Авторское право на обложку (C) 2005, Стивен Фабиан.
Все права защищены.
Автор:
Wildside Press
www.wildsidepress.com
"ГОТИЧЕСКИЙ ВОСТОК" МАРКА ФИННА
Само собой разумеется, что Роберт Э. Говард всю жизнь изучал мировую историю. Он много читал на эту тему, как художественную, так и научно-популярную литературу, и был знаком с ходом развития человечества и его последующим взлетом и падением. В частности, Говарда интересовал упадок цивилизаций, скатывание назад, к варварству. Учитывая его интерес к истории, увлеченность Говарда готическими темами очевидна. Новый университетский словарь Вебстера определяет готику как "... стиль художественной литературы, характеризующийся использованием пустынных или отдаленных мест и жутких, таинственных или фиолетовых происшествий”. В той или иной степени это может быть применимо к большей части художественной литературы Говарда; большинство его рассказов в жанре ужасов и фэнтези включают в себя рецидивы цивилизаций, древние культы и забытые секреты того или иного рода. Но у слова “готический” есть и другое значение, и, что любопытно, оно указано перед более знакомым определением, процитированным выше: "неотесанный, варварский".
Также Говарда интересовал "Восток”, как его раньше называли. Он много читал об истории Азии и ее людях, как для самообразования, так и для развлечения. Азиатские места и темы занимают видное место в художественной литературе Говарда на протяжении всей его писательской карьеры.
Это подводит нас к первой новелле Говарда “Лицо-череп”. Первоначально опубликованный в трех выпусках журнала Weird Tales, это история американского ветерана Первой мировой войны Стивена Костигана и его погружения в грех, когда он употреблял гашиш. Разоренного, бездомного, находящегося на краю гибели Костигана спасает таинственная азиатка, которая вводит его в обширную преступную организацию. Заговор разрастается по мере того, как Костиган излечивается от своей зависимости и вынужден совершать преступления ради таинственного лидера тайного общества. В конце концов, Костиган узнает правду о своем благодетеле, но не раньше, чем влюбится в женщину, которая спасла ему жизнь.
Рассказанный в головокружительном темпе, “Лицо-Череп” изобилует зловещими выходцами с Востока, отважными британскими авантюристами и необходимым количеством драк и экшена, которые были неотъемлемой частью фирменного стиля Говарда. Многие отмечали его мимолетное сходство с сериалом Сакса Ромера “Фу Манчу", особенно в сходстве с самим главным персонажем "Лица-Черепа”. При таком сравнении может показаться, что персонаж должен был быть повторяющимся (Говард начал, но так и не завершил ”Поместье Таверел“, возвращение Череп-Лица).
Написанный где-то в 1928 году, “Лицо-череп" был опубликован только в октябре 1929 года. “Лицо-череп” - любопытная история для большинства поклонников Говарда. Это длинная (более 33 000 слов) история с замысловатым сюжетом, которая никак не может решить, быть ли ей сплошным экшеном или ползучим ужасом. Это кажется знакомым поклонникам сериализованных персонажей художественной литературы, но Говард никогда не преуспевал в понимании смысла сериала. Какое место “Лицо-череп” занимает в более широких рамках карьеры Говарда?
Для меня “Лицо-череп” был первым гибридным рассказом Говарда. Говард писал интуитивно, нащупывая свой путь через сюжет или идею. Много раз за свою карьеру он экспериментировал с новым типом рассказа, сочиняя в рамках знакомой структуры, а затем добавляя элементы нового жанра, который он хотел попробовать.
В “Лице-Черепе” мы видим много фрагментов того, что появится в более поздних рассказах Говарда. Использование экзотических местностей не было чем-то новым для художественной литературы Говарда, а использование современного Лондона было важно из-за его богатой истории, уходящей корнями в древние времена, и Говарду было легко использовать ее для своих целей. Тот факт, что Костиган в основном окружен различными азиатами, делает их скорее фоном, чем комментарием к “Бремени белого человека”.
Позже в писательской карьере Говарда он вообще покинет лондонский Чайнатаун и уедет в другие азиатские города. Говард использовал порты захода в Азиатских морях, на Ближнем Востоке и в других отдаленных местах для своих остросюжетных рассказов.
Здесь также мы можем видеть черты ориентализма, определенные Эдвардом Саидом в его основополагающей работе на эту тему: представление о том, что Восток “Другой”, его жители похотливы и развращены, а их идеалы чужды и антагонистичны остальной цивилизации. Очевидно, что Ховард скорее повторяет, чем убежденно сообщает, поскольку большая часть художественной литературы того времени пропитана подобными предубеждениями. Говард сохранил последовательность обрамления расового восстания и приспособил риторику Ромера и Киплинга к потребностям своего рассказа.
Тема восстания одной расы или нации с целью свержения другой часто встречается в художественной литературе Говарда. В то время, когда евгеника была общепринятой и распространенной теорией по всей стране, Говард часто задавался вопросом, что произошло бы, если бы, как, казалось, полагал французский писатель Пьер Луи и большинство его книг по истории, доминирующая страна или мировая держава стала настолько жирной и довольной, что стала восприимчивой к захвату власти группой меньшинства. Это, безусловно, было подтверждено в Древнем Риме, Египте и других местах. Почему не в Лондоне? Или Валузии, в случае с историями о Куллах, когда трон захватывает явно неполноценный варвар из запределья? Рассказы Говарда о Бране Мак Морне подчеркивают рост могущества Рима и истребление им пиктов. Эти горячие точки восстания и революции возникают снова и снова в сериалах и рассказах Говарда. Успешен сценарий или нет, полностью зависело от точки зрения, с которой Говард писал историю.
Также присутствуют элементы готического стиля; потайные ходы, проходящие, забытые, но не пустые, под улицами невежественного Лондона, - всего лишь один маленький штрих. Лучшим примером готики является сам Череполицый. Его древняя родословная, его методология и его организация радостно архаичны и странны.
Герой “Череполицего” - не Костиган, а скорее Джон Гордон, отважный британский агент, вырезанный из ткани Империи. Твердолобый, быстрый на поступки, и все атрибуты персонажей, встречающиеся в "Криминальном чтиве" буквально толпами. За свою карьеру Говард несколько раз пытался писать то, что он считал детективными историями, и утверждал, что у него это плохо получается. Правда в том, что он никогда не писал британских детективов в стиле Шерлока Холмса, хотя “Лицо-череп” можно считать такой попыткой. На самом деле Говард заигрывал с американской жесткой фантастикой, и если бы он отказался от некоторых странных элементов и сосредоточился на усложнении сюжета, он имел бы успех. Как бы то ни было, Говард несколько раз пытался переделать Странную угрозу в рассказах о Востоке, в таких рассказах, как “Черные когти” (см. Кладбищенские крысы и другие) и “Повелитель мертвых”. В конце концов Говард отказался от британского детектива и восточного злодея и попробовал себя в роли американского боевика Стива Харрисона, более подходящего Говарду на главную роль.
Для сравнения, Стив Костиган также является путешественником по улицам Лондона и звездой шоу от первого лица, даже если он пассивный персонаж. Имя персонажа встречается, хотя и совсем по-другому, в серии историй о боксерских боях, написанных для другого рынка (см. Кулаки на набережной: полные истории о боях Роберта Э. Ховарда). Говард также использовал это имя, чтобы описать себя в вымышленной автобиографии “Post Oaks and Sand Roughs”, которая также была написана в 1928 году.
Что делает Костигана запоминающимся, так это подарок, который он получил от одноименного злодея. “Как всегда, варвар”, - замечает Череп-Фейс Стиву Костигану, имея в виду его общий нрав и, казалось бы, нечеловеческую силу (и возвращаясь к определению “готический”). Костиган выглядит своего рода мутантом со своей гориллоподобной физической мощью (и даже ненадолго появляется в образе обезьяны), и это один из самых сильных элементов, которые Говард повторно использовал для многих своих повторяющихся персонажей: были ли они главными героями или антагонистами, Железными Людьми или варварами, успехами или неудачами, Говарда интересовали личности, которые по замыслу или обстановке были более способными, чем все вокруг. Иногда они были генетическими суперменами, а иногда пережитком предыдущей эпохи человечества, но они всегда были сильнее, быстрее, выносливее, а иногда даже умнее и привлекательнее. В персонаже Костигана мы можем увидеть зачатки того, что позже станет самыми неотразимыми персонажами Говарда. Таким образом, “Лицо-череп” - это точка отсчета и, возможно, ворота к остальной части фантастической карьеры Говарда.
Остальные рассказы и стихотворения в этом томе не менее увлекательны, поскольку навыки Говарда как мастера слова совершенствовались с каждым рассказом. “Страшное прикосновение смерти”, странное небольшое исследование о страхе, является одним из самых неизвестных рассказов Говарда из всех, и это первое появление его в виде книги с тех пор, как он дебютировал в "Странных историях" в феврале 1930 года.
“Луна черепов”, еще одна история Соломона Кейна, отправляет пуританского мстителя в Африку, чтобы спасти женщину от вампирической, загнивающей цивилизации (звучит знакомо?). Следующий рассказ Соломона Кейна, “Холмы мертвых”, по-новому описывает старого усталого зомби, в то время как Говард методично прокладывал себе путь через клише "чудовищного канона странных историй". Мы видели призраков и оборотней в томе 1. Во втором томе мы встречаем вампиров, зомби и мумий (в конце концов, злодей в "Лице-Черепе" - это возвращенная к жизни мумия).
“Голос Эль-Лил” завершает художественную литературу в этой книге. Снова мы видим путешественников по всему миру, британских деятелей действия, и рассказ об одном из их приключений, пошедшем ужасно наперекосяк. Эта готическая восточная история предшествует “Лицу-Черепу”, и позже эти персонажи вновь появятся в измененном виде в рассказах Говарда "Эль Борак". На данный момент они делают заслуживающую доверия работу по передаче атмосферы и напряженного ожидания.
Возможно, у вас снова возникнет соблазн пропустить стихи, разбросанные по всей книге. Честно предупреждаю: в противном случае вы пропустите некоторые из лучших и интереснейших работ Говарда. Конечно, она короткая и поэтичная, но, поверьте мне, Говард был мастером умещать мысли и эмоции в очень короткое пространство. По крайней мере, вы должны прочитать “Ненависть мертвеца”. Это одно из великих стихотворений Говарда, и одно из моих любимых. Говард многое рассказывает о себе в своих стихах.
Период между 1929 и 1931 годами был напряженным временем для Роберта Э. Говарда. Он писал быстро и часто, и хотя юмористическая литература о боксе в то время составляла значительную часть его дохода, он был занят исследованием своих мрачных мыслей, своих более пессимистичных импульсов и опробованием их на других рынках. На самом деле он никогда не переставал писать странные истории для Странных историй. Он явно что-то искал, и каждая завершенная история приближала его к вымышленному ответу, который он искал. Эти рассказы показывают начало шагов Говарда к литературному бессмертию. Наслаждайтесь!
— Марк Финн
Октябрь 2004
Остин, Техас
ЛИЦО-ЧЕРЕП
Странные истории, октябрь 1929, ноябрь 1929 и декабрь 1929 (сериал из 3 частей)
1. Лицо в тумане
“Мы не что иное, как движущийся ряд
О Волшебных Теневых формах, которые приходят и уходят.
— Омар Хайям
Этот ужас впервые обрел конкретную форму на фоне самой неконкретной из всех вещей — гашишного сна. Я был в путешествии без времени и пространства по странным землям, которые принадлежат этому состоянию бытия, в миллионе миль от земли и всего земного; и все же я осознал, что что—то тянется через неизвестные пустоты - что-то, что безжалостно разрывает разделяющие меня завесы иллюзий и вторгается в мои видения.
Я не совсем вернулся к обычной жизни наяву, но все же я осознавал видение и узнавание, которые были неприятными и, казалось, не соответствовали сну, которым я в то время наслаждался. Тому, кто никогда не изведал прелести гашиша, мое объяснение должно показаться сумбурным и невозможным. Тем не менее, я почувствовал, как туман рассеивается, а затем в поле моего зрения появилось Лицо. Сначала я подумал, что это просто череп; потом я увидел, что он был отвратительного желтого цвета вместо белого и был наделен какой-то ужасной формой жизни. Глубоко в глазницах мерцали глаза, а челюсти двигались, словно при произнесении речи. Тело, за исключением высоких, худых плеч, было расплывчатым и расплывчато вырисовывалось, но руки, которые плавали в тумане перед черепом и под ним, были ужасно яркими и наполняли меня ползучими страхами. Они были похожи на руки мумии, длинные, худые и желтые, с узловатыми суставами и жестокими изогнутыми когтями.
Затем, в довершение к смутному ужасу, который быстро овладевал мной, раздался голос — представьте себе человека, умершего так давно, что его голосовой орган заржавел и отвык от речи. Именно эта мысль поразила меня и заставила мою плоть покрыться мурашками, когда я слушал.
“ Сильный зверь, который может быть как-нибудь полезен. Проследи, чтобы ему дали столько гашиша, сколько ему потребуется.
Затем лицо начало удаляться, хотя я и почувствовал, что речь идет обо мне, и туман поднялся и снова начал сгущаться. И все же на одно мгновение сцена предстала передо мной с поразительной ясностью. Я ахнул — или попытался ахнуть. Ибо над высоким, странным плечом призрака на мгновение отчетливо проступило другое лицо, как будто его владелец пристально смотрел на меня. Красные губы, приоткрытые, длинные темные ресницы, оттеняющие живые глаза, мерцающее облако волос. Поверх плеча Ужаса на мгновение на меня взглянула захватывающая дух красота.
2. Рабыня, Употребляющая Гашиш
“Вверх из центра Земли через Седьмые Врата"
Я воскрес и воссел на Трон Сатурна”.
— Омар Хайям
Мой сон о лице-черепе был перенесен через ту обычно непреодолимую пропасть, которая лежит между чарами гашиша и будничной реальностью. Я сидел, скрестив ноги, на циновке в Храме Грез Юн Шату и собирал угасающие силы своего разлагающегося мозга для того, чтобы вспомнить события и лица.
Этот последний сон настолько сильно отличался от всех, которые я видел раньше, что мой угасающий интерес пробудился настолько, что я захотел узнать о его происхождении. Когда я впервые начал экспериментировать с гашишем, я стремился найти физическую или психическую основу для связанных с ним диких полетов иллюзий, но в последнее время я довольствовался наслаждением, не ища причины и следствия.
Откуда это необъяснимое ощущение чего-то знакомого в связи с этим видением? Я обхватил руками свою пульсирующую голову и старательно искал ключ к разгадке. Живой мертвец и девушка редкой красоты, заглянувшая ему через плечо. И тут я вспомнил.
Тогда, в тумане дней и ночей, который застилает память наркомана, пристрастившегося к гашишу, мои деньги закончились. Казалось, прошли годы или, возможно, столетия, но мой застывший рассудок подсказывал мне, что, вероятно, прошло всего несколько дней. Во всяком случае, я, как обычно, явился в грязный притон Юн Шату и был вышвырнут великим негром Хассимом, когда выяснилось, что у меня больше нет денег.
Моя вселенная разбивалась на куски вокруг меня, а нервы гудели, как натянутые струны пианино, из-за жизненно важной потребности, которая была моей, я скорчился в канаве и по-звериному что-то бормотал, пока Хассим не вышел с важным видом и не заглушил мои вопли ударом, который свалил меня с ног, наполовину оглушив.
Затем, когда я вскоре поднялся, пошатываясь и не думая ни о чем, кроме реки, которая с прохладным журчанием текла совсем рядом со мной, — когда я поднялся, чья-то легкая рука легла мне на руку, как прикосновение розы. Испуганно вздрогнув, я обернулся и замер, завороженный прекрасным зрелищем, представшим моему взору. Темные глаза, полные жалости, оглядели меня, и маленькая ручка, взявшись за мой рваный рукав, потянула меня к двери Храма Грез. Я отпрянул, но низкий голос, мягкий и музыкальный, подбодрил меня, и, исполненный странного доверия, я поплелся за своей прекрасной проводницей.
В дверях нас встретил Хассим, подняв жестокие руки и нахмурив обезьяноподобный лоб, но пока я съеживался, ожидая удара, он остановился перед поднятой рукой девушки и ее приказом, в котором прозвучали властные нотки.
Я не понял, что она сказала, но смутно, как в тумане, увидел, что она дала чернокожему деньги и подвела меня к кушетке, где заставила откинуться и разложила подушки так, словно я был царем Египта, а не оборванным, грязным отступником, живущим только ради гашиша. Ее тонкая рука на мгновение прохладно коснулась моего лба, а затем она ушла, и пришел Юсеф Али с веществом, о котором вопила вся моя душа, — и вскоре я снова бродил по тем странным и экзотическим странам, которые знает только раб, употребляющий гашиш.
Теперь, когда я сидел на циновке и размышлял о сне с лицом-черепом, я задавался еще большим вопросом. С тех пор как незнакомая девушка снова завела меня в притон, я приходил и уходил, как и раньше, когда у меня было достаточно денег, чтобы заплатить Юн Шату. Кто-то определенно платил ему за меня, и хотя мое подсознание говорило мне, что это была девушка, мой ржавый мозг не смог полностью осознать этот факт или задаться вопросом, почему. Какой смысл удивляться? Итак, кто-то заплатил, и яркие сны продолжились, какое мне было дело? Но теперь я задумался. Потому что девушка, которая защитила меня от Хассима и принесла мне гашиш, была той самой девушкой, которую я видел во сне с лицом-черепом.
Несмотря на всю мою деградацию, ее привлекательность поразила меня, как нож, пронзивший мое сердце, и странным образом оживила воспоминания о тех днях, когда я был мужчиной, как все мужчины, а не угрюмым, раболепствующим рабом грез. Они были далекими и тусклыми, мерцающие острова во мгле лет — и какое темное море лежало между ними!
Я посмотрел на свой рваный рукав и торчащую из него грязную, похожую на коготь руку; я посмотрел сквозь висящий дым, затуманивший грязную комнату, на низкие койки вдоль стены, на которых лежали с пустыми глазами мечтатели — такие же, как я, рабы гашиша или опиума. Я смотрел на китайцев в тапочках, мягко скользящих туда-сюда с трубками в руках или поджаривающих шарики концентрированного чистилища на крошечных мерцающих кострах. Я уставился на Хассима, стоявшего, скрестив руки, у двери, как огромная статуя из черного базальта.
И я вздрогнул и закрыл лицо руками, потому что со слабым проблеском возвращающейся мужественности я понял, что эта последняя и самая жестокая мечта была тщетной — я пересек океан, через который никогда не смогу вернуться, отрезал себя от мира нормальных мужчин или женщин. Теперь ничего не оставалось, кроме как утопить эту мечту, как я утопил все свои другие, — быстро и с надеждой, что вскоре достигну того Высшего Океана, который лежит за пределами всех мечтаний.
Итак, эти мимолетные моменты просветления, тоски, которые срывают покровы со всех рабов наркотиков — необъяснимые, без надежды на достижение.
Итак, я вернулся к своим пустым мечтам, к своей фантасмагории иллюзий; но иногда, подобно мечу, рассекающему туман, сквозь высокие земли, низины и моря моих видений проплывал, подобно полузабытой музыке, блеск темных глаз и переливающихся волос.
Вы спрашиваете, как я, Стивен Костиган, американец, человек определенных достижений и культуры, оказался в грязном притоне лондонского Лаймхауса? Ответ прост — я не пресыщенный развратник, я, ищущий новых ощущений в тайнах Востока. Я отвечаю — Аргонн! Небеса, какие глубины и высоты ужаса таятся в одном этом слове! Контуженный - разорванный контузией. Бесконечные дни и ночи без конца и ревущий красный ад над Ничейной землей, где я лежал застреленный и пронзенный штыками до кусков окровавленной плоти. Мое тело восстановилось, как я не знаю; мой разум никогда этого не делал.
И прыгающие огни и движущиеся тени в моем измученном мозгу гнали меня все ниже и ниже по лестнице деградации, безразличного, пока, наконец, я не нашел успокоения в Храме Грез Юн Шату, где я умертвил свои красные мечты в других снах — снах гашиша, в которых человек может спуститься в нижние ямы самого красного ада или воспарить в те безымянные высоты, где звезды кажутся алмазными точками под его ногами.
Видения сота, чудовища, не были моими. Я достиг недостижимого, встал лицом к лицу с неизвестным и в космическом спокойствии познал непостижимое. И был в некотором роде доволен, пока вид блестящих волос и алых губ не смел вселенную, созданную моей мечтой, и не оставил меня содрогаться среди ее руин.
3. Властелин Судеб
“И тот, кто сбросил тебя на Поле Боя,
Он знает об этом все - Он знает! Он знает!”
— Омар Хайям
Чья-то рука грубо встряхнула меня, когда я вяло вынырнул из своего последнего разгула.
“ Тебя желает видеть хозяин! Вставай, свинья!
Именно Хассим потряс меня и заговорил.
“К черту Хозяина!” — Ответил я, потому что ненавидел Хассима - и боялся его.
“Вставай, или ты больше не получишь гашиша”, - последовал грубый ответ, и я, дрожа, поспешно поднялся.
Я последовал за огромным чернокожим мужчиной, и он повел меня в заднюю часть здания, расхаживая между несчастными мечтателями на полу.
“ Всем подняться на палубу! ” прогудел матрос на койке. - Всем подняться!
Хассим распахнул дверь в задней части дома и жестом пригласил меня войти. Я никогда раньше не проходил через эту дверь и предположил, что она ведет в личные покои Юн Шату. Но в ней были только кровать, что-то вроде бронзового идола, перед которым курились благовония, и тяжелый стол.
Хассим бросил на меня зловещий взгляд и схватился за стол, словно собираясь перевернуть его. Он повернулся, как будто стоял на вращающейся платформе, и часть пола повернулась вместе с ним, открывая потайной дверной проем в полу. Ступени вели вниз, в темноту.
Хассим зажег свечу и резким жестом пригласил меня спуститься. Я так и сделал с вялой покорностью наркомана, и он последовал за мной, закрыв дверь над нами с помощью железного рычага, прикрепленного к нижней стороне пола. В полумраке мы спустились по шатким ступенькам, я бы сказал, около девяти или десяти, а затем оказались в узком коридоре.
Здесь Хассим снова взял инициативу в свои руки, высоко держа свечу перед собой. Я едва мог разглядеть стены этого похожего на пещеру прохода, но знал, что он был нешироким. В мерцающем свете было видно, что в комнате нет никакой мебели, за исключением нескольких странного вида сундуков, стоявших вдоль стен, - сосудов с опиумом и другими наркотиками, как мне показалось.
Непрерывная суета и случайный блеск маленьких красных глаз преследовали тени, выдавая присутствие огромного количества огромных крыс, которые кишат на набережной Темзы в этом районе.
Затем из темноты перед нами замаячили новые шаги, когда коридор резко оборвался. Хассим первым поднялся наверх и наверху четыре раза постучал по тому, что казалось нижней частью пола. Потайная дверь открылась, и поток мягкого, призрачного света хлынул внутрь.
Хассим грубо поднял меня, и я стоял, моргая, в такой обстановке, какой никогда не видел в своих самых смелых фантазиях. Я стоял в пальмовых джунглях, по которым ползали миллионы разноцветных драконов! Затем, когда мои пораженные глаза привыкли к свету, я увидел, что меня не перенесли внезапно на какую-то другую планету, как я сначала подумал. Там были пальмы и драконы, но деревья были искусственными и стояли в больших горшках, а драконы извивались на тяжелых гобеленах, закрывавших стены.
Сама комната представляла собой чудовищное сооружение — нечеловечески большое, как мне показалось. Густой дым, желтоватый и тропического оттенка, казалось, висел над всем, заволакивая потолок и мешая смотреть вверх. Я увидел, что этот дым исходит от алтаря перед стеной слева от меня. Я вздрогнул. Сквозь клубящийся шафрановый туман на меня посмотрели два глаза, ужасно большие и живые. Смутные очертания какого-то звериного идола приобрели нечеткие очертания. Я бросила беспокойный взгляд по сторонам, отмечая восточные диваны и кушетки и причудливую мебель, а затем мой взгляд остановился на лакированной ширме прямо передо мной.
Я не мог проникнуть сквозь это, и из-за этого не доносилось ни звука, но я чувствовал, как глаза проникают в мое сознание через это, глаза, которые прожигали саму мою душу. Странная аура зла исходила от этого странного экрана с его причудливой резьбой и нечестивыми украшениями.
Хассим низко поклонился перед ним, а затем, не говоря ни слова, отступил назад и скрестил руки, как статуя.
Внезапно чей-то голос нарушил тяжелую и гнетущую тишину.
“Ты, свинья, хотела бы ты снова стать мужчиной?”
Я вздрогнул. Тон был нечеловеческим, холодным — более того, в нем слышался намек на долгое неиспользование голосовых органов — голос, который я слышал во сне!
“Да”, - ответил я, словно в трансе, - “Я хотел бы снова стать мужчиной”.
На некоторое время воцарилась тишина; затем голос раздался снова со зловещим шепчущим оттенком в глубине звука, похожим на стрекотание летучих мышей в пещере.
“Я снова сделаю тебя мужчиной, потому что я друг всех сломленных людей. Я сделаю это не за плату и не из благодарности. И я даю тебе знак, скрепляющий мое обещание и мою клятву. Просунь руку сквозь ширму.
Услышав эти странные и почти неразборчивые слова, я замер в недоумении, а затем, когда невидимый голос повторил последнюю команду, я шагнул вперед и просунул руку в щель, которая бесшумно открылась в ширме. Я почувствовал, как мое запястье сжали железной хваткой, и что-то в семь раз холоднее льда коснулось внутренней стороны моей ладони. Затем мое запястье отпустили, и, вытянув руку, я увидел странный символ, начертанный синим цветом у основания большого пальца — нечто похожее на скорпиона.
Голос снова заговорил на свистящем языке, которого я не понимал, и Хассим почтительно шагнул вперед. Он протянул руку из-за ширмы, а затем повернулся ко мне, держа в руке кубок с какой-то жидкостью янтарного цвета, который протянул мне с ироничным поклоном. Я нерешительно взял его.
“Пей и не бойся”, - сказал невидимый голос. “Это всего лишь египетское вино, обладающее живительными свойствами”.
Итак, я поднял кубок и осушил его; вкус не был неприятным, и даже когда я снова протянул кубок Хассиму, мне показалось, что новая жизнь и бодрость хлынули по моим измученным венам.
“Оставайся в доме Юн Шату”, - сказал голос. “Тебе будут давать еду и постель, пока ты не окрепнешь настолько, чтобы работать на себя. Ты не будешь употреблять гашиш и тебе он не понадобится. Иди!”
Как в тумане, я последовал за Хассимом обратно через потайную дверь, вниз по ступенькам, по темному коридору и вверх через другую дверь, которая привела нас в Храм Грез.
Когда мы вышли из задней комнаты в главную комнату мечтателей, я с удивлением повернулся к негру.
“ Повелитель? Повелитель чего? Жизни?
Хассим рассмеялся, яростно и сардонически.
“Властелин судеб!”
4. Паук и муха
- Там была Дверь, ключа от которой я не нашел;
Там была Завеса, сквозь которую я не мог видеть”.
— Омар Хайям
Я сидел на подушках Юн Шату и размышлял с новой и непривычной для меня ясностью ума. Что касается этого, то все мои ощущения были новыми и странными. Я чувствовал себя так, словно пробудился от чудовищно долгого сна, и хотя мои мысли были вялыми, мне казалось, что паутина, которая так долго преследовала их, частично рассеялась.
Я провел рукой по лбу, отметив, как она дрожит. Я был слаб и трясся и чувствовал приливы голода — не по наркотикам, а по еде. Что было в напитке, который я погасил в тайной комнате? И почему “Мастер” выбрал меня из всех остальных несчастных Юнь Шату для перерождения?
И кто был этот Мастер? Почему—то слово показалось мне смутно знакомым - я старательно пытался вспомнить. Да, я слышал это, лежа в полудреме на койках или на полу, - свистящий шепот Юн Шату, или Хассима, или Юсефа Али, мавра, невнятное бормотание в их тихих разговорах, всегда смешанное со словами, которых я не мог понять. Значит, Юн Шату не был мастером Храма Грез? Я думал, и другие наркоманы думали, что иссохший китаец имеет неоспоримую власть над этим унылым королевством и что Хассим и Юсеф Али были его слугами. И четверо китайских мальчиков, которые жарили опиум вместе с Юн Шату, афганцем Яр Ханом, гаитянином Сантьяго и Ганрой Сингхом, сикхом—отступником, — все на жалованье у Юн Шату, как мы полагали, - связанные с опиумным лордом узами золота или страха.
Ибо Юн Шату был силой в китайском квартале Лондона, и я слышал, что его щупальца протянулись через моря в высокие места с могущественными и таинственными клещами. Это был Юн Шату за лакированной ширмой? Нет, я узнал голос китайца, и, кроме того, я видел, как он слонялся без дела перед Храмом, как только я вошел через заднюю дверь.
Мне в голову пришла еще одна мысль. Часто, лежа в полусне, поздней ночью или на раннем сером рассвете, я видел, как мужчины и женщины крадутся в Храм, чья одежда и манера держаться были странно неуместны и неуместно сочетались. Высокие, стройные мужчины, часто в вечерних костюмах, в низко надвинутых на лоб шляпах, и изящные дамы с вуалями, в шелках и мехах. Они никогда не приходили вдвоем, но всегда приходили порознь и, пряча лица, спешили к задней двери, куда входили и вскоре выходили снова, иногда спустя несколько часов. Зная, что жажда наркотиков иногда находит пристанище у высокопоставленных лиц, я никогда особо не удивлялся, предполагая, что это были богатые мужчины и женщины из общества, ставшие жертвами этой жажды, и что где-то в задней части здания есть отдельная комната для таких. И все же теперь я задавался вопросом — иногда эти люди оставались всего на несколько мгновений — всегда ли они приходили за опиумом, или они тоже проходили по этому странному коридору и беседовали с Тем, Кто находился за ширмой?
У меня в голове мелькнула мысль о великом специалисте, к которому приходили люди всех классов, чтобы избавиться от пристрастия к наркотикам. И все же было странно, что такой человек выбрал наркопритон для работы, - странно также, что владелец этого дома, очевидно, относился к нему с таким почтением.
Я отказался от этого, так как у меня начала болеть голова от непривычных усилий думать, и крикнул, требуя еды. Юсеф Али принес его мне на подносе с удивительной быстротой. Более того, он поклонился и ушел, оставив меня размышлять о странной смене моего статуса в Храме Грез.
Я ел, гадая, чего от меня хочет Тот, Что на экране. Ни на мгновение я не предполагал, что его действия были продиктованы причинами, на которые он претендовал; жизнь в преступном мире научила меня, что никто из его обитателей не склонялся к филантропии. И подземным миром была тайная комната, несмотря на ее сложную и причудливую природу. И где она могла быть расположена? Как далеко я прошел по коридору? Я пожал плечами, гадая, не было ли все это сном, вызванным гашишем; затем мой взгляд упал на мою руку - и на ней нарисовался скорпион.
“ Собрать всех наверх! - прогудел матрос на койке. - Всем наверх!
* * *
Рассказывать в деталях о следующих нескольких днях было бы скучно любому, кто не испытал ужасного рабства от наркотиков. Я ждал, когда меня снова охватит страстное желание — ждал с явной иронической безнадежностью. Весь день, всю ночь — еще один день - затем чудо было навязано моему сомневающемуся мозгу. Вопреки всем теориям и предполагаемым фактам науки и здравого смысла, жажда покинула меня так же внезапно и бесследно, как дурной сон! Сначала я не мог поверить своим ощущениям и считал, что все еще нахожусь во власти наркотического кошмара. Но это было правдой. С того момента, как я осушил кубок в таинственной комнате, я не испытывал ни малейшего желания пить то, что было для меня самой жизнью. Я смутно чувствовал, что это было каким-то нечестивым поступком и определенно противоречило всем законам природы. Если ужасное существо за ширмой раскрыло секрет преодоления ужасной силы гашиша, какие еще чудовищные секреты он открыл и каким немыслимым превосходством обладал? Предположение о зле змееподобно вползло в мой разум.
Я оставался в доме Юн Шату, развалившись на койке или на подушках, разбросанных по полу, ел и пил, когда хотел, но теперь, когда я снова становился нормальным человеком, атмосфера стала для меня отвратительной, и вид несчастных, корчащихся во сне, неприятно напомнил мне о том, кем я сам был, и это вызывало отвращение, тошноту.
И вот однажды, когда за мной никто не наблюдал, я встал, вышел на улицу и пошел вдоль набережной. Воздух, хотя и насыщенный дымом и отвратительными запахами, наполнил мои легкие странной свежестью и пробудил новую энергию в том, что когда-то было мощным телом. Я по-новому заинтересовался звуками жизни и работы людей, и вид судна, разгружаемого у одной из пристаней, по-настоящему взволновал меня. У портовых грузчиков было мало работы, и вскоре я обнаружил, что сам все поднимаю и несу, и хотя пот струился у меня по лбу, а конечности дрожали от усилий, я ликовал при мысли, что наконец-то снова могу работать на себя, какой бы низкой или унылой ни была эта работа.
Когда в тот вечер я вернулся к двери "Юн Шату" — ужасно усталый, но с обновленным чувством мужественности, которое приходит после честного труда, — Хассим встретил меня у двери.
“ Ты где был? - грубо спросил он.
- Я работал в доках, - коротко ответил я.
“Тебе не нужно работать в доках”, - прорычал он. “У Мастера есть для тебя работа”.
Он шел впереди, и я снова пересек темную лестницу и подземный коридор. На этот раз мои способности были начеку, и я решил, что проход не мог быть больше тридцати-сорока футов в длину. Снова я стоял перед лаковой ширмой и снова слышал нечеловеческий голос живой смерти.
“Я могу дать тебе работу”, - сказал голос. “Ты готов работать на меня?”
Я быстро согласился. В конце концов, несмотря на страх, который внушал голос, я был в большом долгу перед его владельцем.
“ Хорошо. Возьми это.
Когда я направился к экрану, резкая команда остановила меня, и Хассим шагнул вперед и, протянув руку за спину, взял то, что было предложено. По-видимому, это была пачка фотографий и бумаг.
“Изучите это, - сказал Тот, что был за ширмой, - и узнайте все, что сможете, о человеке, изображенном на нем. Юн Шату даст тебе денег; купи себе одежду, какую носят моряки, и сними комнату перед Храмом. Через два дня Хассим снова приведет тебя ко мне. Вперед!”
Последним впечатлением, которое у меня осталось, когда потайная дверь закрылась надо мной, были глаза идола, насмешливо смотревшие на меня сквозь вечный дым.
Фасад Храма Грез состоял из комнат, сдаваемых в аренду, маскируя истинное назначение здания под вид прибрежного пансионата. Полиция несколько раз навещала Юн Шату, но так и не получила против него никаких компрометирующих улик.
Итак, в одной из этих комнат я устроился и принялся за работу, изучая предоставленный мне материал.
На всех фотографиях был изображен один мужчина, крупный мужчина, мало чем отличающийся от меня по телосложению и общим очертаниям лица, за исключением того, что он носил густую бороду и был склонен к блондинистости, тогда как я смуглый. Имя, указанное в сопроводительных документах, было майор Фэрлан Морли, специальный уполномоченный в Натале и Трансваале. Эта должность и титул были для меня в новинку, и я удивился связи между африканским комиссаром и опиумным притоном на набережной Темзы.
Документы состояли из обширных данных, очевидно скопированных из достоверных источников, и все они касались майора Морли, а также ряда частных документов, значительно проливающих свет на частную жизнь майора.
Было дано исчерпывающее описание внешности и привычек этого человека, некоторые из которых показались мне очень тривиальными. Я задавался вопросом, какова могла быть эта цель и как Тот, Кто стоял за ширмой, оказался обладателем бумаг такого интимного характера.
Я не мог найти ключа к ответу на этот вопрос, но направил всю свою энергию на выполнение поставленной передо мной задачи. Я был в глубоком долгу перед неизвестным человеком, который потребовал от меня этого, и я был полон решимости отплатить ему в меру своих возможностей. В то время ничто не наводило меня на мысль о ловушке.
5. Мужчина на диване
“Какой отряд копьеносцев послал тебя шутить на рассвете со Смертью?”
— Киплинг
По прошествии двух дней Хассим подозвал меня, когда я стоял в опиумной комнате. Я продвигался пружинистой, упругой поступью, уверенный в том, что отобрал у Морли все ценные бумаги. Я был новым человеком; скорость моего ума и физическая подготовленность удивляли меня — иногда это казалось неестественным.
Хассим посмотрел на меня сквозь прищуренные веки и, как обычно, жестом пригласил следовать за собой. Когда мы пересекали комнату, мой взгляд упал на мужчину, который лежал на кушетке у стены и курил опиум. Не было ничего подозрительного в его рваной, неопрятной одежде, грязном бородатом лице или пустом взгляде, но мои глаза, обострившиеся до ненормальной остроты, казалось, уловили некую неуместность в его четко очерченных конечностях, которую не могла скрыть даже мешковатая одежда.
Хассим нетерпеливо заговорил, и я отвернулся. Мы вошли в заднюю комнату, и когда он закрыл дверь и повернулся к столу, тот сдвинулся сам по себе, и в потайном дверном проеме появилась огромная фигура. Появился сикх Ганра Сингх, худощавый гигант со зловещими глазами, и направился к двери, ведущей в опиумную комнату, где он остановился, пока мы не спустились и не закрыли потайной ход.
Я снова стоял среди клубящегося желтого дыма и прислушивался к скрытому голосу.
- Как вы думаете, достаточно ли вы знаете о майоре Морли, чтобы успешно выдавать себя за него?
Пораженный, я ответил: “Без сомнения, мог бы, если бы не встретил кого-то, кто был с ним близок”.
“ Я позабочусь об этом. Следуйте за мной внимательно. Завтра вы отплываете на первом пароходе в Кале. Там вы встретитесь с моим агентом, который встретит вас, как только вы ступите на причал, и даст дальнейшие инструкции. Вы будете плыть вторым классом и избегать любых разговоров с незнакомцами или с кем бы то ни было. Возьмите документы с собой. Агент поможет вам загримироваться, и ваш маскарад начнется в Кале. Вот и все. Поезжайте!”
Я удалился, мое удивление росло. Вся эта чепуха, очевидно, имела значение, но такое, которое я не мог постичь. Вернувшись в опиумную комнату, Хассим велел мне сесть на несколько подушек и ждать его возвращения. На мой вопрос он прорычал, что отправляется, как ему было приказано, покупать мне билет на пароход до Ла-Манша. Он ушел, а я сел, прислонившись спиной к стене. Пока я размышлял, мне вдруг показалось, что взгляды были устремлены на меня так пристально, что потревожили мое подсознание. Я быстро поднял глаза, но, казалось, никто на меня не смотрел. Дым, как обычно, плыл в раскаленной атмосфере; Юсеф Али и китаец сновали взад-вперед, удовлетворяя потребности спящих.
Внезапно дверь в заднюю комнату открылась, и оттуда, запинаясь, вышла странная и отвратительная фигура. Не все из тех, кто находил вход в заднюю комнату Юн Шату, были аристократами и членами общества. Это было одно из исключений, и я помнил, что он часто входил туда и выходил оттуда. Высокая, изможденная фигура, бесформенные и рваные бинты и невзрачная одежда, лицо полностью скрыто. "Лучше бы лицо было скрыто", - подумал я, потому что, без сомнения, за бинтами скрывалось ужасное зрелище. Этот человек был прокаженным, которому каким—то образом удалось избежать внимания общественной охраны, и его время от времени видели бродящим по нижним и более таинственным районам Ист-Энда - загадке даже для самых низших обитателей Лаймхауса.
Внезапно мой сверхчувствительный разум уловил быстрое напряжение в воздухе. Прокаженный, прихрамывая, вышел за дверь и закрыл ее за собой. Мои глаза инстинктивно искали кушетку, на которой лежал человек, вызвавший мои подозрения ранее днем. Я мог бы поклясться, что холодные стальные глаза угрожающе сверкнули, прежде чем закрыться. Я одним прыжком подошел к дивану и склонился над распростертым мужчиной. Что—то в его лице казалось неестественным - здоровый бронзовый оттенок, казалось, скрывался за бледностью лица.
“ Юн Шату! - Крикнул я. - В доме шпион!
Дальше все произошло с ошеломляющей быстротой. Человек на диване одним тигриным движением вскочил, и в его руке блеснул револьвер. Чья-то жилистая рука отшвырнула меня в сторону, когда я попытался схватиться с ним, и резкий решительный голос зазвучал поверх поднявшегося гвалта.
“ Ты там! Стой! Стой!
Пистолет в руке незнакомца был направлен на прокаженного, который широкими шагами направлялся к двери!
Кругом царила неразбериха; Юн Шату что-то громко выкрикивал по-китайски, а четверо фарфоровых мальчиков и Юсеф Али бросились к нему со всех сторон, в их руках сверкали ножи.
Все это я видел с неестественной ясностью, даже когда разглядел лицо незнакомца. Поскольку убегающий прокаженный не подавал признаков того, что останавливается, я увидел, как его глаза превратились в стальные точки решимости, устремленные вдоль ствола пистолета — черты лица выражали мрачную целеустремленность убийцы. Прокаженный был уже почти у входной двери, но смерть настигла бы его прежде, чем он успел бы до нее добежать.
А затем, как раз в тот момент, когда палец незнакомца напрягся на спусковом крючке, я рванулся вперед и мой правый кулак врезался ему в подбородок. Он рухнул, словно пораженный отбойным молотком, револьвер взорвался в воздухе, не причинив вреда.
В это мгновение, при ослепительной вспышке света, которая иногда бывает у человека, я понял, что прокаженным был не кто иной, как Человек за Ширмой!
Я склонился над упавшим человеком, который, хотя и не был полностью без чувств, был временно беспомощен в результате этого ужасающего удара. Он ошеломленно пытался подняться, но я снова грубо толкнул его на землю и, схватив за фальшивую бороду, которую он носил, оторвал ее. Открылось худощавое загорелое лицо, четких линий которого не могли изменить даже искусственная грязь и жирная краска.
Юсеф Али склонился над ним с кинжалом в руке, глаза превратились в щелочки убийства. Коричневая жилистая рука взметнулась вверх — я поймал ее за запястье.
“ Не так быстро, ты, черный дьявол! Что ты собираешься делать?
“Это Джон Гордон, ” прошипел он, - злейший враг Мастера! Он должен умереть, будь ты проклят!”
Джон Гордон! Имя почему-то показалось мне знакомым, и все же я, похоже, не связал его с лондонской полицией и не объяснил присутствие этого человека в притоне Юн Шату. Однако в одном пункте я был настроен решительно.
“ Во всяком случае, ты его не убьешь. Убирайся! Последнее - Гордону, который с моей помощью, пошатываясь, поднялся, все еще испытывая сильное головокружение.
“Этот удар свалил бы быка”, - сказал я в изумлении. - “Я и не знал, что способен на такое”.
Фальшивый прокаженный исчез. Юн Шату стоял, глядя на меня неподвижно, как идол, засунув руки в широкие рукава, а Юсеф Али стоял в стороне, что-то убийственно бормоча и пощелкивая острием кинжала, пока я выводил Гордона из опиумной комнаты через невинно выглядящий бар, который находился между этой комнатой и улицей.
На улице я сказал ему: “Я понятия не имею, кто ты и что здесь делаешь, но ты видишь, какое это нездоровое место для тебя. Впредь прислушивайся к моим советам и держись подальше”.
Его единственным ответом был испытующий взгляд, а затем он повернулся и быстро, хотя и несколько нетвердой походкой, зашагал вверх по улице.
6. Девушка мечты
“Я достиг этих земель, но совсем недавно
Из предельно тусклого Туле”.
— По
За дверью моей комнаты послышались легкие шаги. Дверная ручка осторожно и медленно повернулась; дверь открылась. Я вскочила, задыхаясь. Алые губы, приоткрытые, темные глаза, подобные прозрачным морям чуда, копна мерцающих волос - в обрамлении моего серого дверного проема стояла девушка моей мечты!
Она вошла и, полуобернувшись плавным движением, закрыла дверь. Я бросился вперед, протянув руки, затем остановился, когда она приложила палец к губам.
“ Ты не должен говорить громко, ” почти прошептала она. — Он не говорил, что я не смогу прийти, и все же...
Ее голос был мягким и музыкальным, с легким иностранным акцентом, который я находил восхитительным. Что касается самой девушки, то каждая интонация, каждое движение выдавали Восток. Она была благоухающим дыханием с Востока. От черных, как ночь, волос, высоко уложенных над алебастровым лбом, до маленьких ножек, обутых в остроносые туфельки на высоком каблуке, она олицетворяла высший идеал азиатской красоты - эффект, который скорее усиливали, чем уменьшали английские блузка и юбка, которые она носила.
“ Ты прекрасна! - ошеломленно сказал я. - Кто ты? - спросил я.
“Я Зулейка”, - ответила она с застенчивой улыбкой. “Я— я рада, что нравлюсь тебе. Я рад, что тебе больше не снятся сны о гашише”.
Странно, что такая мелочь заставила мое сердце бешено забиться!
“ Всем этим я обязан тебе, Зулейка, ” сказал я хрипло. - Если бы я не мечтал о тебе каждый час с тех пор, как ты впервые вытащил меня из сточной канавы, у меня не хватило бы сил даже надеяться освободиться от моего проклятия.
Она мило покраснела и переплела свои белые пальцы, словно от волнения.
- Ты завтра уезжаешь из Англии? - внезапно спросила она.
“ Да. Хассим не вернулся с моим билетом... — Я внезапно заколебалась, вспомнив о требовании соблюдать тишину.
“ Да, я знаю, я знаю! ” быстро прошептала она, ее глаза расширились. “ И Джон Гордон был здесь! Он видел тебя!”
“Да!”
Она быстрым гибким движением приблизилась ко мне.
“Ты должен выдать себя за какого-нибудь мужчину! Послушай, пока ты это делаешь, ты не должен показывать это Гордону! Он узнал бы тебя, как бы ты ни маскировался! Он ужасный человек!”
“Я не понимаю”, - сказал я, совершенно сбитый с толку. “Как Мастер избавил меня от тяги к гашишу? Кто такой этот Гордон и зачем он пришел сюда? Почему Мастер ходит под видом прокаженного — и кто он такой? Прежде всего, почему я должен выдавать себя за человека, которого никогда не видел и о котором никогда не слышал?”
“ Я не могу... я не смею сказать тебе! ” прошептала она, побледнев. — Я...
Где-то в доме раздался слабый звук китайского гонга. Девушка вздрогнула, как испуганная газель.
“ Я должен идти! Он зовет меня!
Она открыла дверь, влетела внутрь, на мгновение задержалась, чтобы наэлектризовать меня своим страстным восклицанием: “О, будьте осторожны, будьте очень осторожны, сахиб!”
Потом она ушла.
7. Человек с черепом
“ Что за молоток? Что за цепь?
В какой печи был твой мозг?
Что за наковальня? Что за ужасная хватка
Осмелятся ли его смертельные ужасы обнять?”
— Блейк
Некоторое время после того, как моя прекрасная и таинственная посетительница ушла, я сидел в медитации. Во всяком случае, я верил, что наконец-то наткнулся на объяснение части этой загадки. Вот к какому выводу я пришел: Юн Шату, опиумный лорд, был просто агентом или слугой какой-то организации или отдельного человека, чья работа была гораздо масштабнее, чем просто снабжение наркоманов в Храме Грез. Этот человек или эти люди нуждались в сотрудниках среди людей всех классов; другими словами, меня впускали в группу контрабандистов опиума гигантского масштаба. Гордон, без сомнения, расследовал это дело, и одно его присутствие свидетельствовало о том, что оно было необычным, поскольку я знал, что он занимал высокий пост в английском правительстве, хотя какой именно, я не знал.
Опиум это или нет, но я решил выполнить свой долг перед Учителем. Мое моральное чувство было притуплено темными путями, по которым я шел, и мысль о подлом преступлении не приходила мне в голову. Я действительно был ожесточен. Более того, простой долг благодарности был тысячекратно увеличен мыслью о девушке. Мастеру я был обязан тем, что смог встать на ноги и посмотреть в ее ясные глаза, как подобает мужчине. Так что, если он хотел воспользоваться моими услугами в качестве контрабандиста наркотиков, он должен их получить. Без сомнения, я должен был выдавать себя за человека, пользующегося таким высоким уважением в правительстве, что обычные действия таможенников были бы сочтены ненужными; должен ли я был привезти в Англию какого-нибудь редкого производителя снов?