту вошло торговое судно и бросило якорь. И все бездельники и расточители стеклись к пристани, ибо это был корабль, на котором плыли Джон Кулрек и Лилип Канол. По трапу спустился Лилип, еще более скрытный, чем когда-либо, но Джона Калрека там не было.
  В ответ на громкие вопросы Канол покачал головой. “ Кулрек дезертировал с корабля в порту Суматры, - сказал он. “ Он поругался со шкипером, ребята; хотел, чтобы я тоже дезертировал, но нет! Я должен был снова увидеть вас, славные ребята, а, парни?
  Лжегуб Канул почти съежился и внезапно отпрянул, когда сквозь толпу пробралась Молл Фаррелл. Мгновение они стояли, глядя друг на друга; затем мрачные губы Молл изогнулись в жуткой улыбке.
  — У тебя на руке кровь, Канул! - внезапно выпалила она - так неожиданно, что Лжегуб вздрогнул и вытер правую руку о левый рукав.
  “ Отойди в сторону, ведьма! ” прорычал он во внезапном гневе, пробираясь сквозь толпу, которая расступалась перед ним. Его поклонники последовали за ним в таверну.
  Теперь я вспоминаю, что следующий день был еще холоднее; с востока наплыли серые туманы и скрыли море и пляжи. В тот день отплытия не было, и поэтому все жители деревни были в своих уютных домах или рассказывали друг другу истории в таверне. Так получилось, что Джо, мой друг, парень моего возраста, и я были теми, кто первыми увидели странную вещь, которая произошла.
  Будучи бестолковыми ребятами, лишенными мудрости, мы сидели в маленькой гребной лодке, плывущей в конце пристани, каждый дрожал и желал, чтобы другой предложил нам уехать, не было никаких причин для нашего пребывания там, кроме того, что это было хорошее место, чтобы без помех строить воздушные замки.
  Внезапно Джо поднял руку. “ Послушайте, ” сказал он, “ вы слышите? Кто может быть на берегу залива в такой день?”
  “ Никто. Что ты слышишь?
  “ Весла. Или я растяпа. Слушай.
  В этом тумане ничего не было видно, и я ничего не слышал. Однако Джо клялся, что видел, и внезапно его лицо приняло странное выражение.
  “ Говорю вам, там кто-то гребет! Судя по звуку, залив полон весел! По меньшей мере, дюжина лодок! Болван, ты что, не слышишь?”
  Затем, когда я покачал головой, он подскочил и начал снимать полотно.
  “ Я пошел посмотреть. Назови меня лжецом, если в заливе не полно лодок, все вместе, как сплоченный флот. Ты со мной?”
  Да, я был с ним, хотя ничего не слышал. Затем мы вышли в серость, и туман сомкнулся позади и впереди, так что мы плыли в смутном мире дыма, ничего не видя и не слыша. Мы заблудились в мгновение ока, и я проклял Джо за то, что он втянул нас в погоню за дикими гусями, которая могла закончиться тем, что нас унесет в море. Я подумал о девушке Молл Фаррелл и содрогнулся.
  Как долго мы дрейфовали, я не знаю. Минуты превратились в часы, часы - в столетия. И все же Джо клялся, что слышал шум весел, то совсем близко, то вдалеке, и в течение нескольких часов мы следовали за ними, держа курс на звук, по мере того как шум нарастал или удалялся. Позже я подумал об этом, но так и не смог понять.
  Затем, когда мои руки так онемели, что я больше не мог держать весло, и предвестная сонливость от холода и изнеможения подкралась ко мне, тусклые белые звезды пробились сквозь туман, который внезапно рассеялся, растаяв, как призрачный дым, и мы оказались на плаву сразу за входом в бухту. Вода была гладкой, как в пруду, вся темно-зеленая и серебристая в свете звезд, а холод стал еще острее, чем когда-либо. Я разворачивал лодку, чтобы вернуть ее в бухту, когда Джо крикнул, и я впервые услышал лязг уключин. Я оглянулся через плечо, и у меня кровь застыла в жилах.
  Над нами навис огромный нос с клювом, странной, незнакомой формы на фоне звезд, и когда я перевел дыхание, он резко повернул и пронесся мимо нас со странным свистом, которого я никогда не слышал ни у одного другого корабля. Джо закричал и яростно взмахнул веслами, и лодка ушла в сторону как раз вовремя; потому что, хотя нос промахнулся мимо нас, все равно в противном случае мы погибли бы. Ибо с бортов корабля были прикреплены длинные весла, крен к крену, которые несли его вперед. Хотя я никогда не видел такого судна, я знал, что это галера. Но что она делала на наших берегах? Они говорили, дальнобойщики, что такие корабли все еще используются язычниками Берберии; но до Берберии было много миль, и все равно она не походила на корабли, описанные теми, кто плавал далеко.
  Мы бросились в погоню, и это было странно, потому что, хотя вода била о нос корабля и казалось, что он буквально летит по волнам, все же скорость у него была невелика, и мы вскоре догнали его. Привязав нашего маляра к цепи далеко за пределами досягаемости взмахов весел, мы окликнули тех, кто был на палубе. Но ответа не последовало, и, наконец, победив свои страхи, мы вскарабкались по цепи и оказались на самой странной палубе, по которой ступал человек за многие долгие, шумные столетия.
  “Это не берберийский ровер!” - испуганно пробормотал Джо. “Посмотри, каким старым он кажется! Почти готов развалиться на куски. Да ведь это же просто отвратительно!”
  На палубе никого не было, никто не наблюдал за широким размахом, с которым управлялось судно. Мы прокрались в трюм и посмотрели вниз по лестнице. Тогда и там, если когда-либо люди и были на грани безумия, то это были мы. Ибо там действительно были гребцы; они сидели на скамьях для гребцов и гребли скрипучими веслами по серым водам. А те, кто греб, были скелетами!
  С воплями мы бросились через палубу, чтобы броситься в море. Но у перил я обо что-то споткнулся и упал головой вперед, и пока я лежал, я увидел нечто, что на мгновение победило мой страх перед ужасами внизу. Предмет, о который я споткнулся, был человеческим телом, и в тусклом сером свете, который начинал пробираться сквозь волны на востоке, я увидел рукоять кинжала, торчащую у него между лопаток. Джо стоял у поручня, уговаривая меня поторопиться, и вместе мы спустили цепь вниз и перерезали маляра.
  Затем мы вошли в бухту. Прямо по курсу держалась мрачная галера, и мы медленно последовали за ней, недоумевая. Казалось, она направлялась прямо к пляжу рядом с причалами, и когда мы приблизились, то увидели, что причалы запружены людьми. Они, без сомнения, упустили нас и теперь стояли там в свете раннего рассвета, пораженные видением, возникшим из ночи и мрачного океана.
  Галера неслась прямо, взмахивая веслами; затем, прежде чем она достигла мелководья — грохот! — ужасающий грохот потряс бухту. На наших глазах мрачное судно, казалось, растаяло; затем оно исчезло, и зеленые воды забурлили там, где оно проплыло, но там не плавало ни плавника, ни чего-либо еще, выброшенного на берег. Да, что-то выплыло на берег, но это были мрачные плавники!
  Мы приземлились под гул возбужденных разговоров, которые внезапно прекратились. Молл Фаррелл стояла перед своей хижиной, четко вырисовываясь на фоне призрачного рассвета, ее худая рука указывала в сторону моря. И по вздыхающему мокрому песку, подхваченное серым приливом, что-то поплыло; что-то, что волны уронили к ногам Молл Фаррелл. И на нас, столпившихся вокруг, смотрела пара невидящих глаз на неподвижном белом лице. Джон Кулрек вернулся домой.
  Неподвижный и мрачный, он лежал, покачиваемый приливом, и когда он накренился вбок, все увидели торчащую из его спины рукоять кинжала — кинжала, который все мы тысячу раз видели на поясе Лилипа Канула.
  “Да, я убил его!” - раздался крик Канула, когда он корчился и пресмыкался перед нашими глазами. “ В море тихой ночью в пьяной драке я убил его и выбросил за борт! И из —за дальних морей он последовал за мной, — его голос понизился до отвратительного шепота, — из—за проклятия, которое — море — не — захотело — сохранить — его — тело!
  И негодяй осел, дрожа, тень виселицы уже стояла у него в глазах.
  “Да!” Сильным, глубоким и ликующим был голос Молл Фаррелл. “Из ада потерянных кораблей сатана прислал корабль ушедших эпох! Корабль, красный от запекшейся крови и запятнанный памятью об ужасных преступлениях! Никто другой не вынес бы такой мерзкий труп! Море отомстило и отдало мне свое. Смотри теперь, как я плюю в лицо Джону Кулреку”.
  И с жутким смехом она повалилась вперед, кровь прилила к ее губам. И солнце взошло над беспокойным морем.
  
  ВОРОТА НИНЕВИИ
  
  Странные истории, июль 1928 г.
  
  Это ворота Ниневии; здесь
  Саргон пришел, когда его войны были выиграны,
  Посмотрел на четко вырисовывающиеся башни,
  Ярко выгравированный в лучах утреннего солнца.
  Сошел Саргон со своей колесницы,
  Бросил свой шлем на песок,
  Выронил свой меч с лезвием, подобным пламени,
  Погладил бороду пустой рукой.
  “На башнях развеваются красные знамена,
  Люди приветствуют меня песнями и весельем,
  Но странность лежит на мне, - сказал Саргон,
   “И я вижу конец земных племен.
  “Города рушатся, колесницы ржавеют —
  Я вижу сквозь туман , который странный и серый ...
  Все царственные вещи снова обращаются в прах,
  Даже ворота Ниневии”.
  
  КРАСНЫЕ ТЕНИ
  
  Странные истории, август 1928 г.
  
  1. Пришествие Соломона
  
  Лунный свет туманно мерцал, создавая иллюзорную серебристую дымку среди тенистых деревьев. Слабый ветерок прошелестел по долине, неся тень, которая не была лунным туманом. Чувствовался слабый запах дыма.
  Человек, чьи широкие размашистые шаги, неторопливые, но непоколебимые, несли его много миль с самого восхода солнца, внезапно остановился. Какое-то движение среди деревьев привлекло его внимание, и он бесшумно двинулся в тень, слегка положив руку на рукоять своей длинной тонкой рапиры.
  Он осторожно продвигался вперед, его глаза пытались проникнуть во тьму, сгустившуюся под деревьями. Это была дикая и зловещая местность; смерть могла таиться под этими деревьями. Затем его рука убрала рукоять, и он наклонился вперед. Смерть действительно была там, но не в такой форме, которая могла бы вызвать у него страх.
  “ Огни Ада! - пробормотал он. “ Девушка! Что причинило тебе вред, дитя? Не бойся меня”.
  Девушка подняла на него глаза, ее лицо было похоже на тусклую белую розу в темноте.
  — Ты ... кто ... ты? — задыхаясь, выговорила она.
  “Всего лишь странник, безземельный человек, но друг всем нуждающимся”. Нежный голос, исходящий от этого мужчины, звучал как-то неуместно.
  Девушка попыталась приподняться на локте, и он тут же опустился на колени и поднял ее в сидячее положение, положив голову ему на плечо. Его рука коснулась ее груди и оторвалась от нее красной и влажной.
  - Расскажи мне. - Его голос был мягким, успокаивающим, как у ребенка.
  “ Ле Лу, ” выдохнула она, ее голос быстро слабел. “ Он и его люди напали на нашу деревню в миле вверх по долине. Они ограбили ... убили ... сожгли ...
  “Значит, это и был запах дыма, который я почувствовал”, - пробормотал мужчина. “Продолжай, дитя”.
  “ Я побежал. Он, Волк, преследовал меня... и ... поймал меня... — Слова замерли в гнетущей тишине.
  “ Я понимаю, дитя мое. Тогда...?
  “ Тогда ... он ... он — ударил меня — своим кинжалом — О, благословенные святые! — милосердие...
  Внезапно стройная фигурка обмякла. Мужчина опустил ее на землю и легонько коснулся ее лба.
  - Мертв! - пробормотал он.
  Он медленно поднялся, машинально вытирая руки о плащ. Мрачная гримаса легла на его мрачный лоб. И все же он не давал диких, безрассудных клятв, не клялся святыми или дьяволами.
  - Люди умрут за это, - холодно сказал он.
  2. Логово волка
  
  “ Ты дурак! Слова прозвучали холодным рычанием, от которого у слушателя стыла кровь.
  Тот, кого только что назвали дураком, угрюмо опустил глаза, ничего не ответив.
  “Тебя и всех остальных я веду!” Говоривший наклонился вперед, выразительно ударив кулаком по грубо сколоченному столу между ними. Это был высокий, крепко сложенный мужчина, гибкий, как леопард, с худым, жестоким, хищным лицом. Его глаза плясали и блестели с какой-то безрассудной насмешкой.
  Человек, к которому обратились, угрюмо ответил: “Говорю вам, этот Соломон Кейн - демон из Ада”.
  “ Фу! Болван! Это мужчина, который умрет от пистолетной пули или удара мечом.
  “Так думали Жан, Хуан и Ла Коста”, - мрачно ответил другой. “Где они? Спросите горных волков, которые обрывали плоть с их мертвых костей. Где прячется этот Кейн? Мы обыскали горы и долины на многие лиги, но не нашли никаких следов. Говорю тебе, Ле Лу, он вышел из Ада. Я знал, что месяц назад из повешения этого монаха ничего хорошего не выйдет.
  Волк нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Его проницательное лицо, несмотря на черты разгульной жизни, было лицом мыслителя. Суеверия его последователей нисколько не трогали его.
  “Фу! Я повторяю. Этот парень нашел какую-то пещеру или тайную долину, о которой мы не знаем, где он прячется днем.
  “А ночью он совершает вылазку и убивает нас”, - мрачно прокомментировал другой. “ Он выслеживает нас, как волк выслеживает оленя — клянусь Богом, Ле Лу, ты называешь себя Волком, но я думаю, что ты наконец-то встретил более свирепого и коварного волка, чем ты сам! Первое, что мы узнаем об этом человеке, - это когда находим Жана, самого отчаянного бандита, невредимого, пригвожденного к дереву с его собственным кинжалом в груди и буквами S.L.K., вырезанными на его мертвых щеках. Затем испанец Хуан был сражен, и после того, как мы нашли его, он прожил достаточно долго, чтобы рассказать нам, что убийца - англичанин Соломон Кейн, который поклялся уничтожить всю нашу группу! Что тогда? Ла Коста, второй после тебя фехтовальщик, выходит вперед, клянясь встретиться с этим Кейном. Клянусь демонами погибели, кажется, он встретил его! Ибо мы нашли его пронзенный мечом труп на утесе. Что теперь? Неужели мы все падем перед этим английским дьяволом?”
  “Верно, он убил наших лучших людей”, - задумчиво произнес главарь бандитов. “Скоро остальные вернутся из той маленькой поездки к отшельнику; тогда посмотрим. Кейн не может прятаться вечно. Тогда — ха, что это было?”
  Они быстро обернулись, когда на стол упала тень. У входа в пещеру, которая служила бандитским логовом, появился человек, пошатываясь. Его глаза были широко раскрыты и вытаращены; он пошатывался на подгибающихся ногах, и темно-красное пятно окрасило его тунику. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, затем перевалился через стол и соскользнул на пол.
  “ Дьяволы Ада! ” выругался Волк, рывком поднимая его и усаживая на стул. - Где остальные, будь ты проклят?
  “ Мертв! Все мертвы!
  “ Как? Проклятия сатаны на тебе, говори! Волк яростно тряс человека, другой бандит смотрел на это широко раскрытыми от ужаса глазами.
  “ Мы добрались до хижины отшельника как раз на восходе луны, ” пробормотал мужчина. “Я остался снаружи — наблюдать — как остальные вошли внутрь — пытать отшельника — чтобы заставить его раскрыть — тайник - с его золотом”.
  “ Да, да! Что потом? Волк был вне себя от нетерпения.
  “Затем мир покраснел — хижина с грохотом взлетела на воздух, и красный дождь затопил долину — сквозь него я увидел — отшельника и высокого мужчину, одетого во все черное, — выходящих из —за деревьев ...”
  “ Соломон Кейн! ” ахнул бандит. “ Я так и знал! Я...
  “ Молчать, дурак! ” рявкнул шеф. - Продолжай!
  — Я бежал — Кейн преследовал — ранил меня — но я опередил — его — и — добрался — сюда - первым ...
  Мужчина навалился вперед на стол.
  “ Святые и дьяволы! ” взревел Волк. - Как он выглядит, этот Кейн?
  “Как ... сатана...”
  Голос затих в тишине. Мертвец соскользнул со стола и красной грудой растянулся на полу.
  “ Как сатана! - пробормотал другой бандит. “ Я же говорил тебе! Это сам Рогатый! Я говорю тебе ... ”
  Он замолчал, когда у входа в пещеру показалось испуганное лицо.
  - Кейн? - спросил я.
  “ Да. ” Волк слишком часто бывал в море, чтобы лгать. - Будь внимателен, Ламон; через мгновение мы с Крысой присоединимся к тебе.
  Лицо отодвинулось, и Ле Лу повернулся к другому.
  “На этом группе конец”, - сказал он. “Ты, я и этот вор Ла Мон - все, кто остался. Что бы вы предложили?”
  Бледные губы Крысы едва произнесли слово: “Беги!”
  “ Ты прав. Давай заберем драгоценные камни и золото из сундуков и сбежим, воспользовавшись потайным ходом.
  -А Ла Мон? - спросил я.
  “ Он может наблюдать, пока мы не будем готовы бежать. Тогда зачем делить сокровище на троих?
  Слабая улыбка тронула злобные черты Крысиного лица. Затем его осенила внезапная мысль.
  “ Он, - указывая на труп на полу, “ сказал: ‘Я добрался сюда первым’. Означает ли это, что Кейн преследовал его здесь? И когда Волк нетерпеливо кивнул, другой с шумом повернулся к сундукам.
  Мерцающая свеча на грубом столе освещала странную и дикую сцену. Свет, неуверенный и танцующий, мерцал красным в медленно расширяющемся озере крови, в котором лежал мертвый человек; он плясал на грудах драгоценных камней и монет, поспешно высыпанных на пол из окованных медью сундуков, стоявших вдоль стен; и он сверкал в глазах Волка тем же блеском, который исходил от его вложенного в ножны кинжала.
  Сундуки были пусты, их сокровища мерцающей массой лежали на залитом кровью полу. Волк остановился и прислушался. Снаружи царила тишина. Луны не было, и обостренное воображение Ле Лу нарисовало темного убийцу Соломона Кейна, скользящего сквозь черноту, тень среди теней. Он криво усмехнулся; на этот раз англичанину не удастся победить.
  - Там еще не открыт сундук, - сказал он, указывая.
  Крыса с приглушенным восклицанием удивления склонилась над указанным сундуком. Одним кошачьим движением Волк прыгнул на Крысу и вогнал свой кинжал по рукоять в спину Крысы, между лопаток. Крыса беззвучно осела на пол.
  “ Зачем делить сокровище пополам? ” пробормотал Ле Лу, вытирая клинок о камзол мертвеца. “Теперь о Ла Моне”.
  Он шагнул к двери, затем остановился и отпрянул назад.
  Сначала он подумал, что это тень человека, стоявшего у входа; потом он увидел, что это был сам человек, хотя тот стоял такой темный и неподвижный, что оплывающая свеча придавала ему фантастическое подобие тени.
  Высокий мужчина, такой же высокий, как сам Ле Лу, одетый в черное с головы до ног, в простую, облегающую одежду, которая каким-то образом подходила к его мрачному лицу. Длинные руки и широкие плечи выдавали фехтовальщика так же ясно, как и длинная рапира в его руке. Черты лица мужчины были угрюмыми. Какая-то темная бледность придавала ему призрачный вид в неверном свете, эффект усиливался сатанинской темнотой его опущенных бровей. Глаза, большие, глубоко посаженные и немигающие, устремили свой взор на бандита, и, глядя в них, Ле Лу не мог определить, какого они цвета. Как ни странно, мефистофельская тенденция нижних черт компенсировалась высоким широким лбом, хотя он был частично скрыт шляпой без перьев.
  Этот лоб выдавал мечтателя, идеалиста, интроверта, точно так же, как глаза и тонкий прямой нос выдавали фанатика. Сторонний наблюдатель был бы поражен глазами двух мужчин, которые стояли там лицом друг к другу. Глаза обоих излучали несказанную силу, но на этом сходство заканчивалось.
  Глаза бандита были жесткими, почти непрозрачными, со странной мерцающей поверхностностью, в которой отражались тысячи меняющихся огней и отблесков, словно какой-то странный драгоценный камень; в этих глазах была насмешка, жестокость и безрассудство.
  С другой стороны, глаза человека в черном, глубоко посаженные и смотрящие из-под нависших бровей, были холодными, но глубокими; глядя в них, создавалось впечатление, что смотришь в бесчисленные сажени льда.
  Теперь их взгляды встретились, и Волк, привыкший к тому, что его боятся, почувствовал странную прохладу по спине. Это ощущение было для него внове — новый трепет для того, кто жил ради острых ощущений, и он внезапно рассмеялся.
  “ Вы, я полагаю, Соломон Кейн? - спросил он, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал вежливо и без всякого любопытства.
  “ Я Соломон Кейн. Голос был звучным и властным. - Ты готов встретиться со своим Богом?
  - Что ж, месье, - ответил Ле Лу, кланяясь, - уверяю вас, я готов, как никогда. Я мог бы задать месье тот же вопрос.
  “Без сомнения, я неправильно сформулировал свой запрос”, - мрачно сказал Кейн. “Я изменю это: ты готов встретиться со своим хозяином, Дьяволом?”
  - Что касается этого, месье — Ле Лу с подчеркнутой беззаботностью разглядывал ногти на своих пальцах. — Должен сказать, что в настоящее время я могу предоставить его Рогатому превосходительству наиболее удовлетворительный отчет, хотя на самом деле у меня нет намерения делать это - по крайней мере, некоторое время.
  Ле Лу не задавался вопросом о судьбе Ламона; присутствие Кейна в пещере было достаточным ответом, для подтверждения которого не нужны были следы крови на его рапире.
  - Что я хотел бы знать, месье, - сказал бандит, - так это, во имя дьявола, почему вы так преследовали мою банду и как вам удалось уничтожить эту последнюю шайку дураков?
  “ На ваш последний вопрос легко ответить, сэр, ” ответил Кейн. “ Я сам распустил слух, что у отшельника есть запас золота, зная, что это привлечет вашу нечисть, как падаль привлекает стервятников. Дни и ночи я наблюдал за хижиной, и сегодня вечером, когда я увидел приближающихся твоих злодеев, я предупредил отшельника, и мы вместе пошли между деревьями за хижиной. Затем, когда разбойники оказались внутри, я чиркнул кремнем по проложенному мною пути, и пламя красной змеей побежало по деревьям, пока не добралось до порошка, который я насыпал под пол хижины. Затем хижина и тринадцать грешников отправились в Ад в оглушительном реве пламени и дыма. Правда, одному удалось спастись, но его я убил бы в лесу, если бы не споткнулся и не упал на сломанный корень, что дало ему время ускользнуть от меня.
  -Месье, ” сказал Ле Лу с еще одним низким поклоном, - я выражаю вам восхищение, которое должен выразить храброму и проницательному противнику. Но скажи мне вот что: почему ты последовал за мной, как волк за оленем?”
  “Несколько лун назад, ” сказал Кейн, и его хмурый взгляд стал еще более угрожающим, “ ты и твои изверги совершили набег на маленькую деревню ниже по долине. Ты знаешь подробности лучше меня . Там была девушка, совсем ребенок, которая, надеясь спастись от твоей похоти, сбежала вверх по долине; но ты, ты, адский шакал, ты поймал ее и бросил, изнасилованную и умирающую. Я нашел ее там и, стоя над ее мертвым телом, решил выследить тебя и убить.
  “Хм”, - задумчиво произнес Волк. “Да, я помню эту девку. Боже мой, так в дело вступают более мягкие чувства! Месье, я не считал вас влюбчивым человеком; не ревнуйте, добрый человек, на свете гораздо больше девушек.
  “Ле Лу, берегись!” - воскликнул Кейн со страшной угрозой в голосе. - “Я еще никогда не доводил человека до смерти пытками, но, клянусь Богом, сэр, вы меня искушаете!”
  Тон, и особенно неожиданное ругательство, прозвучавшее в устах Кейна, слегка отрезвили Ле Лу; его глаза сузились, а рука потянулась к рапире. На мгновение в воздухе повисло напряжение, затем Волк искусно расслабился.
  “ Кто была эта девушка? лениво спросил он. - Ваша жена?
  - Я никогда не видел ее раньше, - ответил Кейн.
  - Ном д'ун ном! - выругался бандит. - Что вы за человек, месье, который затевает подобную распрю только для того, чтобы отомстить за незнакомую вам девицу?
  - Это, сэр, мое личное дело; достаточно того, что я так поступаю.
  Кейн не смог бы объяснить этого даже самому себе, да и никогда не искал объяснения внутри себя. Как истинный фанатик, его побуждения были достаточными причинами для его действий.
  - Вы правы, месье. Ле Лу теперь тянул время; он небрежно отступал дюйм за дюймом с таким непревзойденным актерским мастерством, что не вызвал подозрений даже у наблюдавшего за ним ястреба. “Месье, - сказал он, - возможно, вы скажете, что вы всего лишь благородный кавалерист, бродящий повсюду, как истинный Галахад, защищающий более слабых; но мы с вами знаем другое. Там, на полу, лежит сумма, эквивалентная императорскому выкупу. Давайте разделим ее мирно; тогда, если вам не нравится мое общество, почему бы и нет — ном д'ун ном! — мы можем пойти разными путями”.
  Кейн наклонился вперед, в его холодных глазах появилась ужасная задумчивая угроза. Он был похож на огромного кондора, готового броситься на свою жертву.
  - Сэр, вы считаете меня таким же большим негодяем, как и вы?
  Внезапно Ле Лу запрокинул голову, его глаза заплясали с дикой насмешкой и каким-то безумным безрассудством. От его громкого смеха по залу разнеслось эхо.
  “ Боги ада! Нет, дурак, я не ставлю тебя в один ряд с собой! Боже мой, месье Кейн, у вас действительно есть задание, если вы намерены отомстить за всех девиц, познавших мою благосклонность!
  “Тени смерти! Неужели я должен тратить время на переговоры с этим подлым негодяем!” Кейн зарычал голосом, в котором внезапно появилась жажда крови, и его худощавое тело метнулось вперед, как внезапно выпущенный лук.
  В то же мгновение Ле Лу с диким смехом отскочил назад таким же быстрым движением, как у Кейна. Он выбрал идеальный момент; его отведенные назад руки ударили по столу и отбросили его в сторону, погрузив пещеру во тьму, когда свеча опрокинулась и погасла.
  Рапира Кейна свистела, как стрела в темноте, когда он наносил удары вслепую и яростно.
  “Adieu, Monsieur Galahad!” Насмешка донеслась откуда-то спереди, но Кейн, бросившись на звук с дикой яростью сбитого с толку гнева, налетел на глухую стену, которая не поддалась его удару. Откуда-то, казалось, донеслось эхо издевательского смеха.
  Кейн резко обернулся, не сводя глаз с едва очерченного входа, думая, что его враг попытается проскользнуть мимо него и выбраться из пещеры; но там не было никакой фигуры, и когда он ощупью нащупал свечу и зажег ее, пещера была пуста, если не считать его самого и мертвецов на полу.
  3. Бой барабанов
  
  Над темными водами разнесся шепот: бум, бум, бум! — угрюмое повторение. Издалека и более слабо донесся шепот другого тембра: трам, турум, трам! Взад и вперед передавались вибрации, когда пульсирующие барабаны переговаривались друг с другом. Какие истории они несли? Какие чудовищные секреты шептались в мрачных, темных уголках не нанесенных на карту джунглей?
  - Вы уверены, что это та бухта, в которую вошел испанский корабль?
  - Да, сеньор; негр клянется, что это та бухта, где белый человек оставил корабль один и ушел в джунгли.
  Кейн мрачно кивнул.
  “ Тогда высади меня здесь на берег, одного. Подожди семь дней; затем, если я не вернусь и если у тебя не будет от меня вестей, отплывай, куда пожелаешь”.
  - Да, сеньор.
  Волны лениво плескались о борта лодки, которая доставила Кейна на берег. Деревня, которую он искал, находилась на берегу реки, но в стороне от берега залива, джунгли скрывали ее из виду с корабля.
  Кейн избрал то, что казалось самым опасным, - сойти на берег ночью, по той причине, что он знал: если человек, которого он искал, был в деревне, он никогда не доберется туда днем. Как бы то ни было, он отчаянно рисковал, отваживаясь бродить по ночным джунглям, но всю свою жизнь он привык отчаянно рисковать. Теперь он поставил свою жизнь на ничтожный шанс добраться до негритянской деревни под покровом темноты и без ведома местных жителей.
  На берегу он оставил лодку, пробормотав несколько команд, и, когда гребцы направились обратно к кораблю, стоявшему на якоре на некотором расстоянии в бухте, он повернулся и растворился в темноте джунглей. С мечом в одной руке и кинжалом в другой он крался вперед, стараясь смотреть в ту сторону, откуда все еще доносились барабаны.
  Он двигался незаметно и легко, как леопард, осторожно нащупывая дорогу, каждый нерв был напряжен, но путь был нелегким. Лианы ставили ему подножки и хлестали по лицу, мешая продвигаться; он был вынужден ощупью пробираться между огромными стволами высоких деревьев, и повсюду в подлеске вокруг него слышались неясные и угрожающие шорохи и тени движения. Трижды его нога касалась чего-то, что шевелилось под ней и отползало в сторону, и один раз он заметил зловещий блеск кошачьих глаз среди деревьев. Однако они исчезли, когда он приблизился.
  Тум, тум, тум - раздавался непрерывный монотонный бой барабанов: война и смерть (говорили они); кровь и похоть; человеческие жертвоприношения и человеческий пир! Душа Африки (говорили барабаны); дух джунглей; песнопение богов внешней тьмы, богов, которые рычат и тараторят, богов, которых люди знали, когда рассветы были молодыми, со звериными глазами, разинутыми ртами, огромными животами, окровавленными руками, Черных Богов (пели барабаны).
  Все это и многое другое барабаны ревели для Кейна, пока он прокладывал себе путь через лес. Где-то в его душе была задета отзывчивая струна, на которую был дан ответ. Ты тоже из ночи (пели барабаны); в тебе есть сила тьмы, сила первобытности; вернись сквозь века; позволь нам научить тебя, позволь нам научить тебя (пели барабаны).
  Кейн вышел из густых джунглей и наткнулся на четко очерченную тропу. Дальше сквозь деревья виднелись отблески деревенских костров, языки пламени пробивались сквозь частокол. Кейн быстро шел по тропе.
  Он шел тихо и осторожно, выставив меч перед собой, напрягая зрение, чтобы уловить любой намек на движение в темноте впереди, потому что деревья высились по обе стороны, как угрюмые великаны; иногда их огромные ветви переплетались над тропой, и он мог видеть лишь немного впереди себя.
  Подобно темному призраку, он двигался по затененной тропе; настороженно он вглядывался и прислушивался; но никакого предупреждения до него не дошло, поскольку огромная, расплывчатая фигура поднялась из тени и беззвучно сбила его с ног.
  4. Черный Бог
  
  Трам, трам, трам! Где-то с убийственной монотонностью снова и снова повторялась каденция, повторявшая одну и ту же тему: “Дурак — дурак — дурак!” Теперь она была далеко, теперь он мог протянуть руку и почти дотянуться до нее. Теперь он сливался с пульсацией в голове, пока две вибрации не слились в одну: “ Дурак — дурак — дурак — дурак ... ”
  Туман рассеялся. Кейн попытался поднять руку к голове, но обнаружил, что связан по рукам и ногам. Он лежал на полу хижины — один? Он повернулся, чтобы осмотреть место. Нет, два глаза мерцали на нем из темноты. Теперь очертания обрели форму, и Кейну, все еще ошеломленному, показалось, что он смотрит на человека, который ударил его до потери сознания. Но нет; этот человек никогда не смог бы нанести такой удар. Он был худым, иссохшим и морщинистым. Единственное, что казалось в нем живым, были его глаза, и они походили на глаза змеи.
  Мужчина сидел на корточках на полу хижины, недалеко от дверного проема, обнаженный, если не считать набедренной повязки и обычных принадлежностей в виде браслетов на щиколотках. Странные фетиши из слоновой кости, костей и шкур, животных и человеческих, украшали его руки и ноги. Внезапно он заговорил по-английски.
  “ Ха, ты проснулся, белый человек? Зачем ты пришел сюда, а?
  Кейн задал неизбежный вопрос, следуя привычке кавказца.
  — Ты говоришь на моем языке - как это?
  Чернокожий мужчина ухмыльнулся.
  “Я долгое время был рабом, мой мальчик. Я, Н'Лонга, мужчина джу-джу, я, великий фетишист. Нет такого черного, как я! Ты, белый человек, ты брат по охоте?”
  Кейн зарычал. “ Я! Брат! Я ищу мужчину, да.
  Негр кивнул. “Может быть, так ты найдешь эм, а?”
  “Он умирает!”
  Негр снова ухмыльнулся. “ Мой могущественный джиу-джу мэн, ” объявил он ни с того ни с сего. Он наклонился ближе. “Белый человек, на которого ты охотишься, с глазами как у леопарда, да? Да? Ha! ha! ha! ha! Послушай, белый человек: человек-с-глазами-леопарда, он и вождь Сонга ведут крепкий разговор; теперь они кровные братья. Ничего не говори, я помогаю тебе; ты помогаешь мне, а?”
  “ Почему ты должен мне помогать? ” подозрительно спросил Кейн.
  Человек из джу-джу наклонился ближе и прошептал: “Правая рука Белого человека Сонга; Сонга более могущественный, чем Н'Лонга. Белый человек, могучий джу-джу! Белый брат Н'Лонги убил человека-
  с-глазами-леопарда, будь кровным братом Н'Лонге, Н'Лонга будь более могущественным, чем Сонга; договоримся.
  И, подобно темному призраку, он выплыл из хижины так быстро, что Кейн не был уверен, не приснилось ли ему все это.
  Снаружи Кейн мог видеть вспышки пожаров. Барабаны все еще гремели, но вблизи звуки сливались и смешивались, а вызывающие импульсы вибрации пропадали. Все это казалось варварским криком без всякой рифмы или причины, но в нем был оттенок насмешки, дикости и злорадства. “Ложь, - подумал Кейн, в голове у него все еще плыло. - Ложь джунглей, как женщины джунглей, которые заманивают мужчину навстречу его гибели”.
  В хижину вошли два воина — черные гиганты, уродливые от краски и вооруженные грубыми копьями. Они подняли белого человека и вынесли его из хижины. Они пронесли его через открытое пространство, прислонили вертикально к столбу и привязали там. Вокруг него, позади него и сбоку большой полукруг черных лиц ухмылялся и исчезал в свете костра по мере того, как пламя взметалось и опадало. Там перед ним вырисовывалась фигура, отвратительная и непристойная — черное, бесформенное существо, гротескная пародия на человека. Неподвижный, задумчивый, окровавленный, как бесформенная душа Африки, ужас, Черный Бог.
  А впереди и по бокам, на грубо вырезанных тронах из тикового дерева, сидели двое мужчин. Тот, кто сидел справа, был чернокожим мужчиной, огромным, нескладным, гигантской и непривлекательной массой смуглой плоти и мускулов. Маленькие, свиноподобные глазки моргали над отмеченными грехами щеками; огромные, дряблые красные губы были поджаты в плотском высокомерии.
  Другой —
  - А, месье, вот мы и снова встретились. Говоривший был далеко не тем жизнерадостным негодяем, который насмехался над Кейном в горной пещере. Его одежда превратилась в лохмотья; на лице появилось больше морщин; за прошедшие годы он еще больше осунулся. И все же его глаза по-прежнему блестели и плясали со своим прежним безрассудством, а в голосе звучали те же насмешливые нотки.
  - В последний раз я слышал этот проклятый голос, - спокойно сказал Кейн, - в пещере, в темноте, откуда ты сбежал, как загнанная крыса.
  “ Да, при других условиях, ” невозмутимо ответил Ле Лу. “Что ты делал после того, как блуждал, как слон в темноте?”
  Кейн поколебался, затем добавил: “Я покинул гору ... ”
  “ Через главный вход? Да? Я мог бы догадаться, что ты слишком глуп, чтобы найти потайную дверь. Копыта дьявола, если бы ты толкнул сундук с золотым замком, стоявший у стены, дверь открылась бы перед тобой и открыла тайный ход, через который я прошел”.
  - Я проследил за вами до ближайшего порта, там сел на корабль и последовал за вами в Италию, куда, как я обнаружил, вы отправились.
  “ Да, клянусь святыми, ты чуть не загнал меня в угол во Флоренции. Хо! хо! хо! Я вылезал через заднее окно, в то время как месье Галахад ломился в парадную дверь таверны. И если бы твоя лошадь не захромала, ты бы догнал меня по дороге в Рим. И снова, едва корабль, на котором я покинул Испанию, вышел в море, как месье Галахад подъезжает к пристани. Почему ты так за мной следил? Я не понимаю”.
  “ Потому что ты негодяй, которого мне суждено убить, ” холодно ответил Кейн. Он не понял. Всю свою жизнь он скитался по миру, помогая слабым и борясь с угнетением, сам не зная и не задаваясь вопросом почему. Это было его навязчивой идеей, движущей силой его жизни. Жестокость и тирания по отношению к слабым вызвали в его душе красную вспышку ярости, неистовую и продолжительную. Когда пламя его ненависти полностью пробудилось и высвободилось, ему не было покоя до тех пор, пока его месть не была исполнена до конца. Если он вообще думал об этом, то считал себя исполнителем Божьего суда, сосудом гнева, который должен быть излит на души неправедных. И все же Соломон Кейн не был стопроцентным пуританином в полном смысле этого слова, хотя и считал себя таковым.
  Ле Лу пожал плечами. “Я мог бы понять, если бы причинил зло лично вам. Mon Dieu! Я тоже последовал бы за врагом через весь мир, но, хотя я бы с радостью убил и ограбил вас, я никогда не слышал о вас, пока вы не объявили мне войну”.
  Кейн молчал, все еще охваченный яростью. Хотя он и не осознавал этого, Волк был для него больше, чем просто врагом; бандит символизировал для Кейна все то, с чем пуританин боролся всю свою жизнь: жестокость, возмущение, угнетение и тиранию.
  Ле Лу прервал его мстительные размышления. “ Что ты сделал с сокровищем, на накопление которого — боги Аида! — у меня ушли годы? Черт возьми, у меня было время только на то, чтобы схватить на бегу пригоршню монет и безделушек.
  “ Я взял столько, сколько мне было нужно, чтобы выследить тебя. Остальное я раздал деревням, которые ты разграбил.
  “ Святые и дьявол! ” выругался Ле Лу. “Месье, вы самый большой дурак, которого я когда-либо встречал. Бросить это огромное сокровище — клянусь сатаной, я прихожу в ярость при мысли о том, что оно окажется в руках подлых крестьян! И все же, хо! хо! хо! хо! они будут воровать и убивать друг друга за это! Такова природа человека”.
  “ Да, черт бы тебя побрал! ” внезапно вспылил Кейн, показывая, что его совесть не была спокойна. “ Несомненно, они так и сделают, будучи дураками. Но что я мог поделать? Если бы я оставил это там, люди могли бы умереть с голоду и ходить голыми из-за отсутствия этого. Более того, это было бы найдено, и кража и резня последовали бы в любом случае. Вы сами виноваты, потому что, если бы это сокровище осталось у его законных владельцев, таких неприятностей не последовало бы”.
  Волк ухмыльнулся, ничего не ответив. Кейн не был богохульником, поэтому его редкие проклятия производили двойной эффект и всегда поражали его слушателей, какими бы злобными или ожесточенными они ни были.
  Следующим заговорил Кейн. “ Почему ты бежал от меня через весь мир? На самом деле ты меня не боишься.
  “Нет, вы правы. На самом деле я не знаю; возможно, бегство - это привычка, от которой трудно избавиться. Я совершил ошибку, когда не убил тебя той ночью в горах. Я уверен, что мог бы убить тебя в честном бою, но до сих пор я даже не пытался устроить тебе засаду. Почему-то мне не хотелось знакомиться с вами, месье — это моя прихоть, просто прихоть. Затем — боже мой! — может быть, я насладился новым ощущением — а я-то думал, что исчерпал острые ощущения жизни. И потом, мужчина должен быть либо охотником, либо добычей. До сих пор, месье, за мной охотились, но я устал от этой роли — я думал, что сбил вас со следа.
  “Негритянский раб, привезенный из этих мест, рассказал капитану португальского корабля о белом человеке, который сошел с испанского корабля и отправился в джунгли. Я услышал об этом и нанял корабль, заплатив капитану за то, чтобы он доставил меня сюда.
  “Месье, я восхищаюсь вами за вашу попытку, но вы тоже должны восхищаться мной! Один я пришел в эту деревню, и один среди дикарей и каннибалов я — с некоторым знанием языка, полученным от раба на борту корабля, — я завоевал доверие короля Сонга и вытеснил этого бормотуна, Н'Лонгу. Я более храбрый человек, чем вы, месье, потому что у меня не было корабля, на который я мог бы отступить, а корабль ждет вас.
  “Я восхищаюсь твоим мужеством, ” сказал Кейн, - но ты довольствуешься тем, что правишь среди каннибалов — ты самая черная душа из них всех. Я намерен вернуться к своему народу, когда убью тебя.
  “ Твоя уверенность была бы достойна восхищения, если бы не была забавной. Эй, Гулька!
  Между ними возник негр-гигант. Он был самым огромным человеком, которого Кейн когда-либо видел, хотя двигался с кошачьей легкостью и податливостью. Его руки и ноги были похожи на деревья, а огромные, извилистые мышцы перекатывались при каждом движении. Его обезьяноподобная голова располагалась прямо между гигантскими плечами. Его большие смуглые руки походили на когти обезьяны, а брови над звериными глазами были сдвинуты назад. Плоский нос и большие, толстые красные губы довершали эту картину примитивной, похотливой дикости.
  “ Это Гулка, истребитель горилл, - сказал Ле Лу. - Это он подстерег тебя у тропы и сбил с ног. Вы сами похожи на волка, месье Кейн, но с тех пор, как ваш корабль появился в поле зрения, за вами наблюдало множество глаз, и, обладай вы всей силой леопарда, вы бы не увидели Гулку и не услышали его. Он охотится на самых страшных и коварных из всех зверей в их родных лесах далеко на севере, на зверей-которые-ходят-как-люди — как тот, которого он убил несколько дней назад.
  Кейн, проследив за пальцами Ле Лу, разглядел любопытный предмет, похожий на человека, свисавший с шеста на крыше хижины. Зазубренный конец, проткнувший тело твари, удерживал ее там. Кейн едва мог различить его характеристики при свете костра, но в этом отвратительном волосатом существе было странное, человекоподобное сходство.
  “Самка гориллы, которую Гулка убил и привез в деревню”, - сказал Ле Лу.
  Чернокожий гигант наклонился поближе к Кейну и пристально посмотрел белому человеку в глаза. Кейн мрачно ответил на его взгляд, и вскоре глаза негра угрюмо опустились, и он, ссутулившись, отступил на несколько шагов. Взгляд мрачных глаз пуританина проник сквозь первобытную дымку души истребителя горилл, и впервые в жизни он почувствовал страх. Чтобы отбросить это, он бросил вызывающий взгляд по сторонам; затем с неожиданной живостью звучно ударил себя в огромную грудь, широко ухмыльнулся и размял свои могучие руки. Никто не произнес ни слова. Первобытное скотоложство вышло на сцену, и более высокоразвитые типы смотрели на это с различными чувствами веселья, терпимости или презрения.
  Гулка украдкой взглянул на Кейна, чтобы убедиться, что белый человек наблюдает за ним, затем с внезапным звериным ревом бросился вперед и выволок человека из полукруга. Пока дрожащая жертва вопила о пощаде, великан швырнул ее на грубый алтарь перед призрачным идолом. Взметнулось копье, сверкнуло, и визг прекратился. Черный Бог наблюдал за происходящим, и в мерцающем свете костра казалось, что его чудовищные черты искажены злобой. Он выпил; был ли Черный Бог доволен напитком — жертвой?
  Гулка отступил назад и, остановившись перед Кейном, взмахнул окровавленным копьем перед лицом белого человека.
  Ле Лу рассмеялся. Затем внезапно появился Н'Лонга. Он возник ниоткуда; внезапно он оказался там, рядом со столбом, к которому был привязан Кейн. Пожизненное изучение искусства иллюзии дало джиу-джи мэну высокотехничные знания о появлении и исчезновении, которые, в конце концов, заключались только в том, чтобы вовремя привлечь внимание аудитории.
  он широким жестом отослал Гулку в сторону, и человек-горилла отпрянул назад, очевидно, чтобы скрыться от взгляда Н'Лонги, — затем с невероятной быстротой он развернулся и нанес джиу-джиу человеку сокрушительный удар открытой ладонью сбоку по голове. Н'Лонга рухнул, как подкошенный бык, и в одно мгновение его схватили и привязали к столбу рядом с Кейном. Среди негров поднялся неуверенный ропот, который затих, когда король Сонга сердито посмотрел в их сторону.
  Ле Лу откинулся на спинку своего трона и оглушительно расхохотался.
  - Здесь след заканчивается, месье Галахад. Этот древний дурак думал, что я не знаю о его заговоре! Я прятался за пределами хижины и слышал ваш интересный разговор. Ha! ha! ha! ha! Черный Бог должен выпить, месье, но я убедил Сонгу сжечь вас двоих; это будет гораздо приятнее, хотя, боюсь, нам придется отказаться от обычного пиршества. Ибо после того, как у ваших ног разожгутся костры, сам дьявол не смог бы удержать ваши тела от превращения в обугленные каркасы из костей”.
  Сонга что-то повелительно крикнул, и чернокожие принесли дрова, которые они сложили у ног Н'Лонги и Кейна. Человек из джу-джу пришел в сознание и теперь что-то прокричал на своем родном языке. Снова среди темной толпы поднялся ропот. Сонга что-то прорычал в ответ.
  Кейн наблюдал за происходящим почти безучастно. И снова где-то в его душе зашевелились смутные первобытные глубины, вековые мысленные воспоминания, окутанные туманом потерянных эпох. "Он бывал здесь раньше, - подумал Кейн; он знал все это с давних времен — зловещее пламя, разгоняющее угрюмую ночь, звериные лица, выжидающе ухмыляющиеся, и бог, Черный Бог, там, в тени!" Всегда Черный Бог, прячущийся в тени. Он знал крики, неистовое песнопение молящихся там, на сером рассвете мира, рев барабанов, пение священников, отталкивающий, обжигающий, всепроникающий запах свежепролитой крови. "Все это я знал где—то, когда-то", - подумал Кейн; "теперь я главное действующее лицо" -
  Он осознал, что кто-то обращается к нему сквозь грохот барабанов; он не сразу понял, что барабаны снова начали греметь. Говорившим был Н'Лонга:
  “Я сильный джиу-джитсум! Смотри теперь: я творю могущественную магию. Сонга!” Его голос перешел в визг, который заглушил бешеный грохот барабанов.
  Сонга ухмыльнулся словам, которые выкрикнул ему Н'Лонга. Бой барабанов теперь понизился до низкого, зловещего монотонного звука, и Кейн ясно услышал, как Ле Лу заговорил:
  “ Н'Лонга говорит, что теперь он сотворит ту магию, говорить о которой - смерть. Никогда прежде это не делалось на глазах у живых людей; это безымянная магия джиу-джу. Смотрите внимательно, месье; возможно, мы еще позабавимся. Волк легко и сардонически рассмеялся.
  Чернокожий мужчина наклонился, поднося факел к дереву у ног Кейна. Крошечные струйки пламени начали подпрыгивать и загораться. Другой наклонился, чтобы проделать то же самое с Н'Лонгой, затем заколебался. Человек-джу-джу обвис в своих оковах; его голова упала на грудь. Казалось, он умирает.
  Ле Лу наклонился вперед, выругавшись: “Ноги дьявола! Неужели этот негодяй собирается лишить нас удовольствия видеть, как он корчится в огне?
  Воин осторожно дотронулся до волшебника и сказал что-то на своем родном языке.
  Ле Лу рассмеялся: “Он умер от страха. Великий волшебник, между прочим—”
  Его голос внезапно оборвался. Барабаны смолкли, как будто барабанщики одновременно упали замертво. Тишина, словно туман, опустилась на деревню, и в этой тишине Кейн слышал только резкое потрескивание пламени, жар которого он начинал ощущать.
  Все взгляды были обращены на мертвеца на алтаре, потому что труп начал двигаться!
  Сначала подергивание руки, затем бесцельное движение руки, которое постепенно распространилось по телу и конечностям. Медленно, слепыми, неуверенными движениями мертвец повернулся на бок, свисающие конечности коснулись земли. Затем, ужасно, как будто что-то рождалось, как будто какая-то ужасная рептилия прорывалась сквозь оболочку небытия, труп пошатнулся и выпрямился, стоя на широко расставленных ногах с напряженным упором, руки все еще совершали бесполезные, инфантильные движения. Абсолютная тишина, разве что где-то в тишине громко раздавалось учащенное дыхание мужчины.
  Кейн уставился на нее, впервые в жизни потеряв дар речи и лишившись мыслей. По его пуританскому мнению, это была проявленная рука сатаны.
  Ле Лу сидел на своем троне, вытаращив глаза, рука все еще была приподнята в небрежном жесте, который он сделал, когда застыл в молчании от невероятного зрелища. Сонга сидел рядом с ним, широко раскрыв рот и глаза, его пальцы совершали странные резкие движения по резным подлокотникам трона.
  Теперь труп стоял прямо, покачиваясь на ногах, похожих на ходули, тело откинулось далеко назад, так что незрячие глаза, казалось, уставились прямо в красную луну, которая только что поднялась над черными джунглями. Существо неуверенно описало широкий, беспорядочный полукруг, гротескно раскинув руки, словно пытаясь сохранить равновесие, затем развернулось лицом к двум тронам — и Черному Богу. Горящая ветка у ног Кейна треснула, как пушечный выстрел в напряженной тишине. Ужас выставил вперед черную ногу — она сделала неуверенный шаг — другой. Затем жесткими, отрывистыми, автоматическими шагами, широко расставив ноги, мертвец подошел к двоим, которые в безмолвном ужасе сидели по обе стороны от Черного Бога.
  “Ах-х-х!” - откуда-то донесся взрывной вздох, из того темного полукруга, где скорчились охваченные ужасом прихожане. Прямо на него надвигался мрачный призрак. Теперь до тронов оставалось три шага, и Ле Лу, впервые в своей кровавой жизни столкнувшийся со страхом, съежился в своем кресле; в то время как Сонга, нечеловеческим усилием разорвав цепи ужаса, сковывавшие его беспомощность, огласил ночь диким криком и, вскочив на ноги, занес копье, визжа и что-то невнятно бормоча в дикой угрозе. Затем, когда ужасное существо не остановило своего устрашающего наступления, он метнул копье со всей силой своих огромных черных мускулов, и копье пронзило грудь мертвеца, разорвав плоть и кости. Ни на мгновение это не остановилось — ибо мертвые не умирают, — и король Сонга застыл, раскинув руки, словно пытаясь отогнать ужас.
  Мгновение они стояли так, прыгающий свет костра и жуткий лунный свет навсегда запечатлели эту сцену в умах зрителей. Неподвижные вытаращенные глаза трупа смотрели прямо в выпученные глаза Сонги, в которых отражался весь ад ужаса. Затем резким движением руки существа вытянулись и поднялись вверх. Мертвые руки легли на плечи Сонги. При первом прикосновении король, казалось, съежился, и с криком, который должен был преследовать сны каждого наблюдателя до конца времен, Сонга согнулся и упал, и мертвец, пошатнувшись, упал вместе с ним. Двое неподвижно лежали у ног Черного Бога, и ошеломленному Кейну показалось, что огромные нечеловеческие глаза идола устремлены на них с ужасным тихим смехом.
  В момент падения короля со стороны черных раздался громкий крик, и Кейн с ясностью, которую глубины его ненависти придали его подсознанию, поискал взглядом Ле Лу и увидел, как тот спрыгнул со своего трона и исчез в темноте. Затем зрение затуманилось из-за потока черных фигур, которые ворвались в пространство перед богом. Ноги отбросили в сторону пылающие головни, о жаре которых Кейн успел забыть, и смуглые руки освободили его; другие освободили тело волшебника и положили его на землю. Кейн смутно понимал, что черные верили, что это дело рук Н'Лонги, и что они связывали месть волшебника с ним самим. Он наклонился, положил руку на плечо человека из джиу-джу. Сомнений не было: он был мертв, плоть уже остыла. Он взглянул на другие трупы. Сонга тоже был мертв, и то, что убило его, теперь лежало без движения.
  Кейн начал подниматься, затем остановился. Ему приснилось, или он действительно почувствовал внезапное тепло мертвой плоти, к которой прикоснулся? Собравшись с мыслями, он снова склонился над телом волшебника и медленно почувствовал, как тепло разливается по конечностям, а кровь снова начинает вяло течь по венам.
  Затем Н'Лонга открыл глаза и уставился на Кейна с отсутствующим выражением лица новорожденного младенца. Кейн наблюдал, как по коже поползли мурашки, и увидел, как возвращается понимающий блеск рептилии, увидел, как толстые губы волшебника раздвинулись в широкой ухмылке. Н'Лонга сел, и негры разразились странным пением.
  Кейн огляделся по сторонам. Все чернокожие стояли на коленях, раскачиваясь взад и вперед, и в их криках Кейн уловил слово “Н'Лонга!”, повторявшееся снова и снова в каком-то устрашающе экстатическом припеве ужаса и поклонения. Когда волшебник поднялся, все они пали ниц.
  Н'Лонга кивнул, словно удовлетворенный.
  “Великий джу-джу - великий фетиш, я!” - объявил он Кейну. “Видишь? Мой призрак уходит — убей Сонгу - вернись ко мне!" Великая магия! Великий фетиш, я!”
  Кейн взглянул на Черного Бога, маячившего в тени, на Н'Лонгу, который теперь простирал руки к идолу, словно взывая.
  Я вечен (Кейну показалось, что так сказал Черный Бог); Я пью, кто бы ни правил; вожди, убийцы, волшебники, они проходят, как призраки мертвецов, по серым джунглям; Я стою, я правлю; Я - душа джунглей (сказал Черный Бог).
  Внезапно Кейн вернулся из иллюзорного тумана, в котором блуждал. “Белый человек! В какую сторону он убежал?
  Н'Лонга что-то крикнул. Десятки смуглых рук указали на него; откуда-то к Кейну протянули рапиру. Туман рассеялся; он снова был мстителем, бичом неправедных; с внезапной вулканической быстротой тигра он выхватил меч и исчез.
  5. Конец Красной тропы
  
  Ветки и лианы хлестали Кейна по лицу. Душный пар тропической ночи окутывал его, словно туман. Луна, теперь плывущая высоко над джунглями, очерчивала черные тени своим белым сиянием и покрывала почву джунглей гротескными узорами. Кейн не знал, был ли впереди человек, которого он искал, но сломанные конечности и вытоптанный подлесок указывали на то, что какой-то человек прошел тем путем, какой-то человек, который бежал в спешке, не останавливаясь, чтобы выбрать дорогу. Кейн неуклонно следовал этим указаниям. Веря в справедливость своей мести, он не сомневался, что смутные существа, управляющие человеческими судьбами, в конце концов сведут его лицом к лицу с Ле Лу.
  Позади него гремели барабаны. Какую историю им предстояло рассказать этой ночью о триумфе Н'Лонги, смерти черного короля, свержении белого человека с глазами, подобными леопардовым, и еще более мрачную историю, историю, которую можно рассказывать тихим, невнятным шепотом: о безымянном джу-джу.
  Неужели он спит? Кейн задавался вопросом, торопясь дальше. Было ли все это частью какой-то грязной магии? Он видел, как мертвец восстал, убил и снова умер; он видел, как человек умер и снова ожил. Действительно ли Н'Лонга отправил свой призрак, свою душу, свою жизненную сущность в пустоту, подчинив себе труп, чтобы тот исполнял его волю? Да, Н'Лонга умер там настоящей смертью, привязанный к столбу пыток, и тот, кто лежал мертвым на алтаре, восстал и сделал то, что сделал бы Н'Лонга, будь он свободен. Затем невидимая сила, оживлявшая мертвеца, исчезла, и Н'Лонга снова ожил.
  Да, подумал Кейн, он должен признать это как факт. Где-то в темных дебрях джунглей и реки Н'Лонга наткнулся на Секрет — Секрет управления жизнью и смертью, преодоления оков и ограничений плоти. Как эта темная мудрость, рожденная в черных и окровавленных тенях этой мрачной земли, была дана волшебнику? Какая жертва была настолько приятна Черным Богам, какой ритуал был настолько чудовищен, что заставил их отказаться от знания этой магии? И какие бездумные, вневременные путешествия предпринял Н'Лонга, когда решил отправить свое эго, свой призрак, через далекие, туманные страны, куда может попасть только смерть?
  В тенях есть мудрость (задумчиво били барабаны), мудрость и магия; идите во тьму за мудростью; древняя магия избегает света; мы помним ушедшие века (шептали барабаны), прежде чем человек стал мудрым и глупым; мы помним богов—зверей - богов-змей, богов-обезьян и безымянных, Черных Богов, тех, кто пил кровь и чьи голоса гремели над тенистыми холмами, кто пировал и вожделел. Тайны жизни и смерти принадлежат им; мы помним, мы помним (пели барабаны).
  Кейн услышал их, когда поспешил дальше. Историю, которую они рассказали черным воинам в перьях выше по реке, он не мог перевести; но они говорили с ним по-своему, и этот язык был более глубоким, более простым.
  Луна, стоявшая высоко в темно-синем небе, освещала ему путь и давала четкое видение, когда он, наконец, вышел на поляну и увидел стоящего там Ле Лу. Обнаженный клинок Волка долго серебрился в лунном свете, и он стоял, расправив плечи, с прежней вызывающей улыбкой на лице.
  - Долгий путь, месье, ” сказал он. “ Все началось в горах Франции, а заканчивается в африканских джунглях. Наконец мне надоела эта игра, месье, и вы умираете. Я даже не бежал из деревни, если не считать того, что — я признаю это открыто — это проклятое колдовство Н'Лонги потрясло мои нервы. Более того, я видел, что все племя отвернется от меня”.
  Кейн осторожно приблизился, гадая, какой смутный, забытый оттенок рыцарства в душе бандита заставил его так рискнуть в открытую. Он наполовину подозревал предательство, но его зоркие глаза не могли уловить ни тени движения в джунглях по обе стороны поляны.
  -Месье, на страже! Голос Ле Лу звучал твердо. “Пора нам закончить этот дурацкий танец со всем миром. Здесь мы одни”.
  Теперь мужчины были на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и Ле Лу посреди своей фразы внезапно бросился вперед со скоростью света, яростно нанося удары. Там погиб более медлительный человек, но Кейн парировал удар и провел своим клинком серебристую полосу, которая разрезала тунику Ле Лу, когда Волк отскочил назад. Ле Лу с диким смехом признал провал своего трюка и бросился в атаку с захватывающей дух скоростью и яростью тигра, его клинок образовал вокруг себя белый стальной веер.
  Рапира столкнулась с рапирой, когда двое фехтовальщиков сражались. Им противостояли огонь и лед. Ле Лу сражался дико, но искусно, не оставляя лазеек, используя любую возможность. Он был живым пламенем, отскакивающим назад, прыгающим, делающим ложные выпады, защищающим, наносящим удары — смеющимся как дикий человек, насмехающийся и проклинающий.
  Мастерство Кейна было холодным, расчетливым, искрометным. Он не сделал ни одного лишнего движения, ни одного движения без крайней необходимости. Казалось, он уделял защите больше времени и усилий, чем Ле Лу, однако в его атаке не было колебаний, и когда он наносил удар, его клинок вылетал со скоростью нападающей змеи.
  Выбирать между мужчинами было практически не из-за роста, силы и досягаемости. Ле Лу был быстрее с небольшим отрывом, но мастерство Кейна достигло высшей точки совершенства. Фехтование Волка было огненным, динамичным, как дым из печи. Кейн был более уравновешенным — менее инстинктивным, скорее думающим бойцом, хотя он тоже был прирожденным истребителем с координацией, которой обладает только прирожденный боец.
  Выпад, парирование, ложный выпад, внезапный взмах клинков —
  “ Ха! ” Волк разразился свирепым хохотом, когда из пореза на щеке Кейна потекла кровь. Как будто это зрелище привело его в еще большую ярость, он атаковал так, как зверолюди назвали его. Кейн был вынужден отступить перед этим кровожадным натиском, но выражение лица пуританина не изменилось.
  Минуты летели незаметно; лязг и лязганье стали не стихали. Теперь они стояли прямо в центре поляны, Ле Лу не тронут, одежда Кейна покраснела от крови, которая сочилась из ран на щеке, груди, руке и бедре. Волк свирепо и насмешливо оскалился в лунном свете, но он начал сомневаться.
  Его дыхание участилось, а рука начала уставать; кто был этот человек из стали и льда, который, казалось, никогда не слабел? Ле Лу знал, что раны, которые он нанес Кейну, были неглубокими, но даже в этом случае постоянный приток крови к этому времени должен был частично подорвать силу и скорость этого человека. Но если Кейн и почувствовал убыль своих сил, то виду не подал. Выражение его задумчивого лица не изменилось, и он продолжал борьбу с такой же холодной яростью, как и в начале.
  Ле Лу почувствовал, что его мощь иссякает, и в последнем отчаянном усилии собрал всю свою ярость и силу в едином прыжке. Внезапная атака, слишком дикая и стремительная, чтобы за ней мог уследить глаз, динамичный всплеск скорости и ярости, которому не смог бы противостоять ни один человек, и Соломон Кейн впервые пошатнулся, почувствовав, как холодная сталь пронзает его тело. Он отшатнулся, и Ле Лу с диким криком бросился за ним, обнажив окровавленный меч, с насмешкой на губах.
  Меч Кейна, поддержанный силой отчаяния, встретился с мечом Ле Лу в воздухе; встретился, удержал и вывернул. Торжествующий вопль Волка замер у него на губах, когда меч с пением вылетел из его руки.
  На мгновение он замер, широко раскинув руки, словно распятие, и Кейн в последний раз услышал его дикий, издевательский смех, когда рапира англичанина прочертила серебряную линию в лунном свете.
  Откуда-то издалека донесся рокот барабанов. Кейн машинально вытер меч о свою изодранную одежду. Здесь тропа обрывалась, и Кейна охватило странное чувство тщетности. Он всегда испытывал это после того, как убивал врага. Почему-то всегда казалось, что ничего по-настоящему хорошего не было сделано; как будто враг, в конце концов, избежал своей справедливой мести.
  Пожав плечами, Кейн переключил внимание на свои телесные потребности. Теперь, когда пыл битвы миновал, он начал чувствовать слабость и обморок от потери крови. Последний удар был нанесен совсем близко; если бы он не сумел увернуться от его острия поворотом тела, лезвие пронзило бы его насквозь. Как бы то ни было, меч нанес скользящий удар, пропахал вдоль ребер и глубоко вошел в мышцы под лопаткой, нанеся длинную неглубокую рану.
  Кейн огляделся и увидел, что на дальней стороне поляны протекает небольшой ручей. Здесь он совершил единственную ошибку такого рода, которую когда-либо совершал за всю свою жизнь. Возможно, у него кружилась голова от потери крови и он все еще не оправился от странных событий прошедшей ночи; как бы то ни было, он отложил рапиру и безоружным направился к ручью. Там он промыл свои раны и перевязал их, как мог, полосками, оторванными от своей одежды.
  Затем он встал и уже собирался вернуться по своим следам, когда его внимание привлекло движение среди деревьев на той стороне поляны, где он впервые появился. Огромная фигура выступила из джунглей, и Кейн увидел и осознал свою гибель. Этим человеком был Гулка, истребитель горилл. Кейн вспомнил, что не видел черного среди тех, кто отдавал дань уважения Н'Лонге. Откуда он мог знать коварство и ненависть в этом смуглом, скошенном черепе, которые заставили негра, спасаясь от мести своих соплеменников, выследить единственного человека, которого он когда-либо боялся? Черный Бог был добр к своему неофиту; навел его на свою жертву, беспомощную и безоружную. Теперь Гулька мог убивать своего человека открыто — и медленно, как убивает леопард, а не из засады, как он планировал, бесшумно и внезапно.
  Широкая улыбка расплылась по лицу негра, и он облизал губы. Кейн, наблюдая за ним, холодно и обдуманно взвешивал свои шансы. Гулька уже заметил рапиры. Он был к ним ближе, чем Кейн. Англичанин знал, что у него нет никаких шансов на победу во внезапной схватке на шпагах.
  В нем медленно поднималась смертельная ярость — ярость беспомощности. Кровь застучала в висках, а глаза вспыхнули ужасным огнем, когда он посмотрел на негра. Его пальцы растопырились и сомкнулись, как когти. Они были сильными, эти руки; люди умирали в их хватке. Даже огромная черная колонна шеи Гульки могла сломаться между ними, как гнилая ветка — волна слабости сделала тщетность этих мыслей очевидной до такой степени, что не нуждалась в подтверждении лунным светом, мерцающим на копье в черной руке Гульки. Кейн даже при желании не смог бы сбежать — а он никогда не убегал ни от одного врага.
  Истребитель горилл вышел на поляну. Массивный, ужасный, он был олицетворением первобытности, каменного века. Его рот зиял в красной пещере ухмылки; он держался с надменной надменностью дикаря.
  Кейн напрягся для борьбы, которая могла закончиться только одним способом. Он пытался собрать свои убывающие силы. Бесполезно; он потерял слишком много крови. По крайней мере, он встретит свою смерть на ногах, и каким-то образом он выпрямил подгибающиеся колени и держался прямо, хотя поляна перед ним мерцала неясными волнами, а лунный свет, казалось, превратился в красный туман, сквозь который он смутно различал приближающегося черного человека.
  Кейн наклонился, хотя от усилия чуть не упал ничком; он набрал в ладони воды и плеснул себе в лицо. Это привело его в чувство, и он выпрямился, надеясь, что Гулька бросится в атаку и покончит с этим прежде, чем слабость повалит его на землю.
  Гулька была теперь примерно в центре поляны, двигаясь медленной, легкой походкой огромной кошки, выслеживающей жертву. Он вовсе не торопился осуществить свою цель. Он хотел поиграть со своей жертвой, увидеть страх в этих мрачных глазах, которые смотрели на него сверху вниз, даже когда обладатель этих глаз был прикован к столбу смерти. Он хотел убивать, наконец, медленно, утоляя свою тигриную жажду крови и пыток в полной мере.
  Затем внезапно он остановился, быстро повернулся лицом к другой стороне поляны. Кейн, удивленный, проследил за его взглядом.
  Сначала он казался еще более черной тенью среди теней джунглей. Сначала не было слышно ни движения, ни звука, но Кейн инстинктивно почувствовал, что какая-то ужасная угроза таится там, в темноте, которая скрывала и сливала воедино безмолвные деревья. Там царил мрачный ужас, и Кейну показалось, что из этой чудовищной тени нечеловеческие глаза прожигают саму его душу. Но одновременно пришло фантастическое ощущение, что эти глаза направлены не на него. Он посмотрел на истребительницу горилл.
  черный человек, по-видимому, забыл о нем; он стоял, пригнувшись, с поднятым копьем, не сводя глаз с этого сгустка тьмы. Кейн посмотрел снова. Теперь в тенях появилось движение; они фантастическим образом слились и переместились на поляну, почти так же, как это сделала Гулка. Кейн моргнул: было ли это иллюзией, которая предшествует смерти? Очертания, на которые он смотрел, были такими, какие он смутно видел в диких кошмарах, когда крылья сна уносили его назад, сквозь потерянные века.
  Сначала он подумал, что это какая-то богохульная насмешка над человеком, потому что оно выпрямилось и стало высоким, как высокий мужчина. Но оно было нечеловечески широким и толстым, а его гигантские руки свисали почти до бесформенных ног. Затем лунный свет ярко осветил его звериную морду, и затуманенный разум Кейна подумал, что это Черное Божество вышло из тени, оживленное и жаждущее крови. Потом он увидел, что она покрыта волосами, и вспомнил человекоподобное существо, свисавшее с крыши в родной деревне. Он посмотрел на Гульку.
  Негр стоял лицом к лицу с гориллой, занеся копье для атаки. Он не боялся, но его вялый разум недоумевал над чудом, которое забросило этого зверя так далеко от его родных джунглей.
  Могучая обезьяна вышла на лунный свет, и в ее движениях было ужасающее величие. Он был ближе к Кейну, чем Гулка, но, казалось, не замечал белого человека. Его маленькие горящие глазки были прикованы к чернокожему с ужасающей настойчивостью. Он приближался странной раскачивающейся походкой.
  Где-то далеко в ночи шептали барабаны, словно аккомпанемент к этой мрачной драме Каменного века. Дикарь присел на корточки посреди поляны, но первобытный вышел из джунглей с глазами, налитыми кровью и жаждущими крови. Негр оказался лицом к лицу с существом более примитивным, чем он сам. И снова призраки воспоминаний прошептали Кейну: "Ты видел подобное раньше" (пробормотали они), в те смутные дни, на заре, когда зверь и зверочеловек сражались за превосходство.
  Гулка отошел от обезьяны полукругом, пригнувшись и держа копье наготове. Со всем своим мастерством он стремился обмануть гориллу, быстро убить ее, потому что никогда прежде не встречал такого чудовища, и хотя он не испытывал страха, он начал сомневаться. Обезьяна не делала попыток подкрасться или обойти вокруг; он направился прямо к Гулке.
  Чернокожий человек, стоявший перед ним, и белый человек, наблюдавший за ним, не могли знать жестокой любви, жестокой ненависти, которые заставили монстра спуститься с низких, покрытых лесом холмов севера и много миль следовать по следу того, кто был бичом его вида - убийцы своей пары, чье тело теперь свисало с крыши негритянской деревни.
  Конец наступил быстро, почти как внезапный жест. Теперь они были уже близко, зверь и зверочеловек; и внезапно, с сотрясающим землю ревом, горилла бросилась в атаку. Огромная волосатая рука отбила копье, и обезьяна сблизилась с негром. Раздался треск, как будто одновременно сломалось множество веток, и Гулька беззвучно рухнул на землю, раскинув руки, ноги и все тело в странных, неестественных позах. Обезьяна на мгновение возвышалась над ним, как статуя первобытного триумфатора.
  Где-то вдалеке Кейн услышал грохот барабанов. Душа джунглей, душа джунглей: эта фраза монотонно повторялась в его голове.
  Те трое, что стояли у власти перед Черным Богом той ночью, где они были? Там, в деревне, где грохотали барабаны, лежал Сонга — король Сонга, некогда владыка жизни и смерти, а теперь сморщенный труп с лицом, застывшим в маске ужаса. Посреди поляны, растянувшись на спине, лежал тот, за кем Кейн следовал много лиг по суше и морю. И Гулька, истребитель горилл, лежал у ног своего убийцы, наконец сломленный жестокостью, которая сделала его истинным сыном этой мрачной земли, которая в конце концов сокрушила его.
  И все же Черный Бог все еще правит, подумал Кейн с головокружением, возвращаясь в тени этой мрачной страны, звериный, жаждущий крови, ему наплевать на то, кто живет или умирает, так что он пьет.
  Кейн наблюдал за могучей обезьяной, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем огромная обезьяна заметит ее и нападет на нее. Но горилла не подала виду, что вообще видела его. Какой-то смутный, но нераскрытый порыв мести побудил его нагнуться и поднять негра. Затем он, ссутулившись, направился к джунглям, конечности Гульки безвольно и гротескно волочились. Добравшись до деревьев, обезьяна остановилась, подкинув гигантскую фигуру высоко в воздух, казалось бы, без каких-либо усилий, и швырнула мертвеца между ветвей. Раздался раздирающий звук, когда сломанная выступающая конечность прорвалась сквозь тело, с такой силой брошенное на него, и мертвый истребитель горилл отвратительно болтался там.
  На мгновение ясная луна осветила своим мерцанием огромную обезьяну, которая молча стояла, глядя на свою жертву; затем, подобно темной тени, она бесшумно растворилась в джунглях.
  Кейн медленно вышел на середину поляны и поднял свою рапиру. Кровь перестала течь из его ран, и часть его сил возвращалась, по крайней мере, настолько, чтобы он смог добраться до берега, где его ждал корабль. Он остановился на краю поляны, чтобы оглянуться на запрокинутое лицо Ле Лу и неподвижную фигуру, белую в лунном свете, и на темную тень среди деревьев, которая была Гулькой, оставленной по какой-то звериной прихоти висеть, как горилла висела в деревне.
  Вдалеке барабаны бубнили: “Мудрость нашей земли древняя; мудрость нашей земли темна; кому мы служим, того мы уничтожаем. Беги, если хочешь жить, но ты никогда не забудешь нашу песнь. Никогда, никогда”, - пели барабаны.
  Кейн повернулся к тропе, которая вела к пляжу и ожидавшему там кораблю.
  
  АРФА АЛЬФРЕДА
  
  Странные истории, сентябрь 1928 г.
  
  Я слышал арфу Альфреда
  Когда я спускался по холмам,
  Когда терновые деревья стояли ровно
  Как монахи в темных одеждах;
  Я слышал музыку , которую слышал Гутрум
  Рядом с опустошенными городами;
  Когда Альфред, как крестьянин,
  Спустился с холма, напевая на арфе,
  И пьяные датчане веселились
  С человеком, которого они хотели убить,
   И саксонский король рассмеялся им в бороды
   И подчинил их своей воле.
  Я слышал арфу Альфреда
  Когда сумерки сменились ночью;
  Я слышал топот призрачных армий
  Когда тусклые звезды пылали белым;
  А Гутрум шел по левую руку от меня,
   И Альфред справа от меня.
  
  ОСТРОВ ПАСХИ
  
  Странные истории, декабрь 1928
  
  Сколько утомительных столетий пролетело
  С тех пор, как существа со странными глазами ходили по этому древнему берегу;
  Слыша, как мы, рев зеленого Тихого океана,
  Высекать фантастических богов из угрюмого камня!
  Пески обнажены; идолы стоят в одиночестве.
  Все их знания были о том, что с годами они становились бессильными:
  Они забыты в веках тусклых и седых;
  И все же, как и тогда, гудят длинные волны прилива.
  Какие у них были мечты, которые придавали форму этим неотесанным вещам?
  Перед этими богами какие жертвы истекали кровью и умирали?
  Какие пурпурные галеры проносились вдоль берега
  Это была дань уважения каким тусклым морским королям?
  Но теперь они правят забытой землей,
  Вечно смотрю вдаль, за прилив.
  
  ЧЕРЕПА СРЕДИ ЗВЕЗД
  
  Странные истории, январь 1929 г.
  
  Он рассказал , как убийцы ходят по земле
  Под проклятием Каина,
  С багровыми облаками перед глазами
   И пламя вокруг их мозга:
  Ибо кровь легла на их души
  Его вечное пятно.
   — Капюшон
  1
  
  В Торкертаун ведут две дороги. Один, более короткий и прямой маршрут, ведет через бесплодную горную пустошь, а другой, гораздо более длинный, извилисто петляет среди кочек и трясин болот, огибая невысокие холмы с востока. Это была опасная и утомительная тропа, поэтому Соломон Кейн остановился в изумлении, когда запыхавшийся юноша из деревни, которую он только что покинул, догнал его и умолял, ради Бога, пойти по болотной дороге.
  “ Болотная дорога! Кейн уставился на мальчика.
  Соломон Кейн был высоким, изможденным мужчиной, его смугло-бледное лицо и глубокие задумчивые глаза казались еще более мрачными из-за тусклой пуританской одежды, на которую он походил.
  “Да, сэр, так гораздо безопаснее”, - ответил юноша на его удивленный возглас.
  - Тогда на дороге вересковых пустошей, должно быть, обитает сам сатана, поскольку ваши горожане предостерегали меня от пересечения другой дороги.
  “ Из-за трясин, сэр, которые вы могли не разглядеть в темноте. Вам лучше вернуться в деревню и продолжить свой путь утром, сэр.
  - Едешь по болотной дороге?
  - Да, сэр.
  Кейн пожал плечами и покачал головой.
  “ Луна восходит почти сразу после того, как сгущаются сумерки. При ее свете я могу добраться до Торкертауна через вересковую пустошь за несколько часов.
  “ Сэр, лучше бы вам этого не делать. Никто никогда не ходит этим путем. На пустоши вообще нет домов, в то время как на болоте есть дом старого Эзры, который живет там совсем один с тех пор, как его двоюродный брат-маньяк Гидеон заблудился и умер в болоте, и его так и не нашли - и старый Эзра, хоть и скряга, не откажет вам в ночлеге, если вы решите остаться до утра. Поскольку ты должен идти, тебе лучше пойти по болотной дороге.
  Кейн пронзительно посмотрел на мальчика. Парень поежился и переступил с ноги на ногу.
  “Раз эта болотистая дорога так сурова для путников, - сказал пуританин, - почему жители деревни не рассказали мне всю историю, а не туманные пересказы?”
  “ Мужчины предпочитают не говорить об этом, сэр. Мы надеялись, что ты поедешь по болотной дороге, как тебе посоветовали мужчины, но когда мы понаблюдали и увидели, что ты не свернул на развилке, они послали меня бежать за тобой и умолять передумать.
  — Именем дьявола! - резко воскликнул Кейн, непривычное ругательство выдало его раздражение. - болотная дорога и вересковая пустошь - что это мне угрожает и почему я должен уходить на многие мили в сторону и рисковать попасть в трясины?
  “ Сэр, ” сказал мальчик, понизив голос и придвигаясь ближе, - мы простые деревенские жители, которые предпочитают не говорить о таких вещах, чтобы нас не постигла беда, но болотная дорога - путь проклятый, и по ней никто в округе не ходил уже год или больше. Бродить по этим вересковым пустошам ночью - смерть, как обнаружили несколько десятков несчастных. Какой-то мерзкий ужас бродит по дороге и делает людей своими жертвами ”.
  “ Итак? И на что похожа эта штука?
  “Никто не знает. Никто никогда не видел его и не выжил, но те, кто жил в последнее время, слышали ужасный хохот далеко на болотах, а люди слышали ужасные крики его жертв. Сэр, ради Бога, возвращайтесь в деревню, там переночуйте, а завтра отправляйтесь по болотной тропе в Торкертаун.
  В глубине мрачных глаз Кейна начал мерцать искрящийся огонек, подобный факелу ведьмы, мерцающему под толщей холодного серого льда. Его кровь забурлила быстрее. Приключение! Соблазн рисковать жизнью и сражаться! Острые ощущения от захватывающей дух драмы "прикоснись и действуй"! Не то чтобы Кейн осознавал свои ощущения как таковые. Он искренне считал, что выразил свои настоящие чувства, когда сказал:
  “Это дела какой-то злой силы. Владыки тьмы наложили проклятие на страну. Для борьбы с сатаной и его могуществом нужен сильный человек. Поэтому ухожу я, который много раз бросал ему вызов”.
  “ Сэр, ” начал мальчик, но тут же закрыл рот, поняв бесполезность спора. Он только добавил: “Тела жертв покрыты синяками и рваными тканями, сэр”.
  Он стоял на перекрестке и с сожалением вздыхал, наблюдая за высокой, поджарой фигурой, поднимающейся по дороге, ведущей к вересковым пустошам.
  Солнце уже садилось, когда Кейн перевалил через гребень невысокого холма, переходящего в нагорную топь. Огромное и кроваво-красное оно опускалось за угрюмый горизонт вересковых пустошей, казалось, огнем коснувшись высокой травы; так что на мгновение наблюдателю показалось, что он смотрит на море крови. Затем с востока надвинулись темные тени, пламя на западе померкло, и Соломон Кейн смело двинулся в наступающую темноту.
  Дорога была размыта из-за того, что ею не пользовались, но виднелась четко. Кейн шел быстро, но осторожно, с мечом и пистолетами наготове. Звезды погасли, и ночные ветры зашептались в траве, словно плачущие призраки. Начала всходить луна, худая и изможденная, похожая на череп среди звезд.
  Затем внезапно Кейн резко остановился. Откуда-то спереди до него донеслось странное и жуткое эхо — или что-то похожее на эхо. Снова, на этот раз громче. Кейн снова двинулся вперед. Неужели чувства обманывали его? Нет!
  Где-то далеко раздался шепот ужасающего смеха. И снова, на этот раз ближе. Ни одно человеческое существо никогда так не смеялось — в нем не было веселья, только ненависть, ужас и разрушающий душу ужас. Кейн остановился. Он не испугался, но на секунду почти растерялся. Затем, прорываясь сквозь этот устрашающий смех, раздался звук крика, который, несомненно, был человеческим. Кейн двинулся вперед, ускоряя шаг. Он проклинал призрачный свет и мерцающие тени, которые скрывали пустошь в лучах восходящей луны и делали невозможным точное зрение. Смех продолжался, становясь все громче, как и крики. Затем послышался слабый топот неистовых человеческих ног. Кейн перешел на бег.
  Там, на болотах, на какого-то человека охотились насмерть, и каким образом, одному Богу известно. Звук летящих ног резко оборвался, и невыносимый крик усилился, смешиваясь с другими звуками, безымянными и отвратительными. Очевидно, человека настигли, и Кейн, по телу которого поползли мурашки, представил себе какого—то ужасного исчадия тьмы, присевшего на спину своей жертвы - присевшего и рвущего.
  Затем шум ужасной и короткой борьбы отчетливо донесся сквозь бездонную тишину болота, и шаги послышались снова, но спотыкающиеся и неровные. Крики продолжались, но с хриплым бульканьем. Холодный пот выступил на лбу и теле Кейна. Это нагромождало ужас на ужас невыносимым образом.
  Боже, хоть на мгновение прояснись! Ужасная драма разыгрывалась совсем рядом с ним, если судить по легкости, с которой до него доносились звуки. Но этот адский полумрак окутывал все зыбучими тенями, так что вересковые пустоши казались дымкой размытых иллюзий, а чахлые деревья и кустарники казались великанами.
  - Крикнул Кейн, стремясь увеличить скорость своего продвижения. Вопли неизвестного переросли в отвратительный пронзительный визг; снова послышались звуки борьбы, а затем из тени высокой травы, пошатываясь, вышло нечто — существо, которое когда-то было человеком, - покрытое кровью, ужасное существо, которое упало к ногам Кейна, корчилось и пресмыкалось, подняло свое ужасное лицо к восходящей луне, что-то невнятно бормотало и вопило, снова упало и умерло в собственной крови.
  Теперь взошла луна, и было светлее. Кейн склонился над телом, которое лежало в неописуемых увечьях, и содрогнулся, что было редкостью для него, видевшего деяния испанской инквизиции и охотников за ведьмами.
  Какой-то путник, предположил он. Затем, словно ледяная рука на позвоночнике, он осознал, что был не один. Он поднял голову, его холодные глаза пронзали тени, из которых, пошатываясь, вышел мертвец. Он ничего не увидел, но знал — он чувствовал, — что другие глаза ответили на его взгляд, ужасные глаза не с этой земли. Он выпрямился и выхватил пистолет, выжидая. Лунный свет разлился по болоту, как озеро бледной крови, и деревья и трава приобрели свои надлежащие размеры.
  Тени растаяли, и Кейн увидел! Сначала он подумал, что это всего лишь тень тумана, клочок болотного тумана, колышущийся в высокой траве перед ним. Он вгляделся. Еще одна иллюзия, подумал он. Затем это нечто начало приобретать очертания, расплывчатые и расплывчатое. Два отвратительных глаза пылали на него — глаза, в которых был весь абсолютный ужас, который был наследием человека со времен страшных рассветных эпох, — глаза устрашающие и безумные, с безумием, превосходящим земное безумие. Форма этого существа была туманной и расплывчатой, потрясающая пародия на человеческий облик, похожая, но в то же время ужасно непохожая. Сквозь него отчетливо проступали трава и кусты за окном.
  Кейн почувствовал, как кровь застучала у него в висках, но он был холоден как лед. Как такое неустойчивое существо, как то, что колебалось перед ним, могло причинить физический вред человеку, было выше его понимания, но красный ужас у его ног безмолвно свидетельствовал о том, что дьявол может действовать с ужасным материальным эффектом.
  В одном Кейн был уверен: за ним не будут охотиться по унылым вересковым пустошам, не будут кричать и убегать, чтобы их тащили вниз снова и снова. Если ему суждено умереть, он умрет на месте, с ранами впереди.
  Теперь расплывчатый и ужасный рот широко разинулся, и демонический смех снова раздался, сотрясая душу своей близостью. И в разгар этой смертельной угрозы Кейн намеренно навел свой длинный пистолет и выстрелил. Маниакальный вопль ярости и насмешки прозвучал в ответ на выстрел, и тварь бросилась на него, как летящая пелена дыма, протягивая длинные призрачные руки, чтобы стащить его вниз.
  Кейн, двигаясь со скоростью изголодавшегося волка, выстрелил из второго пистолета с таким же небольшим эффектом, выхватил свою длинную рапиру из ножен и вонзил ее в центр туманного противника. Клинок пропел, проходя насквозь, не встречая серьезного сопротивления, и Кейн почувствовал, как ледяные пальцы вцепились в его конечности, звериные когти разрывают одежду и кожу под ней.
  Он отбросил бесполезный меч и попытался схватиться со своим врагом. Это было похоже на борьбу с плывущим туманом, с летящей тенью, вооруженной когтями, похожими на кинжалы. Его яростные удары встречали пустой воздух, его худощавые могучие руки, в чьих объятиях умирали сильные люди, сметали ничто и сжимали пустоту. Ничто не было осязаемым или реальным, кроме сдирающих кожу обезьяньих пальцев с кривыми когтями и безумных глаз, которые прожигали дрожащие глубины его души.
  Кейн понял, что действительно оказался в отчаянном положении. Его одежда уже висела лохмотьями, а из множества глубоких ран сочилась кровь. Но он ни разу не дрогнул, и мысль о бегстве никогда не приходила ему в голову. Он никогда не убегал ни от одного врага, и если бы такая мысль пришла ему в голову, он бы покраснел от стыда.
  Теперь он не видел иного выхода, кроме того, что его тело должно лежать там, рядом с останками другой жертвы, но эта мысль его не пугала. Его единственным желанием было как можно лучше рассказать о себе до того, как наступит конец, и, если удастся, нанести какой-нибудь урон своему неземному врагу.
  Там, над растерзанным телом мертвеца, человек сражался с демоном при бледном свете восходящей луны, имея перед демоном все преимущества, кроме одного. И этого одного было достаточно, чтобы преодолеть все остальные. Ибо, если абстрактная ненависть может привнести в материальную субстанцию нечто призрачное, не может ли мужество, столь же абстрактное, сформировать конкретное оружие для борьбы с этим призраком?
  Кейн отбивался руками, ногами и еще раз ладонями, и наконец он осознал, что призрак начал отступать перед ним, что устрашающий смех сменился криками сбитой с толку ярости. Ибо единственное оружие человека - это мужество, которое не отступает перед вратами самого Ада, и против такого не устоят даже легионы Ада.
  Об этом Кейн ничего не знал; он знал только, что когти, которые терзали его, казалось, становились слабее и подрагивали, что дикий огонек в ужасных глазах становился все ярче. Шатаясь и задыхаясь, он бросился вперед, наконец схватил тварь и швырнул ее, и когда они покатились по болоту, а тварь извивалась и обвивала его конечности, как дымная змея, по его телу поползли мурашки, а волосы встали дыбом, потому что он начал понимать ее бормотание.
  Он не слышал и не понимал так, как человек слышит и постигает речь человека, но страшные тайны, которые она раскрывала в шепоте, воплях и кричащем молчании, погрузили ледяные и огненные пальцы в его душу, и он знал.
  2
  
  Хижина старого Эзры скряги стояла у дороги посреди болота, наполовину скрытая мрачными деревьями, росшими вокруг. Стены прогнили, крыша осыпалась, и огромные, бледно-зеленые чудовища-грибы цеплялись за нее и корчились вокруг дверей и окон, словно пытаясь заглянуть внутрь. Деревья склонились над ним, и их серые ветви переплелись так, что он скорчился в полумраке, как чудовищный карлик, через плечо которого ухмыляются огры.
  Дорога, спускавшаяся в болото, среди гниющих пней, кочек и грязных, кишащих змеями луж и топей, ползла мимо хижины. В эти дни многие проходили по этой дороге, но мало кто видел старого Эзру, если не считать мелькнувшего желтого лица, выглядывающего из-за заросших грибком окон, которое само походило на уродливый гриб.
  Старый Эзра скряга во многом походил на обитателей болота, потому что был корявым, сгорбленным и угрюмым; его пальцы напоминали цепляющиеся за растения-паразиты, а локоны свисали, как тусклый мох, над глазами, привыкшими к мраку болот. Его глаза были как у мертвеца, но в то же время намекали на глубину, бездонную и отвратительную, как мертвые озера на болотах.
  Теперь эти глаза смотрели на человека, стоявшего перед его хижиной. Этот человек был высоким, худощавым и смуглым, его лицо было изможденным и в следах когтей, а руки и ноги у него были забинтованы. Несколько позади этого человека стояло несколько жителей деревни.
  - Ты Эзра с болотной дороги?
  - Да, и чего ты хочешь от меня?
  - Где твой кузен Гидеон, юноша-маньяк, который жил с тобой?
  - Гидеон?
  “Да”.
  “ Он ушел в болото и больше не возвращался. Без сомнения, он заблудился и на него напали волки, или он погиб в трясине, или его укусила гадюка.
  - Как давно это было?
  - Больше года.
  “ Да. Послушай, Эзра скряга. Вскоре после исчезновения вашего кузена на одного соотечественника, возвращавшегося домой через вересковые пустоши, напал какой-то неизвестный дьявол и разорвал его на куски, и после этого переход через эти вересковые пустоши стал смертельным. Сначала люди из сельской местности, затем незнакомцы, которые бродили по болотам, попали в лапы этой твари. Со времени первой твари погибло много людей.
  Прошлой ночью я пересекал вересковые пустоши и услышал бегство и преследование другой жертвы, незнакомца, который не знал о зле вересковых пустошей. Эзра скряга, это было страшное дело, потому что негодяй дважды вырывался от дьявола, ужасно раненный, и каждый раз демон ловил и снова тащил его вниз. И, наконец, он упал замертво у самых моих ног, забитый до смерти так, что заморозил бы статую святого”.
  Жители деревни беспокойно зашевелились и испуганно перешептывались друг с другом, а старый Эзра украдкой перевел взгляд. И все же мрачное выражение Соломона Кейна не изменилось, и его взгляд, подобный взгляду кондора, казалось, пронзал скрягу насквозь.
  “ Да, да! ” торопливо пробормотал старый Эзра. “ Плохая вещь, плохая вещь! И все же, почему ты рассказываешь об этом мне?
  “ Да, печальная вещь. Слушай дальше, Эзра. Демон вышел из тени, и я сразился с ним над телом его жертвы. Да, я не знаю, как я преодолел это, ибо битва была тяжелой и долгой, но силы добра и света были на моей стороне, которые могущественнее сил Ада.
  “В конце концов я оказался сильнее, и оно вырвалось у меня и убежало, а я последовал за ним, но безрезультатно. И все же, прежде чем улететь, оно прошептало мне чудовищную правду.
  Старый Эзра вздрогнул, дико вытаращил глаза и, казалось, ушел в себя.
  - Нет, зачем ты мне это говоришь? - пробормотал он.
  “ Я вернулся в деревню и рассказал свою историю, ” сказал Кейн, - потому что знал, что теперь у меня есть сила навсегда избавить вересковые пустоши от их проклятия. Эзра, пойдем с нами!”
  - Где? - выдохнул скряга.
  “К гниющему дубу на вересковых пустошах”.
  Эзра пошатнулся, как от удара; он бессвязно вскрикнул и повернулся, чтобы убежать.
  В тот же миг, по резкому приказу Кейна, двое мускулистых жителей деревни бросились вперед и схватили скрягу. Они вырвали кинжал из его иссохшей руки и скрутили ему руки, содрогнувшись, когда их пальцы коснулись его липкой плоти.
  Кейн жестом пригласил их следовать за собой и, повернувшись, зашагал вверх по тропе, сопровождаемый жителями деревни, которые обнаружили, что их силы были на пределе, когда они тащили своего пленника за собой. Они прошли через болото и выбрались наружу по малоиспользуемой тропинке, которая вела через низкие холмы к вересковым пустошам.
  Солнце опускалось за горизонт, и старый Эзра уставился на него выпученными глазами — уставился так, словно не мог насмотреться вдоволь. Далеко на вересковых пустошах возвышался огромный дуб, похожий на виселицу, от которой теперь осталась лишь ветхая оболочка. Там Соломон Кейн остановился.
  Старый Эзра извивался в руках своего похитителя и издавал нечленораздельные звуки.
  “Больше года назад, - сказал Соломон Кейн, - вы, опасаясь, что ваш безумный кузен Гидеон расскажет людям о вашей жестокости по отношению к нему, увели его с болота той самой тропой, по которой мы пришли, и убили здесь ночью”.
  Эзра съежился и зарычал.
  “Вы не сможете доказать эту ложь!”
  Кейн перекинулся несколькими словами с расторопным деревенским жителем. Юноша вскарабкался по гниющему стволу дерева и из расщелины высоко наверху вытащил что-то, что с грохотом упало к ногам скряги. Эзра обмяк с ужасным воплем.
  Предметом оказался скелет мужчины с рассеченным черепом.
  “ Ты— как ты узнал об этом? Ты сатана! - пробормотал старый Эзра.
  Кейн скрестил руки на груди.
  “ Существо, с которым я сражался прошлой ночью, сказало мне это, когда мы сражались, и я последовал за ним к этому дереву. Ибо дьявол - это призрак Гидеона.”
  Эзра снова закричал и яростно отбивался.
  “ Ты знал, - мрачно сказал Кейн, - ты знал, что за существо совершило эти поступки. Вы боялись призрака маньяка, и именно поэтому вы решили оставить его тело на болоте, а не прятать его в трясине. Потому что вы знали, что призрак будет преследовать место его смерти. При жизни он был безумцем, а после смерти не знал, где найти своего убийцу; иначе он пришел бы к тебе в твою хижину. Он никого не ненавидит, кроме тебя, но его затуманенный дух не может отличить одного человека от другого, и он убивает всех, чтобы не дать своему убийце сбежать. Но он узнает тебя и покоится с миром вечно после этого. Ненависть сделала из его духа нечто твердое, способное разрывать и убивать, и хотя при жизни он ужасно боялся тебя, в смерти он тебя не боится”.
  Кейн остановился. Он взглянул на солнце.
  “ Все это я узнал от призрака Гидеона, из его воплей, шепота и пронзительного молчания. Ничто, кроме твоей смерти, не избавит от этого призрака”.
  Эзра слушал, затаив дыхание, и Кейн произнес слова своей судьбы.
  — Это тяжело, - мрачно сказал Кейн, - хладнокровно приговаривать человека к смерти таким способом, какой я имею в виду, но ты должен умереть, чтобы другие могли жить, и Бог знает, что ты заслуживаешь смерти.
  “Ты умрешь не от петли, пули или меча, но от когтей того, кого ты убил, ибо ничто другое не насытит его”.
  При этих словах мозг Эзры раскололся, колени подкосились, и он упал, пресмыкаясь и крича о смерти, умоляя их сжечь его на костре, содрать кожу заживо. Лицо Кейна было застывшим, как смерть, и жители деревни, страх пробудил в них жестокость, привязали визжащего негодяя к дубу, и один из них велел ему примириться с Богом. Но Эзра ничего не ответил, крича высоким пронзительным голосом с невыносимой монотонностью. Тогда крестьянин ударил бы скрягу по лицу, но Кейн остановил его.
  “Пусть он заключит мир с сатаной, с которым ему больше хотелось бы встретиться”, - мрачно сказал пуританин. “Солнце вот-вот сядет. Ослабьте его путы, чтобы он мог свободно работать до наступления темноты, поскольку лучше встретить смерть свободным и незакрепленным, чем связанным, как жертва”.
  Когда они повернулись, чтобы уйти, старый Эзра пробормотал что-то нечеловеческое, а затем замолчал, уставившись на солнце с ужасающим напряжением.
  Они пошли прочь через болото, и Кейн бросил последний взгляд на гротескную фигуру, привязанную к дереву, которая в неверном свете казалась огромным грибом, приросшим к стволу. И вдруг скряга жутко закричал:
  “ Смерть! Смерть! Среди звезд есть черепа!
  “Жизнь была добра к нему, хотя он был корявым, грубым и злым”, - вздохнул Кейн. “Возможно, у Бога есть место для таких душ, где огонь и жертвоприношение могут очистить их от шлака, как огонь очищает лес от грибов. И все же у меня тяжело на сердце”.
  “Нет, сэр, - сказал один из жителей деревни, - вы исполнили всего лишь волю Божью, и из того, что произошло этой ночью, выйдет только добро”.
  — Нет, - тяжело ответил Кейн, - я не знаю... я не знаю.
  Солнце зашло, и ночь опустилась с поразительной быстротой, как будто огромные тени хлынули из неведомых пустот, чтобы окутать мир спешащей темнотой. Сквозь густую ночь донеслось странное эхо, и мужчины остановились и посмотрели назад, туда, откуда пришли.
  Ничего не было видно. Вересковые пустоши казались океаном теней, и высокая трава вокруг них гнулась длинными волнами под слабым ветерком, нарушая мертвую тишину затаенным шепотом.
  Затем вдали над болотом поднялся красный диск луны, и на мгновение на его фоне черным силуэтом вырисовался мрачный силуэт. По лику Луны промелькнула какая—то фигура — изогнутое, гротескное существо, чьи ноги, казалось, едва касались земли; а совсем близко за ним появилось нечто, похожее на летящую тень - безымянный, бесформенный ужас.
  Мгновение мчащаяся пара смело выделялась на фоне луны; затем они слились в одну безымянную бесформенную массу и исчезли в тени.
  Далеко по ту сторону болота раздался одинокий вопль ужасного смеха.
  
  КРИТ
  
  Странные истории, февраль 1929 г.
  
  Зеленые волны омывают нас
  Кто дремлет в бухте
  Как омыто течением веков
  Это уничтожило нашу расу.
  Наши города — пыльные руины;
  Наши галеры — глубоководный ил;
  Сами наши призраки, забытые,
  Преклонитесь перед течением Времени.
  Перед ним лежит голая наша земля
  Как мы к чужим копьям,
  Но, ах, с какой любовью мы это перенесли
  Переживает долгие годы.
  Ах, украшенные драгоценными камнями шпили в четном ...
  Мягкий золотой вздох лютни —
  Львиные ворота Кносса
  Когда в небе забрезжил рассвет.
  
  ЛУННАЯ НАСМЕШКА
  
  Странные истории, апрель 1929 г.
  
  Однажды летней ночью я гулял по лесу Тары,
  И увидел среди неподвижного, усеянного звездами неба,
  Восходит тонкая луна в серебристом тумане,
  И зависаю на холме, словно в испуге.
  Пылая, я схватил ее за вуаль и крепко прижал к себе:
  На мгновение весь ее блеск отразился в моих глазах;
  Затем она исчезла, быстрая, как белая птица,
  И я спустился с холма в опаловом свете.
  И вскоре, спускаясь вниз, я осознал, что
  Что все было странно и ново со всех сторон;
  Странные люди ходили вокруг меня взад и вперед,
  И когда я с трепетом произнес свое собственное имя
  Они отвернулись, но один мужчина сказал: “Он умер
  В Тара-Вуд, сто лет назад.
  
  СКРЕЖЕТ КОСТЕЙ
  
  Странные истории, июнь 1929 г.
  
  “ Хозяин, эй! Крик разорвал гнетущую тишину и разнесся по черному лесу зловещим эхом.
  - У этого места отталкивающий вид, месимет.
  Двое мужчин стояли перед лесной таверной. Здание было низким, длинным и беспорядочным, построенным из тяжелых бревен. Его маленькие окна были забраны тяжелыми решетками, а дверь закрыта. Над дверью смутно проступал зловещий знак — расколотый череп.
  Эта дверь медленно отворилась, и оттуда выглянуло бородатое лицо. Владелец
  фейс отступил назад и жестом пригласил своих гостей входить - как показалось, с неохотой. На столе мерцала свеча, в камине тлел огонек.
  -Ваши имена?
  - Соломон Кейн, - коротко представился мужчина повыше.
  “ Гастон л'Армон, ” коротко произнес тот. - Но тебе-то какое до этого дело?
  “ В шварцвальде мало чужаков, ” проворчал хозяин, “ много бандитов. Садись вон за тот стол, я принесу еды.
  Двое мужчин сели с осанкой людей, совершивших далекое путешествие. Одним из них был высокий худощавый мужчина, одетый в шляпу без перьев и мрачную черную одежду, оттенявшую темную бледность его неприступного лица. Другой был совершенно другого типа, украшенный кружевами и перьями, хотя его наряд несколько запачкался от путешествия. Он был красив по-своему, и его беспокойный взгляд метался из стороны в сторону, не останавливаясь ни на мгновение.
  Хозяин поставил вино и еду на грубо сколоченный стол, а затем отступил в тень, похожий на мрачное изваяние. Черты его лица, то расплывающиеся, то зловеще вырисовывающиеся в прыгающем и мерцающем свете костра, были скрыты бородой, которая по густоте казалась почти звериной. Огромный нос, изогнутый над бородой, и два маленьких красных глаза немигающе смотрели на его гостей.
  “Кто вы?” - внезапно спросил молодой человек.
  - Я хозяин таверны “Расколотый череп”, - угрюмо ответил тот. Его тон, казалось, побуждал спрашивающего задавать дальнейшие вопросы.
  “ У вас много гостей? продолжал Л'Армон.
  “Немногие приходят дважды”, - проворчал хозяин.
  Кейн вздрогнул и посмотрел прямо в эти маленькие красные глазки, как будто искал какой-то скрытый смысл в словах ведущего. Пылающие глаза, казалось, расширились, затем угрюмо опустились под холодным взглядом англичанина.
  “ Я спать, ” резко сказал Кейн, заканчивая трапезу. - Я должен отправиться в путь засветло.
  “ И я, ” добавил француз. - Хозяин, проводи нас в наши покои.
  Черные тени колыхались на стенах, когда они вдвоем следовали за своим молчаливым хозяином по длинному темному коридору. Коренастое, широкое тело их проводника, казалось, росло и расширялось в свете маленькой свечи, которую он нес, отбрасывая за ним длинную мрачную тень.
  У определенной двери он остановился, показывая, что они будут спать там. Они вошли; хозяин зажег свечу от той, что нес в руке, затем, пошатываясь, вернулся тем же путем, каким пришел.
  В комнате двое мужчин посмотрели друг на друга. Единственной мебелью в комнате были пара коек, один-два стула и тяжелый стол.
  “ Давайте посмотрим, есть ли какой-нибудь способ запереть дверь, - сказал Кейн. - Мне не нравится, как выглядит мой хозяин.
  - На двери и косяке есть стойки для бара, - сказал Гастон, - но барной стойки нет.
  - Мы могли бы разобрать стол и использовать его части как барную стойку, - задумчиво произнес Кейн.
  -Боже мой, - сказал л'Армон, - вы робки, мсье.
  Кейн нахмурился. - Мне не нравится, когда меня убивают во сне, - хрипло ответил он.
  “ Боже мой! ” рассмеялся француз. “Мы встретились случайно — пока я не догнал тебя на лесной дороге за час до захода солнца, мы никогда не видели друг друга”.
  “ Я где-то видел вас раньше, ” ответил Кейн, - хотя сейчас не могу вспомнить, где. Что касается другого, я предполагаю, что каждый человек честный парень, пока он не покажет мне, что он мошенник; более того, я чутко сплю и засыпаю с пистолетом под рукой ”.
  Француз снова рассмеялся.
  - Мне было интересно, как мсье мог заставить себя спать в комнате с незнакомцем! Ha! Ha! Хорошо, мсье англичанин, давайте выйдем и возьмем бар в одной из соседних комнат.
  Взяв с собой свечу, они вышли в коридор. Воцарилась абсолютная тишина, и маленькая свеча зловеще мерцала красным в густой темноте.
  “ У моего хозяина нет ни гостей, ни слуг, ” пробормотал Соломон Кейн. “ Странная таверна! Как теперь называется? Эти немецкие слова даются мне нелегко — Расколотый череп? Кровавое название, я уверен.
  Они проверили соседние номера, но ни один бар не дал результатов их поискам. Наконец они добрались до последнего номера в конце коридора. Они вошли. Она была обставлена так же, как и все остальные, за исключением того, что дверь была снабжена небольшим зарешеченным отверстием и запиралась снаружи тяжелым засовом, который одним концом был прикреплен к дверному косяку. Они подняли засов и заглянули внутрь.
  “ Здесь должно быть наружное окно, но его нет, - пробормотал Кейн. - Смотрите!
  Пол был в темных пятнах. Стены и единственная койка были местами взломаны, от них были оторваны большие щепки.
  “ Здесь умирали люди, ” мрачно сказал Кейн. - Разве вон там в стене нет решетки?
  “ Да, но она сделана на скорую руку, - сказал француз, дергая за нее. — В...
  Часть стены отошла в сторону, и Гастон коротко вскрикнул. Открылась маленькая потайная комната, и двое мужчин склонились над ужасным предметом, лежавшим на ее полу.
  “ Скелет человека! ” воскликнул Гастон. “ И посмотрите, как его костлявая нога прикована к полу! Он был заключен здесь в тюрьму и умер.
  “ Нет, ” сказал Кейн, “ череп расколот — мне кажется, у хозяина была мрачная причина назвать свою адскую таверну. Этот человек, как и мы, без сомнения, был странником, попавшим в руки дьявола.
  “ Вероятно, - сказал Гастон без всякого интереса; он был занят тем, что лениво вытачивал большое железное кольцо из костей ноги скелета. Потерпев неудачу в этом, он выхватил свой меч и, продемонстрировав недюжинную силу, перерезал цепь, соединявшую кольцо на ноге с кольцом, вделанным глубоко в бревенчатый пол.
  “Зачем ему приковывать скелет к полу?” - задумчиво произнес француз. “Монблу! Это пустая трата хорошей цепи. Теперь, мсье, - иронически обратился он к белой куче костей, - я освободил вас, и вы можете идти, куда хотите!”
  “ Свершилось! Голос Кейна был глубоким. - Из насмешек над мертвыми ничего хорошего не выйдет.
  “Мертвые должны защищаться сами”, - засмеялся л'Армон. “Так или иначе, я убью человека, который убьет меня, даже если мой труп поднимется на сорок морских саженей, чтобы сделать это”.
  Кейн повернулся к внешней двери, закрыв за собой дверь потайной комнаты. Ему не понравились эти разговоры, отдававшие демонизмом и колдовством, и он поспешил предъявить хозяину обвинение в своей вине.
  Когда он повернулся спиной к французу, то почувствовал прикосновение холодной стали к своей шее и понял, что к основанию его мозга вплотную прижато дуло пистолета.
  - Не двигайтесь, мсье! Голос был низким и шелковистым. - Не двигайся, или я разбросаю твои немногочисленные мозги по комнате.
  Пуританин, внутренне взбешенный, стоял с поднятыми руками, пока л'Армон вытаскивал пистолеты и шпагу из ножен.
  - Теперь можешь поворачиваться, - сказал Гастон, отступая назад.
  Кейн бросил мрачный взгляд на щеголеватого парня, который теперь стоял с непокрытой головой, держа шляпу в одной руке, а другой нацеливая свой длинный пистолет.
  “ Мясник Гастон! - мрачно сказал англичанин. “ Дурак я был, что доверился французу! Ты далеко заходишь, убийца! Теперь я вспомнил тебя без этой проклятой огромной шляпы — я видел тебя в Кале несколько лет назад.
  “ Да— и теперь ты меня больше никогда не увидишь. Что это было?
  “ Крысы исследуют вон тот скелет, ” сказал Кейн, наблюдая за бандитом, как ястреб, ожидая малейшего движения черного дула пистолета. “Звук был похож на хруст костей”.
  “ Вроде бы достаточно, ” ответил тот. - Итак, мсье Кейн, я знаю, что вы носите при себе значительные деньги. Я думал дождаться, пока ты уснешь, а потом убить тебя, но возможность представилась сама собой, и я воспользовался ею. Ты легко обманываешь.
  - Вот уж не думал, что буду бояться человека, с которым преломлял хлеб, - сказал Кейн, и в его голосе зазвучали нотки медленной ярости.
  Бандит цинично рассмеялся. Его глаза сузились, когда он начал медленно пятиться к входной двери. Мускулы Кейна непроизвольно напряглись; он собрался с силами, как гигантский волк, готовый броситься в смертельный прыжок, но рука Гастона была тверда, как скала, и пистолет даже не дрогнул.
  “У нас не будет смертельных исходов после выстрела”, - сказал Гастон. - Стойте спокойно, мсье; я видел людей, убитых умирающими, и я хочу, чтобы между нами было достаточное расстояние, чтобы исключить такую возможность. Моя вера — я буду стрелять, ты будешь рычать и атаковать, но ты умрешь прежде, чем доберешься до меня голыми руками. И у моего хозяина будет еще один скелет в его секретной нише. То есть, если я не убью его сам. Этот дурак не знает ни меня, ни я его, более того...
  Француз уже стоял в дверях, прицеливаясь вдоль ствола. Свеча, воткнутая в нишу на стене, отбрасывала странный мерцающий свет, который не проникал дальше дверного проема. И с внезапностью смерти из темноты за спиной Гастона поднялась широкая расплывчатая фигура, и сверкающий клинок опустился вниз. Француз рухнул на колени, как зарезанный бык, его мозги вывалились из расколотого черепа. Над ним возвышалась фигура хозяина, являвшая собой дикое и ужасное зрелище, все еще держащего в руках вешалку, которой он убил бандита.
  “ Хо! хо! - взревел он. - Назад!
  Кейн прыгнул вперед, когда Гастон упал, но хозяин ткнул ему прямо в лицо длинным пистолетом, который держал в левой руке.
  - Назад! - повторил он тигриным рыком, и Кейн отступил от грозного оружия и безумия в красных глазах.
  Англичанин стоял молча, по его телу пробежали мурашки, когда он почувствовал более глубокую и отвратительную угрозу, чем исходившую от француза. Было что-то нечеловеческое в этом человеке, который теперь раскачивался взад-вперед, как какой-то огромный лесной зверь, в то время как его невеселый смех гремел снова.
  “ Мясник Гастон! ” заорал он, пиная труп у своих ног. “ Хо! хо! Мой славный разбойник больше не будет охотиться! Я слышал об этом глупце, который бродил по Шварцвальду — он искал золота и нашел смерть! Теперь твое золото будет моим; и больше, чем золото — месть!”
  - Я тебе не враг, - спокойно произнес Кейн.
  “Все мужчины - мои враги! Посмотри — отметины на моих запястьях! Посмотри — отметины на моих лодыжках! И глубоко в моей спине - поцелуй кнута! И глубоко в моем мозгу - раны от лет, проведенных в холодных, безмолвных камерах, где я лежал в наказание за преступление, которого я никогда не совершал!” Голос сорвался в отвратительном, гротескном рыдании.
  Кейн ничего не ответил. Этот человек был не первым, кого он видел, чей мозг разрушился среди ужасов ужасных континентальных тюрем.
  “Но я сбежал!” - раздался торжествующий крик. “И вот я объявляю войну всем людям ... Что это было?”
  Заметил ли Кейн вспышку страха в этих отвратительных глазах?
  “Мой колдун гремит костями!” - прошептал хозяин и дико расхохотался. “ Умирая, он поклялся, что сам своими костями сплетет для меня сеть смерти. Я приковал его труп к полу, и теперь, глубокой ночью, я слышу, как лязгает его голый скелет, когда он пытается освободиться, и я смеюсь, я смеюсь! Хо! хо! Как он жаждет подняться и красться, подобно старому королю Смерти, по этим темным коридорам, пока я сплю, чтобы убить меня в моей постели!”
  Внезапно безумные глаза ужасно вспыхнули: “Ты был в той потайной комнате, ты и этот мертвый дурак! Он с тобой разговаривал?”
  Кейн невольно вздрогнул. Было ли это безумием или он действительно услышал слабый хруст костей, как будто скелет слегка пошевелился? Кейн пожал плечами: крысы будут теребить даже пыльные кости.
  Хозяин снова рассмеялся. Он бочком обошел Кейна, все время прикрывая англичанина, и свободной рукой открыл дверь. Внутри царила полная темнота, так что Кейн не мог разглядеть даже мерцания костей на полу.
  “Все люди - мои враги!” - бормотал хозяин бессвязным голосом сумасшедшего. “Почему я должен щадить кого бы то ни было? Кто поднял руку на мою помощь, когда я годами пролежал в мерзких застенках Карлсруэ — и за дело, которое так и не было доказано? Значит, что-то случилось с моим мозгом. Я стал подобен волку — брату обитателей Черного Леса, в который я бежал, когда спасался.
  “ Они пировали, братья мои, за счет всех, кто лежал в моей таверне, — за счет всех, кроме этого, который сейчас бьется костьми, этого волшебника из России. Чтобы он не вернулся, крадущийся сквозь черные тени, когда ночь опустится на мир, и не убил меня — ибо кто может убивать мертвых? — Я разобрал его кости и заковал в кандалы. Его колдовство было недостаточно могущественным, чтобы спасти его от меня, но все люди знают, что мертвый волшебник - большее зло, чем живой. Не двигайся, англичанин! Твои кости я оставлю в этой потайной комнате рядом с этой, чтобы...
  Теперь маньяк стоял в дверях потайной комнаты, все еще угрожая Кейну своим оружием. Внезапно он, казалось, опрокинулся навзничь и исчез в темноте; и в то же мгновение случайный порыв ветра пронесся по внешнему коридору и захлопнул за ним дверь. Свеча на стене мигнула и погасла. Шарившие по полу руки Кейна нащупали пистолет, и он выпрямился, повернувшись лицом к двери, за которой исчез маньяк. Он стоял в кромешной тьме, его кровь леденела, в то время как из потайной комнаты доносился отвратительный приглушенный крик, смешанный с сухим, ужасающим хрустом обглоданных костей. Затем воцарилась тишина.
  Кейн нашел кремень и сталь и зажег свечу. Затем, держа его в одной руке, а пистолет - в другой, он открыл потайную дверь.
  “Великий Боже!” - пробормотал он, чувствуя, как холодный пот выступил на его теле. “Это за пределами всякого разума, но я вижу это собственными глазами! Здесь были соблюдены две клятвы, ибо Мясник Гастон поклялся, что даже после смерти отомстит за свое убийство, и именно его рука освободила это бесплотное чудовище. И он ...
  Обладатель Расколотого Черепа безжизненно лежал на полу тайной комнаты, его звериное лицо исказилось от ужаса; а глубоко в его сломанной шее виднелись обнаженные кости пальцев скелета колдуна.
  
  ЗАПРЕТНАЯ МАГИЯ
  
  Странные истории, июль 1929 г.
  
  Однажды летней ночью ко мне пришла Фигура
  Когда весь мир безмолвствовал среди звезд
  И лунный свет пересекал мою комнату призрачными полосами.
  Оно шептало намеки на странное неосвященное зрелище;
  Я последовал за ним, затем в волнах спектрального света
  Взобрался по мерцающим лестницам моей души,
   Где лунно-бледные пауки, огромные, как драконы, украли ...
  Большие формы, похожие на мотыльков с белоснежными крыльями.
  Затем по всему миру разнесся вздох гагары
  Дрожащие туманные озера под отблесками ложного рассвета.
  Розовым сиял минарет на горизонте.
  Я поднялся в страхе, а затем в крови и поту
  Выбей железные ткани моих грез
  И сплел из них паутину, чтобы поймать луну в ловушку.
  
  ЦАРСТВО ТЕНЕЙ
  
  Странные истории, август 1929 г.
  
  1. Король Едет Верхом
  
  Рев труб становился все громче, как глубокий золотой прилив, как мягкий рокот вечернего прилива о серебряные пляжи Валузии. Толпа кричала, женщины бросали розы с крыш, когда ритмичный перезвон серебряных копыт послышался отчетливее, и первые из могучей толпы показались на широкой белой улице, огибающей Великолепную башню с золотым шпилем.
  Первыми ехали трубачи, стройные юноши, одетые в алое, верхом на лошадях с размахом длинных, тонких золотых труб; затем лучники, высокие мужчины с гор; а за ними тяжеловооруженные пехотинцы, их широкие щиты бряцали в унисон, длинные копья покачивались в точном ритме их шага. За ними следовали самые могучие воины во всем мире, Красные Убийцы, всадники на великолепных лошадях, вооруженные красным от шлема до шпор. Они гордо восседали на своих конях, не глядя ни направо, ни налево, но прекрасно понимая, что из-за всего этого раздаются крики. Они были похожи на бронзовые статуи, и лес копий, возвышавшийся над ними, ни разу не дрогнул.
  За этими гордыми и грозными рядами шли разношерстные ряды наемников, свирепых, дикого вида воинов, жителей Му и Каа-у, холмов востока и островов запада. Они были вооружены копьями и тяжелыми мечами, а компактной группой, шедшей несколько поодаль, были лучники Лемурии. Затем появилась легкая поступь нации, и еще больше трубачей замыкало шествие.
  Храброе зрелище, вызвавшее неистовый трепет в душе Кулла, короля Валузии. Не на Топазовом троне перед царственной Башней Великолепия восседал Кулл, а в седле, верхом на великолепном жеребце, настоящий король-воин. Его могучая рука взметнулась в ответ на приветствия, когда хозяева проходили мимо. Его свирепые глаза скользнули по великолепным трубачам небрежным взглядом, дольше задержавшись на следующих солдатах; они вспыхнули свирепым огнем, когда Красные Убийцы остановились перед ним с лязгом оружия и вздыбленными конями и отдали ему коронный салют. Они слегка сузились, когда наемники прошли мимо. Они никому не отдали честь, наемники. Они шли, расправив плечи, глядя на Кулла смело и прямо, хотя и с определенной оценкой; свирепые глаза, немигающие; дикие глаза, смотрящие из-под косматых грив и густых бровей.
  И Кулл ответил таким же пристальным взглядом. Он многое даровал храбрым людям, и во всем мире не было храбрее его, даже среди диких соплеменников, которые теперь отреклись от него. Но Кулл был слишком диким, чтобы испытывать к ним большую любовь. Было слишком много вражды. Многие были исконными врагами народа Кулла, и хотя имя Кулла было теперь проклятым словом среди гор и долин его народа, и хотя Кулл выбросил их из головы, все же старая ненависть, древние страсти все еще оставались. Ибо Кулл был не валузийцем, а атлантийцем.
  Армии скрылись из виду за сверкающих драгоценными камнями уступов Башни Великолепия, а Кулл развернул своего жеребца и легкой походкой направился ко дворцу, обсуждая смотр с командирами, которые ехали с ним, не употребляя много слов, но говоря многое.
  “Армия подобна мечу, - сказал Кулл, - и нельзя допустить, чтобы он заржавел”. Так они ехали по улице, и Кулл не обращал внимания ни на какие перешептывания, доносившиеся до его слуха из толпы, которая все еще кишела на улицах.
  “ Смотри, это Кулл! Валка! Но какой король! И какой мужчина! Посмотри на его оружие! Его плечи!”
  И еще более зловещий шепот: “Кулл! Ха, проклятый узурпатор с языческих островов” — “Да, позор Валузии, что варвар восседает на троне королей”. . . .
  Кулл почти не обратил внимания. Жестокими руками захватил он пришедший в упадок трон древней Валузии и еще более тяжелой рукой удерживал его, человек против целого народа.
  После зала совета, дворца собраний, где Кулл отвечал на официальные хвалебные фразы лордов и леди с тщательно скрываемым мрачным весельем по поводу такого легкомыслия; затем лорды и леди официально удалились, а Кулл откинулся на спинку горностаевого трона и размышлял о государственных делах, пока слуга не попросил разрешения у великого короля выступить и не объявил об эмиссаре пиктского посольства.
  Кулл вернул свой разум из мрачных лабиринтов валузийского государственного управления, где он блуждал, и посмотрел на пикта без особой симпатии. Мужчина ответил королю пристальным взглядом, не дрогнув. Это был узкогрудый воин среднего роста, смуглый, как и все представители его расы, и крепко сложенный. С сильных, неподвижных черт лица смотрели бесстрашные и непроницаемые глаза.
  “Глава советников, Ка-ну из племени, правая рука короля пиктов, шлет приветствия и говорит: ”На празднике восходящей луны приготовлен трон для Кулла, царя царей, повелителя повелителей, императора Валузии".
  “Хорошо”, - ответил Кулл. - Скажи Ка-ну Древнему, послу западных островов, что король Валузии выпьет с ним вина, когда луна взойдет над холмами Залгары.
  Пикт все еще медлил. — У меня есть слово для короля, а не, — он презрительно взмахнул рукой, - для этих рабов.
  Кулл одним словом отпустил слуг, настороженно наблюдая за пиктом.
  Человек подошел ближе и понизил голос: “Приходи один на пир сегодня вечером, господин король. Таково было слово моего вождя”.
  Глаза короля сузились, холодно блеснув, как серая сталь меча.
  -Один?
  “Да”.
  Они молча смотрели друг на друга, их взаимная племенная вражда кипела под покровом формальности. Их уста произносили культурную речь, обычные придворные фразы высокоразвитой расы, расы, им не принадлежащей, но в их глазах светились первобытные традиции первобытных дикарей. Кулл мог быть королем Валузии, а пикт - посланником при ее дворе, но там, в тронном зале королей, два соплеменника сердито смотрели друг на друга, свирепые и настороженные, в то время как призраки диких войн и междоусобиц, происходящих с незапамятных времен, шептались друг с другом.
  Преимущество было на стороне короля, и он наслаждался им в полной мере. Подперев челюсть рукой, он разглядывал пикта, который стоял, как изваяние из бронзы, запрокинув голову и не моргая глазами.
  По губам Кулла скользнула улыбка, которая больше походила на насмешку.
  “ Значит, я должен прийти — один? Цивилизация научила его говорить намеками, и темные глаза пикта блеснули, хотя он ничего не ответил. - Откуда мне знать, что ты родом из Ка-ну?
  “Я сказал”, - последовал угрюмый ответ.
  - А когда пикт говорил правду? - усмехнулся Кулл, прекрасно понимая, что пикты никогда не лгут, но используя это средство, чтобы разозлить человека.
  “Я понимаю твой план, король”, - невозмутимо ответил пикт. “Ты хочешь разозлить меня. Клянусь Валкой, тебе не нужно идти дальше! Я достаточно разгневан. И я вызываю тебя на поединок копьем, мечом или кинжалом, верхом или пешим. Ты король или мужчина?
  Глаза Кулла сверкнули сдержанным восхищением, которое воин должен испытывать к смелому противнику, но он не преминул воспользоваться шансом еще больше разозлить своего противника.
  “ Король не принимает вызов безымянного дикаря, ” усмехнулся он, “ а император Валузии не нарушает Перемирия послов. Ты можешь идти. Скажи Ка-ну, что я приду один.
  Глаза пикта убийственно сверкнули. Он буквально затрясся во власти примитивной жажды крови; затем, повернувшись спиной прямо к королю Валузии, он пересек Зал Собраний и исчез за большой дверью.
  Кулл снова откинулся на спинку горностаевого трона и задумался.
  Значит, глава Совета пиктов хотел, чтобы он пришел один? Но по какой причине? Предательство? Кулл мрачно коснулся рукояти своего огромного меча. Но едва ли. Пикты слишком высоко ценили союз с Валузией, чтобы разорвать его по какой-либо феодальной причине. Кулл мог быть воином Атлантиды и наследственным врагом всех пиктов, но в то же время он был королем Валузии, самым могущественным союзником людей Запада.
  Кулл долго размышлял о странном положении дел, которое сделало его союзником древних врагов и врагом древних друзей. Он встал и беспокойно прошелся по залу быстрой, бесшумной поступью льва. Цепи дружбы, племени и традиций он разорвал, чтобы удовлетворить свое честолюбие. И, клянусь Валкой, богом моря и суши, он осуществил свое честолюбивое намерение! Он был королем Валузии — увядающей, вырождающейся Валузии, живущей в основном мечтами об ушедшей славе, но все еще могущественной страной и величайшей из Семи империй. Валузия — Страна грез, так называли ее соплеменники, и иногда Куллу казалось, что он перемещается во сне. Странными для него были интриги двора и дворца, армии и народа. Все было похоже на маскарад, где мужчины и женщины скрывали свои настоящие мысли под гладкой маской. И все же захват трона был легким — смелое использование возможности, стремительный взмах мечей, убийство тирана, от которого люди смертельно устали, короткий, коварный заговор с участием амбициозных государственных деятелей, попавших в немилость ко двору, — и Кулл, странствующий авантюрист, изгнанник из Атлантиды, вознесся на головокружительные высоты своих мечтаний: он был повелителем Валузии, царем царей. И все же теперь казалось, что схватить было намного легче, чем удержать. Вид пикта вызвал в его памяти юношеские ассоциации, свободную, необузданную дикость его детства. И теперь странное чувство смутного беспокойства, нереальности охватило его, как это было в последнее время. Кем он был, прямой человек морей и гор, чтобы править расой, странно и ужасно мудрой, владеющей мистицизмом древности? Древняя раса —
  “ Я Кулл! ” сказал он, откидывая голову назад, как лев откидывает гриву. “Я - Кулл!”
  Его соколиный взор окинул древний зал. К нему вернулась уверенность в себе. ... И в полутемном углу зала гобелен слегка шевельнулся.
  2. Так говорили Безмолвные залы Валузии
  
  Луна еще не взошла, и сад был освещен факелами в серебряных оправах, когда Кулл сел на трон перед столом Ка-ну, посла западных островов. По правую руку от него сидел древний пикт, настолько непохожий на посланца этой свирепой расы, насколько это вообще возможно для человека. Древним был Ка-ну и мудрым в управлении государством, состарившимся в игре. В глазах, оценивающе смотревших на Кулла, не было элементарной ненависти; никакие племенные традиции не мешали его суждениям. Долгое общение с государственными деятелями цивилизованных стран развеяло эту паутину. Не “Кто и что этот человек?” - всегда был главным вопросом в голове Ка-ну, а “Могу ли я использовать этого человека и как?” Племенные предрассудки он использовал только для продвижения своих собственных планов.
  И Кулл наблюдал за Ка-ну, коротко отвечая на его реплики, задаваясь вопросом, сделает ли цивилизация из него существо, подобное пикту. Потому что Ка-ну был мягким и пузатым. Много лет пролетело над небесным краем с тех пор, как Ка-ну держал в руках меч. Да, он был стар, но Кулл видел людей старше себя на переднем крае битвы. Пикты были расой долгожителей. Красивая девушка стояла рядом с Ка-ну, наполняя его кубок, и она была занята. Тем временем Ка-ну не переставал сыпать шутками и замечаниями, и Кулл, втайне презиравший его болтливость, тем не менее не упустил ничего из его острого юмора.
  На пиру присутствовали пиктские вожди и государственные деятели, последние были веселы и непринужденны в своих манерах, воины формально вежливы, но им явно мешала их племенная принадлежность. И все же Кулл с оттенком зависти осознавал свободу и непринужденность этого дела в отличие от аналогичных дел при валузийском дворе. Такая свобода царила в грубых лагерях Атлантиды, — Кулл пожал плечами. В конце концов, несомненно, Ка-ну, который, казалось, забыл, что он пикт, насколько позволяли древние обычаи и предрассудки, был прав, и ему, Куллу, лучше было бы стать валузийцем не только по имени, но и по духу.
  Наконец, когда луна достигла зенита, Ка-ну, съев и выпив столько же, сколько любые трое присутствующих мужчин, откинулся на спинку дивана с довольным вздохом и сказал: “А теперь уходите, друзья, потому что мы с королем хотели бы поговорить о таких вещах, которые касаются не детей. Да, и ты тоже, моя красавица; но сначала позволь мне поцеловать эти алые губки — вот так; а теперь танцуй, мой розовый цветок.
  Глаза Ка-ну сверкнули над белой бородой, когда он оглядел Кулла, который сидел прямо, мрачный и бескомпромиссный.
  - Ты думаешь, Кулл, - внезапно сказал старый государственный деятель, - что Ка-ну - бесполезный старый негодяй, ни на что не годный, кроме как пить вино и целовать девиц!
  На самом деле, это замечание настолько соответствовало его реальным мыслям и было так ясно высказано, что Кулл был несколько поражен, хотя и не подал виду.
  Ка-ну булькнул, и его живот затрясся от смеха. “ Вино красное, а женщины нежные, ” терпеливо заметил он. “Но — ха-ха! — Думаю, старый Ка-ну не позволит ни тому, ни другому вмешиваться в бизнес”.
  Он снова рассмеялся, и Кулл беспокойно заерзал. Это было очень похоже на насмешку, и сверкающие глаза короля загорелись кошачьим светом.
  Ка-ну потянулся к кувшину с вином, наполнил свой кубок и вопросительно взглянул на Кулла, который раздраженно покачал головой.
  “ Да, ” спокойно сказал Ка-ну, “ только старая голова может выдержать крепкие напитки. Я старею, Кулл, так почему же вы, молодые люди, должны отказывать мне в удовольствиях, которые должны доставлять нам, старикам? Ах, я становлюсь древним и иссохшим, лишенным друзей и безрадостным”.
  Но его внешний вид и выражение лица далеко не подтверждали его слов. Его румяное лицо буквально светилось, а глаза сверкали, так что его седая борода казалась неуместной. "Действительно, он выглядел удивительно по-эльфийски", - подумал Кулл, почувствовав смутную обиду. Старый негодяй утратил все примитивные добродетели своей расы и расы Кулла, и все же в старости он казался более довольным, чем в остальном.
  - Послушай, Кулл, - сказал Ка-ну, предостерегающе подняв палец, - рискованно восхвалять молодого человека, но я должен высказать свои истинные мысли, чтобы завоевать твое доверие.
  — Если ты думаешь добиться этого лестью ...
  “ Тасс. Кто говорил о лести? Я льщу только для того, чтобы отвлечь внимание.
  В глазах Ка-ну мелькнул острый блеск, холодный блеск, который никак не вязался с его ленивой улыбкой. Он знал людей и понимал, что для достижения своей цели должен сразиться с этим свирепым варваром, который, подобно волку, почуявшему ловушку, безошибочно учует любую фальшь в клубке его словесной паутины.
  “ У тебя есть власть, Кулл, ” сказал он, подбирая слова с большей осторожностью, чем в зале национального совета, “ сделать себя самым могущественным из всех королей и восстановить часть утраченной славы Валузии. Итак, Валузия меня мало волнует — хотя женщины и вино здесь превосходные, — за исключением того факта, что чем сильнее Валузия, тем сильнее нация пиктов. Более того, с атлантом на троне Атлантида в конце концов объединится ...”
  Кулл грубо издевательски рассмеялся. Ка-ну затронул старую рану.
  “Атлантида опорочила мое имя, когда я отправился искать славы и богатства по городам мира. Мы — они — извечные враги Семи империй, еще большие враги союзников Империй, как вам следует знать.
  Ка-ну подергал себя за бороду и загадочно улыбнулся.
  “ Нет, нет. Оставим это. Но я знаю, о чем говорю. И тогда прекратятся войны, в которых нет никакой выгоды; Я вижу мир и процветание — человека, любящего своих собратьев — всевышнего блага. Всего этого ты можешь достичь — если останешься в живых!”
  “ Ха! ” Худая рука Кулла сомкнулась на рукояти меча, и он привстал, сделав внезапное движение с такой динамичной скоростью, что Ка-ну, который восхищался мужчинами, как некоторые мужчины восхищаются чистокровными лошадьми, почувствовал, как его старая кровь взыграла с внезапным трепетом. Валька, какой воин! Нервы и сухожилия из стали и огня, соединенные воедино идеальной координацией, боевым инстинктом, которые делают ужасного воина.
  Но ни малейшего энтузиазма Ка-ну не проявилось в его слегка саркастическом тоне.
  “ Тише. Садись. Оглянись. Сады опустели, места пусты, если не считать нас. Ты не боишься меня?
  Кулл откинулся назад, настороженно оглядываясь по сторонам.
  “Вот так говорит дикарь”, - задумчиво произнес Ка-ну. “Думаешь, если бы я планировал предательство, то осуществил бы его здесь, где подозрение наверняка пало бы на меня?" Тут. Вам, молодым соплеменникам, предстоит многому научиться. Были мои вожди, которые чувствовали себя не в своей тарелке, потому что вы родились среди холмов Атлантиды, и в глубине души вы презираете меня, потому что я пикт. Туш. Я вижу в тебе Кулла, короля Валузии, а не Кулла, безрассудного атлантийца, предводителя налетчиков, которые опустошали западные острова. Так что вы должны видеть во мне не пикта, а международного человека, мировую фигуру. Теперь к этой фигуре, прислушайтесь! Если бы тебя завтра убили, кто был бы королем?”
  - Каанууб, барон Блаал.
  “ Даже так. Я возражаю против Каанууба по многим причинам, но больше всего из-за того факта, что он всего лишь номинальный руководитель ”.
  “ Как же так? Он был моим злейшим противником, но я не знал, что он отстаивал какое-либо дело, кроме своего собственного.
  “ Ночь может слышать, ” уклончиво ответил Ка-ну. “ Есть миры внутри миров. Но ты можешь доверять мне и ты можешь доверять Брулу, убийце с Копьем. Смотри!” Он достал из-под своей мантии золотой браслет, изображающий трижды свернувшегося крылатого дракона с тремя рубиновыми рогами на голове.
  Внимательно изучи его. Брюле будет носить его на руке, когда придет к тебе завтра вечером, чтобы ты мог узнать его. Доверяй Брюлу, как самому себе, и делай то, что он тебе скажет. И в доказательство доверия смотри сам!”
  И со скоростью нападающего ястреба древний выхватил что-то из-под своей мантии, что-то, что отбрасывало на них странный зеленый свет, и что он тут же вернул на место.
  “ Украденный камень! ” воскликнул Кулл, отшатываясь. “ Зеленый камень из Храма Змеи! Валка! Ты! И почему ты показываешь это мне?
  Чтобы спасти твою жизнь. Чтобы доказать мое доверие. Если я предам твое доверие, поступи со мной точно так же. Моя жизнь в твоих руках. Теперь я не смог бы солгать тебе, даже если бы захотел, потому что одно твое слово было бы моей гибелью”.
  Однако, несмотря на все свои слова, старый негодяй весело сиял и казался чрезвычайно довольным собой.
  “Но почему ты даешь мне эту власть над собой?” - спросил Кулл, с каждой секундой все больше сбиваясь с толку.
  “ Как я тебе и говорил. Теперь ты видишь, что я не собираюсь обманывать тебя, и завтра вечером, когда Брюле придет к тебе, ты последуешь его совету, не опасаясь предательства. Хватит. Снаружи ждет эскорт, чтобы сопровождать вас во дворец, господин.
  Кулл поднялся. - Но ты мне ничего не сказал.
  “ Тасс. Какие нетерпеливые юноши! Ка-ну больше, чем когда-либо, походил на озорного эльфа. “ Иди и мечтай о тронах, власти и королевствах, а я мечтаю о вине, нежных женщинах и розах. И удача сопутствует тебе, король Кулл.
  Выходя из сада, Кулл оглянулся и увидел Ка-ну, все еще лениво развалившегося на своем сиденье, веселого старика, излучающего на весь мир дружеское веселье.
  Конный воин ждал короля прямо у входа в сад, и Кулл был слегка удивлен, увидев, что это был тот же самый воин, который принес приглашение Ка-ну. Не было произнесено ни слова, ни пока Кулл вскакивал в седло, ни пока они грохотали по пустым улицам.
  Краски и веселье дня уступили место жуткой тишине ночи. Древность города была более чем когда-либо очевидна в свете изогнутой серебристой луны. Огромные колонны особняков и дворцов вздымались к звездам. Широкие лестницы, безмолвные и пустынные, казалось, поднимались бесконечно, пока не исчезли в призрачной тьме верхних царств. Лестница к звездам, подумал Кулл, его богатое воображение вдохновилось сверхъестественным величием этого места.
  Клац! Клац! Клац! цокали серебряные копыта по широким, залитым лунным светом улицам, но больше не было слышно ни звука. Возраст города, его невероятная древность почти угнетали короля; казалось, огромные безмолвные здания смеялись над ним, беззвучно, с неприкрытой насмешкой. И какие секреты они хранили?
  “Вы молоды, - говорили дворцы, храмы и святыни, “ но мы стары. Мир был полон юности, когда мы росли. Ты и твое племя уйдете, но мы непобедимы, несокрушимы. Мы возвышались над чужим миром, прежде чем Атлантида и Лемурия поднялись из моря; мы все еще будем править, когда зеленые воды вздохнут на многие беспокойные сажени над шпилями Лемурии и холмами Атлантиды и когда острова западных Людей станут горами чужой земли.
  “Сколько королей мы видели проезжающими по этим улицам, прежде чем Кулл из Атлантиды стал даже мечтой в сознании Ка, птицы Творения? Скачи дальше, Кулл из Атлантиды; великие последуют за тобой; великие были до тебя. Они - прах; они забыты; мы стоим; мы знаем; мы есть. Скачи, скачи дальше, Кулл из Атлантиды; Кулл-король, Кулл -дурак!”
  И Куллу показалось, что стук копыт подхватил безмолвный припев, чтобы отбить его в ночи глухим эхом насмешки:
  “ Кулл — король! Кулл — дурак!
  Сияй, луна, ты освещаешь путь королю! Сияй, звезды, ты - факелы в свите императора! И лязг подкованных серебром копыт; ты возвещаешь, что Кулл проезжает через Валузию.
  Эй! Проснись, Валузия! Это едет Кулл, король Кулл!
  “Мы знали многих королей”, - говорили безмолвные залы Валузии.
  И вот в мрачном настроении Кулл прибыл во дворец, где его телохранители, люди Красных Истребителей, пришли, чтобы взять под уздцы огромного жеребца и сопроводить Кулла до его покоя. Там пикт, все еще угрюмо молчавший, яростным рывком поводьев развернул своего скакуна и умчался прочь в темноте, как призрак; Обостренное воображение Кулла рисовало его несущимся по безмолвным улицам, как гоблин из Древнего Мира.
  В ту ночь Куллу не спалось, потому что почти рассвело, и он провел остаток ночных часов, расхаживая по тронному залу и размышляя о том, что произошло. Ка-ну ничего ему не сказал, но он отдал себя в полную власть Кулла. На что он намекал, когда сказал, что барон Блаал был всего лишь номинальным главой? И кто был этот Брул, который должен был прийти к нему ночью с мистическим браслетом дракона на руке? И почему? Прежде всего, почему Ка-ну показал ему зеленый камень ужаса, украденный давным-давно из храма Змеи, из-за которого мир содрогнулся бы от войн, если бы о нем узнали таинственные и ужасные хранители этого храма, и от мести которого даже свирепые соплеменники Ка-ну, возможно, не смогли бы спасти его? Но Ка-ну знал, что он в безопасности, размышлял Кулл, поскольку государственный деятель был слишком проницателен, чтобы подвергать себя риску без выгоды. Но было ли это сделано для того, чтобы сбить короля с толку и проложить путь к предательству? Осмелится ли Ка-ну оставить его в живых сейчас? Кулл пожал плечами.
  3. Те, Кто Бродит Ночью
  
  Луна еще не взошла, когда Кулл, держась за рукоять меча, подошел к окну. Окна выходили во внутренние сады королевского дворца, и ночной ветерок, принося с собой ароматы пряных деревьев, раздувал тонкие занавески. Король выглянул наружу. Аллеи и рощи были пустынны; тщательно подстриженные деревья отбрасывали громоздкие тени; фонтаны поблизости отливали тонким серебром в свете звезд, а вдалеке мерно журчали фонтаны. По этим садам не ходили стражники, поскольку внешние стены охранялись так тщательно, что казалось невозможным, чтобы какой-либо захватчик получил к ним доступ.
  Виноградные лозы обвивали стены дворца, и пока Кулл размышлял о легкости, с которой по ним можно было бы взобраться, из темноты под окном отделилась тень, и обнаженная смуглая рука перегнулась через подоконник. Огромный меч Кулла просвистел на полпути из ножен; затем король остановился. На мускулистом предплечье сверкал браслет с драконом, который Ка-ну показал ему прошлой ночью.
  Обладатель руки перевалился через подоконник и вошел в комнату быстрым, легким движением взбирающегося леопарда.
  “Ты Брул?” - спросил Кулл и остановился в изумлении, смешанном с раздражением и подозрительностью, потому что это был тот человек, над которым Кулл насмехался в зале Собраний; тот самый, который сопровождал его из пиктского посольства.
  - Я Брул, убийца с Копьем, - ответил пикт сдержанным голосом; затем быстро, пристально посмотрев Куллу в лицо, он сказал едва ли не шепотом:
  “Ka nama kaa lajerama!”
  Кулл вздрогнул. “Ha! Что вы имеете в виду?”
  - Разве ты не знаешь?
  “ Нет, слова незнакомые; они не принадлежат ни к одному языку, которого я когда—либо слышал, - и все же, клянусь Валкой! — где —то ... я слышал ...”
  “Да”, - было единственным комментарием пикта. Его взгляд скользнул по комнате, кабинету дворца. За исключением нескольких столов, пары диванов и огромных полок с пергаментными книгами, комната казалась пустой по сравнению с великолепием остальной части дворца.
  - Скажи мне, король, кто охраняет дверь?
  “ Восемнадцать Красных Истребительниц. Но как получилось, что ты пробрался ночью через сады и взобрался на стены дворца?
  Брул усмехнулся. “ Стражники Валузии - слепые буйволы. Я мог бы украсть их девушек у них из-под носа. Я крался среди них, и они не видели и не слышали меня. И стены — я мог взобраться на них без помощи лиан. Я охотился на тигров на затянутых туманом пляжах, когда резкие восточные бризы гнали туман со стороны моря, и я взбирался на кручи горы западного моря. Но подойди... нет, прикоснись к этому браслету.
  Он протянул руку и, когда Кулл с удивлением подчинился, явно вздохнул с облегчением.
  “Итак. А теперь сбрось эти царские одежды, ибо этой ночью тебе предстоят такие подвиги, о которых не мечтал ни один атлантиец”.
  Сам Брул был одет только в скудную набедренную повязку, сквозь которую торчал короткий изогнутый меч.
  - А кто ты такой, чтобы отдавать мне приказы? - слегка обиженно спросил Кулл.
  “Разве Ка-ну не приказывал тебе следовать за мной во всем?” - раздраженно спросил пикт, его глаза на мгновение вспыхнули. “У меня нет любви к тебе, господин, но на данный момент я выбросил из головы мысли о вражде. Поступай так же. Но приди.”
  Бесшумно ступая, он направился через комнату к двери. Щель в двери позволяла видеть внешний коридор, невидимый снаружи, и пикт предложил Куллу посмотреть.
  - Что ты видишь? - спросил я.
  - Никто, кроме восемнадцати гвардейцев.
  Пикт кивнул и жестом пригласил Кулла следовать за ним через комнату. Брул остановился у панели в противоположной стене и на мгновение порылся там. Затем легким движением он отступил назад, вытаскивая при этом свой меч. Кулл издал восклицание, когда панель бесшумно открылась, открывая тускло освещенный проход.
  “ Потайной ход! ” тихо выругался Кулл. “ А я ничего об этом не знал! Клянусь Валькой, кто-нибудь должен станцевать ради этого!”
  - Молчать! - прошипел пикт.
  Брул стоял, как бронзовая статуя, словно напрягая каждый нерв в ожидании малейшего звука; что-то в его позе заставило волосы Кулла слегка встать дыбом, не от страха, а от какого-то жуткого предвкушения. Затем, поманив его рукой, Брул шагнул в потайной дверной проем, который был открыт позади них. Проход был пуст, но не покрыт пылью, как должно было быть в случае с неиспользуемым потайным коридором. Откуда-то просачивался смутный серый свет, но источник его был не виден. Через каждые несколько футов Кулл видел двери, невидимые, как он знал, снаружи, но легко заметные изнутри.
  - Дворец похож на пчелиные соты, - пробормотал он.
  “ Да. Днем и ночью за тобой наблюдает множество глаз, король.
  Манеры Брула произвели впечатление на короля. Пикт двинулся вперед медленно, осторожно, полуприседая, низко держа клинок и выставляя его вперед. Когда он говорил, то шепотом и постоянно бросал взгляды по сторонам.
  Коридор резко повернул, и Брул осторожно выглянул за поворот.
  “ Смотри! ” прошептал он. “ Но помни! Ни слова! Ни звука — клянусь своей жизнью!
  Кулл осторожно посмотрел мимо него. За поворотом коридор сменился лестничным пролетом. И тут Кулл отпрянул. У подножия этой лестницы лежали восемнадцать Красных Убийц, которые в ту ночь дежурили в кабинете короля. только хватка Брула на его могучей руке и яростный шепот Брула за плечом удержали Кулла от прыжка вниз по лестнице.
  “ Тише, Кулл! Тише, во имя Валки! ” прошипел пикт. “Эти коридоры сейчас пусты, но я многим рисковал, показывая вам, чтобы вы могли тогда поверить в то, что я должен был сказать. Теперь вернемся в комнату для занятий”. И он вернулся по своим следам, Кулл последовал за ним; его разум был в смятении.
  “ Это предательство, ” пробормотал король, его серо-стальные глаза вспыхнули, “ грязное и быстрое! Прошло всего несколько минут с тех пор, как эти люди стояли на страже.
  Снова оказавшись в учебной комнате, Брул осторожно закрыл потайную панель и жестом предложил Куллу снова заглянуть в щель внешней двери. Кулл громко ахнул. Ибо снаружи стояли восемнадцать гвардейцев!
  “ Это колдовство! ” прошептал он, наполовину обнажая меч. - Мертвецы охраняют короля?
  - Да! -донесся едва слышный ответ Брула; в блестящих глазах пикта появилось странное выражение. Мгновение они смотрели прямо в глаза друг другу, Кулл озадаченно нахмурился, пытаясь прочесть что-либо на непроницаемом лице пикта. Затем губы Брюле, едва шевелясь, сложились в слова:
  “Змея — которая — говорит!”
  “ Молчать! ” прошептал Кулл, закрывая рукой рот Брула. “ Говорить - смерть! Это проклятое имя!”
  Бесстрашные глаза пикта пристально смотрели на него.
  “ Посмотри еще раз, король Кулл. Возможно, стража сменилась.
  “ Нет, это те же самые люди. Во имя Валки, это колдовство, это безумие! Я собственными глазами видел тела этих людей, не прошло и восьми минут с тех пор. И все же они стоят здесь”.
  Брул отступил назад, подальше от двери, Кулл машинально последовал за ним.
  -Кулл, что тебе известно о традициях расы, которой ты правишь?
  “ Много — и все же мало. Валузия такая старая...
  “ Да, ” глаза Брула странно загорелись, “ мы всего лишь варвары — младенцы по сравнению с Семью Империями. Даже они сами не знают, сколько им лет. Ни память человека, ни летописи историков не уходят достаточно далеко в прошлое, чтобы рассказать нам, когда первые люди вышли из моря и построили города на берегу. Но, Кулл, людьми не всегда правили мужчины!”
  Король вздрогнул. Их взгляды встретились.
  — Да, у моего народа есть легенда ...
  “ И мой! ” вмешался Брул. “ Это было до того, как мы, жители островов, вступили в союз с Валузией. Да, во времена правления Львиного клыка, седьмого военачальника пиктов, так много лет назад, что никто и не помнит, сколько именно. Мы переправились через море с островов заката, обогнули берега Атлантиды и обрушились на пляжи Валузии с огнем и мечом. Да, длинные белые пляжи оглашались звоном копий, и ночь была подобна дню от пламени горящих замков. И король, король Валузии, который погиб на песках красного моря в тот сумрачный день... — Его голос затих; они уставились друг на друга, не произнося ни слова; затем каждый кивнул.
  “ Древняя Валузия! ” прошептал Кулл. “Холмы Атлантиды и Му были морскими островами, когда Валузия была молода”.
  Ночной ветерок шелестел в открытом окне. Не свободный, свежий морской воздух, который знали и которым наслаждались Брул и Кулл на своей земле, а дыхание, похожее на шепот из прошлого, насыщенное мускусом, ароматами забытых вещей, вдыхающее тайны, которые были седыми, когда мир был молод.
  Зашуршали гобелены, и внезапно Кулл почувствовал себя голым ребенком перед непостижимой мудростью мистического прошлого. Его снова охватило чувство нереальности происходящего. В глубине его души таились смутные, гигантские призраки, нашептывающие чудовищные вещи. Он чувствовал, что Брул испытывал похожие мысли. Глаза пикта были устремлены на его лицо с яростной напряженностью. Их взгляды встретились. Кулл с теплотой ощутил чувство товарищества с этим представителем враждебного племени. Подобно соперничающим леопардам, бросающимся в страхе на охотников, эти два дикаря объединились против бесчеловечных сил древности.
  Брюле снова повел их обратно к потайной двери. Они молча вошли и молча двинулись по тускло освещенному коридору, выбрав направление, противоположное тому, в котором они шли ранее. Через некоторое время пикт остановился и прижался к одной из потайных дверей, предложив Куллу заглянуть вместе с ним в потайную щель.
  - Она выходит на редко используемую лестницу, которая ведет в коридор, проходящий мимо двери кабинета.
  Они пристально смотрели друг на друга, и вскоре, бесшумно поднимаясь по лестнице, появилась безмолвная фигура.
  “Tu! Главный советник! ” воскликнул Кулл. “ Ночью и с обнаженным кинжалом! Как, что это значит, Брюле?”
  “ Убийство! И гнуснейшее предательство! - прошипел Брул. “Нет”, — как если бы Кулл отшвырнул дверь в сторону и выскочил наружу, — “мы пропали, если ты встретишь его здесь, потому что другие прячутся у подножия этой лестницы. Приходи!”
  Почти бегом они бросились назад по проходу. Брул повел их обратно через потайную дверь, тщательно закрыв ее за собой, затем через зал к входу в комнату, которой редко пользовались. Там он отодвинул в сторону несколько гобеленов в полутемном углу и, увлекая Кулла за собой, зашел за них. Тянулись минуты. Кулл слышал, как ветерок в соседней комнате колышет оконные занавески, и это казалось ему бормотанием призраков. Затем в дверь, крадучись, вошел Ту, главный советник короля. Очевидно, он прошел через кабинет и, обнаружив, что там пусто, стал искать свою жертву там, где она, скорее всего, и должна была находиться.
  Он подошел с поднятым кинжалом, ступая бесшумно. На мгновение он остановился, оглядывая пустую комнату, тускло освещенную единственной свечой. Затем он осторожно приблизился, очевидно, не понимая, почему короля нет. Он остановился перед тайником и...
  “Убей!” - прошипел пикт.
  Кулл одним могучим прыжком влетел в комнату. Ту развернулся, но ослепительная, тигриная скорость атаки не дала ему ни единого шанса защититься или контратаковать. Сталь меча блеснула в тусклом свете и заскрежетала по кости, когда Ту завалился назад, меч Кулла торчал у него между лопаток.
  Кулл склонился над ним, оскалив зубы в рычании убийцы, нахмурив густые брови над глазами, которые были похожи на серый лед холодного моря. Затем он выпустил рукоять и отпрянул, потрясенный, с головокружением, рука смерти уперлась ему в позвоночник.
  Ибо пока он наблюдал, лицо Ту стало странно тусклым и нереальным; черты смешались и слились, казалось бы, невозможным образом. Затем, подобно рассеивающейся маске из тумана, лицо внезапно исчезло, и на его месте открылась зияющая ухмылкой чудовищная змеиная голова!
  - Валка! - выдохнул Кулл, на лбу у него выступили капельки пота, и снова: - Валка!
  Брул наклонился вперед с неподвижным лицом. И все же в его сверкающих глазах отразился ужас Кулла.
  “ Верни свой меч, лорд король, - сказал он. - Тебе еще предстоит совершить подвиг.
  Кулл нерешительно положил руку на рукоять. По его телу поползли мурашки, когда он наступил ногой на ужас, лежавший у их ног, и когда какой-то мышечный толчок заставил внезапно разинуть ужасную пасть, он отпрянул, ослабев от тошноты. Затем, разозлившись на самого себя, он выхватил свой меч и внимательнее вгляделся в безымянное существо, которое было известно как Ту, главный советник. За исключением головы рептилии, это существо было точной копией человека.
  “ Человек со змеиной головой! ” пробормотал Кулл. - Значит, это жрец бога-змея?
  “ Да. Ту спит в неведении. Эти демоны могут принимать любую форму, какую пожелают. То есть они могут с помощью волшебных чар или чего-то подобного набросить колдовскую паутину на свои лица, как актер надевает маску, чтобы походить на любого, на кого пожелает”.
  “Значит, старые легенды были правдой, - задумчиво произнес король. - мрачные старые сказки, которые немногие осмеливаются даже шептать, чтобы не умереть богохульниками, - это не фантазии. Клянусь Валькой, я думал — я догадывался, — но это, кажется, выходит за рамки реальности. Ha! Стражники за дверью ...
  “ Они тоже люди-змеи. Подожди! Что бы ты сделал?
  - Убей их! - процедил Кулл сквозь зубы.
  “ Бейте в череп, если получится, - сказал Брул. “ Восемнадцать ждут за дверью и, возможно, еще с десяток в коридорах. Послушай, король, Ка-ну узнал об этом заговоре. Его шпионы проникли в самые сокровенные убежища змеиных жрецов и принесли намеки на заговор. Давным-давно он обнаружил тайные ходы дворца, и по его приказу я изучил их карту и ночью пришел сюда, чтобы помочь тебе, иначе ты умрешь, как умерли другие короли Валузии. Я пришел один по той причине, что отправка большего числа людей вызвала бы подозрения. Многие не могли проникнуть во дворец тайком, как это сделал я. Некоторые из мерзких заговоров вы видели. Люди-змеи охраняют вашу дверь, и этот человек, как Ту, может пройти в любое другое место во дворце; утром, если жрецы потерпят неудачу, настоящие стражники снова будут стоять на своих местах, ничего не зная, ничего не помня; там, чтобы взять вину на себя, если жрецы преуспеют. Но останься здесь, пока я избавлюсь от этой падали.
  С этими словами пикт невозмутимо взвалил ужасную штуковину на плечо и исчез с ней за другой потайной панелью. Кулл стоял один, его мысли были в смятении. Неофиты могучего змея, сколько их скрывалось в его городах? Как он мог отличить ложь от истины? Да, сколько из его доверенных советников, его генералов были мужчинами? Он мог быть уверен — в ком?
  Потайная панель открылась внутрь, и вошел Брюле.
  - Ты действовал быстро.
  “ Да! Воин шагнул вперед, глядя в пол. “ На ковре запекшаяся кровь. Видишь?
  Кулл наклонился вперед; краем глаза он заметил размытое движение, блеск стали. Подобно натянутому луку, он выпрямился, вытягиваясь вверх. Воин повис на мече, его собственный со звоном упал на пол. Даже в этот момент Кулл мрачно размышлял о том, что вполне уместно, чтобы предатель встретил свою смерть скользящим ударом вверх, который так часто используется его расой. Затем, когда Брул соскользнул с меча и неподвижно растянулся на полу, лицо начало сливаться и тускнеть, и когда Кулл отдышался, его волосы встали дыбом, человеческие черты исчезли, и вместо них была отвратительно разинута пасть огромной змеи, ужасные глаза-бусинки, ядовитые даже в смерти.
  “ Он все время был змеиным жрецом! ” ахнул король. “ Валка! Какой тщательно продуманный план, чтобы сбить меня с толку! Вон Ка-ну, это мужчина? Это был Ка-ну, с которым я разговаривал в саду? Всемогущий Валка!” - по его телу поползли мурашки от ужасной мысли. - “Люди ли жители Валузии или все змеи?”
  В нерешительности он встал, лениво заметив, что существо по имени Брул больше не носит браслет с драконом. Какой-то звук заставил его повернуться.
  Брюле входил в потайную дверь.
  “ Стоять! ” на руке, поднятой, чтобы остановить занесенный меч короля, сверкнул браслет с драконом. “ Валка! Пикт резко остановился. Затем мрачная улыбка тронула его губы.
  “ Клянусь богами морей! Эти демоны невероятно хитры. Ибо, должно быть, тот, кто прятался в коридорах и, увидев, как я ухожу, неся труп того, другого, принял мой облик. Так что... мне нужно покончить с другим.
  “ Стойте! ” в голосе Кулла послышалась смертельная угроза. “ Я видел, как двое мужчин на моих глазах превратились в змей. Как я могу узнать, настоящий ли ты мужчина?
  Брул рассмеялся. “ По двум причинам, король Кулл. Ни один человек-змея не носит этого, — он указал на браслет с драконом, — и никто не может произнести эти слова, - и снова Кулл услышал странную фразу: ”Ка нама каа ладжерама“.
  - Ка нама каа ладжерама, - механически повторил Кулл. “ Где, во имя Валки, я это слышал? Я не слышал! И все же ... и все же...
  “Да, ты помнишь, Кулл”, - сказал Брул. “В тусклых коридорах памяти таятся эти слова; хотя вы никогда не слышали их в этой жизни, все же в минувшие века они произвели такое ужасное впечатление на разум души, который никогда не умирает, что они всегда будут вызывать смутные отклики в вашей памяти, даже если вы будете перевоплощаться миллион лет спустя. Ибо эта фраза тайно дошла из мрачных и кровавых эпох, с тех пор, как бесчисленные столетия назад эти слова были лозунгами расы людей, сражавшихся с ужасными существами Древней Вселенной. Ибо никто, кроме настоящего мужчины из мужчин, не может произнести их, чьи челюсти и рот имеют форму, отличную от формы любого другого существа. Их значение было забыто, но не сами слова ”.
  “ Верно, ” сказал Кулл. “ Я помню легенды — Валка! Он резко остановился, вглядываясь, потому что внезапно, подобно беззвучному распахиванию мистической двери, туманные, непостижимые просторы открылись в тайниках его сознания, и на мгновение ему показалось, что он оглядывается назад сквозь просторы, которые охватывали жизнь за жизнью; видя сквозь смутный и призрачный туман смутные фигуры, оживающие мертвые столетия — людей в битве с отвратительными монстрами, побеждающих планету ужасных ужасов. На сером, постоянно меняющемся фоне двигались странные кошмарные формы, фантазии безумия и страха; и человек, насмешка богов, слепой, лишенный мудрости борец из праха в прах, следующий долгим кровавым следом своей судьбы, не зная зачем, звериный, неуклюжий, как огромное дитя-убийца, но все же чувствующий где-то искру божественного огня. ... Кулл потрясенно провел рукой по лбу; эти внезапные проблески в безднах памяти всегда поражали его.
  “ Они ушли, ” сказал Брул, словно прочитав его тайные мысли. “ женщины-птицы, гарпии, люди-летучие мыши, летающие демоны, люди-волки, демоны, гоблины — все, кроме этого существа, лежащего у наших ног, и нескольких людей-волков. Долгой и ужасной была война, длившаяся на протяжении кровавых столетий, с тех пор как первые люди, поднявшиеся из трясины обезьянничества, обратились против тех, кто тогда правил миром. И, наконец, человечество победило, так давно, что из глубины веков до нас не дошло ничего, кроме смутных легенд. Змеиный народ ушел последними, но в конце концов люди покорили даже их и изгнали в пустынные земли мира, чтобы они спаривались там с настоящими змеями, пока однажды, как говорят мудрецы, ужасная порода полностью не исчезнет. И все же Твари вернулись в коварном обличье, когда люди стали мягкотелыми и вырождающимися, забыв древние войны. Ах, это была мрачная и тайная война! Среди людей Молодой Земли поселились ужасные монстры Старой Планеты, защищенные своей ужасной мудростью и мистицизмом, принимающие все формы и обличья, тайно совершающие ужасные поступки. Ни один человек не знал, кто настоящий человек, а кто лжец. Ни один человек не мог доверять никому другому. И все же с помощью своего собственного ремесла они создали способы, с помощью которых ложное можно было отличить от истинного. Люди взяли за знак и знамя фигуру летящего дракона, крылатого динозавра, чудовища прошлых веков, которое было величайшим врагом змеи. И люди использовали те слова, которые я говорил вам, как знак и символ, ибо, как я сказал, никто, кроме истинного человека, не может их повторить. Итак, человечество восторжествовало. И снова демоны пришли после того, как прошли годы забвения, ибо человек все еще остается обезьяной в том смысле, что он забывает то, чего никогда не было перед его глазами. Они пришли как священники; и поскольку люди в своей роскоши и могуществе к тому времени потеряли веру в старые религии и культы, люди-змеи, под видом учителей нового и более истинного культа, построили чудовищную религию о поклонении богу-змию. Такова их сила, что теперь повторять старые легенды о людях-змеях - смерть, и люди снова склоняются перед богом-змеем в новой форме; и какими бы слепыми глупцами они ни были, великое воинство людей не видит связи между этой силой и властью, которую люди свергли эоны назад. Как жрецы, люди-змеи довольны тем, что правят, и все же... — Он замолчал.
  “Продолжай”. Кулл почувствовал необъяснимое шевеление коротких волос у основания головы.
  “ Короли правили в Валузии как настоящие мужчины, ” прошептал пикт, “ и все же, сраженные в битве, умирали змеями - как умер тот, кто пал от копья Львиного клыка на красных берегах, когда мы, жители островов, напали на Семь Империй. И как это может быть, лорд Кулл? Эти короли были рождены женщинами и жили как мужчины! Это... истинные короли умерли тайно — как ты умер бы сегодня ночью — и жрецы Змея воцарились вместо них, и никто об этом не знал.
  Кулл выругался сквозь зубы. “ Да, должно быть. Известно, что никто никогда не видел жреца Змеи и не остался в живых. Они живут в строжайшей тайне”.
  “Государственное управление Семи империй - запутанная, чудовищная вещь”, - сказал Брюле. “ Там истинные люди знают, что среди них скрываются шпионы змея и люди, которые являются союзниками Змея — такие, как Каанууб, барон Блаала, — но ни один человек не осмеливается разоблачить подозреваемого, чтобы его не постигла месть. Ни один человек не доверяет своим собратьям, и истинные государственные деятели не осмеливаются говорить друг другу о том, что у всех на уме. Если бы они были уверены, если бы человек-змея или заговор был разоблачен перед всеми ними, тогда власть Змея была бы сломлена более чем наполовину; ибо тогда все объединились бы и сделали общее дело, отсеивая предателей. Только Ка-ну обладает достаточной проницательностью и мужеством, чтобы справиться с ними, и даже Ка-ну узнал об их заговоре ровно столько, чтобы рассказать мне, что произойдет — то, что происходило до сих пор. До сих пор я был готов; с этого момента мы должны полагаться на нашу удачу и наше мастерство. Здесь и сейчас, я думаю, мы в безопасности; эти люди-змеи за дверью не осмеливаются покинуть свой пост, чтобы сюда неожиданно не пришли настоящие мужчины. Но завтра они попробуют что-нибудь еще, можете быть уверены. Что именно они будут делать, никто не может сказать, даже Ка-ну; но мы должны держаться бок о бок друг с другом, король Кулл, пока не победим или пока оба не умрем. А теперь пойдем со мной, пока я отнесу этот труп в тайник, куда я забрал другое существо.
  Кулл последовал за пиктом со своей ужасной ношей через потайную панель и дальше по полутемному коридору. Их ноги, приученные к тишине дикой местности, не производили шума. Подобно призракам, они скользили в призрачном свете, и Кулл удивлялся, что коридоры должны быть пустынны; за каждым поворотом он ожидал наткнуться на какое-нибудь ужасное привидение. Подозрение снова нахлынуло на него; этот пикт ведет его в засаду? Он отступил на шаг или два позади Брула, его меч наготове навис над спиной ничего не замечающего пикта. Брул должен был умереть первым, если он имел в виду предательство. Но если пикт и знал о подозрениях короля, он не подал виду. он флегматично топал вперед, пока они не пришли в комнату, пыльную и давно неиспользуемую, где тяжело висели заплесневелые гобелены. Брул отодвинул в сторону некоторые из них и спрятал за ними труп.
  Затем они повернулись, чтобы вернуться по своим следам, как вдруг Брул остановился с такой резкостью, что оказался ближе к смерти, чем предполагал; нервы Кулла были на пределе.
  “Что-то движется в коридоре”, - прошипел пикт. “Ка-ну сказал, что эти пути будут пусты, и все же...”
  Он выхватил меч и прокрался в коридор, Кулл осторожно последовал за ним.
  Недалеко по коридору появилось странное, расплывчатое свечение, которое приближалось к ним. Нервы были на пределе, они ждали, прижавшись спинами к стене коридора; они не знали, чего именно, но Кулл услышал, как Брул с шипением выдохнул сквозь зубы, и убедился в преданности Брула.
  Свечение превратилось в неясную форму. Это была фигура, отдаленно похожая на человека, но туманная и призрачная, как клочок тумана, который по мере приближения становился все более осязаемым, но никогда не был полностью материальным. На них смотрело лицо, пара огромных светящихся глаз, в которых, казалось, были заключены все муки миллиона веков. В этом лице, с его тусклыми, изношенными чертами, не было угрозы, а только огромная жалость — и это лицо — это лицо...
  - Всемогущие боги! - выдохнул Кулл, приложив ледяную руку к своей душе. - Эаллал, король Валузии, умерший тысячу лет назад!
  Брул отпрянул так далеко, как только мог, его узкие глаза расширились в огне неподдельного ужаса, меч дрожал в его руке, впервые за эту странную ночь он растерялся. Прямой и непокорный стоял Кулл, инстинктивно держа свой бесполезный меч наготове; по телу у него бегали мурашки, волосы вставали дыбом, но все же он был царем царей, готовый бросить вызов силам неизвестных мертвецов так же, как и силам живых.
  Призрак шел прямо, не обращая на них внимания; Кулл отпрянул назад, когда он проходил мимо них, почувствовав ледяное дыхание, похожее на ветерок от арктических снегов. Фигура шла прямо медленными, беззвучными шагами, как будто цепи всех веков были на этих расплывчатых ногах; исчезая за поворотом коридора.
  “ Валка! ” пробормотал пикт, вытирая холодные капли со лба. “ Это был не человек! Это был призрак!”
  “ Да! ” Кулл удивленно покачал головой. “ Ты что, не узнал это лицо? Это был Эаллал, который правил в Валузии тысячу лет назад и которого нашли отвратительно убитым в его тронном зале - комнате, ныне известной как Проклятая комната. Разве ты не видел его статую в Зале Славы королей?
  “ Да, теперь я вспомнил эту историю. Боги, Кулл! Это еще один признак ужасной и порочной власти змеиных жрецов — этот король был убит змеиным народом, и таким образом его душа стала их рабом, чтобы выполнять их приказы на протяжении всей вечности! Ибо мудрецы всегда утверждали, что если человек-змея убивает человека, его дух становится их рабом”.
  Гигантское тело Кулла сотрясла дрожь. “ Валка! Но что за судьба! Слушайте вы— - его пальцы сомкнулись на жилистой руке Брула, как сталь, — слушайте вы! Если я буду смертельно ранен этими мерзкими чудовищами, поклянись, что ты вонзишь свой меч мне в грудь, чтобы моя душа не попала в рабство”.
  “Клянусь”, - ответил Брул, и его свирепые глаза загорелись. “И ты сделай то же самое для меня, Кулл”.
  Их сильные правые руки встретились в молчаливом заключении кровавой сделки.
  4. Маски
  
  Кулл сидел на своем троне и задумчиво смотрел на море обращенных к нему лиц. Какой-то придворный говорил ровным голосом, но король едва ли слышал его. Неподалеку Ту, главный советник, стоял наготове по команде Кулла, и каждый раз, когда король смотрел на него, Кулл внутренне содрогался. Поверхность придворной жизни была подобна спокойной поверхности моря между приливом и отливом. Задумчивому королю события прошлой ночи казались сном, пока его взгляд не опустился на подлокотник трона. Там покоилась смуглая жилистая рука, на запястье которой поблескивал браслет с драконом; Брул стоял рядом со своим троном, и яростный тайный шепот пикта неизменно возвращал его из царства нереальности, в котором он пребывал.
  Нет, это был не сон, не та чудовищная интерлюдия. Когда он сидел на своем троне в Зале Собраний и смотрел на придворных, дам, лордов, государственных деятелей, ему казалось, что он видит в их лицах иллюзию, нечто нереальное, существующее только как тени и пародия на материю. Он всегда видел в их лицах маски, но раньше он смотрел на них с презрительной терпимостью, думая увидеть под масками мелкие, ничтожные души, алчные, похотливые, лживые; теперь за гладкими масками скрывался мрачный подтекст, зловещий смысл, смутный ужас. Когда он обменивался любезностями с каким-нибудь дворянином или советником, ему казалось, что улыбающееся лицо исчезает, как дым, и на нем зияет ужасная пасть змеи. Сколько из тех, на кого он смотрел, были ужасными, бесчеловечными монстрами, замышлявшими его смерть под гладкой гипнотической иллюзией человеческого лица?
  Валузия — страна грез и кошмаров — королевство теней, которым правят призраки, которые скользят взад и вперед за расписными занавесками, насмехаясь над никчемным королем, восседающим на троне — сам тень.
  И, как тень товарища, Брюле стоял рядом с ним, темные глаза сверкали на неподвижном лице. Настоящий мужчина, Брюле! И Кулл почувствовал, что его дружба к дикарю стала реальностью, и почувствовал, что Брул испытывает к нему дружбу, выходящую за рамки простой необходимости управления государством.
  И каковы же, размышлял Кулл, реалии жизни? Амбиции, власть, гордость? Дружба мужчин, любовь женщин — чего Кулл никогда не знал, — битвы, грабежи, что? Был ли это настоящий Кулл, который восседал на троне, или это был настоящий Кулл, который взобрался на холмы Атлантиды, вторгся на далекие острова заката и смеялся над зелеными ревущими приливами Атлантического моря? Как может человек быть столькими разными людьми за одну жизнь? Ибо Кулл знал, что куллов много, и ему было интересно, который из них настоящий Кулл. В конце концов, жрецы Змеи просто пошли на шаг дальше в своей магии, потому что все люди носили маски, и у каждого мужчины или женщины было много разных масок; и Кулл задавался вопросом, не скрывается ли змея под каждой маской.
  Итак, он сидел и предавался странным, запутанным размышлениям, а придворные приходили и уходили, и мелкие дневные дела были завершены, пока, наконец, король и Брул не остались одни в Зале Собраний, если не считать сонных слуг.
  Кулл почувствовал усталость. Ни он, ни Брул не спали прошлой ночью, так же как и Кулл не спал позапрошлой ночью, когда в садах Ка-ну он впервые почувствовал, что творятся странные вещи. Прошлой ночью после того, как они вернулись в кабинет из потайных коридоров, больше ничего не произошло, но они не осмеливались и не хотели спать. Кулл, обладавший невероятной жизнестойкостью волка, раньше, в свои дикие дни, проводил дни за днями без сна, но теперь его разум был затуманен постоянными размышлениями и изматывающей жуткостью прошедшей ночи. Ему нужно было выспаться, но сон был так далек от его мыслей.
  И он не осмелился бы заснуть, если бы подумал об этом. Еще одной вещью, которая потрясла его, был тот факт, что, хотя они с Брюле внимательно следили за тем, была ли сменена охрана в кабинете, и когда именно, все же она была заменена без их ведома; ибо на следующее утро те, кто стоял на страже, смогли повторить волшебные слова Брюле, но они не помнили ничего необычного. Они думали, что, как обычно, простояли на страже всю ночь, и Кулл не сказал ничего противоположного. Он считал их настоящими людьми, но Брул посоветовал хранить все в строжайшей тайне, и Кулл тоже считал, что так будет лучше.
  Теперь Брул склонился над троном, понизив голос так, что даже ленивый слуга не смог бы услышать: “Я думаю, они скоро нанесут удар, Кулл. Некоторое время назад Ка-ну подал мне тайный знак. Жрецы, конечно, знают, что мы знаем об их заговоре, но они не знают, как много известно нам. Мы должны быть готовы к любым действиям. Ка-ну и вожди пиктов будут оставаться на расстоянии вытянутой руки, пока этот вопрос так или иначе не будет решен. Ха, Кулл, если дело дойдет до серьезной битвы, улицы и замки Валузии зальются кровью!”
  Кулл мрачно улыбнулся. Он приветствовал любое действие со свирепой радостью. Это блуждание в лабиринте иллюзий и магии было чрезвычайно утомительно для его натуры. Он жаждал прыжков и лязга мечей, радостной свободы битвы.
  Затем в Зал Общества снова вошел Ту и остальные члены совета.
  - Лорд король, приближается час совета, и мы готовы сопроводить вас в зал заседаний.
  Кулл поднялся, и советники преклонили колено, когда он проходил через проход, открытый ими для его прохода, поднялись позади него и последовали за ним. Брови были подняты, когда пикт вызывающе зашагал за королем, но никто не возразил. Вызывающий взгляд Брула скользнул по гладким лицам советников с вызовом вторгшегося дикаря.
  Группа прошла по коридорам и, наконец, подошла к залу совета. Дверь, как обычно, была закрыта, и советники расположились в порядке своего ранга перед возвышением, на котором стоял король. Подобно бронзовой статуе, Брул встал за спиной Кулла.
  Кулл обвел комнату быстрым взглядом. Конечно, здесь нет шансов на предательство. Там было семнадцать советников, и все они были ему известны; все они поддержали его дело, когда он взошел на трон.
  “ Люди Валузии— ” начал он в обычной манере, затем остановился, сбитый с толку. Советники поднялись как мужчины и направились к нему. В их взглядах не было враждебности, но их действия были странными для зала совета. Первый был уже близко, когда Брул прыгнул вперед, пригнувшись, как леопард.
  “Ка нама каа ладжерама!” его голос пронзил зловещую тишину комнаты, и главный советник отшатнулся, взмахнув рукой к мантии; и, словно отпущенная пружина, Брул дернулся, и человек кубарем полетел навстречу блеску его меча — кубарем полетел и остался лежать неподвижно, в то время как его лицо поблекло и превратилось в голову могучей змеи.
  “ Убивай, Кулл! ” раздался хриплый голос пикта. - Все они люди-змеи!
  Остальное представляло собой алый лабиринт. Кулл увидел, что знакомые лица потускнели, как рассеивающийся туман, а на их местах зияли ужасные морды рептилий, когда весь отряд рванулся вперед. Его разум был ошеломлен, но его гигантское тело не дрогнуло.
  Пение его меча наполнило комнату, и хлынувший поток обрушился красной волной. Но они снова бросились вперед, по-видимому, готовые пожертвовать своими жизнями ради того, чтобы свергнуть короля. Отвратительные челюсти разинулись на нем; ужасные глаза немигающе сверкали; ужасающий зловонный запах пропитал атмосферу — змеиный запах, который Кулл знал в южных джунглях. Мечи и кинжалы устремились на него, и он смутно осознавал, что они ранят его. Но Кулл был в своей стихии; никогда прежде он не сталкивался с такими суровыми врагами, но это мало что значило; они были живы, в их жилах текла кровь, которую можно было пролить, и они умирали, когда его огромный меч раскалывал им черепа или пронзал тела насквозь. Рубящий удар, выпад, выпад и взмах. И все же Кулл умер бы там, если бы не человек, который присел рядом с ним, парируя и нанося удары. Ибо король был явным берсерком, сражавшимся ужасным способом атлантов, которые ищут смерти, чтобы нанести смертельный удар; он не предпринимал никаких усилий, чтобы избежать выпадов и рубящих ударов, стоя прямо и постоянно ныряя вперед, в его исступленном уме не было другой мысли, кроме как убивать. Не часто Кулл забывал о своем боевом мастерстве в своей первобытной ярости, но сейчас какая-то цепь в его душе порвалась, затопив разум красной волной жажды убийства. Каждым ударом он убивал врага, но они окружали его, и Брул снова и снова наносил удар, который мог бы убить, когда он присел рядом с Куллом, парируя и защищаясь с холодным мастерством, убивая не так, как Кулл убивал длинными рубящими ударами, а короткими ударами сверху и снизу вверх.
  Кулл рассмеялся смехом безумца. Ужасные лица закружились вокруг него в алом сиянии. Он почувствовал, как сталь вонзилась в его руку, и опустил меч по сверкающей дуге, которая рассекла противника до грудины. Затем туман рассеялся, и король увидел, что они с Брулом стоят одни над грудой отвратительных багровых фигур, неподвижно распростертых на полу.
  “ Валка! Что за убийство! - воскликнул Брюле, вытирая кровь с глаз. “ Кулл, если бы это были воины, знающие, как обращаться со сталью, мы погибли бы здесь. Эти змеиные жрецы ничего не смыслят в искусстве владения мечом, и умереть им легче, чем любому из тех, кого я когда-либо убивал. И все же, если бы их было еще несколько, я думаю, дело закончилось бы иначе ”.
  Кулл кивнул. Дикий приступ ярости прошел, оставив смутное чувство огромной усталости. Кровь сочилась из ран на груди, плече, руке и ноге. Брул, сам истекавший кровью из множества телесных ран, взглянул на него с некоторым беспокойством.
  - Лорд Кулл, давайте поторопимся, чтобы женщины перевязали ваши раны.
  Кулл отшвырнул его в сторону пьяным взмахом своей могучей руки.
  “ Нет, мы доведем это до конца, прежде чем остановимся. Но ты иди и займись своими ранами — я приказываю.
  Пикт мрачно рассмеялся. “ Твои раны серьезнее, чем мои, лорд король— - начал он, но остановился, когда его осенила внезапная мысль. - Клянусь Валкой, Кулл, это не зал совета!
  Кулл огляделся, и внезапно другие туманы, казалось, рассеялись. — Нет, это комната, где Иаллал умер тысячу лет назад, с тех пор ею не пользовались и назвали “Проклятой”.
  “Значит, клянусь богами, они все-таки обманули нас!” - в ярости воскликнул Брул, пиная трупы у их ног. “Они заставили нас, как дураков, идти в их засаду! Своей магией они изменили внешний вид всех—”
  “ Тогда затевается еще одна дьявольщина, - сказал Кулл, - ибо, если в советах Валузии есть настоящие мужчины, они должны быть сейчас в настоящем зале заседаний. Приезжай скорее.
  И, оставив комнату с ее жуткими хранителями, они поспешили по коридорам, которые казались пустынными, пока не пришли в настоящий зал совета. Затем Кулл остановился, содрогнувшись от ужаса. Из зала совета донесся голос, и это был его голос!
  Дрожащей рукой он раздвинул гобелены и заглянул в комнату. Там сидели советники, двойники людей, которых они с Брулом только что убили, а на возвышении стоял Кулл, король Валузии.
  Он отступил назад, его мысли путались.
  “ Это безумие! - прошептал он. “ Я Кулл? Стою ли я здесь, или этот Кулл действительно там, а я всего лишь тень, плод мысли?”
  Рука Брюле, схватившая его за плечо и яростно встряхнувшая, привела в чувство.
  “Именем Вальки, не будь дурой! Ты еще можешь удивляться после всего, что мы видели? Разве ты не видишь, что это настоящие люди, околдованные человеком-змеей, принявшим твой облик, как те, другие принимали свои облики? К настоящему времени ты должен был быть убит, и вместо тебя воцарился тот монстр, неизвестный тем, кто тебе поклонился. Прыгай и убивай быстро, иначе нам конец. Красные Убийцы, настоящие мужчины, стоят рядом с каждой стороны, и никто, кроме вас, не сможет добраться до него и убить. Действуйте быстро!”
  Кулл стряхнул с себя нахлынувшее головокружение и откинул голову в старом вызывающем жесте. Он сделал долгий, глубокий вдох, как это делает сильный пловец перед нырянием в море; затем, откинув гобелены, одним львиным прыжком поднялся на помост. Брюле говорил правду. Там стояли люди Красных Истребителей, гвардейцы, обученные двигаться быстро, как атакующий леопард; все, кроме Кулла, погибли прежде, чем он смог добраться до узурпатора. Но вид Кулла, идентичного человеку на помосте, заставил их застыть на месте, на мгновение их разумы были ошеломлены, и этого оказалось достаточно надолго. Тот, кто стоял на возвышении, схватился за свой меч, но как только его пальцы сомкнулись на рукояти, меч Кулла высунулся у него из-за плеча, и существо, которое люди приняли за короля, свалилось с возвышения и безмолвно растянулось на полу.
  -Стоять!-крикнуля. Поднятая рука Кулла и царственный голос остановили начавшуюся суматоху, и пока они стояли пораженные, он указал на существо— лежавшее перед ними, чье лицо постепенно превращалось в змеиное. Они отпрянули, и из одной двери вышел Брул, а из другой - Ка-ну.
  Они схватили окровавленную руку короля, и Ка-ну сказал: “Люди Валузии, вы видели это своими глазами. Это истинный Кулл, самый могущественный король, которому Валузия когда-либо кланялась. Власть Змея сломлена, и вы все настоящие мужчины. Король Кулл, у тебя есть приказания?
  - Подними эту падаль, - сказал Кулл, и стражники подхватили ее.
  “А теперь следуйте за мной”, - сказал король и направился в Проклятую Комнату. Брул с озабоченным видом предложил поддержать его под руку, но Кулл стряхнул его руку.
  Окровавленному королю расстояние казалось бесконечным, но в конце концов он остановился у двери и яростно и зловеще расхохотался, услышав испуганные восклицания советников.
  По его приказу стражники бросили тело, которое несли, рядом с остальными, и, жестом велев всем покинуть комнату, Кулл вышел последним и закрыл дверь.
  Волна головокружения потрясла его. Лица, повернутые к нему, бледные и удивленные, закружились и смешались в призрачном тумане. Он чувствовал, как кровь из раны стекает по его конечностям, и знал, что то, что он должен сделать, он должен сделать быстро или не делать вообще.
  Его меч со скрежетом вылетел из ножен.
  - Брюле, ты здесь? - спросил я.
  “Да!- воскликнул я. Лицо Брула смотрело на него сквозь туман, совсем рядом с его плечом, но голос Брула звучал за много лиг и эон отсюда.
  “ Помни о нашей клятве, Брул. А теперь прикажи им отойти.
  Его левая рука освободила пространство, когда он взмахнул мечом. Затем со всей своей убывающей силой он вогнал его через дверь в косяк, вогнав огромный меч по самую рукоять и запечатав комнату навсегда.
  Широко расставив ноги, он пьяно покачивался, глядя на перепуганных советников. “Пусть эта комната будет вдвойне проклята. И пусть эти гниющие скелеты лежат там вечно, как знак умирающей мощи змея. Здесь я клянусь, что буду охотиться на людей-змей от земли к земле, от моря к морю, не давая покоя, пока все не будут убиты, пока добро не восторжествует и власть Ада не будет сокрушена. В этом я клянусь — я — Кулл — король — Валузии.
  Его колени подогнулись, когда лица закачались и закружились. Советники бросились вперед, но прежде чем они смогли добраться до него, Кулл рухнул на пол и лежал неподвижно, лицом вверх.
  Советники столпились вокруг поверженного короля, болтая и визжа. Ка-ну отбивался от них сжатыми кулаками, яростно ругаясь.
  “ Назад, глупцы! Вы хотите задушить ту крохотную жизнь, которая еще теплится в нем? Как, Брюле, он мертв или будет жить? — воину, склонившемуся над распростертым Куллом.
  “ Мертв? ” раздраженно фыркнул Брул. “ Такого человека, как этот, не так-то легко убить. Недосып и потеря крови ослабили его — клянусь Валькой, у него множество глубоких ран, но ни одна из них не смертельна. И все же прикажите этим бормочущим глупостям немедленно привести сюда придворных женщин.
  Глаза Брула загорелись яростным, гордым огоньком.
  “Валька, ка-ну, но вот такой человек, о существовании которого я и не подозревал в эти дегенеративные дни. Через несколько дней он будет в седле, и тогда пусть люди-змеи всего мира остерегаются Кулла Валузийского. Валка! Но это будет редкая охота! Ах, я вижу долгие годы процветания для мира с таким королем на троне Валузии”.
  
  ЗЕРКАЛА ТУЗУН ТУНА
  
  Странные истории, сентябрь 1929 г.
  
   “Дикий, странный край, который лежит возвышенно
  Вне пространства, вне времени.
   — По.
  Даже для королей наступает время великой усталости. Тогда золото трона становится медным, шелк дворца - тусклым. Драгоценные камни в диадемах и на пальцах женщин уныло сверкают, как лед белых морей; речь мужчин подобна пустому звону шутовского колокольчика, и возникает ощущение нереальности происходящего; даже солнце в небе стало медным, и дыхание зеленого океана больше не свежо.
  Кулл восседал на троне Валузии, и час усталости настал для него. Они двигались перед ним бесконечной, бессмысленной панорамой: мужчины, женщины, священники, события и тени событий; увиденное и то, чего нужно достичь. Но, подобно теням, они приходили и уходили, не оставляя в его сознании никаких следов, кроме огромной умственной усталости. И все же Кулл не устал. В нем чувствовалась тоска по тому, что было за пределами его самого и валузийского двора. В нем шевельнулось беспокойство, и странные, светлые мечты бродили по его душе. По его приказу к нему явился Брул Копьеносец, воин Пиктландии, с островов за Западом.
  “ Господин король, вы устали от придворной жизни. Пойдем со мной на мою галеру и немного побродим по волнам.
  “Нет”. Кулл угрюмо подпер подбородок могучей рукой. “Я устал сверх всего этого. Города меня не привлекают, а на границах тихо. Я больше не слышу песен моря, которые слышал, когда мальчишкой лежал на гулких скалах Атлантиды, и ночь была усыпана сверкающими звездами. Зеленые леса больше не манят меня, как раньше. Во мне есть странность и тоска, превосходящая все желания жизни. Уходи!”
  Брюле ушел в сомнительном настроении, оставив короля в задумчивости сидеть на своем троне. Тогда к Куллу подкралась придворная девушка и прошептала:
  “Великий король, разыщи Тузун Туна, волшебника. Тайны жизни и смерти принадлежат ему, как и звезды на небе и земли под морями.
  Кулл посмотрел на девушку. Ее волосы отливали чистым золотом, а фиалковые глаза были странно раскосыми; она была красива, но ее красота мало что значила для Кулла.
  - Тузун Тун, - повторил он. - Кто он?
  “ Волшебник из Древней Расы. Он живет здесь, в Валузии, у Озера Видений, в Доме Тысячи Зеркал. Ему все известно, лорд король; он говорит с мертвыми и ведет беседы с демонами Потерянных Земель.
  Кулл поднялся.
  - Я разыщу этого бормотуна, но ни слова о моем отъезде, слышишь?
  “ Я твой раб, мой господин. И она покорно опустилась на колени, но улыбка ее алых губ за спиной Кулла была хитрой, а блеск прищуренных глаз - лукавым.
  Кулл пришел в дом Тузун Туна, расположенный рядом с Озером Видений. Широкие и голубые простирались воды озера, и на его берегах возвышалось множество прекрасных дворцов; множество прогулочных лодок с лебедиными крыльями лениво дрейфовали по его подернутой дымкой поверхности, и все чаще оттуда доносились звуки нежной музыки.
  Высокий и просторный, но непритязательный, возвышался Дом Тысячи Зеркал. Огромные двери были открыты, и Кулл поднялся по широкой лестнице и вошел без предупреждения. Там, в огромной комнате, стены которой были из зеркал, он наткнулся на Тузун Туна, волшебника. Этот человек был древним, как холмы Залгары; его кожа была похожа на морщинистую кожу, но холодные серые глаза сверкали, как искры от стали меча.
  - Кулл из Валузии, мой дом в твоем распоряжении, - сказал он, кланяясь со старомодной учтивостью и указывая Куллу на кресло, похожее на трон.
  “ Я слышал, ты волшебник, ” прямо сказал Кулл, подперев подбородок рукой и устремив мрачный взгляд на лицо мужчины. “Ты можешь творить чудеса?”
  Волшебник вытянул руку; его пальцы разжались и сомкнулись, как птичьи когти.
  “Разве это не удивительно — что эта слепая плоть повинуется мыслям моего разума? Я хожу, я дышу, я говорю — разве все это не чудеса?”
  Кулл немного поразмыслил, затем заговорил. - Ты можешь вызывать демонов?
  “ Да. Я могу призвать демона более свирепого, чем любой в стране призраков, ударив тебя по лицу.
  Кулл вздрогнул, затем кивнул. - Но мертвые, ты можешь разговаривать с мертвыми?
  “Я всегда разговариваю с мертвыми - так, как разговариваю сейчас. Смерть начинается с рождения, и каждый человек начинает умирать, когда он рождается; даже сейчас ты мертв, король Кулл, потому что ты родился”.
  - Но ты, ты старше, чем становятся люди; неужели волшебники никогда не умирают?
  “Люди умирают, когда приходит их время. Ни позже, ни раньше. Мое еще не пришло”.
  Кулл прокрутил эти ответы в уме.
  - Тогда, похоже, величайший волшебник Валузии - не более чем обычный человек, и меня обманули, когда я пришел сюда.
  Тузун Тун покачал головой. “Люди есть всего лишь люди, и величайшие люди - это те, кто быстрее всех постигает простые вещи. Нет, посмотри в мои зеркала, Кулл.
  Потолок представлял собой огромное количество зеркал, а стены были зеркальными, идеально сросшимися, но при этом множеством зеркал самых разных размеров и форм.
  “Зеркала - это мир, Кулл”, - бубнил волшебник. “Посмотри в мои зеркала и будь мудрым”.
  Кулл выбрал один наугад и внимательно вгляделся в него. Зеркала на противоположной стене отражались там, отражая другие, так что ему казалось, что он смотрит в длинный, светящийся коридор, образованный зеркалом за зеркалом; и далеко по этому коридору двигалась крошечная фигурка. Кулл долго смотрел, прежде чем увидел, что фигура была отражением его самого. Он вгляделся, и странное чувство ничтожества охватило его; казалось, что эта крошечная фигурка была истинным Куллом, олицетворяющим реальные пропорции его самого. Поэтому он отошел и встал перед другим.
  “Посмотри внимательно, Кулл. Это зеркало прошлого”, - услышал он голос волшебника.
  Серые туманы скрывали видение, огромные волны тумана, постоянно вздымающиеся и меняющиеся, как призрак великой реки; сквозь эти туманы Кулл улавливал быстрые мимолетные видения ужаса и странности; там двигались звери и люди, но не люди и не звери; огромные экзотические цветы светились сквозь серость; высокие тропические деревья возвышались над зловонными болотами, где барахтались и ревели чудовища-рептилии; небо было зловещим от летающих драконов, а беспокойные моря качались, ревели и бесконечно бились о илистые пляжи. Человека не было, и все же человек был мечтой богов, и странными были кошмарные формы, которые скользили по зловонным джунглям. Там были битвы и натиск, и ужасающая любовь. Смерть была там, потому что Жизнь и Смерть идут рука об руку. Над скользкими пляжами мира раздавался рев чудовищ, и невероятные фигуры вырисовывались сквозь дымящуюся завесу непрекращающегося дождя.
  “Это дело будущего”.
  Кулл молча смотрел.
  — Увидимся - что?
  “ Странный мир, ” тяжело вздохнул Кулл. “ Семь Империй рассыпались в прах и забыты. Беспокойные зеленые волны ревут на много морских саженей выше вечных холмов Атлантиды; горы Лемурии на Западе - острова неведомого моря. Странные дикари бродят по старым землям и новым землям, странным образом выброшенным из глубин, оскверняя древние святилища. Валузия исчезла, как и все сегодняшние народы; завтрашние они - чужаки. Они нас не знают”.
  “Время шагает вперед”, - спокойно сказал Тузун Тун. “Мы живем сегодня; какое нам дело до завтра — или вчера? Колесо вращается, и нации поднимаются и опускаются; мир меняется, и времена возвращаются к дикости, чтобы снова подняться на долгие века. До того, как была Атлантида, была Валузия, а до того, как была Валузия, были Древние нации. Да, мы тоже топтали плечи потерянных племен в нашем продвижении. Вы, пришедшие с зеленых морских холмов Атлантиды, чтобы захватить древнюю корону Валузии, вы думаете, что мое племя древнее, мы, которые владели этими землями до того, как валузийцы пришли с Востока, в те дни, когда в морских землях еще не было людей. Но люди были здесь, когда Старшие Племена покинули пустынные земли, и люди шли впереди людей, племя за племенем. Народы проходят и забываются, ибо таково предназначение человека”.
  “Да”, - сказал Кулл. “И все же разве не жаль, что красота и слава людей исчезают, как дым над летним морем?”
  “По какой причине, если такова их судьба? Я не размышляю об утраченной славе моей расы и не тружусь ради грядущих рас. Живи сейчас, Кулл, живи сейчас. Мертвые мертвы; нерожденные - нет. Какое значение имеет то, что люди забыли о тебе, когда ты забыл себя в безмолвных мирах смерти? Посмотри в мои зеркала и будь мудрым”.
  Кулл выбрал другое зеркало и посмотрел в него.
  - Это зеркало глубочайшей магии; что ты видишь, Кулл?
  - Никто, кроме меня самого.
  - Посмотри внимательно, Кулл, это действительно ты?
  Кулл уставился в большое зеркало, и изображение, бывшее его отражением, вернуло ему пристальный взгляд.
  “Я прихожу к этому зеркалу, ” задумчиво произнес Кулл, подперев подбородок кулаком, - и возвращаю этого человека к жизни. Это выше моего понимания, с тех пор как я впервые увидел его в тихих водах озер Атлантиды, пока не увидел его снова в зеркалах Валузии в золотой оправе. Он - это я, моя тень, часть меня самого — я могу вызвать его к жизни или убить по своей воле; и все же... — он запнулся, странные мысли шептались в обширных темных тайниках его разума, подобно теням летучих мышей, летающих по огромной пещере. — и все же, где он, когда я не стою перед зеркалом? Может ли быть во власти человека так легко сформировать и уничтожить тень жизни и бытия? Откуда мне знать, что, когда я отступаю от зеркала, он исчезает в пустоте Небытия?
  “ Нет, клянусь Валкой, я мужчина или он? Кто из нас призрак другого? Может Быть, эти зеркала - всего лишь окна, через которые мы смотрим в другой мир. Думает ли он то же самое обо мне? Я не более чем тень, отражение его самого — для него, как и он для меня? И если я призрак, то что за мир живет по ту сторону этого зеркала? Какие армии там воюют и какие короли правят? Этот мир - все, что я знаю. Ничего не зная ни о ком другом, как я могу судить? Несомненно, там есть зеленые холмы, и бушующие моря, и широкие равнины, по которым люди скачут на битву. Скажи мне, волшебник, который мудрее большинства людей, скажи мне, есть ли миры за пределами наших миров?
  “У человека есть глаза, дай ему увидеть”, - ответил волшебник. “Кто хочет увидеть, должен сначала поверить”.
  Часы текли незаметно, а Кулл все еще сидел перед зеркалами Тузун Туна, вглядываясь в то, что изображало его самого. Иногда казалось, что он смотрит на твердую отмель; в другое время перед ним, казалось, вырисовывались гигантские глубины. Как поверхность моря была зеркалом Тузун Туне; твердая, как море в косых лучах солнца, во тьме звезд, когда ни один глаз не может проникнуть в ее глубины; необъятная и таинственная, как море, когда солнце освещает его так, что у наблюдателя перехватывает дыхание при виде огромных бездн. Таким же было зеркало, в которое смотрел Кулл.
  Наконец король со вздохом поднялся и удалился, все еще недоумевая. И Кулл снова пришел в Дом Тысячи Зеркал; день за днем он приходил и часами сидел перед зеркалом. На него смотрели глаза, идентичные его собственным, но Кулл, казалось, ощущал разницу — реальность, которая была не от него. Час за часом он со странным напряжением всматривался в зеркало; час за часом отражение возвращало ему пристальный взгляд.
  Дела дворца и совета пришли в запустение. Народ роптал; жеребец Кулла беспокойно топтался в конюшне, а воины Кулла играли в кости и бесцельно спорили друг с другом. Кулл не обращал внимания. Временами казалось, что он вот-вот откроет какую-то огромную, немыслимую тайну. Он больше не думал об отражении в зеркале как о собственной тени; для него это существо было сущностью, похожей внешне, но в сущности столь же далекой от самого Кулла, как далеки друг от друга полюса. Этот образ, как показалось Куллу, обладал индивидуальностью, отличной от индивидуальности Кулла; он зависел от Кулла не больше, чем Кулл зависел от него. И день за днем Кулл сомневался, в каком мире он на самом деле живет; был ли он тенью, вызванной по желанию другим? Неужели он, а не другой, жил в мире иллюзий, тени реального мира?
  Куллу захотелось ненадолго проникнуть в личность за зеркалом, чтобы увидеть то, что можно увидеть; но если ему удастся выйти за эту дверь, сможет ли он когда-нибудь вернуться? Найдет ли он мир, идентичный тому, в котором он жил? Мир, в котором он был лишь призрачным отражением? Что было реальностью, а что иллюзией?
  Временами Кулл останавливался, чтобы задаться вопросом, как такие мысли и сны пришли ему в голову, а временами он задавался вопросом, пришли ли они по его собственной воле или— Здесь его мысли путались. Его размышления были его собственными; никто не управлял его мыслями, и он вызывал их по своему усмотрению; но мог ли он? Разве они не были летучими мышами, прилетающими и улетающими не по его воле, а по приказу или распоряжению — кого? Богов? Женщин, которые ткали паутину Судьбы? Кулл не мог прийти ни к какому выводу, ибо с каждым мысленным шагом он все больше и больше запутывался в туманном сером тумане иллюзорных утверждений и опровержений. Вот все, что он знал: что странные видения проникали в его разум, подобно летучим мышам, вылетающим незваными из шепчущей пустоты небытия; никогда раньше ему не приходили в голову эти мысли, но теперь они правили его разумом во сне и наяву, так что временами ему казалось, что он ходит в оцепенении; и его сон был полон странных, чудовищных сновидений.
  “ Скажи мне, волшебник, ” сказал он, сидя перед зеркалом и пристально глядя на свое отражение, “ как я могу пройти мимо твоей двери? По правде говоря, я не уверен, что это реальный мир, а это тень; по крайней мере, то, что я вижу, должно существовать в какой-то форме”.
  “Смотри и верь”, - бубнил волшебник. “Человек должен верить, чтобы достичь. Форма - это тень, субстанция - иллюзия, материальность - сон; человек существует, потому что он верит, что он есть; что такое человек, как не мечта богов? И все же человек может быть тем, кем он хочет быть; форма и субстанция - это всего лишь тени. Разум, эго, сущность мечты о боге — это реально, это бессмертно. Смотри и верь, если хочешь добиться успеха, Кулл.
  Король не до конца понимал; он никогда до конца не понимал загадочных высказываний волшебника, и все же они затронули где-то в его существе смутную отзывчивую струнку. Так день за днем он сидел перед зеркалами Тузун Туна. Волшебник всегда маячил за его спиной, как тень.
  Затем настал день, когда Куллу показалось, что он мельком увидел незнакомые земли; в его сознании промелькнули смутные мысли и признания. День за днем ему казалось, что он теряет связь с миром; с каждым последующим днем все вокруг казалось все более призрачным и нереальным; только человек в зеркале казался реальностью. Теперь Куллу казалось, что он близок к дверям в какие-то более могущественные миры; гигантские перспективы мимолетно замелькали; туман нереальности рассеялся, “форма - это тень, субстанция - иллюзия; они всего лишь тени” прозвучало словно из какой-то далекой страны его сознания. Он вспомнил слова волшебника, и ему показалось, что теперь он почти понял — форма и содержание, разве он не мог бы изменить себя по своему желанию, если бы знал главный ключ, открывающий эту дверь? Какие миры внутри каких миров ожидали отважного исследователя?
  Мужчина в зеркале, казалось, улыбался ему — все ближе, ближе — туман окутал все, и отражение внезапно потускнело — Кулл познал ощущение исчезновения, перемены, слияния —
  -Кулл! - вопль расколол тишину на миллион вибрирующих осколков!
  Рушились горы и рушились миры, когда Кулл, отброшенный назад этим неистовым криком, предпринял сверхчеловеческое усилие, как и почему он не знал.
  Грохот, и Кулл стоял в комнате Тузун Туна перед разбитым зеркалом, ошеломленный и полуослепший от изумления. Перед ним лежало тело Тузун Туна, чье время наконец пришло, а над ним возвышался Брул-Убийца с Копьем, с меча которого капала кровь, а глаза были широко раскрыты от какого-то ужаса.
  “ Валка! ” выругался воин. - Кулл, мне пора было прийти!
  “ Да, и все же, что произошло? Король подыскивал слова.
  “Спроси эту предательницу”, - ответил Убийца с Копьем, указывая на девушку, которая в ужасе скорчилась перед королем; Кулл увидел, что именно она первой послала его к Тузун Туну. “ Когда я вошел, я увидел, как ты растворяешься в том зеркале, как дым растворяется в небе, клянусь Валкой! Если бы я не видел, я бы не поверил — ты почти исчез, когда мой крик вернул тебя обратно.
  - Да, - пробормотал Кулл, - в тот раз я почти вышел за дверь.
  “Этот дьявол действовал очень искусно”, - сказал Брул. “Кулл, разве ты теперь не видишь, как он сплел и набросил на тебя паутину магии?" Каанууб из Блаала сговорился с этим волшебником покончить с тобой, и эта девица, девушка из Древней Расы, вложила эту мысль в твой разум, чтобы ты пришел сюда. Канану из совета узнал о заговоре сегодня; Я не знаю, что ты увидел в том зеркале, но с его помощью Тузун Тун пленил твою душу и почти своим колдовством превратил твое тело в туман ...
  “ Да. ” Кулл все еще был сбит с толку. “Но будучи волшебником, обладающим знаниями всех эпох и презирающим золото, славу и положение, что мог Каанууб предложить Тузуну Туну, что сделало бы из него подлого предателя?”
  “ Золото, власть и положение, ” проворчал Брул. - Чем скорее ты поймешь, что мужчины есть мужчины, будь то волшебник, король или раб, тем лучше ты будешь править, Кулл. И что теперь с ней?”
  “ Ничего, Брул, - захныкала девушка, пресмыкаясь у ног Кулла. “ Она была всего лишь инструментом. Вставай, дитя, и иди своей дорогой; никто не причинит тебе вреда.
  Оставшись наедине с Брулом, Кулл в последний раз взглянул в зеркала Тузун Туна.
  “ Может быть, он что-то замышлял и колдовал, Брул; нет, я пока в тебе не сомневаюсь — это его колдовство превратило меня в тонкий туман, или я наткнулся на секрет? Если бы ты не вернул меня обратно, я бы растворился или нашел миры за пределами этого?”
  Брул украдкой взглянул на зеркала и передернул плечами, как будто его передернуло. “ Да. Тузун Тун хранил здесь мудрость всех преисподних. Давай уйдем, Кулл, пока они не околдовали и меня.
  — Тогда пойдем, - ответил Кулл, и бок о бок они вышли из Дома Тысячи Зеркал, где, возможно, заключены души людей.
  Никто не смотрит сейчас в зеркала Тузун Туна. Прогулочные катера избегают берега, где стоит дом волшебника, и никто не заходит в дом или в комнату, где перед зеркалами иллюзии лежит высохшее тело Тузун Туна. Этого места избегают как проклятого, и хотя оно простоит еще тысячу лет, никакие шаги не будут отдаваться там эхом. И все же Кулл, восседающий на своем троне, часто размышляет о странной мудрости, несказанных тайнах, скрытых там, и чудесах. . . .
  Ибо, как знает Кулл, есть миры за пределами миров, и независимо от того, околдовал ли его волшебник словами или гипнозом, взгляду короля за этой странной дверью действительно открылись перспективы, и Кулл менее уверен в реальности с тех пор, как заглянул в зеркала Тузун Туна.
  
  БОЛОТНЫЙ ПРИЗРАК
  
  Странные истории, сентябрь 1929 г.
  
  Они потащили его к перекрестку
  Когда день подходил к концу;
  Они вздернули его на виселицу
   И бросил его на съедение воронам.
  Его руки при жизни были в крови,
  Его призрак не успокоится;
  Он бродит по голым вересковым пустошам
  О холме виселиц.
  И часто одинокий путник
  Водится на болоте
  В чьих мертвых глазах застыл ужас
  За пределами мира людей.
  Затем жители деревни перешептываются:
  С мрачным акцентом:
  “Этот человек встретился в полночь
  Призрак болот”.
  
  КРАСНЫЙ ГРОМ
  
  JAPM: The Poetry Weekly, 16 сентября 1929 г.
  
  Гром в черных небесах, обрушивающий дождь,
  Гром в черных утесах, нависающих над главной,
  Гром над черным морем и гром в моем мозгу.
  Бог на ночном ветру, сатана на своем троне
  У зловещего красного озера и большого мрачного камня —
  По крышам Ада все еще доносятся задумчивые раскаты грома.
  Трезубец вместо рапиры, Сатана наносит удары и побеждает
  Восседающий на своем троне со своими огромными козлиными чреслами —
  Души - это скамеечки для его ног, а сердца - его монеты.
  Раб всех веков, хотя и повелитель воздуха;
  Соломон поймал его, заставил реветь там,
  Присев на угли, где разгорается огромное пламя.
  Гром из мрачных бездн, из космических глубин
  Там, где мерцают красные глаза и взмахивают черные крылья,
  Гром к сатане, пробуди его ото сна!
  Гром на берегах Ада, рассыпающий уголь,
  Спускаюсь с горы на жеребенке лунной кобылы,
  Взрываем пещеры гнома и тролля.
  Сатана, брат сатана, восстань и разорви свои цепи!
  Соломон превратился в прах , и его заклинания становятся тщетными —
  Поднимись по миру под громом и дождем.
  Неситесь на города, ревя в своей мощи,
  Разрушайте башни в бледном свете луны,
  Постройте стену из трупов для великого зрелища Бога,
  Погаси красный гром в моем мозгу этой ночью.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"