Жизнь Мэлаки Китчена текла своим чередом, и он не знал, в каком направлении, да и не заботился об этом.
Он выпрямился на пассажирском сиденье, застыв. По радио крутили пиратскую станцию, музыку, выбранную водителем, но голос гремел у него в ушах, и от него невозможно было избавиться.
- Это были твои туфли. Я принял их за туфли тоффа.
Не поймите меня неправильно. Я не из тех, кто подводит черту под людьми, с теми, с кем следует обращаться наилучшим образом. То, что сделали ваши туфли, в некотором роде заинтересовало меня. Я вижу все подряд, и некоторые меня щекочут, а некоторые нет".
Последнюю ночь Мэлаки проспал в ночлежке за большим навесом вокзала Ватерлоо, ему было плохо из-за кашля, стонов и храпа в общежитии. Домом на ту неделю были ряды забитых дозами кроватей, запах дезинфицирующего средства и вонь жареной пищи в столовой, вонь тел, звуки драк и громких споров.
Каждое утро после завтрака его и остальных выгоняли на улицу, а остальные, шаркая, брели по тротуарам к реке. Он сидел на ступеньках между тротуаром и закрытой дверью и весь день ждал, когда повернется замок, отодвинется засов и скрипнут петли, когда дверь распахнется.
- Расслабься, вот что я тебе говорю. Я увидел тебя, нашел, туфли бросились мне в глаза, и я подумал, что ты стоишь того, чтобы тебя подвезти. Я вижу изгоев, бродяг, наркоманов, употребляющих алкоголь и наркотики, вижу их постоянно, и у меня есть мнение, и я выношу суждение. Несколько раз, не часто, у меня возникает ощущение, что мужчина стоит нескольких часов моего рабочего дня. Хочешь знать, что меня больше всего раздражает?
Что ж, я возьму на себя смелость рассказать вам. Когда я прилагаю усилия, а клиент этого не делает, это застревает у меня в носу и сильно чешется. Ты меня слышишь?
Боже, чувак, чего тебе стоит заговорить? Неужели ты не понимаешь, когда тебе помогают? Неужели ты так низко пал?"
До того, как попасть в хостел, он бывал в "картонном городе", расположенном в подземных переходах на перекрестке улиц Элефант и Касл. Его личное пространство представляло собой картонную коробку, в которую был упакован двадцативосьмидюймовый широкоэкранный цветной телевизор, и еще одну, в которой стоял холодильник с морозильной камерой. Днем он просил милостыню, а ночью напивался перед сном, завернувшись в одеяло человека, который однажды утром не проснулся и был мертв, когда мимо проехали первые пассажиры. Мэлаки пал так низко. Он стоял в очереди за супом; он избегал молодых полицейских, которые патрулировали ночью; он держался подальше от наркоманов. Несколько дней он ходил по мосту за станцией и смотрел вниз, на мутные водовороты реки, но у него не хватало смелости взобраться на стену. Если бы он это сделал, и его тонкие, лишенные плоти пальцы не смогли бы выдержать этот вес, все было бы кончено.
- Когда я увидел эти туфли, торчащие у тебя из-под одеяла, наполовину прикрытые картоном, я сказал:
"Уверен, что Бог ходит по этой земле, Айвенго Мэннерс, этому человеку можно протянуть руку помощи". Со мной, мой друг, у тебя есть один шанс, только один. Ты проебешь этот шанс и больше не увидишь меня. Куча других, на кого я могу потратить свое время. Ты живешь под картоном, ты попрошайничаешь и пьешь, и твое будущее - это скорая помощь по утрам и свободное место в подземном переходе. Ты хочешь этого, ты можешь это получить, но надзиратель сказал мне, что с тех пор, как ты вошла в общежитие, от тебя не пахло выпивкой - но у меня все еще есть один шанс, только один. Я не могу сделать это за тебя.
Все, что у него было, - это пустой оливково-зеленый рюкзак, который в подземном переходе набили старыми газетами вместо подушки, фибровые жетоны, на которых были указаны его имя, номер телефона, вероисповедание и группа крови, одежда на спине и обувь. Все они были из прошлого, но он цеплялся за них. Рюкзак был покрыт уличной грязью, передние карманы порваны, а две застежки были сломаны. Жетоны были времен Базовой подготовки, которые он всегда прятал в кулаке, когда был в душе общежития, потому что они были доказательством того, кем и чем он был раньше. Одежда, теперь почти неузнаваемая, принадлежала гражданскому человеку, который хорошо одевался. Брюки были разорваны на коленях и покрыты грязью, а пиджак обтрепался на манжетах и локтях. Она была перетянута у него на груди бечевкой. Его пуловер распался. Воротник рубашки частично оторвался. Его носки были дырявыми на пальцах ног и пятках и влажными после вчерашней ночной чистки в прачечной хостела. Его обувью были броги. Нарядные, когда его мать купила их ему перед тем, как он ушел в последнюю командировку, перед тем, как упал. Когда его высадили там, куда его привело это путешествие, он подумал, что необычайно крупный социальный работник из Вест-Индии возьмет с собой жесткую щетку, ведро с мыльной водой и аэрозольный баллончик, чтобы почистить машину. От запаха, который никак не комментировался, у мужчины защекотало ноздри.
- Если ты не хочешь общаться, это твои проблемы. Посмотри, есть ли мне дело до этого. Все в твоих руках, хочешь ли ты выбраться из дерьма или хочешь снова в него вляпаться. Люди могут жалеть себя и считать, что мир поступил с ними неправильно, или они могут взять себя в руки. Это не значит, что я уверен в тебе. Удовлетворение от моей работы приходит нечасто, но я просто не знаю, дерьмовый ты, бесполезный или нет.
Машина выехала из транспортного потока в узкий просвет и припарковалась. Он знал дорогу и просил на ней милостыню.
Водитель поднял свой рюкзак и зашагал по тротуару.
Мэлаки последовал за ним в благотворительный магазин. Он стоял в дверях, нервничая и сжимая руки. На него не обращали внимания, за исключением тех случаев, когда
были оценены размеры его груди, талии и внутренней поверхности ног. Его не спросили, чего он хочет, и подшучивания между персоналом и социальным работником не касались его самого. Одежда была куплена в магазине или у умерших - ее выбрали из-за тепла, потому что приближалась осень и в воздухе пахло дождем. Две пары брюк, три рубашки, нижнее белье, носки, пальто в коричневую крапинку, которое мог бы носить сутулый старик, анорак, спортивная куртка и пара оттопыренных кроссовок были сложены на прилавке, оплачены и запихнуты в рюкзак.
Они остановились у супермаркета. Молоко, хлеб,
в корзину были брошены маргарин, банка кофе, пачка чая в пакетиках и стопка охлажденных блюд на одного человека. Ему нечего было решать: еду выбирали за него, а также тряпки для вытирания пыли, зубную пасту, одноразовые бритвенные лезвия и крем для обуви.
Его гнали дальше.
Он увидел широкую улыбку, сверкнувшие зубы.
-О, не благодарите меня, не трудитесь. Не думай благодарить меня, потому что ты еще не знаешь, куда я тебя везу ... На Уолворт-роуд есть мой знакомый полицейский, который говорит, что туда, куда я тебя везу, лучше не соваться, если ты не внутри боевого танка. Это то, что он говорит.
Позади них был уличный рынок, который, как ему сказали, был притоном карманников, и маленький магазинчик на углу, который за последние двадцать четыре месяца грабили двенадцать раз, а дальше маячило поместье.
Добро пожаловать в Амершем. Архитектор по контракту вернулся через пять лет после завершения проекта, обошел вокруг и увидел, что он создал. Потом он поехал домой и налил себе еще, вот что они говорят.
Добро пожаловать в Амершэм. поместье.
Бетонное здание, заметил его проводник, в котором жили одиннадцать тысяч душ, а теперь он,
возвышался над ветровым стеклом, над которым усердно работали дворники. Он мог бы попросить своего водителя остановиться, мог бы вылезти из машины, взять рюкзак и выложить его содержимое на заднее сиденье, мог
они ушли под усиливающийся дождь. Они вошли в лес кварталов, от которых ответвлялись высокие пешеходные дорожки. На площадках для попрошаек, в подземном переходе и общежитии общежития царило стойкое чувство товарищества, и он знал, что если приедет в поместье, то останется без этого комфорта.
Небольшие группы молодежи наблюдали за происходящим. Пожилая женщина поспешила мимо них, когда они выходили из машины перед входом в бункер, служивший офисом распределения жилья. Мужчина, худощавый, как пугало, смотрел на них и затягивался тонкой, как иголка, сигаретой. Женщина кричала на кучку детей. Они зашли внутрь бункера, и ему сказали, что когда-то здесь была автостоянка, но жители отказались от нее из-за небезопасности для угонщиков автомобилей и вандалов. Были возведены стены, переоборудованные под офисные помещения. Он подумал о командных пунктах и пунктах управления, которые он знал давным-давно, забаррикадированных и укрепленных против приближающихся врагов и темноты, и увидел отблеск света на компьютерных экранах.
Его подвели к столу. Он не расслышал, что социальный работник сказала специалисту по распределению жилья, затем до него донесся ее голос.
Как его звали? "Мэлаки Дэвид Китчен".
Дата рождения? "Двадцать пятое мая 1973 года/
Род занятий? Он поколебался, затем выпалил: "Никаких".
Неужели у него никогда не было профессии? Он сжал губы.
Как звали и по какому адресу проживали его ближайшие родственники?
Он помолчал, затем покачал головой и, увидев мрачную улыбку чиновницы по распределению жилья, понял, что она считает его еще одним негодяем, бегущим от мира.
Номера социального или национального страхования? Он пожал плечами.
Ему дали два ключа, и он едва расслышал раздавшуюся трель
-И вам удачи, мистер Китчен.
Они поднялись по лестнице девятого блока, потому что на двери лифта висела табличка "Не работает", и поднялись на третий уровень. Он перешагнул через выброшенные шприцы и обожженный бетон там, где были разведены костры. Он опустил глаза, чтобы меньше всего видеть. В тусклом свете дня на третьем уровне дождь перехлестывал через стену и брызгал ему в лицо, но он этого не чувствовал. У большинства входов, у двух из трех, были закрытые решетки на входах, как будто для дальнейшей защиты баррикад было важно. Пластиковые номера тринадцатой квартиры были перекошены на двери. Он ждал, когда ее откроют, но ему сказали, что это его, его квартира, и он, черт возьми, может сделать это сам. Он вошел в квартиру с одной спальней, свой дом, свое убежище. На мгновение, словно солнце коснулось его лица, он почувствовал облегчение, как будто за этой дверью он был в безопасности от насмешек, фальшивого сострадания ... Там были гостиная, ванная, спальня и кухня, и дверь, которую можно было закрыть от всего мира. Его рюкзак и пластиковые пакеты из супермаркета валялись на полу.
- Ну, вот и все. Вот что ты получаешь от манер Айвенго, что-то или ничего. Зависит от твоего мнения. Повторяю - это твой выбор. Ты можешь взорвать это или заставить это сработать. Если бы я тебя не увидел, ты был бы мертв, с тобой покончено, куча мусора ... Но я увидел тебя и понял, что тебе стоит помочь, и я увидел твои туфли ... И мне нужна была кровать в общежитии.
Рукопожатия не последовало. Ему дали коричневый конверт, он пощупал в нем монеты и сложенные банкноты и сказал, что это продержит его до тех пор, пока он не вернется в систему. Айвенго Мэннерс вышел за дверь, не потрудившись закрыть ее за собой.
Он оглядел комнату, но, казалось, не увидел ничего, кроме громады здоровяка из Вест-Индии, удаляющегося по третьему уровню, и слезы потекли у него по лицу.
Голос оборвал его: "Всего несколько слов, друг, чтобы мы правильно начали и поняли друг друга ... Хех, я обращаюсь к тебе".
Позади него, у двери в четырнадцатую квартиру, стоял невысокий, пухлый мужчина лет сорока пяти, в облегающем костюме, воротник рубашки натягивался на покрасневшую шею, галстук съехал. Он смахнул слезы и моргнул, чтобы смахнуть их. Наполовину скрытый маской за плечом, он увидел хрупкую женщину лет семидесяти, по крайней мере, а может, и старше.
- Когда я говорю с тобой, ты, черт возьми, лучше слушай.
Слушаешь? Это хорошо. Это моя тетя. Для тебя Милдред Джонсон - миссис Джонсон. Всех, кто живет рядом с ней, я узнаю, кто они. Если мне не понравится то, что я узнаю, тогда тебе конец. Ты присматривай за этой дамочкой. Если ты этого не сделаешь, будешь связываться с ней, я сломаю тебе гребаный хребет. Это мило
просто, не правда ли? Я хороший друг, но никудышный враг
... Присматривай за ней.
Он снова уставился на мужчину и увидел, как вздулись вены на его шее.
- Увидимся, Милли, береги себя.
Он смотрел, как мужчина топает прочь. Много времени спустя
он ушел, решетчатая калитка была заперта, он стоял на краю балкона третьего этажа. Он услышал, как в квартире четырнадцать включился телевизор. Туман стелился над плоскими крышами башен и затемнял бетон.
Он сильно потер щетину на щеках. Свет угасал, и он увидел внизу, как люди спешат вернуться в свои дома, пока на них не опустились сумерки, а группы детей увеличивались в размерах. Он почувствовал страх вокруг себя. К юношам крались тени бродяг, одетых так же, как он, но грубо. Он простоял там еще час и услышал первые крики увеселителей
машины, и увидел первую сделку, совершенную быстрыми, скрытыми контактами, и первый пожар, зажженный на лестничной клетке напротив площади, и . . .
В замке повернулся ключ.
Ее голос был резким, как у тростника. - Ты там насмерть подхватишь. У тебя есть имя?
- Меня зовут Мэлаки.
- Он только лает и не кусается, мой племянник. Не беспокойся о нем. Он из полиции... Ты пьешь чай, Мэлаки?
- Спасибо, я всегда люблю выпить чашечку чая.
Ему принесли кружку. Кружку с нарисованными цветами и щепкой по краю пропустили через решетчатую решетку, затем дверь снова заперли. Он держал кружку, и тепло от нее просачивалось в его руки.
Позже закричала женщина, и этот звук был похож на крик кролика, вцепившегося кошке в горло, и эхом разнесся между кварталами. Это напугало его, выбило из колеи, и он допил остатки чая, поставил кружку за решетку и вошел в квартиру номер тринадцать, свою квартиру, запер дверь и задвинул засов.
Той ночью он спал на полу, одетый, голодный, на ногах все еще были зашнурованы ботинки. Он не знал, куда привело его путешествие, да это и не интересовало его. Он пал так низко. Сон был глубоким от изнеможения, в голове у него было черно, пусто, и ему не снилось - невелика милость, - кем он был, где когда-то ходил и что о нем говорили. На потертом, покрытом пятнами ковре, испещренном сигаретными ожогами, он проспал всю ночь и не знал о дороге, которая теперь простиралась перед ним.
OceanofPDF.com
Глава Первая
Малахи Китчен жил за запертой на засов дверью.
Осенние дни приходили и уходили с
Амершем. Зимние недели обрушились на поместье, заморозив лужи с дождевой водой на дорожке третьего уровня, холодный ветер поднимался по лестнице и обвевал отслаивающиеся бетонные углы блоков.
Пришла весна, и в оконных ящиках нескольких квартир на первом этаже цвели нарциссы, а там, где когда-то были сады, теперь использовавшиеся как короткие дорожки, росло несколько увядших крокусов. Времена года сменились, но терзания в его душе не утихли.
Все часы, дни, недели и месяцы, какие только мог, Мэлаки оставался в камере, которая находилась в квартире тринадцать на третьем уровне девятого блока. Врачи из его прошлого и психиатр давали банальные названия его состоянию и объясняли его; они не уменьшили его чувства отвращения к самому себе и стыда, вызванного его действиями - все это было в далеком прошлом. В квартире, за запертой дверью и задвинутым засовом, он чувствовал себя в безопасности. Все, что было раньше
- детство в семье, школа-интернат, дом для подростков в девонской деревне, неизбежность продолжения карьеры отца - все это стиралось из его мыслей в часы бодрствования, но врезалось в него ночью, так что он просыпался и обнаруживал, что с него капает пот, и не знал
то ли в последние мгновения сна он кричал на потемневшие стены.
Он существовал. Всю осень его спасением был тяжелый, глухой стук большого кулака из Вест-Индии в его дверь. Зимой - реже. Теперь он так и не появился, как будто жизнь Айвенго Мэннерса продолжалась, как будто он нашел новых нуждающихся, на которых мог потратить свое время. Благодаря Мэннерсу он узнал о биении пульса поместья. Теперь он мог стоять у заднего окна квартиры и смотреть вниз, на площадь внизу, где было сломано оборудование для детской площадки,
там, где трава была пожухла, где многие
окна были забиты фанерой, на стенах были нарисованы аэрозолем граффити с надписью watch the rule of the youth gangs. Иногда он отпирал дверь, отодвигал засов и выходил на дорожку, чтобы осмотреть внутренние улицы поместья, но только тогда, когда знал, что дверь позади него открыта и можно быстро ретироваться, а ключ в двери можно повернуть.
В первые дни жизни в Амершеме появились Мэннерсы, швырнули в него пальто из благотворительного магазина и заставили ходить, издевались над ним, как будто это была терапия, в которой он нуждался.
Итак, Мэлаки знал, где в поместье находились притоны; помещения на первом этаже с тяжелыми решетками на окнах и стальными пластинами на внутренней стороне дверей, где продавались и употреблялись кокаиновые гранулы.
- Крепости, чувак. Похоже, они знают, когда приедет полиция, и могут засечь слежку. У них нюх на готовящийся рейд, и они так ничего и не нашли.
Он знал, где живут бродяги, в каких заброшенных гаражах они спят. Некоторых он узнал по площадкам, где они просили милостыню в подземном переходе у "Слона и замка".
- Ты и сам это поймешь, Мэлаки. Вы находитесь в подземном переходе, и мы скажем, что четыреста человек проходят мимо вас за час, четыре тысячи - за десятичасовую смену попрошаек, а пятьдесят человек за десять часов опускают вам в фуражку фунтовую монету и думают, что это на собачий корм или на чашку чая. Пятьдесят фунтов в день - это хорошая работа, и хорошие люди успокаивают свою совесть, когда они спешат мимо. И вы наверняка знаете, что ночлежники так часто опустошают лимит, потому что это плохо сказывается на торговле, если люди видят, что им на самом деле дают. Это все из-за наркотиков, а собака остается голодной.
Айвенго Мэннерс провел его по самым темным уголкам поместья, где он был в безопасности только потому, что обладал массивным телосложением социального работника-боксера, где потолочные светильники во внутренних туннелях были разбиты вдребезги, где бывшие торговые ряды были разрушены, выжжены - где охотились бродяги.
- Им нужны обертки "браун". Их приходится подкачивать по крайней мере каждые двадцать четыре часа. Ты знаешь это, ты видел это, когда был под картоном.
Они становятся отбросами, когда принимают героин. Коричневый уничтожает их. Они обкрадут своего единственного друга, чтобы получить удар, не задумываясь о краже у семьи. Они делают уколы и выбрасывают шприцы, даже когда есть пункт обмена игл, предусмотренный советом, и дети находят их. У них гепатит А, В или С. У них туберкулез, у них будет тромбоз. Они крадут все, что могут продать, но лучше всего кошелек. Все копы носят бронежилеты, защищающие от ударов ножом, потому что использованная игла - это оружие для бродяг. Они опасны, никогда не забывай об этом, и в темноте на "Амершеме" ступай осторожно.
Еще осенью Айвенго Мэннерс провел его мимо общественных туалетов с плоской крышей в форме обувной коробки.
- Им пришлось закрыть их, это сделал совет. A
пенсионер, мужчина, заходит внутрь, и девушка следует за ним.
Она предлагает минет за пятьдесят пенсов. Он в кабинке, тяжело дышит, она делает это. Что еще она делает? Для удара ей не нужны руки, ее руки на его бумажнике, внутри его пальто. Она схватила его, она срывается с места и убегает, а его брюки спущены до лодыжек. Он слишком смущен, бедняга, чтобы выскочить и преследовать ее, если бы мог. Муниципальный совет закрыл туалеты.
А после того, как они закончат свою прогулку, Айвенго Мэннерс вернется с ним в квартиру номер тринадцать на третьем уровне, и они поиграют в шахматы, которые дал ему социальный работник. А за шахматными партиями последовали монологи, которые Мэлаки редко прерывал.
- Вот где настоящая война, война, в которой стоит сражаться.
Я никогда не был в Афганистане и не собираюсь в Ирак.
Но они не кажутся мне важными местами, по крайней мере, для меня. Может быть, только возможно, мы сможем выиграть войну в Афганистане или Ираке, но, черт возьми, мы наверняка проигрываем войну у своего порога. Вы поднимаетесь на вершину девятого квартала и смотрите вокруг. С этой крыши вы увидите богатство, власть и парламент, вы увидите, где все крупные люди зарабатывают свои деньги. Вы увидите Город - банки и страховую компанию, вы увидите министерства, жирных котов, управляющих вашей жизнью, - но если вы посмотрите себе под ноги, вы увидите, где идет война. Амершем - это свалка для дисфункциональных. Ты не должен быть здесь, Мэлаки. Нет, не должен.
Прошло семь недель с тех пор, как Айвенго Мэннерс заходил в последний раз.
Незаметно пролетели дни , в течение которых Мэлаки уходил
никуда, ни с кем не разговаривал. Чаще всего его выводило из квартиры номер тринадцать то, что холодильник был пуст - ни хлеба, ни молока, ни кофе, ни еды на одного. Но регулярно каждые четырнадцать дней, в первый и третий четверг каждого месяца, его приглашали к соседям на чай.
В тот четверг утром Мэлаки Китчен надел лучшую одежду, купленную для него в благотворительном магазине семью месяцами ранее, снял кроссовки и протер ботинки тряпкой, чтобы вернуть им былой блеск. Он коротал часы, погруженный в свои мысли и жалея себя, пока не слышал слабый стук в общую стену. Ему больше не для чего было жить.
Он умылся. В душе на него каскадом лилась обжигающе горячая вода. Рики Кейпел всегда держал рычаг высоко повернутым в горячем секторе, когда мыл свое тело, всегда хорошо мылся, и пена жидкого мыла скатывалась с его лица, груди и стекала в пах. Короткие темные волосы облепили кожу головы. Джоанн никогда не включал воду в душе так сильно: она обжигала кожу, она краснела, но он не боялся боли. Каждый раз, когда он принимал душ, ему как будто нужно было проверить свою способность противостоять боли ... В то утро он видел боль другого человека, и это мало что значило для него. Сквозь шипение душа он услышал крик Джоанны: "Когда он будет готов?" Он не ответил. Он будет готов, когда захочет.
Комбинезон, который был на нем в то утро, и
Дэйви залез в бочку с бензином в задней части склада, где разожгли огонь, так что не осталось никаких следов его посещения похожего на пещеру заброшенного помещения.
Но после этого он всегда мылся, и так тщательно, потому что знал о квалификации судмедэкспертов.
Завернувшись в полотенце, с которого стекала вода, он стоял перед зеркалом в полный рост рядом с кабинкой. Он сиял, и это вызвало ухмылку на его округлом, детском лице. Никто, ни один из них в его окружении, не осмелился бы предположить, что это было детское личико, но на нем не было морщин беспокойства, встревоженности, стресса. Самоуважение было всем для Рики Кейпела, и уважение было тем, чего он требовал. Он сжег свой комбинезон, потому что мужчина отказал ему в уважении. Человек, совершивший эту ошибку, сейчас находился на дороге к югу от столицы и направлялся к побережью.
Ему было тридцать четыре года, хотя цвет лица делал его моложе. Он женился на Джоан в 1996 году, и у них был единственный ребенок - Уэйн. Одним из немногих решений, которые он позволил ей, было дать ему это имя. Сейчас мальчику было семь лет, и он был перекормленным комочком, без отцовской гладкой линии живота. Человек, который отказал ему в уважении, был восьмым, кто умер под присмотром Рики Кейпела. В этом юном возрасте он контролировал район столицы, простиравшийся от Бермондси и Вулвича на севере, Элтема на востоке, Кэтфорда на юге и Ламбета на западе.
Внутри этого ящика он имел власть над всеми делами, за которыми гнался. Но по совету Бенджи в начале года он переехал в Лондонский сити.
На другом берегу реки можно было заработать большие деньги на ребятах, которые работали за банковскими компьютерами, торговали крупными суммами и фыркали
"белые", чтобы сохранять себя живыми, бдительными и бодрствующими.
Человек, который сейчас трясся на заднем сиденье фургона и ехал на юг, в сторону утесов, совершил сделку в Городе, взял белое и сослался на кризис с денежными потоками. Он пообещал, что на прошлой неделе будет произведен непогашенный платеж. Обещание не было выполнено. Кокаин уличной стоимостью в пятьсот шестьдесят тысяч фунтов был передан на доверительное управление и не был оплачен. Это было проявлением неуважения к Рикки Кейпелу. Прояви мягкость к кому-нибудь из них, и слухи распространились бы, как запах старого дерьма.
К тому времени, как он оделся, все следы пребывания на складе исчезли, и в его памяти осталось мало воспоминаний о нем. Мужчине завязали глаза, когда его привезли на склад, все еще в пижаме, и он попеременно бурно протестовал по этому поводу
"гребаная свобода" и хнычущая уверенность в том, что мы получим то, что причиталось той ночью, "клянусь жизнью моей мамы". Слишком поздно, друг, чертовски поздно. Шум и хныканье продолжались все те мгновения, пока мужчина был привязан к стулу, под которым были широкие листы пластика.
"Ладно, ребята, продолжайте в том же духе", - сказал Рики. Ему не нужно было ничего говорить, не нужно было заявлять, что он был там, и, прислонившись к ржавой колонне, не нужно было выдавать свое присутствие. Он говорил так, чтобы этот человек знал, по чьему приказу его привезли на склад, и его голос был бы узнан. В те секунды этот человек понял бы, что его приговорили. Внезапно на пижаме появилось пятно, и от него воняло, потому что он знал, что мертв. Вся жизнь Рики заключалась в отправке сообщений. Через мельницу слухов стало бы ясно, что большого босса обманули, и сообщение о наказании за это стало бы кристально ясным для тех, кто вел с ним дела.
Мерксы - так Бенджи называл парней с рукоятками кирки. Они были маленькими, мускулистыми, смуглыми, с лицами цыган и твердолобыми маленькими ублюдками. Они привезли с собой дешевые спортивные сумки, чтобы потом иметь чистую одежду для переодевания. На них были пластиковые перчатки, как у мясника, и чулки на лицах, чтобы капли крови не могли оставить на них следов. Мужчина брыкался связанными ногами, и стул опрокинулся. Он в отчаянии пытался вырваться, его босые ноги скользили по пластиковым листам, и тогда он закричал. Первый удар рукояткой кирки пришелся ему по нижней части лица. Брызнули кровь и зубы. Удары сломали ему ноги, руки и ребра, затем проломили череп. Его били до тех пор, пока он не умер, а затем еще несколько раз.
Потом, пока Рики наблюдал за телом мужчины, завернутого в пластиковую пленку, Дэйви разжег костер для одежды. Чарли осмотрел пол, опустился на четвереньки, чтобы убедиться, что ничего не осталось.
Рики Кейпелу нравилось вести бизнес внутри семьи. У него было три двоюродных брата: Дэйви был силовиком и обеспечивал безопасность, Бенджи умел думать и то, что он любил называть "стратегией", а у Чарли были книги, организованный ум и он знал, как переводить деньги. Он бы доверил каждому из них свою жизнь. Мерксы не были проблемой, они были хороши, как золото, надежны, как часы на запястье Рики. Чарли отвез его со склада на Бевин-Клоуз и отвез в душ. Все прошло хорошо, и он не опоздает к обеду.
Он надел чистую белую рубашку, хорошо выглаженную Джоанной, и трезвую ложь. Правильно было нарядно одеться на празднование дня рождения.
Пока он одевался и выбирал хорошо начищенные ботинки, тело находилось в простом белом фургоне, за рулем которого был Дэйви, с которым был Бенджи. Они подъезжали поближе к побережью, парковались до темноты, а потом ехали в Бичи-Хед.
С тамошних утесов, которые обрывались на 530 футов к морскому берегу, они должны были опрокинуть тело. Прилив, сказал Бенджи, унесет его в море, но через пару дней или неделю завернутый в пластик сверток, как и предполагалось, выбросит на скалы, будет вызвана полиция, сделаны заявления, и тогда по пабам и клубам поползут слухи о том, что человек, поставлявший в Город кокаин, был безжалостно, жестоко, подло предан смерти. Можно было бы предположить, что он не произвел платеж и что это было возмездием. Имя Рики Кейпела могло фигурировать в слухах - достаточно громких, чтобы убедиться, что ни один другой ублюдок не задерживал платежи.
Надушенный тальком и лосьоном после бритья, Рики повел Джоанну и Уэйна, которые несли подарок, в соседнюю комнату, чтобы отпраздновать восемьдесят второй день рождения своего дедушки.
Бевин-Клоуз был местом, где он провел всю свою жизнь.
В начале 1945 года летающая бомба V2 разрушила нижний конец Люишем-стрит, между Лоампит-Вейл и Ледивелл-роуд. После войны этот пробел был заполнен тупиком муниципальных домов.
Дедушка Перси жил со своим сыном и невесткой, Майки и Шэрон, в восьмом номере, в то время как Рики, Джоанна и Уэйн жили по соседству, в девятом.
Восемнадцать лет назад Майки купил свой муниципальный дом freehold и смог - после целого дня работы в грузовике по доставке заработной платы - приобрести недвижимость рядом с ним. Рики нравился Бевин Клоуз. Он мог бы купить весь тупик, или пентхаус с видом на реку, или чертов особняк в Кенте, но Бевин Клоуз его устраивал. Только то, что Рики называл "гребаными идиотами", подходило для пентхаусов и особняков. Все в нем было
сдержанный.
Слухи распространялись, но слухов не было
улики.
Он влетел в соседнюю дверь. Мимо него пробежал Уэйн с подарком дедушки Перси.
Он крикнул: "С днем рождения, дедушка ... Как дела, папа? Привет, мам, что у нас есть?"
Голос донесся из кухни: "Твое любимое блюдо, что же еще? Баранина и три овощных блюда, а потом лимонное пюре ... О, звонила жена Гарри - он не сможет прийти.
- Думаю, он занимается добычей трески - вот это способ зарабатывать на жизнь. Бедный старина Гарри.
Он никогда бы не признался своей маме, Шэрон, что ее брат важен для него. Дядя Гарри был неотъемлемой частью его сети власти и богатства.
Они шли хорошо, больше восьми узлов.
С юго-запада против них собирались силы, но они будут там через час после наступления сумерек и до того, как поднимется волна.
Март всегда приносил непредсказуемую погоду и плохую рыбалку, но на борту Annaliese Royal улов был хорошим, как никогда.
Гарри Роджерс находился в рулевой рубке лучевого траулера, и мысль о том, что он пропустил обед в честь дня рождения тестя своей сестры, была настолько далека от его сознания, насколько это было возможно, стерта до основания.
Семья, в которую попала Шэрон, по его мнению, была змеиным гнездом - а он никогда бы ей этого не сказал... но он принадлежал им. Рикки Кейпел держал его за яйца: в любой момент, когда он хотел, Рикки Кейпел мог сжать и скрутить Гарри, и тот танцевал.
Впереди линия облаков легла на более темный шов, разделяющий небо и море. Более глубокой серой полосой было побережье Норфолка и город Лоустофт, где Несс отмечал самую восточную точку Британии в Северном море. "Аннализ Роял" была зарегистрирована как прибывшая из Дартмута, на побережье южного Девона, но работала в Северном море. Она могла бы ловить рыбу на западных подходах к Ла-Маншу, или в Ирландском море, или в районе Роколла у побережья Ольстера, и у нее было навигационное оборудование, позволяющее подниматься от Скандинавии или в сторону шотландских вод, или Фарерских островов - но уловы, за которые он был в плену, добывались на севере, у немецкого порта Куксхафен и
остров Гельголанд. У него не было выбора.
Он был вольнонаемным шкипером, иногда из Бриксхэма, чаще из Пензанса, по правде говоря, из любого места, где только мог найти отчаявшегося владельца с закладной на яхту или обычного шкипера, слегшего от болезни. Он работал на глубоководном траулере, направляющемся в Атлантику, на лучевом траулере в Северном море, даже на ловле крабов у побережья южного Девона. Море было в его сознании, теле и наследии, но найти там работу было чертовски трудно. Затем пришло предложение
... Он часто разговаривал с Шэрон по телефону, поддерживал связь даже тогда, когда она вышла замуж за члена этой семьи, и оставался на связи, когда муж, Майки, был "в отъезде": она всегда называла время его отсутствия - три года, пять, максимум восемь - "в отъезде", казалось, не могла сказать по телефону, что ее мужчина был отправлен в тюрьму. Было лето 98-го, и если бы в Плимуте была работа на стройке, и его сын Билли работал бы на одной из них, устанавливая системы центрального отопления, то он бы бросил море как жизнь, оставил бы это как профессию и выучился на чернорабочего. Он излил все это Шэрон. За час телефонного разговора он рассказал ей о мрачных настроениях больше, чем рассказал бы своей собственной Энни, а также о том, что его мечта о выходе на пенсию рухнула. Снял это с себя, как человек, который должен и может лучше всего разговаривать по телефону. Два дня спустя зазвонил его телефон.
Тогда он не мог бы сказать, что много знал о сыне Шэрон, Рики. То немногое, что он знал, было неприятно слушать. Так вот, девочки были замечательными, и они ушли, как только стали достаточно взрослыми, чтобы уволиться, но то, что он знал о Рики, было ядом.
Рики у телефона. Вся такая милая. - Думаю, я смогу тебе помочь, дядя Гарри. Всегда лучше хранить деньги в семье. Мне повезло с бизнесом, и я хотел бы поделиться этой удачей. Насколько я понял от мамы, тебе не хватает лодки. У меня есть двоюродный брат, Чарли - ты, наверное, его не знаешь, потому что он родственник со стороны отца. Ну, Чарли немного поработал над этим - тебе нужен лучевой траулер? Один выставлен на продажу в Джерси. Кажется, неплохая цена, сто пятьдесят тонн, восьмилетней давности, и они хотят продать его за наличные. Я думаю, мы сможем сделать это для вас.
Не беспокойся о финансах, просто приезжай туда на следующей неделе и встреться с Чарли. Все будет в порядке, дядя Гарри? Чарли позвонил ему, и они договорились слетать на Нормандские острова.
Яхта стоила 275 000 фунтов стерлингов, и когда он встречал Чарли в аэропорту, кузен тащил чемодан ... А ему не нужно было так много одежды для двадцатичетырехчасовой остановки.
Он дал ей имя с подачи Энни и ее
румяна от Аннелиз Роял, и она была лучшего качества от известного голландского ярда. Его мечта о жизни после выхода на пенсию возродилась: Билли, его сын, ушел со строительных площадок и благодаря своим знаниям в области систем центрального отопления смог освоить инженерное дело. Его внук Пол бросил школу и полтора года назад отправился с ними в плавание. У него был год счастья и безмолвной невинности. Затем . . .
- Привет, дядя Гарри, это Рики. Я бы хотел спуститься и посмотреть на твою лодку. Когда ты предлагаешь? Например, завтра.
Каждое третье плавание он получал короткую зашифрованную записку. Где, когда, номер GPS и порт, в который он должен был вернуться с уловом. Иногда у него был полный трюм камбалы и камбалы, которую нужно было доставить на берег, а иногда трюм был почти пуст, черт возьми. Большой улов, в одном плавании из трех, был у берегов северной Германии. Он будет ориентироваться на буй с помощью GPS
ссылка и прикрепленный к якорной цепи буя пакет должен быть завернут в плотную клеенку. Этот корабль, который он сейчас нес в сторону рыбацкой гавани Лоустофт, был действительно тяжелым. Билли и он с трудом втащили его на планшир по левому борту. Он прикинул, что в нем двадцать пять килограммов веса. Гарри читал газеты и мог подсчитывать. В магазине Street value он прочитал, что героин продается по шестьдесят тысяч фунтов за килограмм. Арифметика подсказала ему, что внизу, в рыбном трюме, у него был припрятан пакет стоимостью 1,5 миллиона фунтов стерлингов, плюс-минус.
Ему принесли кружку чая, и он рявкнул на внука, который сбежал вниз.
Всегда бывал в отвратительном настроении, когда они заходили в порт, потому что именно там он видел припаркованный полицейский фургон или таможенный "лендровер". Они использовали пять портов Северного моря, меняя их, но недостаточно регулярно, чтобы закон и начальники портов знали о них слишком много, и недостаточно редко, чтобы они выделялись и вызывали подозрения. Через два года он уйдет на пенсию, ему пообещал Рики Кейпел, и тогда он сможет осуществить свою мечту ... Но не сейчас.
Он не стал говорить об этом Билли, просто отдал ему свою долю и отвернулся. Он думал, что, возможно, разрушает жизнь Пола, своего внука, но никогда не было подходящего момента, чтобы спрыгнуть с беговой дорожки.
Во второй половине дня, когда сила ветра усилилась, береговая линия стала отчетливее.
Билли, должно быть, закончил потрошить, разорвал упаковку и разделил ее между мешками для мусора и их собственными вещмешками. Они доставят его на берег, затем в своей машине он соберет двадцать пять килограммов груза и в одиночку отвезет его к месту высадки. После этого Гарри отправлялся в Лонг-бар в городе, напивался до тех пор, пока, пошатываясь, не отправлялся в гостиницу типа "постель и завтрак", где у него был ключ от входной двери. К полуночи кузен Рики собрал бы коллекцию, а Гарри пьяно храпел бы и спал.
Ему было стыдно за то, что он накричал на внука, но напряжение всегда усиливалось, когда они находились в пределах видимости берега и на борту был пакет.
Тропа начиналась в предгорьях северного Афганистана.
Далеко в отдаленных горах, на небольших орошаемых полях, фермеры выращивали мак и первыми брали срез; это было натуральное хозяйство, и без урожая мака они бы умерли с голоду. Для фермеров недавнее вторжение американцев в их страну было даром Божьим: их предыдущие правители под страхом смерти сократили выращивание и сбор мака, но теперь до них не доходило никакого правительственного предписания.
Это был медленный путь. Восемнадцать месяцев от начала до конца. Сначала путешествие привело семена мака на рынок для торгов и споров, а затем к покупке. Как и опиум, этот продукт вывозился на север из Афганистана караванами грузовиков, вереницами верблюдов или в мешках на мулах. Он добрался до олд Спайс-Роут, которому полвека, и в Душанбе, Самарканде или Бухаре таможенники, военачальники и политики брали больше. Цена начала расти.
Затем - в Турцию, ключевой пункт торговли, где лаборатории ждали, пока опиум превратится в героин-сырец. Из десяти килограммов опия получится один килограмм героина. Чем больше сокращений, тем больше прибыли можно извлечь из труда фермеров. Турция была всего лишь перевалочным пунктом, а не местом потребления.
Целью была Европа. Каждый год тяга европейцев к героину и пристрастие к нему требовали поставок примерно восьмидесяти тонн. Турецкие банды брали его на себя. Через Босфор или на пароме через Черное море с высадкой в материковой Европе. На разоренные войной Балканы, где все больше товаров производилось в Белграде или Сараево, и цена продолжала расти по мере того, как все больше мужчин забирали свою долю прибыли. Когда были переданы пачки долларовых купюр, грузовики беспрепятственно пересекли международные границы. Далее в Нидерланды и Германию.
След привел в Соединенное Королевство, крупнейшего потребителя героина в Европейском Союзе.
Расходы резко возросли. Создавалось богатство, которое скромный, неграмотный фермер в Афганистане не мог постичь, но люди, доведшие дело до конца, оценили соотношение риска и прибыли. Риск заключался в двадцати пяти годах тюремного заключения в тюрьме строгого режима, но прибыль была огромной.
Лишь у немногих хватало умения опережать все более изощренные методы правоохранительных органов, применяемые против них. На пароме, в туннеле, в автомобиле или междугороднем автобусе груз доставлялся в сумках туристов-пенсионеров, которые не видели ничего плохого в легком заработке, внутри грузовых автомобилей и на лодке к неожиданным точкам высадки, где бдительность ослабевала.
Мужчина заплатил и разместил то, что у него было
купленный на складе или в закрытом гараже. Он был бароном и далек от уличных процессов. Он продавал отдельные части того, что приобрел, сети постоянных поставщиков; он не вмешивался в процесс, играя решающую роль в процессе, но дистанцировался, насколько мог, от риска, сохраняя при этом как можно больше прибыли.
Поставщик дополнительно разбавлял чистоту героина мукой, мелом или стиральным порошком, производил больше партий и торговал с дилерами, уличными бандами, которые контролировали небольшой участок территории в провинциальном городке или в столице. Поставщик забрал свою долю.
Дилеры продавали на улице, но только после дальнейшего разбавления. Они были последними в очереди, и их денежное вознаграждение было таким же скудным, как и у фермеров в горах. Дилеры заставляли наркоманов выпрашивать у них упаковку - тоннаж сократился до одного грамма, этого хватило бы на дневную дозу. Нет наличных - нет продажи. Без денег наркоман был исключен как покупатель.
Воровство, попрошайничество, грабеж, воровство были единственными способами, которыми наркоман мог удовлетворить свою потребность.
В жилом комплексе на юго-востоке Лондона тропа, проложенная для сбора небольшой доли урожая мака в Афганистане, подошла к концу.
Мэлаки знал историю ее жизни и даже больше. Его провели в каждую щель ее существования. Он сидел напротив миссис Милдред Джонсон и пил чай, налитый через ситечко, в котором оставалась большая часть листьев, - подарок дальнего родственника в день ее свадьбы. Он ел бутерброды с ветчиной и огурцом - любимое лакомство ее покойного мужа, когда тот водил двухэтажный автобус в Лондоне.
От него не ожидали, что он будет говорить, только слушать, поэтому он время от времени кивал и старался быть внимательным. Он знал историю ее жизни, потому что каждые две недели ему подавали одну и ту же смесь анекдота и воспоминаний, но он никогда не выказывал признаков скуки или раздражения от повторения. Он пробудет там два часа. У нее были маленькие дорожные часы со звенящим звоном - подарок ее племянника Тони, - и в четыре часа первого и третьего четверга месяца раздавался стук в стену, а в шесть часов, без всяких церемоний и неизменного отказа вымыть чашки, блюдца и тарелки, когда пробивал час, ему говорили, что ей пора одеваться, чтобы идти играть в бинго. Затем он был уволен.
Он знал, что ей семьдесят четыре. Ей было
овдовела двенадцать лет назад после тридцати девяти лет брака. Ее муж, Фил, не оставил ей денег, и она выживала за счет скудной щедрости государства. Ее старший брат Грэм и невестка Хэтти были мертвы. Ее единственным живым родственником был ее племянник Грэм, сын Хэтти, Тони - с-чем-то
важная персона в полиции", - и она фыркала.
Он подумал, что она, должно быть, проводит первые три часа каждого дня, скребя, убирая, вытирая пыль в своей однокомнатной квартире. Она была безупречно чистой. Если крошка от бутерброда выпадала у него изо рта, Мэлаки всегда старался немедленно подобрать ее со своих брюк, чтобы она не упала на ковер.
Ее первый дом замужества, когда она работала официанткой на школьном ужине, располагался на террасе, которую снесли, чтобы освободить место для Амершама. Она, Фил и волнистый попугайчик переехали в первый блок, строительство которого завершалось тридцать два года назад. После его смерти ее перевели в блок девять, третий уровень, квартира четырнадцать. Как бы плохо ни стало, она говорила каждые две недели, что не уедет из Амершама. Она осталась, отказавшись сорваться с места и сбежать, в то время как все ее друзья и давние соседи либо умерли, либо уехали.
Племянник Тони - и она хорошо имитировала резкость его голоса - попеременно ворчал и умолял ее уволиться, даже переехать жить к его семье. Она отказалась... Ей нравилось рассказывать эту историю. Тони заплатил за решетчатые ворота: триста фунтов, хотя пожарные из муниципалитета предупреждали, что запертые решетчатые ворота могут стать смертельной ловушкой для пожилых людей. Она осталась.
Чтобы угостить Мэлаки чаем, и он считал это одной из причин, по которой его приглашали на эти два четверга в месяц, она надевала все украшения, какие только могла
одержимый. Ее пальцы сверкали кольцами, запястья - браслетами, на шее - цепочками и христианским крестом, и он подумал, что если бы она могла воткнуть в мочки больше, чем одну пару сережек, у нее было бы больше. Он предположил, что они хранились в коробке под ее кроватью как раз для таких случаев. Она бы не надела их на улицу, потому что привыкла к улице. Она сказала ему: она никогда не брала с собой денег, которые ей не нужно было тратить, когда ходила к уличным лоткам на рынке. Она ходила в лото только в четверг вечером с Доун из квартиры номер пятнадцать. Она читала еженедельную газету и иногда за чаем с Мэлаки пересказывала репортаж о самом жестоком преступлении в Амершеме. Он снова слушал историю о последней поездке Ассоциации пенсионеров в Брайтон на автобусе четыре месяца назад, когда она резко сменила тактику:
- Хочешь знать, за кого тебя выдает Тони?
- Не думаю, что это важно. - Он пожал плечами, но спиной почувствовал холод, а руки задрожали. Последний остывший чай пролился ему на колени.
- Тони говорит, что ты неудачник. Он жесток, Тони. Тони говорит, что ты неудачник, Мэлаки, и неудачница.
- Я полагаю, что по своей работе он должен давать оценки ...
вероятно, в большинстве случаев это правильное суждение",
- Тихо сказал Мэлаки, просто он не разговаривал с Тони, племянником, с первого дня. Он держался на расстоянии, сидел за своей запертой дверью.
- Что случилось в твоей жизни, что привело тебя сюда? Должно быть, это было что-то ужасное. Тебе не место среди нас. Что-то ужасное, еще хуже, землетрясение. - Казалось, она с трудом подбирала слова и демонстрировала резкую независимость, которая была ее отличительной чертой
дрогнул. "Тони говорит, что ты пустая трата времени и я не должен проводить с тобой время ... Это было что-то, чего я не мог понять, что-то вроде катастрофы?"
Он сказал: "Это никого не касается, кроме меня. Я..."
Пробили часы. Он не стал дожидаться последнего удара шести. Он вскочил со стула и поспешил к двери. Он не поблагодарил ее ни за чай, ни за бутерброды. Он думал, что этим вечером в лото его разобьют с Дон, и когда в четверг раздастся следующий стук в общую стену, он проигнорирует его. Он закрыл за собой входную дверь, запер калитку и побежал по соседству к своему собственному убежищу.
Повернув замок, перекинув цепочку и подняв засов, он сел на пол, и темнота окутала его. Он не знал, что снаружи, на дорожках и в переулках, собирались тени и выискивали цену на коричневую обертку, чтобы прокормить иголку.
- Я не могу прийти, Милли. У меня грипп, боли там, где я не знала, что такое боль. Прости.
Дон была высокой, когда-то была бы красивой. У нее была эбеновая кожа цвета влажного угля, она была из Нигерии и убирала офисы в Уайтхолле. Возможно, ее щедростью воспользовались, или, возможно, Милдред Джонсон действительно считала ее другом, но никогда не равной. Ее единственный сын служил в торговом флоте, матросом в зарегистрированной в Панаме компании, и он так и не вернулся домой. Дон заботилась о своем соседе, и ее иногда благодарили за это.
Она была в халате. "Говорю тебе, просто встать с постели, дойти до двери, и до твоей двери, это было мучительно. Я серьезно.
Они ходили на вечера Ассоциации арендаторов и на пикники Ассоциации пенсионеров и сидели рядом на рождественском обеде для пожилых людей.
Они вместе ходили по магазинам и на рынок на Ист-стрит. Она была с Милли одно воскресенье в месяц, когда они ездили на автобусе на кладбище, где был похоронен прах Фила. Вместе, раз в неделю в кипрском кафе, они ели пирог, чипсы и чай с молоком. Дон всегда была рядом, если Милли болела, и заботилась о ней. Ей сказали, что все, что находилось в коробке под кроватью Милли, было оставлено по завещанию ей, а не заносчивой женщине племянника. Она увидела раздражение, отразившееся на тонком лице под ее собственным.
- Ну, тогда это все.
- Прости, Милли, - прохрипела Дон, - но я действительно больна.
Я возвращаюсь в постель. Ничего не могу с собой поделать.
- Я и не говорил, что ты можешь.
- Приведите этого человека, его... - Дон слабо указала на следующую дверь на третьем этаже. - Попроси его проводить тебя - или не ходи.
Дверь за ней закрылась, как и решетчатая калитка. Она, пошатываясь, вернулась в квартиру номер пятнадцать, рухнула обратно на кровать, и боли усилились.
12 Января 2004 года
Табличка на легкой двери гласила: "стучите - затем ждите, пока вас впустят". Но каждая комната вштабе батальона была частью вотчины Фергала. Как адъютант он имел полную свободу действий. Он толкнул дверь. Нет электроэнергии от основного источника в тот день, потому что "плохие парни"
было за пилоном, и резервных генераторов были едва в состоянии соответствовать штаб требованиям. Пользоваться кондиционером было запрещено, и на него обрушилась стена жара.
Внутри он почувствовал аромат духов, которыми скупо пользовалась сержант, хорошенькая пухленькая Чери, и, что было сильнее, запах тела нового человека.
- Доброе утро, Дорогая, и тебе доброе утро, Мэл. Как things in Spooksville?' Fergal had a drawl to his voice, knew it made him sound as if he was perpetually taking the piss - and didn't care, because an adjutant cared damn all for anything other than the welfare of his colonel, codewordСанрей.- Надеюсь, вы не слишком озабочены проблемами этой GFH. Извини, Мэй, я забыл, что ты новенькая в us - GFH, Богом Забытая дыра.
Он хитро посмотрел на сержанта. В офицерском бардаке, была тотализатор на когда она хотела сначала сделать сама спал; он прошел лейтенанта, который бежал батальона транспорта, и он решил, что ее, вероятно, негабаритных трусики, как минимум, потребуются доказательства - приз теперь стоял в тридцать девять фунтов стерлингов. Судя по тому, как она выглядела, с румянцем на щеках и пятнами пота на тунике, Фергал не думал, что пройдет много времени, прежде чем появится претендент... Девушка всегда хорошо выглядела с чертовски великолепным браунингом калибра 9 мм, висящим в кобуре на бедрах. Но его бизнес был с капитаном, ее спутник, который был не что новое, - был с ними в течение четырех месяцев.
- Да, Май, Санрей хотела бы видеть тебя в "Браво".
- Если ты не знал, мне действительно есть над чем поработать прямо здесь.
- Ты меня плохо слышишь? Он услышал, как Чери хихикнула. - Я сказал, что Санрей хотела, чтобы ты приехал в "Браво". Это не для обсуждения, это то, чего он хотел бы.
Батальон, в котором Фергал был адъютантом набраны других чинов от Посаде Глазго и корпусом усадьбы Камбернолд. Отцы или дяди многих из них служили двумя десятилетиями ранее. Офицеры, имевшие хорошие перспективы продвижения по службе, происходили из землевладельческих поместий западного нагорья. Они были семьей, братством. Чувство принадлежности к клану с полковой историей, полной стычек, кровавых оборон, героических наступлений и битв, растянулось на три столетия. Их музей был упакован с трофеями из кампаний Мальборо, эпическое Ватерлоо, колониальные дислокации войск, в предгорьях между г. Джелалабад и Пешавар на Северо-Западном приграничье, Копс Южной Африки, в полях Пашендейле и живых изгородей Нормандии, затем в Палестине, Малайе, Кении, Аденского протектората, и бесконечные тоскливые маленьких городах Северной Ирландии. Вскоре, когда добыча была упакована, нужно было найти музейное помещение для сувениров из иракской пустыни. Батальон был историческим наследием и традициями, и ее сила признала опасность позволяя посторонним проникнуть в ее ряды.
Посторонние были нежелательны.
- Если ты не слишком занят, Мэл... - в голосе Fergal's voice '.. . Sunray would like you up at Bravo tomorrow.'
Наряду батальона здания штаб-квартиры, разделенные по его мешок с песком взрыва стены и ее витки колючей проволоки, был в вагончике занятые в разведке персонала, назначенного для них - старшина, дорогуша, и капитан, май, так его прозвали в кают-компании. Грубо говоря, и это было право Фергала как адъютанта быть прямым, капитан Корпуса разведки был чокнутым. Он не подходил, не был частью семьи или членом братства. В батальоне был свой офицер разведки, Рори, хороший человек. Им не нужен был незнакомец, который ничего не знал об истории, традициях, наследии, которые помогли бы им пережить - если Бог был добр - шестимесячную командировку в Ирак. Этот человек нехорошо общался, не разделял их культуру.
Мы за колонной едем на о-шестьсот часов по местному завтра. Ты можешь пойти с ними. Что у тебя сейчас на тарелке?"
Ответ был сформулирован четко, как будто капитан Мэл принял нескрываемую враждебность, проявленную к незваному гостю.
Было много информации о саботаже на трубопроводе, группы инцидентов, когда были нарушены поставки сырой нефти из скважин на маршрутах, проходящих через зону ответственности батальона, профили подозреваемых "плохих парней", и человек, который говорил, не отрывал взгляда от экрана.
- И к чему это все сводится?
- Что у нас нет ресурсов для охраны труб, что их можно взорвать практически по желанию, что поставки нефти постоянно уязвимы, что мы ходим кругами и ничего не добиваемся. У меня должно быть больше времени, потому что я еще не разобрал схему нападений - кто это делает? Личности, конспиративные квартиры. Иракцы они или из-за иранской границы, я не знаю ... Вот что у меня на уме. По моему мнению, в данный момент мы напрасно тратим время.
Двумя ночами ранее в офисе Санрей было сделано то же самое заявление, которое не было оценено по достоинству. После того, как капитан Май ушел, Санрей сказал своему адъютанту: "Я не потерплю этого пораженческого дерьма. Господи, на меня и так достаточно давит Бригада из-за этих чертовых труб ... Я хочу от него ответов, а не просто оправданий за невежество. Разве ответы - это не то, чего мы имеем право ожидать от Разведывательного корпуса? Если он не может добиться большего, тогда, возможно, нам следует заставить его заняться чем-нибудь полезным, подальше от этого жалкого маленького экрана. Работай над этим, Фергал. - Он сказал: кое-что полезное было в компании "Браво", в восьмидесяти милях отсюда, и Санрей согласился. Без чего батальон мог обойтись, когда бригада тяжело дышала на них, так это без объяснений, что они зря тратят время. Вероятно, это было правдой, но это не должно было быть сказано посторонним человеком.
- В Браво был убит старейшина, стреляли из проезжавшего мимо автомобиля.
- Я знаю.
— Он был нашим хорошим другом и...
- Застрелен, потому что он был хорошим другом. Нам нравится торговать этой ерундой о сердцах и умах, обманывать себя, что большинство любит нас и благодарны за освобождение, что оппозиция - всего лишь меньшинство и в основном из-за границы. Он был убит из-за связи с нами - это смертный приговор.
Ледяным тоном: "Если ты не возражаешь, позволь мне закончить, Мэл..."
Спасибо. Мы собираемся поднять флаг там, провести проверку по задержанию. Мы должны отреагировать. Вы говорите на местном языке, так что проведете первоначальный осмотр и допрос, выясните, кого следует пропустить по очереди.
- Буду рад, если твои спортсмены не побили их всех до полусмерти .
- Это чертовски возмутительно, оскорбление.
- Доставляй себе удовольствие.
В дверях стоял адъютант. Он знал ответ на то, что сказал бы, знал, чему учат людей из Разведывательного корпуса - хорошенькая маленькая пухленькая Чери не могла попасть в основной боевой танк с двадцати пяти ярдов из своего 9-миллиметрового "Браунинга", а квартирмейстер, который водил ее на тренировку по стрельбе, зажал коленом ее бедра, чтобы она не упала, и крепко держал ее руки разведенными, но она все равно промахнулась мимо самой большой мишени, которую они могли сбить. Он задал вопрос: "Вы обучены обращению с боевым оружием и процедурам патрулирования? Ты должен быть таким, если собираешься на территорию Буффало Билла, на территорию Браво ... Конечно, ты такой.
Он знал, что она еще не вернулась, и это заставляло его нервничать. Мэлаки слышал все ночные звуки Амершама, каждый шорох с площади позади. Сначала он должен был услышать топот туфель Дон на плоской подошве и шарканье ног Милдред Джонсон, затем скрип решетчатой решетки, звук открывающейся и закрывающейся входной двери, грохот телевизора за общей стеной.
Она нарушила тот небольшой покой, который у него был. Он не мог бы сказать ей, как сильно он ценил два сеанса в месяц, когда пил чай с бутербродами и слушал ее болтовню, а теперь он чувствовал, что отношения разорваны и их не восстановить. Он все еще сидел на полу, окутанный темнотой, которую едва пробивались огни площади. Ее любопытство вернуло боль воспоминаний, от которой никуда не деться.
Он мог видеть это: ребенок, потерявшийся в своем воображении, потакающий фантазиям, играющий в одинокие игры в домах для новобрачных в Тидворте, Каттерике, Ларкхолле или Колчестере ... Отец был экспертом по Северной Ирландии и всегда был рядом; мать, бросившая карьеру медсестры, постоянно работающая бесплатно организатором клубов жен других рангов и консультирующей невест-подростков из-за долгов по кредитным картам и пытающаяся сохранить безнадежное партнерство. Уолтер и Араминта Китчен были слишком поглощены работой и добрыми делами, чтобы заметить, что их единственный ребенок был изолирован. Он вспомнил, как пришел на кухню с домашним заданием, с арифметикой, которую не мог выполнить, не подозревая, что его отец узнал в тот день, что он не плывет с Оперативной группой в Южную Атлантику, и получил залп оскорблений за стаканом джина за то, что подумал, что домашнее задание имеет значение в масштабе вещей, и сбежал. Отправлен в школу-интернат в Сомерсете. Короткие визиты матери и отчужденный визит отца, чтобы посмотреть школьный спектакль. Худшим днем в школе был визит его отца через год после выхода на пенсию в качестве бригадира, в парадной форме и с медалями, для проверки Объединенных кадетских сил. Не несчастливое детство, по сравнению с тем, с чем мирились некоторые в школе, но далекое от любви.
Конечно, он пойдет в армию: его маленький акт восстания, потребовавший времени, состоял в том, чтобы самому решать, когда и где. А затем багровая, брызжущая слюной реакция его отца, когда он объявил, что в тот день завербовался в армию и был пропущен бирмингемским вербовочным бюро рядовым и занимает последнее место в списке. "Глупый маленький негодяй", - назвал его Уолтер, и Араминта тихо сказала мужу: "Не волнуйся, дорогой. Это никогда не длится долго, когда мальчики из среднего класса ютятся в трущобах.
В тот вечер все звуки поместья доносились до его комнаты: музыка и крики, вой сирен, затем прерывистые вспышки синих аварийных огней.
Воспоминания нахлынули, как обычно, по кругу. Он был в детстве, отца и матери не было дома. Слишком бодр, чтобы спать. Спасения не было.
Он услышал топот ног, глухой стук, затем стук в дверь.
Мэлаки почувствовал, как страх сковал его тело, И пополз по полу к дальней стене. Стук в дверь становился все настойчивее, и послышался крик Дон.
Слова хлынули потоком, когда он наконец открыл дверь. Если бы он прервал ее, это бы ее не остановило. Она была в ночной рубашке. На ногах у нее не было тапочек. Бессвязно и со слезами на глазах.