Крейг Томас
Львиный забег

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  БЕГУН
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ _ Падение Подобно падению Люцифера
  1 После падения
  2 Мясной рынок
  3 Для протокола
  4 В Изгнание
  5 Городской вечер
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ - Самое долгое путешествие
  6 Золотая Дорога
  7 Зона оккупации
  8 Захват
  9 Заключенные
  10 Путешествие к границе
  11 Прибытие
  12 Истин от Старика
  13 Все Наши Рубиконы
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - Призраки в машине
  14 Старикам здесь не место
  15 Обрядов вступления
  16 В лабиринте
  17 Посылка для Москвы
  18 Место казни
  ЗАХВАТЫВАЮЩИЕ РОМАНЫ КРЕЙГА ТОМАСА - ВСЕ СУПЕРТРИЛЛЕРЫ…ВСЕ СУПЕРПРОДАВЦЫ
  СНЕЖНЫЙ СОКОЛ
  МОРСКОЙ ЛЕОПАРД
  КРЫСОЛОВКА
  АКОНИТ ВОЛЧИЙ
  НЕФРИТОВЫЙ ТИГР
  FIREFOX
  FIREFOX ОТКЛЮЧЕН!
  
  OceanofPDF.com
  “ТОМАС ПИШЕТ НАМНОГО ЛУЧШЕ ЛАДЛЭМА"…Он знает, как заставить сцену погони увлекать читателя от страницы к странице .... Хорошо читать прозу, в которой есть ощущение места, и еще лучше, когда места аутентичны .... Чертовски хорошее чтение ”.
  —The Washington Post Book World
  OceanofPDF.com
  БЕГУЩИЙ
  Хайд навалился всем телом на бегущего сотрудника КГБ, сбив его с ног и превратив в темную глыбу, лежащую лицом вниз на снегу. Затем он услышал голос, который, казалось, исходил от человека, лежащего на земле.
  “Остановите его — убейте, если потребуется”, - по-английски без акцента. Это был не русский голос, но он доносился из карманного передатчика, прикрепленного к лацкану пальто лежащего без сознания мужчины. Английский, на котором говорил местный житель. Сговор, Хайд успел зарегистрировать. МИ-5 и КГБ. Сговор.
  Он окинул взглядом гравий, но не смог найти диктофон. К нему бежали отдаленные фигуры. Диктофон!
  Нет времени!
  Он бросился бежать. Паника и стремление выжить овладели им. Он преодолел последние ступеньки на террасу Бельведера. Двое мужчин внизу, еще двое приближаются.
  Убей его, если понадобится....
  Хайд был ошеломлен этим сговором. Теперь они хотели его смерти. Он видел и слышал. Он должен быть устранен. Подгоняемый собственным страхом, Хайд побежал к воротам на Принц-ойгенштрассе, в сторону Вены.
  Убей его, если понадобится....
  OceanofPDF.com
  
  
  
  
  Львы бегут
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Новый бестселлер от автора Firefox и Firefox Down!
  
  
  
  КРЕЙГ ТОМАС
  
  OceanofPDF.com
  КНИГИ КРЕЙГА ТОМАСА О БАНТАМЕ
  Попросите у своего книготорговца книги, которые вы пропустили ОТКЛЮЧИТЕ FIREFOX FOX! НЕФРИТОВЫЙ ТИГР ЛЬВИНЫЙ БЕГ МОРСКОЙ ЛЕОПАРД СНЕЖНЫЙ СОКОЛ АКОНИТ
  КРЕЙГ ТОМАС
  Львиный бег
  
  КНИГИ БАНТАМА
  ТОРОНТО • НЬЮ - ЙОРК • ЛОНДОН • СИДНЕЙ • ОКЛЕНД
  ЛЬВИНЫЙ БЕГ Книга Бантама Издание Bantam в твердом переплете / декабрь 1985 г.
  2-я печать…Январь 1986
  Bantam rack-size edition / декабрь 1986
  Все права защищены.
  Авторское право (C) 1985 Крейг Томас.
  Авторское право на иллюстрацию к обложке (C) 1985, автор Марк Уоттс.
  Запрещается воспроизведение этой книги полностью или in part, by мимеографа или любыми другими средствами без разрешения.
  За информацией обращайтесь: Bantam Books, Inc.
  Каталогизация публикационных данных Библиотеки Конгресса Томас Крейг Лайонз ран.
  I. Название.
  PR6070. H56L56 1985 823”.914 85-47653 ISBN 0-553-25824-9
  Книги Bantam издаются компанией Bantam Books, Inc. Его товарный знак, состоящий из слов “Bantam Books” и изображения петуха, зарегистрирован в Бюро по патентам и товарным знакам США и в других странах. Marca Registrada Bantam Books. Inc., Пятая авеню, 666, Нью-Йорк. Нью-Йорк 10103.
  НАПЕЧАТАНО В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ
  КР 0987654321
  OceanofPDF.com
  
  десятое, как и первое, посвящается ДЖИЛЛ со всей моей любовью
  OceanofPDF.com
  БЛАГОДАРНОСТЬ
  Помимо моей обычной благодарности моей жене за редактирование этого, моего самого длинного романа на сегодняшний день, я хотел бы особенно поблагодарить Питера Мэтьюза за его неоценимую помощь в краже информации из центрального компьютера КГБ, которая фигурирует в третьей части книги. За любые ошибки, искажения или вольное использование метода или терминологии несу ответственность я, а не он.
  У времени, милорд, за спиной кошелек, Куда оно складывает милостыню для забвения, Огромного монстра неблагодарности: Эти объедки - прошлые добрые дела, которые съедаются Так же быстро, как совершаются, и забываются так же быстро, как совершаются.
  Шекспир, Троил и Крессида, III, 3
  OceanofPDF.com
  Прелюдии
  Я оказал государству некоторую услугу, и они не знают:
  Хватит об этом.
  Шекспир, Отелло, V, 2
  Быстрее.
  Помните, что вам сказали, сначала посмотрите на обложку файла. Бег трусцой перед камерой. Помните и это. Вы, должно быть, спешите и нервничаете…. Все это должно быть немного не в фокусе, особенно в начале.
  Электронная вспышка отразилась от бумаги, которую он мог видеть через линзу, - маленький солнечный блик, но гораздо белее солнечного света. Teardrop, файл, объявленный кириллицей. Другие слова и контрольные номера указывали на его важность, а также на тот факт, что он был отправлен для немедленного сжигания, поскольку его содержимое было записано на пленку и сохранено в главном компьютере службы безопасности Московского центра.
  Слеза. История человека.
  Он перевернул обложку папки, обнажив первую из содержащихся в ней страниц. Краткий обзор. Сфотографируйте это, сказали они. Независимо от срочности или последствий вашего страха, вы бы добились по крайней мере этого добросовестным путем. Самая ранняя дата - 1946 год, последняя - месяц назад. И файл все еще не был закрыт.
  Движение камеры, напомнил он себе. Оно уже стало слишком механическим, слишком умелым и неторопливым. Страницы с первой по пятую без перерыва, без дрожи. Возможно, практика не приводит к совершенству. Сколько раз он проделывал это...?
  Убедитесь, что серая металлическая полка отображается в верхнем углу некоторых снимков. Подлинность. Пропускайте страницы ...
  Он пролистал кажущиеся древними листы, вырванные страницы записных книжек, письма, ксерокопии полученных сигналов, раскладывая их, как открытки, на фоне коричневой папки и пыльного пола холодного архивного подвала.
  Не было необходимости в вынужденной пробежке, в вызванном страхе; теперь он дрожал от холода.
  Проживите это — они будут спрашивать вас об этих моментах снова и снова.... Они будут спрашивать, стремясь подтвердить, доказать...
  Шаги страха? Он попытался представить враждебный топот ботинок по бетонному, слабо освещенному коридору за дверью. Полистайте страницы. Вспышка, вспышка, вспышка — белый свет, отражающийся от мелькающих на мгновение листов бумаги. Его колено будет на краю одного снимка — он поздравил себя с этим простым, аутентичным прикосновением. Часть серии допросов 1946 года. Затем он быстро пролистал дальше, страницы стали очень потрепанными, беспорядочно разбросанными по бетону между серыми металлическими стеллажами ....
  Тогда был уже не 1946 год, а последние два года....
  Поводите камерой, но не слишком сильно....
  Помните, что вы чувствуете в каждый момент; ассоциируйте чувства и переживания с некоторыми страницами ....
  Что это было? Прошлогодняя встреча в Хельсинки. Шаги по бетону снаружи, замирающие...? Ему удалось напугать самого себя в темноте, его глаза все еще были ослеплены последним столкновением.
  Снова включается, вспышка, вспышка...
  Последняя страница. Нет, не последний и не предпоследний, даже не тот, что был до этого...
  Затем он закончил. Он дрожал от холода и возвращающейся темноты. Его ноги до согнутых в коленях были сведены ноющей судорогой. Он слышал собственное дыхание. В конце концов, все это могло быть реальностью.
  Он громко вздохнул.
  “ Молодец, ” раздался голос из темноты. Значит, он был убедителен, сказал он себе, подпрыгнув всем телом от неожиданных слов. - Полагаю, сейчас вы не откажетесь чего-нибудь выпить?
  Последние белые листы в Каплевидной папке приобрели слабый отблеск, отраженный снегом, когда к нему вернулось ночное зрение. "Да, теперь ты предан", - сказал он себе. Твоя судьба на этих страницах, вместе с его судьбой.
  Он. Предмет досье.
  “ Да, - ответил он, прочищая горло в гулкой темноте. - Я бы хотел выпить.
  Патрик Хайд наблюдал за Кеннетом Обри, когда они с русским покидали паром вслед за отдыхающими, намеревавшимися добраться до ворот зоопарка. Хайду не понравился тот факт, что Обри не был подключен к звуку из уважения к непривычной нервозности русского. Он чувствовал себя оторванным от своего начальника, которому мешали выполнять свою задачу по защите Обри.
  Он подождал, пока на пароме не освободятся пассажиры. По-видимому, не было никакого противоречия между словами заместителя председателя Капустина о том, что он был один, и наблюдениями самого Хайда. Если здесь и были телохранители из КГБ, то они вели себя необычайно ненавязчиво. Хайд спустился по сходням и направился вдоль набережной к соснам, которые скрывали зоопарк на острове Коркеасаари в Хельсинки. Позади него, за взъерошенной ветром сверкающей водой, столица Финляндии была бело-розовой и невинной в летний полдень.
  Хайд все еще был раздражен тем фактом, что Обри запретил ему обыскивать Капустина на предмет оружия или микрофона. Лицо Обри, когда он разматывал шнур с пояса и отстегивал микрофон от рубашки, светилось самодовольством и доверием. Более прямолинейный характер Хайда не позволял ему доверять Капустину, хотя этим встречам было почти два года.
  Ничего нового. Долгое, бесплодное ухаживание. Капустин своими словами, но не действиями, пожелал перебежать на Запад. Полноправный заместитель председателя КГБ, генеральный инспектор Первого главного управления по операциям и кадрам. Блестящий приз, который ослепил Обри.
  Впереди него, ярдах в пятидесяти, на фоне летних рубашек и ярких платьев, Обри и Капустин направлялись к турникетам у входа в зоопарк. Вдалеке зарычал лев. Дети ахнули или запищали в предвкушении. Под тяжелыми ароматными соснами не было видно ничего опасного, но Хайд не мог расслабиться. Не было никакой опасности, ничего, кроме его постоянного, повторяющегося чувства неправильности. Все было неправильно в этой — какой, возможно, десятой или даже пятнадцатой встрече Обри и Капустина? Капустин, девственник поневоле. Капустин колеблется, отказывается брать на себя обязательства, беспокоится о деньгах, новой личности, месте жительства. Водит Обри за нос.
  Красно-желтый мячик перекатился через дорожку к ногам Хайда. Маленький мальчик в шортах, веснушчатый и светло-русый, погнался за ним, а затем потрусил к своим родителям, устроившим пикник под деревьями на деревянных скамейках, где на них лился солнечный свет. Мошки висели в воздухе, как видимые пылинки от их смеха.
  Он держался ярдах в двадцати позади Капустина и Обри, пока они шли по узким тропинкам между козьими загонами. Лама наблюдала за Хайдом высокомерным взглядом государственного служащего, а бизон пасся у высокого сетчатого забора. Возможно, он был просто недоволен. Сыт по горло ролью телохранителя Обри во время этого периодического турне по европейским столицам. Встречи были организованы так, чтобы совпасть с инспекционными визитами Капустина в советские посольства в Западной Европе — Берлин, Вену, Бонн, Стокгольм, Мадрид, Лондон, Хельсинки. Каждый раз Капустин сообщал сплетни высокого уровня, соображения Политбюро, свидетельства смены власти и мнений — и оправдания тому, что не пришел. Требуя вдвое больше денег или вдвое большей безопасности, возможно, даже вдвое большей лести.
  Капустин и Обри остановились перед клеткой с обезьянами. Маленькие, пушистые, усатые мордочки наблюдали за ними, маленькие ручки тянулись к ним сквозь прутья. Обри казался серьезным; Капустин, более высокий и грузный, казалось, склонился над ним, как школьный учитель над учеником, пытающимся поторопиться с решением. Выражение лица Обри было зеркальным отражением перекошенной морды обезьяны-капуцина, которая наблюдала за двумя мужчинами через решетку. Хайд наблюдал за толпой вокруг них, за камерами и глазами. Ничего.
  Раздражение ясно читалось на лице Обри под соломенной фетровой шляпой. Капустин сделал широкий жест, неопределенно пожав плечами. Хайд подошел ближе к барьеру перед клеткой. Маленькая серая обезьянка метнулась прочь от него по ветке, которая никуда не вела, как будто он представлял ощутимую угрозу.
  “ Двойной агент? Мы не просим тебя быть им, Дмитрий, - говорил Обри тихим, настойчивым голосом. “ Почему ты упорствуешь в этой идее? Это была ваша просьба —вы связались мной, Дмитрий. Напрямую. Лично”.
  “ Как будто я будил спящего? - Что? - пробормотал Капустин.
  “ Вполне. Обри отказалась улыбнуться в ответ на это замечание. “С тех пор ты играешь с нами, со мной”.
  “Я приношу свои извинения”. Капустин некоторое время наблюдал за Хайдом, когда австралиец подошел ближе, отведя взгляд от клетки с обезьянами. Вдалеке снова зарычал лев. Затем Капустин снова обратил свое внимание на Обри. “Вы были очень полезны, вы сделали все...” - пробормотал он.
  “ Это мой долг, не более того, ” сухо заметил Обри. “ То, что вы предложили, нельзя было игнорировать. Но зачем колебаться сейчас — снова и так долго?”
  “Я не могу выбирать между вами и американцами”.
  “ Деньги? Это все?
  - С тобой это были бы деньги?
  “ Нет. Такой ситуации не возникло бы.
  - Очевидно, нет, теперь, когда Каннингем уходит в отставку.
  - Ты, конечно, знаешь.
  “ Ожидается, что вы займете его место в качестве генерального директора. Вы, конечно, это сделаете?
  Обри взмахнул рукой в воздухе. - Это не имеет значения.
  - Тогда и начнется твоя настоящая работа.
  “ Возможно. Послушай меня, Дмитрий. Период ухаживания закончился. Ты должен решить. Ты должен действовать....”
  Хайд отошел от двух мужчин. Их голоса потонули в визге обезьян и детском гаме. Один и тот же разговор, бесконечная лента уговоров и колебаний. Капустин играет с Обри, отнимая у всех время. Сложные словесные игры, постоянные развлечения...
  Хайд пропустил эту мысль мимо ушей на школьной вечеринке девочек с косичками и коротко стриженных мальчиков, которую проводила мимо него деловитая школьная учительница. На его коричневых вельветовых брюках появилась капля ванильного мороженого. Он ухмыльнулся и вытер ее. Идея мороженого понравилась ему, и он выместил свое раздражение на двух стариках, стоявших позади него.
  Слеза. Кодовое имя Капустина, предложенное самим русским при той первой встрече в Париже. Он оглянулся. Двое мужчин были окружены шаркающей группой школьников. Резкий голос учителя читал им лекцию. Образ Обри и Капустина был безобидным, даже смешным. Из Слезинки ничего бы не вышло. Хайд не ожидал, что заместитель председателя КГБ дезертирует — ни в этом году, ни в следующем, ни через год. Обри все еще не был уверен даже в мотивах этого человека, желавшего дезертировать. Смутного разочарования, казалось, было недостаточно, чтобы объяснить это. Слеза. Насколько смогла установить SIS, это не маскировало какой-то личной трагедии. Это ничего не значило, просто кодовое имя.
  Хайд машинально посмотрел на камеры и глаза, затем на дорожки и деревья. Ничего. Он зевнул, почувствовал скуку и захотел действовать.
  Капустин и Обри прошли мимо него и вернулись к воротам, погруженные в оживленный разговор. Неважно. Ничего. Слеза была пустой тратой времени каждого.
  Медленно, не колеблясь, он двинулся вслед за двумя стариками.
  “ Теперь это вчерашний актер? - Спросил Капустин в темноте в глубине комнаты. Пленка зажужжала в проекторе. Сигаретный дым плыл в луче белого света, который тянулся к настенному экрану.
  - Да, товарищ заместитель председателя.
  “ Тени от облаков кажутся мне неправильными. У вас подходящее время суток и яркое солнце. Но сегодня было больше ветра. Здесь недостаточно теней.
  Капустин наблюдал, как его собственная спина удаляется от камеры в сопровождении фигуры, по-видимому, Кеннета Обри. Актер мало походил лицом на англичанина, но с этой точки зрения он был идентичен ему. Походка была хорошей, очень хорошей, положение плеч и голова слегка наклонены набок, как у прислушивающейся птицы. Соломенная фетровая шляпа была обычной летней одеждой Обри, и ему повезло, что он надел ее в тот день.
  “Мы проведем компьютерное сравнение, товарищ заместитель председателя”, - предложил руководитель технической группы. “Я уверен, мы сможем что—то сделать с тенями, даже если завтра их не будет, когда мы сделаем настоящие вставки”.
  “Мм”. Капустин еще немного посмотрел пленку, затем сказал: “Покажите мне пленку, сделанную сегодня днем”.
  Проектор замолчал. Второй проектор рядом с ним выводил изображения на экран, затем они с Обри снова отошли от камеры. Солнечный свет, да. Одежда должна быть скопирована, естественно. Манеры. Актера нужно было бы отрепетировать. В Обри чувствовалось раздражение, которое проявлялось нечасто, но было здесь и сейчас, на этом фрагменте фильма, придавая форму его телу, двигая конечностями. Австралиец брел по тропинке позади них, засунув руки в карманы, явно скучая.
  “ Все в порядке, сэр? - спросил командир группы, стоявший рядом с ним. Капустин кивнул.
  -Неплохо.
  “Мы можем решить проблемы. Качество пленки будет выглядеть идентично, как только компьютер закончит настройку для сравнения”. Этот человек был скорее горд, чем заискивал — по-видимому, своими навыками, снаряжением и репутацией. “Мы сможем сшить все, что вы захотите, при условии, что актер прав”.
  - Так и будет.
  - Да, сэр.
  Капустин и Обри теперь стояли перед обезьяньей клеткой, занятые, очевидно, срочным разговором. Расстояние, которое камерам пришлось принять из-за присутствия Хайда, способствовало обману. Никто не мог увеличить эти изображения настолько, чтобы читать по губам. Они могли опознать Обри, когда он был анфас или в профиль, но не могли прочитать по губам, что он говорил. Это было хорошо. На пленках они могли заставить Обри говорить все, что им заблагорассудится.
  “ Выглядит неплохо, ” пробормотал Капустин, постукивая ногтем большого пальца по зубам. Дым от его сигареты отразил отблеск проектора. “Да, хорошо ...” - он поежился. Он почти слышал в своем сознании подправленный, отредактированный, сшитый воедино разговор, который будет сопровождать фильм. Когда Обри согласился, сославшись на нервы Капустина, не подключать звук, заместителю председателя КГБ было трудно удержаться от того, чтобы не похлопать по своему крошечному микрофону в самодовольном восторге от доверчивой наивности англичанина. При воспоминании об этом Капустин тихо усмехнулся. “Позвольте мне взглянуть на следующий фрагмент репетиционного фильма”, - сказал он.
  Проектор замедлил ход и остановился. Другой проектор вывел на экран изображение Капустина и актера. Да, фильм был необходим, сказал он себе. Конечно, Обри была официально зарегистрирована для встречи с Капустиным в Хельсинки, и фильм не был необходим в качестве доказательства того, что они встречались. Но —
  Капустин улыбнулся. Актер сделал паузу. Он передал пакет Капустину. В наклоне головы, в положении плеч чувствовалась вина. Капустин на экране изобразил благодарность и почти сразу удовлетворение, за которыми последовали напористость, командование. Крошечная сцена закончилась, возможно, через шесть или семь секунд. В нем Обри безошибочно изображался двойным агентом — предателем.
  Слеза.
  “ Ладно, пока удовлетворительно. Давайте посмотрим запись, ладно?
  Зажегся свет. Изображение на экране померкло, как будто его видели сквозь завесу света или снега, а затем проектор выключили. Капустин изучал молодые, энергичные, компетентные лица, которые поворачивались к нему, как растения к солнцу. Его собственная техническая команда. Его особая Каплевидная команда.
  - Чего вы хотите, сэр? - спросил я.
  “ Сначала лодка. Паром. Что ты там получил и что ты с этим сделал?
  “ Вам понравится, сэр. Молодой человек ухмыльнулся. Внезапно в комнате воцарилась полная тишина, когда он включил кассетные проигрыватели. Японский. Дорого. Коммерческие кассеты с рок-музыкой грудой лежали рядом с ним на столе, среди микрофонов и проводов, перед катушечным магнитофоном и магнитофонным редактором. Его молодые люди делали покупки в Хельсинки.
  -Лучше я, - сказал он добродушно, по-отечески.
  Крики чаек, затем голоса. Руководитель группы протянул ему отпечатанную стенограмму. Подчеркнутыми буквами были вопросы и наблюдения, которые он записал ранее и которые были отредактированы в его разговоре с Обри. Капустин внимательно слушал.
  “Мне становится все труднее”, - настаивала Обри из динамиков. Чайки, вода, ветер, шум двигателей парома. На самом деле он продолжал объяснять Капустину, что его колебания раздражают Лондон, что Обри с трудом убеждает своих коллег, что Капустин серьезно настроен на дезертирство. Теперь, когда был вставлен вопрос, касающийся документов Кабинета министров и протоколов Комитета по иностранным делам, выяснилось, что Обри предоставлял своему руководству КГБ строго секретную информацию.
  Капустин улыбнулся, постучал зубами и прислушался.
  “ Я понимаю это, ” услышал он свой голос. “ Но эта информация очень важна. Под словами он слышал биение собственного сердца, более слабое, чем пульс двигателей парома. “Ты должен попытаться...” - настаивал он.
  “Я делаю все, что от меня требуется!” Обри ответила с ворчливым и испуганным гневом. По крайней мере, это мог быть страх. Откуда взялся этот фрагмент разговора — из Парижа, Вены, Берлина? В этом году, в прошлом?
  “ Нет, ” объявил он. “ Выключи. Руководитель группы казался стоическим, другие, более молодые лица были удручены, один или двое явно раздражались в жаркой, прокуренной комнате. “ Извините, ребята, на вставках не совсем точно отражено биение моего сердца. И есть что—то особенное в звучании голоса Обри - он должен быть немного ближе”.
  “А как насчет фонового звука?” - спросил кто-то.
  “Это нормально — никакой разницы. Это хорошо. Мне жаль, но финская разведка получит это, когда придет время, и первое, что они заподозрят, это то, что это подделка. Они попытаются найти, что было положено внутрь и что было извлечено. Я слышу это. Этого недостаточно. Ладно, беги в зоопарк....”
  Кассета зажужжала, затем переключатель воспроизведения щелкнул снова. Лев зарычал, как по команде. Обезьяны загалдели на детей, дети на обезьян. Капустин прислушался.
  - Тогда и начнется твоя настоящая работа, - услышал он свой голос.
  “ Не более чем по долгу службы, ” сухо ответил Обри. Затем он продолжил: “Я терпеливо ждал — очень долго, Дмитрий — теперь это в наших руках.....”
  - Еще раз! - рявкнул Капустин, стараясь скрыть волнение в голосе.
  Перемотайте назад, затем воспроизведите. Он прислушался. Обрывки разговоров из Берлина, Вены, Рима. Фон отфильтрован, добавлен новый. Зоопарк. Он прислушался. Вся эта болтовня — он не верил, что они смогут это сделать. Они хотели, чтобы это замаскировало первоначальную фильтрацию из-за уличного движения, ветра или дождя. И все же он им не поверил. До сих пор. Это было...
  “ Чудесно, ” выдохнул он. Общий вздох облегчения, казалось, наполнил комнату. Лев, обезьяны, дети. Бесшовный, струящийся фон, естественный, реалистичный. Без рисунков.
  Это случилось. Это было лучшее, что когда-либо было, на всех кассетах, которые они подделали. Лучшее за последние два года. Самый ответственный момент - срабатывание ловушки.
  Обри была Слезливой — наверняка была Слезливой. Обри был предателем своей службы и своей страны. Это было там, на пленке. Слеза разоблачена.
  “ Снова, ” прошептал он, наслаждаясь ощущением полного, безошибочного успеха. - Снова.
  В дальнем конце первого этажа магазина находился видеопроекционный экран. На нем, в несколько размытых тонах, балерина, изображающая Белку Наткин, прыгала по покрытой листьями поляне под неуместный аккомпанемент диско-мелодии из настенных динамиков. Это изображение вызвало у него улыбку, затем он повернулся спиной к экрану и поднялся в кассетный отдел. Он пришел на встречу пораньше, на этот последний контакт в магазине HMV на Оксфорд-стрит.
  Он вышел со станции метро "Бонд-стрит" в жаркий сентябрьский день, из-за которого казалось, что вся переполненная, душная Оксфорд-стрит пропахла жареным луком из невидимого ларька с хот-догами. Первый этаж, сказали ему. Ровно в четыре. В четыре приходи. Жаль, что вас не могли направить в Вашингтон или даже в Нью—Йорк, но с Оксфорд-стрит мы можем доставить вас за пару кварталов до посольства на Гросвенор-сквер. В магазине HMV всегда хорошо и многолюдно. Это будет пункт самовывоза. Приходите пораньше, походите по магазину. Нам нужно время, чтобы поискать "хвост". Будь осторожен.
  Он знал, что не должен был испытывать настоящего напряжения. Должны были быть только те чувства, которые он практиковал и выучил, готовясь к этому моменту. Помните; они будут ожидать страха. напряжение, потливость. Так же, как и в случае с файлом, вы должны быть уверены в своих эмоциях. Они должны быть правильными — чувства перебежчика, готового перейти на другую сторону. От запаха жареного лука после запаха горячей пыли на станции метро у него скрутило живот. Это был образ, который нужно было сохранить, чтобы потом раскрыть, как спрессованный цветок. Доказательство честности.
  Сурового вида парень с розовыми волосами, накрашенными глазами и серьгой в ухе сидел, развалившись, за кассой. Григорий Меткин медленно двигался вдоль стеллажей с кассетами, делая вид, что просматривает их, водя пальцем по полкам, следуя алфавиту поп-исполнителей и рок-групп, которые почти без исключения были ему незнакомы. Его глаза искали и нашли его тень из советского посольства, пристально изучающую кассеты по выгодной цене. В руках у него были две зеленые сумки Marks & Spencer. В нем не было ничего русского. Он был смуглым и достаточно пузатым, чтобы сойти за араба или иранца. Меткин взглянул на часы. Без двух минут четыре.
  Мимо него прошел мужчина в светлом костюме и понимающе уставился ему в лицо. На лице мелькнул намек на ободряющую улыбку, затем он исчез. Через мгновение Меткин последовал за ним вниз по лестнице. На видеоэкране под аккомпанемент Баха, поддерживаемая инопланетным грохотом электрогитар этажом ниже, Ракель Уэлч в бикини из звериной кожи убегала от динозавра. Меткин снова улыбнулся. Затем, когда он оглянулся от лестницы, ведущей на первый этаж, и завывающих гитар, он увидел свою тень с зелеными пакетами, беззаботно идущую за ним. На краткий миг он остро осознал, что оставляет позади, и опасности своей новой роли; в животе у него стало пусто и слабо.
  Мужчина в светлом костюме ждал его. Появился второй мужчина, затем третий. Все в хорошо сшитых костюмах, возможно, намеревающиеся рекламировать преимущества Америки ему, их новому рекруту. Противоречивые звуки трех или четырех разных пластинок с хитами, казалось, стали громче, когда он замешкался на нижней ступеньке. За дверями магазина сверкал солнечный свет.
  Сделай это хорошо, подумал он. Сделай это убедительно, вспомнил он. Где сейчас был его инструктор, из какого окна на Оксфорд-стрит он мог наблюдать за происходящим? Затем Меткин заметил проблеск узнавания на лице одного из американцев. Его тень выдала себя. Мужчина в светлом костюме двинулся к нему, и сильная загорелая рука схватила его за руку. Другая рука мужчины потянулась к нагруднику его куртки. Второй американец быстро двинулся к дверям. Меткин снова почувствовал запах жареного лука. Его затошнило.
  “Ну же, ну же”, - убеждал американец. Мужчины в рубашках с рисунком, все ярко раскрашенные, двинулись к нему и офицеру ЦРУ. Необходимое противодействие, угроза того, что приз все же могут отнять. Американец подтолкнул его к дверям, его правая рука все еще была в кармане пиджака, как будто он искал пропавший бумажник. “Давай дальше...”
  Солнечный свет, жесткий и пыльный, ударил в лицо Меткину, когда он выходил. Он налетел на арабскую женщину и сбил с ног ее ребенка. Он осознал, что у него будут все необходимые эмоции, чтобы вспомнить их при предварительном допросе. Позади них раздался крик. Трое в костюмах, один рядом с ним и двое охраняют черный лимузин. Задняя дверь была открыта. Его запихнули внутрь, как мешок с бельем. Американец, который толкнул его, тот, что в светлом костюме, скользнул на сиденье рядом с ним.
  Оглядывайся, выгляди испуганным, вспомнил он. Он увидел потные, сердитые лица, собравшиеся на тротуаре. Арабская женщина взяла на руки, отряхнула своего ребенка. Рубашки с рисунком отступили, затем исчезли, когда машина свернула с Оксфорд-стрит. Американцы спорили.
  “Никто из вас не подбирал этих парней — никто из вас!”
  —Извините...
  Поблагодари их, вспомнил он, от всего сердца...
  “ Спасибо! Спасибо! ” задыхаясь, воскликнул он, чувствуя, как пот обильно струится у него под мышками, на грудь. “О, спасибо вам, спасибо вам...”
  Американец рядом с ним улыбнулся, затем кивнул. “ Теперь ты в безопасности, приятель. В безопасности.
  И вдруг впереди машины показался белый бетон посольства США, покрытый пятнами непогоды, увенчанный орлом с распростертыми крыльями. Для Меткина это место напоминало тюрьму, а ассоциации - минное поле. Безопасно? Опасность для него только начиналась.
  Их руки входили и выходили из пятна света, падавшего на стол, атакуя груду увеличенных фотографий. Потолок затемненной комнаты был омыт бледным светом, большая часть которого просачивалась через незанавешенные окна из-за залитого лунным светом снега, лежащего глубоким слоем в этой части сельской местности Вирджинии. Их тени подпрыгивали и кружились на потолке.
  “Насколько многое из этого вы можете подтвердить?” В голосе заместителя директора ЦРУ звучал скептицизм.
  - Очень много.
  - От Меткина, нашего друга-дезертира?
  “ Нет. Он ничего об этом не знает. Он ухватился за это как за рычаг торга. Это было слишком секретно, чтобы он мог с этим справиться. Но, взгляните сюда— ” Хэндс перетасовал блестящие, часто переэкспонированные фотографии, затем постучал по одной из них. “Мы знаем, что КГБ никогда не использовал этот стиль классификации и градации секретности. Он принадлежал НКВД, по крайней мере, тридцать лет назад. А это... ” Руки снова зашевелились. Заместитель директора был поражен их уверенными, натренированными движениями. Руки действительно сдавали карты — плохая рука. “... это действительно его почерк. Он был проверен множеством экспертов. Он был отсканирован и исследован компьютером. Может быть, ей почти сорок лет, но это его почерк.
  “ Понятно. Заместитель директора обвел взглядом темные углы своего просторного кабинета, затем перевел взгляд на серебристую снежную полосу на потолке. Его тень и тень его спутницы казались сгорбленными, уменьшенными и зловещими, склонившимися над фотографиями на его письменном столе розового дерева. Он все еще чувствовал запах окурков своей сигары в пепельнице — нет, они лежали на ворсистом ковре, перевернутые кем-то, кто потянулся за пачкой увеличительных листов. - Понятно, - повторил он.
  “ История тоже подходит. Насколько мы можем проверить, все даты 1946 года могут быть подтверждены.
  — А как насчет недавних дат - за последние два года?
  “ Все подтверждается. По крайней мере, насколько мы можем, не спрашивая напрямую Лондон.
  “Значит, все это была чушь о заместителе председателя КГБ, желающем дезертировать ...?”
  - Мы так думаем.
  -А что еще ты думаешь? - спросил я.
  “ Обри спит уже более тридцати пяти лет. Два года назад, когда он был в шаге от высшей должности, они разбудили его”.
  - Вы говорите, что не разговаривали с Лондоном?
  “ Нет, сэр. Нам нужно поговорить с МИ—5. Конечно, но это решение Директора, а не наше.
  “ Хорошо. Палец заместителя директора постучал по увеличенному сводному листу файла, почти внизу. На потолке его плечи, казалось, судорожно двигались в унисон, как будто его рвало. “Вы верите этому перебежчику — и этому?”
  “Мы испробовали на нем все. Даже под наркотиками и гипнозом. Каждый раз он выходит оттуда, благоухая розами. Та же история. Как шифровальщик, он слышал те же слухи, что и все остальные. Важные файлы, которые собираются сжечь, — строжайшая секретность. Он знал, что это может быть его билетом на поезд первого класса, поэтому взял на работу свой японский фотоаппарат - и нашел Teardrop ”.
  “Обри теперь старик...”
  -И он только что стал генеральным директором британской разведки.
  “Черт возьми, Билл, я знаю это...”
  - Итак, сэр? - спросил я.
  Большие руки заместителя директора нерешительно переложили пачку фотографий. “Черт возьми, я не знаю ... я просто не знаю!”
  “Сэр, я бы поставил свою репутацию на тот факт, что Teardrop - подлинное досье высшей степени секретности Московского Центра. Более того, эти контрольные номера на обложке показывают, что он был перенесен на их главный компьютер службы безопасности. Кроме того, доступ ограничен председателем и шестью заместителями председателя КГБ. Никто другой, за исключением самого Никитина, не может увидеть это. Эти фотографии получаются подлинными при всех тестах, которые мы можем провести. История, которую они рассказывают, какой бы ужасающей она ни была, требует расследования....” И снова фотографии были разложены веером по всему столу, как карты. Один или двое соскользнули на ковер из лужи яркого белого света. “И все это означает, что Кеннет Обри - советский агент. Это значит, что он самый советский агент всех времен!”
  - И его только что назначили главой британской разведки.
  Заместитель директора вздохнул один раз, но звук превратился в сдавленную отрыжку. “Хорошо, завтра утром мы первым делом отнесем это Директору”.
  “Я использую собственные слова президента Никитина, Капустин. Пусть это начнется всерьез, с уничтожения Кеннета Обри ... а вместе с ним и с уничтожения британской разведки. Не преувеличивает ли президент?”
  “ Нет, товарищ Председатель... Спасибо. Ваше здоровье, товарищ председатель...
  - Я предпочитаю выпить за успех этой операции.
  — Тогда очень хорошо - Прослезиться.
  ” Слеза”... Которая, конечно, преуспеет, Капустин?
  “ Даю вам слово. Время выбрано идеально. Уверяю вас...
  - И вы хотите, чтобы Обри был арестован его собственными людьми при вашей следующей и последней встрече с ним?..
  —Да,вВене.
  - И вы уверены, что его друзьяарестуют его? Что они проглотят вашу выдумку и арестуют его, считая виновным?
  “ Совершенно верно, товарищ Председатель. Я убежден в этом — так же, как и вы, я вижу, нет.
  “ Я поддерживаю тебя, Капустин. Я передал операцию в твои руки, помнишь? Однако выбор времени был вашим решением, а не моим.
  “Время выбрано самое подходящее!”
  - У Обри есть друзья ...
  “И враги на его собственной службе, в британском кабинете министров, на государственной службе. Говорят, что он не нравится британскому премьер-министру, сэру Уильяму Гостю - нет, как и другим влиятельным людям. Обри не из их класса, товарищ председатель, и это раздражает. Кроме того, слишком много лет он добивался поразительного успеха — самый умный мальчик в школе, что вызвало к нему враждебность такого масштаба, какую только британский истеблишмент мог проявить по отношению к интеллекту, мастерству, успеху....”
  “Да, да, я осведомлен о нравах британских высших классов, но разве вы не были увлечены их значимостью?”
  “Нет, товарищ председатель. Освещение в средствах массовой информации будет ошеломляющим и разрушительным. Кроме того, Гест и другие члены Объединенного разведывательного комитета хотят реорганизовать разведку и службы безопасности под одной крышей. Обри последовательно выступал против этого и там тоже нажил врагов. Влиятельные люди воспримут позор Обри как возможность провести реформы, которых они желают. Кроме того, с тех пор как Обри стал генеральным директором, он продвигал своих сотрудников, в большинстве своем молодых, тем самым отталкивая многих старожилов. Люди, которых он разочаровал, не простят его, а те, кому он помог, достаточно молоды, чтобы больше заботиться о сохранении того, что у них есть, чем рисковать всем, чтобы помочь Обри…Уверяю вас, у него не будет могущественных союзников. Без этого он потерпит неудачу —мы должны добиться успеха!”
  “ Мм... возможно, вы правы. Я ясно высказал свои оговорки Политбюро и Президенту ... Но я по-прежнему поддерживаю вас в этой операции”.
  -Я вас прекрасно понимаю, товарищ Председатель.
  - Тогда, в духе вашей непоколебимой уверенности, давайте выпьем за успех?
  — Конечно, с удовольствием.
  “Давайте пожелаем сэру Кеннету Обри, KCVO, Счастливого Нового года, а? Очень Счастливого Нового года!”
  Один за другим ряды окон дворца Бельведер в Вене меняли цвет с бронзового на оранжевый в лучах заходящего послеполуденного солнца, как будто невидимые слуги ходили из комнаты в комнату, зажигая огромные люстры. Кеннет Обри и русский были почти в темноте, когда патрулировали террасу Верхнего Бельведера под огромными окнами: две темные, невещественные и изолированные фигуры. Патрик Хайд сидел, взгромоздившись на каменный постамент под загадочной скорчившейся статуей сфинкса. Его спутники выстроились в ряд поодаль от него на террасе, каждый из них смотрел с лиц Марии Терезии и из-под прически восемнадцатого века вниз, на город. Хайд поднял глаза на своего сфинкса, пока Капустин продолжал свои объяснения Обри. Да, улыбка на этом лице была столь же соблазнительной, сколь и таинственной - даже похотливой, когда она исчезла в холодной зимней темноте. Соответствующий разговору, который он едва мог слышать через наушник портативного диктофона в кармане своего темного пальто. На этот раз Обри был подключен к звуку, и Капустин, казалось, не беспокоился об этой перспективе.
  Во время паузы в сбивчивом, почти смущенном объяснении Капустина Обри взорвался гневом. Хайд никогда раньше не слышал, чтобы он был таким разъяренным, таким недипломатичным, таким несдержанным.
  “ Ты не можешь сказать мне сейчас, что отказываешься приходить? - спросил его голос с насмешливым, ядовитым недоверием. “По прошествии более чем двух лет ты просто не можешь так думать!”
  Повисла напряженная тишина. Заместитель председателя КГБ Тирдропотступал назад. Хайд знал это уже более получаса, с первых минут встречи. Почти с того момента, как Капустин поздоровался с Обри, а Хайд переместился на более удобную дистанцию наблюдения, он почувствовал новое и еще более неохотное настроение.
  И это была женщина. Стимул остаться в Советском Союзе, который Обри был бы неспособен понять или принять.
  “Я— я действительно это имею в виду, мой друг”, - объяснил Капустин. “Я— сожалею, но я не могу сказать это по-другому. Я... не могу пойти с тобой.
  “Все устроено!” Обри взорвался. “Ты согласилась на все при нашей последней встрече. Это должно было произойти на следующей неделе, черт возьми!”
  Хайд наблюдал, как две почти неразличимые фигуры достигли дальнего конца террасы, повернулись и снова направились к нему. Оранжевый цвет окон теперь был однородным, как будто ранний закат крался за ними по террасе. Хайд увидел бледное пятно плаща Уилкса, плывущее, как клочок тумана, позади двух мужчин. Он и остальная часть Венского вокзала контролировали безопасность. Хайд снова почувствовал себя компаньоном и телохранителем Обри, польщенным неиспользованностью. Опустошенный. Он потер руки без перчаток. Его дыхание дымилось в последних лучах солнца. На востоке бледное небо потемнело до пурпурного. Сады Бельведера блестели от вчерашнего снега.
  “Но эта женщина— - настаивал Обри. “Вы говорите, что знаете ее всего несколько месяцев....”
  - Совершенно верно.
  “Тогда, тогда... тогда я не понимаю
  - Вас никогда не охватывала такая страсть, мой друг?
  “ Приведи ее с собой! Выпалила Обри.
  “ Я не могу. У нее— есть семья. Мне не нужно говорить вам, что сделали бы с ними мои бывшие коллеги, появись мы вдвоем на Западе. Нет, мой друг, этого не может быть”
  “Черт возьми, тебе шестьдесят один!”
  Хайд улыбнулся и вскинул голову. Обри, человек, лишенный сексуальной страсти, просто не мог понять. Заместитель председателя Капустин не вышел бы играть ни сейчас, ни когда-либо еще. Хайду это было безразлично. Холод пробирал все сильнее. Он сожалел только о потере переворота Обри. И даже это было не важно - У Обри уже было все это: рыцарство, пост генерального директора, честь и слава, мир без конца....
  “И должен был бы знать лучше?” Насмешливо спросил Капустин. “Очевидно, не знаю”.
  — Тебя могут разнести...
  “ Я так не думаю. А ты, мой друг, ты бы не предал меня только за то, что я разочаровал тебя. Я искренне сожалею. На Западе есть многое, чего я все еще жажду, и многое дома, что вызывает у меня отвращение. Но — я влюблен...
  Хайд услышал насмешливое фырканье Обри и увидел, как Капустин развел руками в жесте приятной безнадежности. Низкорослая фигура Обри рядом с ним, теперь, когда они снова были рядом, выглядела немощной, старой и смущенной.
  “ Тогда это наша последняя встреча. Нам больше нечего сказать друг другу. Голос Обри по-прежнему звучал оскорбительно презрительно.
  “ Похоже на то. Ты был терпелив и чувствовал себя в безопасности. Когда я пришел к тебе, я запросил высокую цену. В конце концов, ты согласился. Ты удовлетворил меня в вопросе новой личности, новой жизни. И теперь, когда у меня есть все, это ничего для меня не значит. Я больше не могу спускаться по этим ступеням—” Теперь они стояли прямо над Хайдом, на верхней площадке каменной лестницы. Сфинкс Хайда, казалось, превосходно ухмылялся в полумраке. “— с вами или садитесь в одну из ваших машин, припаркованных у ворот дворца. Лондон находится на невероятном расстоянии. Вашингтон — это другая планета - по крайней мере, для меня”.
  “ Очень хорошо. Я доложу об этом деле....
  “ Ах, да. Вы дадите самое уничтожающее описание моей внезапной слабости? Капустин рассмеялся. Для Хайда заместитель председателя КГБ звучал как актер, переигрывающий свою роль.
  “Я... я просто не понимаю”, — признался Обри.
  Хайд спрыгнул со своего каменного насеста. Уже почти стемнело, время максимальной опасности, когда все было темным, запутанным и подозрительным. Закат - это ловушка, кто-то однажды сказал ему. Он заметил Уилкса в его призрачном плаще и двух других. И никакой активности противника. Тирдроп мог передвигаться по западным городам, сколько ему заблагорассудится. Именно такого рода старшинство сделало его таким ценным уловом, рыбой сезона.
  И Обри не удалось его высадить ....
  - До свидания, мой друг.
  -Досвидания.
  Двое мужчин коротко и натянуто пожали друг другу руки, а затем Капустин спустился по ступенькам и прошел мимо Хайда, даже не взглянув в его сторону. Обри спускался гораздо медленнее, как будто сильно устал. Его лицо в морозной почти темноте выглядело жалким.
  — Извините, сэр... - начал Хайд.
  “Боже милостивый, что нашло на этого человека?” Воскликнул Обри.
  “Секс, вот и все, что это такое”, - ответил Хайд с притворным отвращением.
  “Я обнаружил, что во все это так трудно поверить”, - пожаловался Обри. “И, пожалуйста, не насмехайся надо мной, Патрик”.
  - Извините, сэр.
  - Но потерять его! ” снова взорвался Обри, когда Уилкс приблизился. Старший оперативный сотрудник Венского отделения попятился, услышав тон голоса Обри. “Два года с тех пор, как он впервые обратился к нам — два года встреч, переговоров, договоренностей, заверений — ухаживаний, черт возьми!”
  “А потом он бросает тебя ради другой женщины”, - не удержался от замечания Хайд, тут же пожалев о том, что сделал это. Обри повернулся к нему лицом, его глаза блестели, как кусочки льда в последних лучах солнца. Затем старик пожал плечами.
  “Если бы он устроил весь этот спектакль ради моего личного смущения, - заметил Обри, - он не смог бы добиться большего успеха. Мои враги — по обе стороны Атлантики — скажут обо мне, что я, наконец, слишком стар, чтобы справляться. В Вашингтоне мало людей, с которыми я работал в деликатных вопросах. В Лэнгли будут в восторге от нашего успеха здесь! Бледное лицо Обри исказила ирония. “Сэр Кеннет Обри, KCVO, генеральный директор SIS, падает ничком. Как приятно, что так много людей услышат об этом! У Кабинета министров и МИ-5 будет отличный день... ” Он вздохнул, оборвав фразу, затем махнул рукой в сторону парящей фигуры Уилкса, отпуская его. - Возвращайся в отель, Патрик, - устало пробормотал он.
  - Хорошо, сэр.
  Их шаги хрустели по гравию дорожки, когда они спускались по склону к высокой живой изгороди, окаймлявшей более официальную и огороженную часть сада. Огромный декоративный бассейн перед Верхним Бельведером был покрыт гладким льдом. Над горизонтом появился кусочек луны, и первые звезды были похожи на отблески инея. Хайд понял, что Обри все еще подключен к сети. В наушнике он слышал его дыхание и слабое сердцебиение. Он вынул вилку из уха и сунул ее вместе со шнуром в карман. Капустин, обычно столь настороженно относившийся к записям своих разговоров с Обри, в этот раз казался равнодушным. Несомненно, из чувства справедливости Обри прикажет ему стереть эту запись. Капустин был мертв для Обри, дело было закрыто, как ящик в морге.
  Они добрались до более короткого лестничного пролета, затем до высоких живых изгородей, подстриженных елей и скульптур нижних садов. Хайд коснулся локтя Обри, предлагая ему свою поддержку на скользких ступеньках. Обри не отказался от помощи. Вес его руки был птичьим, хрупким. Уилкс был в двадцати ярдах от него, на другой посыпанной гравием дорожке, а трое его людей стояли дальше, образуя заслон. Дыхание Обри было почти похоже на треск статических разрядов рядом с ним ....
  Магнитофон звякнул о гравий, когда Хайд уронил его.
  Треск помех?
  “Извините, сэр, я уронил чертову ленту”, — сказал Хайд излишне громким голосом. Обри неодобрительно прищелкнул языком. "Заткнись", - подумал Хайд. "Тихо..."
  Шаги Уилкса по гравию. Он шарил рукой по дорожке, как будто искал диктофон, который уже вытащил из-под левого колена. Гравий сквозь вельветовые брюки был острым и холодным. Шерстяной шарф намок у него во рту, когда он задержал дыхание.
  “ Пойдем, Патрик.... Обри нетерпеливо вздохнул.
  Заткнись—
  Треск помех, и ближе, чем их собственные люди .
  Радио—двустороннее?
  Обри сделал шаг к нему — шаги приближающегося Уилкса. Другие шаги, небольшая группа мужчин. Уилкс поспешил поближе к Обри.
  Что?
  Куда, черт возьми, подевался Капустин? Хайд даже не смотрел, как он покидал сады Бельведера. Черт возьми...
  Рука Хайда потянулась к карману пальто.
  “ Сэр Кеннет? Это Эндрю Бэббингтон, — позвал один из приближающейся группы мужчин — их было четверо, нет, пятеро.
  “Бэббингтон?” Смущенно переспросил Обри, направляясь к группе. — Бэббингтон, Эндрю, что ты здесь делаешь?
  Хайд остался стоять на одном колене, его рука сжимала рукоятку "Хеклера и Коха", который ему выдали в посольстве днем. Его литой пластик был теплым от его тела. Он не мог игнорировать треск статических помех.
  Затем Обри сказал: “Это ты... Что это?”
  Хрустящие ножки, там, под деревьями. Он увидел их сквозь пораженную болезнями, поредевшую часть изгороди. Уилкс и остальные уже сомкнулись, образовав группу мужчин в темных пальто и светлых тренчах, окруживших Обри. Должно быть, что-то срочное? Ноги, которые он мог видеть сквозь изгородь, переросли в темное просторное пальто. Лица мужчины он разглядеть не мог. К Обри присоединились генеральный директор МИ-5 и глава резидентуры в Вене. Это, должно быть, чрезвычайная ситуация. Наивысший приоритет.
  Ноги оставались неподвижными. Было ли тело знакомой формы?
  Бесшумно приблизилась еще одна пара ног. Двое наблюдателей. Хайд поднялся на ноги и медленно и бесшумно сошел с посыпанной гравием дорожки. В руке он держал диктофон, провод и наушник. Он сунул диктофон в карман, а вилку обратно в ухо.
  “... это крайне неловко, сэр Кеннет”, - почтительно бормотал кто-то. Пэрриш, глава резидентуры в Вене.
  “ Я просто не понимаю, зачем ты здесь, Эндрю, - рявкнул Обри, когда Хайд снова низко склонился над изгородью. Двое наблюдателей не двигались. Их поза выдавала их интерес к группе на тропе. Они не знали о нем.
  “ Мистер Бэббингтон— прошу прощения, сэр Эндрю дал мне очень точные инструкции, сэр Кеннет. Мне очень жаль... Почему Бэббингтон не говорит сам за себя? Какого черта Бэббингтон вообще оказался в Вене? МИ-5 была службой внутренней безопасности, а не разведкой. Он был на подхвате у Обри. - Я должен попросить вас составить нам компанию, сэр Кеннет.
  “ Почему, могу я спросить? Язвительно спросила Обри. “ И почему ты не хочешь говорить за себя, Эндрю? В чем дело? В чем дело?”
  Хайд скользнул по травянистой обочине, задев спиной высокую живую изгородь. Впереди показалась статуя, а за ней ветхая живая изгородь. Он скользнул в более густую темноту под деревьями.
  “... это очень неловко для меня, сэр Кеннет”, - протестовал Пэрриш. “Очень неловко для всех нас...”
  “Где ваш человек Хайд?” Внезапно спросил Бэббингтон. Хайд похолодел от командного тона, от ощущения срочности. Это была ощутимая угроза. Он знал, что это так, и был встревожен неверием. Впереди, под деревьями, он увидел двух наблюдателей. Они были примерно в тридцати ярдах от группы на тропинке. Кто они были?
  “Я— понятия не имею, где Хайд”, - лукаво сказал Обри. “Он был здесь минуту назад.... Чего ты хочешь от меня, Эндрю?
  — Ты вернешься в Лондон в нашей компании, Кеннет, и там будешь находиться в своей квартире без связи с внешним миром до тех пор, пока...
  -Что? -спросиля
  Хайд застыл от шока, почти не замечая наблюдателей, хотя теперь они двигались в его направлении.
  — Кеннет... - предостерег Бэббингтон.
  “ В чем дело, чувак? О чем, черт возьми, ты говоришь? Обри бушевал.
  “ Государственная измена, сэр Кеннет, ” холодно ответил Бэббингтон. Хайд ахнул от изумления. Обри?
  - Что ты сказал? - спросил я.
  “Сэр Кеннет, я должен предупредить вас, что есть основания для сильнейших подозрений — есть вопросы, которые должны быть расследованы....”
  Шаги слева от Хайда, пробирающиеся сквозь деревья. Шорох гравия вдалеке.
  Kapustin…Kapustin…
  Он узнал этого человека. Он был первым наблюдателем, которого он заметил под деревьями. Он не покидал сады — он знал...
  Знал, что это произойдет.
  Дыхание Хайда вырвалось облачком. Капустин увидел его. Почти сразу же он склонил голову набок и яростно зашептал в маленький передатчик. Капустин знал, что это произойдет, что Обри будет...
  Арестован.
  Звук бегущих шагов и шум удаляющейся группы Обри, словно бросающей его.
  “Это вопиюще нелепо”, - говорил Обри, и его голос, казалось, становился все слабее. - Ты знаешь, почему я здесь, в чем дело.
  Хайд был один. Приближающиеся шаги по гравию. Капустин наблюдал за ним, выжидающий и уверенный. Сквозь низкие еловые ветви скользнуло чье-то тело. В приемнике Капустина внезапно затрещали голоса. В ухе Обри продолжал протестовать, его голос и обстоятельства теперь не имели значения. Капустин собирался заговорить. Хайд почувствовал, как отяжелели ноги. Адреналин струился по его венам, но он, казалось, был не в силах использовать его.
  Чье-то тело налетело на него, поскользнувшись на кусочке льда в углублении в опавшей листве и твердой земле. Столкновение освободило его. Он выхватил пистолет из кармана пальто и нанес удар, попав мужчине в висок. Сотрудник КГБ отшатнулся, схватившись за внезапно хлынувшую кровь. Она просочилась между его пальцами, попала в глаза. Хайд оттолкнул его с дороги и побежал.
  Он выскочил из-под деревьев, поскользнулся на покрытом инеем сверкающем гравии, затем восстановил равновесие и побежал к Верхнему Бельведеру, сознавая, что удаляется от Обри и людей, которые его арестовали. Затем он осознал только блеск снега в садах, отблеск замерзшего бассейна, сверкающие ступени, и его дыхание стало затрудненным, когда он побежал вверх по длинному склону к темному, заброшенному дворцу.
  Воздух холодил его щеки, рот задыхался от его холода, ощущая вкус и влажность шерстяного шарфа. Он услышал шаги позади себя. Наушник магнитофона, висевший на конце провода, ударился о его плечо, словно град крошечных камешков.
  Он увидел приближающуюся фигуру, мчащуюся по залитой лунным светом белой лужайке, и остановился, а затем прижался всем телом к телу бегущего человека. У него перехватило дыхание, и плечо Хайда оторвало его от земли, превратив в темную глыбу, лежащую лицом вниз на снегу. Хайд пошатнулся, пошатнулся, почувствовал, как диктофон выпал у него из кармана, и услышал, как он упал на гравий.
  Затем он услышал голос, исходивший, казалось, от человека на земле, и на мгновение он не мог пошевелиться.
  “Остановите его — убейте, если потребуется”, - по-английски без акцента. Это был не русский голос, но он доносился из карманного приемопередатчика, прикрепленного к лацкану пальто лежащего без сознания мужчины. Слова были приглушены телом мужчины, но в холодном воздухе их было слышно. Английский, на котором говорил местный житель. Сговор, у него было время зарегистрироваться. МИ-5 и КГБ. Сговор.
  Он окинул взглядом гравий, но не смог найти диктофон. К нему бежали отдаленные фигуры. Диктофон!
  Нет времени!
  Его тело снова пустилось бежать, хотя он знал, что должен продолжать поиски. Паника и стремление выжить овладели им. Он поднялся по последним ступенькам на террасу Бельведера. И снова призрачные черты сфинкса ухмыльнулись с превосходством. Его рука коснулась ее каменных волос, когда он восстановил равновесие и оглянулся. Двое мужчин внизу, еще двое приближаются.
  Убей его, если понадобится...
  Он был ошеломлен этим сговором, но сейчас преобладала угроза. Они хотели его смерти. Он видел и слышал. Он должен быть устранен. Не просто изолированный, оставленный в покое, а устраненный. Движимый собственным страхом, он побежал к воротам на Принц-ойгенштрассе, в сторону Вены.
  Убей его, если понадобится...
  Его ботинки стучали по обледенелому тротуару. Вереницы огней и припаркованных машин тянулись перед ним вниз по холму в сторону города. Он побежал дальше, мысль о сговоре исчезла в его сознании, как и отдаленные звуки и крики позади него.
  OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  Падай, Как Люцифер
  ...О, как падаю! как изменился он, который в счастливых Царствах Легкой Ткани с запредельной яркостью затмевал Мириады других, хотя и ярких.
  Мильтон, "Потерянный рай", Bk. 1
  
  1
  После падения
  Пол Мэссинджер поставил стакан с виски на маленький столик, а затем поудобнее устроился в глубоком кресле, вытянув левую ногу. На мгновение его лицо исказилось от раздражения и боли, пока он не устроил свое пораженное артритом бедро поудобнее. Смешно. Он чувствовал себя намного моложе с тех пор, как женился на Маргарет. Он опроверг свои пятьдесят девять лет; победил их. Теперь его тело настойчиво напоминало о его физическом возрасте; это было уместно, но фальшиво, точно так же, как элегантность квартиры в Белгравии иногда напоминала ему, как легко его, простого американца, можно обвинить в том, что он женился ради денег. Поначалу в глазах многих он был — и до сих пор остается для некоторых людей — немногим лучше колониального пирата, золотоискателя. По крайней мере, так говорили другие золотоискатели. Ничто из этого не причинило ему боли и даже не затронуло его. Маргарет вступила в его долгое вдовство твердо и целенаправленно и открыла новую дверь.
  "Штандарт" по-прежнему лежал сложенный на подлокотнике кресла. Он отбросил мысль о том, что должен договориться об операции на своем больном бедре — не сейчас, не сейчас — и нажал кнопку дистанционного управления. Телевизор ожил. Маргарет еще не было дома. Чувство отсутствия наполнило его под аккомпанемент фирменной мелодии ранних вечерних новостей. Спокойное лицо Алистера Бернета заполнило экран. Пол услышал, как поворачивается ключ в замке, и поддался легкому радостному ощущению при виде возвращения Маргарет. Он повернулся в кресле, чтобы увидеть ее в тот момент, когда она войдет в гостиную. В груди у него что-то сжалось от возбуждения. Его бедро дико дернулось, как будто он завидовал его эмоциям и объекту его внимания. В один и тот же сложный момент он был молод и стар.
  Длинная шуба из лисьего меха и меховая шапка в тон; яркий румянец из-за вечернего понижения температуры делал ее моложе своих сорока трех лет. Уверенный, непринужденный шаг…Улыбка сползла с его губ. Голос Алистера Бернета был голосом жестокого нарушителя спокойствия. Она резко остановилась на полушаге, и краска сошла с ее щек. Рукой в перчатке она провела по губам. Ее глаза выглядели обиженными, в синяках. Мэссинджер повернул голову к телевизору и ахнул.
  Зернистая монохромная фотография мужчины лет сорока или около того, светлые волосы развеваются на ветру, полупрофиль, губы приоткрыты в улыбке, глаза светлые и пристальные. Красивый. Мэссинджер не слышал, что сказал Алистер Бернет, сопроводив фотографию. Ему не нужно было слышать потрясенное, сдавленное слово, которое произнесла Маргарет:
  -Отец!-воскликнуля.
  Он и так это знал. Роберт Каслфорд умер почти сорок лет назад.
  Маргарет стянула с головы меховую шапку, растрепав светлые волосы. Ее рот был слегка приоткрыт, как будто она хотела сказать что-то еще. Мэссинджер тупо сказал:
  - Маргарет, что происходит?..
  Она подошла к его креслу, но не прикоснулась к нему, разве что слегка коснулась его руки, когда схватила трубку дистанционного управления с подлокотника кресла. Голос Бернета прогремел в гостиной.
  “...обвинения, якобы выдвинутые в адрес ЦРУ русским перебежчиком, находящимся сейчас в Америке, касаются обстоятельств смерти в 1946 году в Берлине...”
  “ Почему? ” это было все, что Мэссинджер смог придумать, чтобы сказать. Он поднял глаза на свою жену, но она смотрела на экран, слегка сгорбившись, как ребенок, ожидающий удара.
  “...Министерство иностранных дел отказалось комментировать этот вопрос и не будет ни подтверждать, ни отрицать, что в отношении главы разведывательной службы ведется какое-либо расследование, как утверждает сегодняшнее вечернее издание газеты The Standard....”
  Ее рука вцепилась в его рукав, как пойманное домашнее животное. За хрустом складываемой газеты последовал глубокий вздох, грозивший перерасти во всхлип. Мэссинджер внезапно потерял способность смотреть на нее.
  Почему власти не объявили об увольнении и не пресекли эту историю, неуместно спросил его разум и ответил сам себе почти небрежно, как голос, доносящийся из глубокого клубного кресла из потертой кожи: "Британцы позволили этому выйти наружу". По какой-то причине они хотят, чтобы об этом стало известно .... Значит, у Обри есть враги .... Он ненавидел собственную отстраненность и хотел схватить ее за руку. Алистер Бернет перешел к другому новостному сюжету. Бомбы в Бейруте.
  “ Что— что там написано? ” хрипло спросил он. Она не ответила. Обри, подумал он. Обри знал Каслфорда в Берлине в 1946 году. Но Каслфорд исчез в Берлине.... Его останки были найдены в— в пятьдесят первом году под развалинами дома. Его убили, но никто никогда не думал...
  Обри?
  - Дорогая, - сказал он с тяжелой, нетерпеливой нежностью, - что там написано?
  Она уронила газету ему на колени и пересекла комнату, подойдя к буфету. Он услышал, как наливают напиток, и дыхание, как у человека, находящегося при смерти. Фотография Каслфорда была помещена рядом с заголовком, ГДЕ “С‘? Под этим подзаголовок: "Фурор в разведке — Кто кого убил?" Он чувствовал, какую боль, должно быть, причиняло ей каждое слово, но не мог оторвать своего внимания от статьи.
  Эксклюзив. Арест главы разведки "С” ожидается в любой момент…Источники ЦРУ в Лондоне…Уайтхолл отказывается…Источники в советском посольстве возмущены обвинениями в соучастии в смерти Каслфорда…Биография Каслфорда, высокопоставленного государственного служащего, блестящего университетского ученого, ветерана Гражданской войны в Испании, до сих пор считавшегося убитым по какой-то невыясненной личной причине - или без всякой мотивации доведенным до смерти... Информация в нашем распоряжении, четвертый человек, пятый человек…Тупой и Длинный, а остальные - мелкая сошка ...
  Мэссинджер проверил еще раз, водя пальцем вверх по колонке. Тема сменилась. Обри подозревали не просто в убийстве Каслфорда. Русский агент, русский агент, читал он... Информация в нашем распоряжении, русский перебежчик в США, досье ЦРУ передано МИ-5, МИ-5 приступает к действиям... Арест “С” ожидается в любой момент, до полного расследования обвинений....
  Он читал дальше, пока не дошел до демонического фольклора, и старые дьяволы Филби, Берджесса, Маклина и Бланта заняли свои привычные места. Затем он отбросил газету, и она тяжело шлепнулась на бледно-голубой бархатный ковер. Он повернулся, чтобы посмотреть на свою жену.
  “ Ну? ” спросила она напряженным голосом. Он почувствовал недоброжелательность в ее тоне.
  “ Ну? он мог только безнадежно повторить.
  - Они ведь говорят о Обри, не так ли? Твой друг Обри? Он мог только кивнуть в знак согласия. - Подумать только, что он был здесь! Здесь! Сидела здесь с нами, с тобой...! Очевидно, она поверила каждому слову в отчете.
  “ Дорогая... ” начал он, поднимаясь со стула с помощью трости. Когда он поднял глаза, на ее лице застыло выражение ужаса, как будто его движения были еще одним видом предательства. “ Я не могу защищать его, - сказал он дрожащим голосом, подходя к ней. Казалось, она слегка отступила назад вдоль буфета. Ее широкая манжета скользнула по хрустальному графину, а золотые браслеты зазвенели о стекло. “Я ничего не могу тебе сказать, совсем ничего...”
  - Ты знаешь его... Ты знаешь его много лет!
  “Не тогда...”
  “Он твой друг”
  “Да...”
  “ Он убил моего отца! Лицо у нее было юное, беспризорное, заброшенное.
  “ Говорят, он выдал твоего отца НКВД.... Я не знаю, что тебе сказать — это не более чем слухи.
  Они хотели, чтобы об этом узнали, напомнил он себе, и будущее прояснилось для него в момент озарения; оно нависло над ним, как облако — нет, более плотное, чем это, как огромный камень, который раздавит его, если он не научится нести его. “Всего лишь слух”, - хрипло повторил он. Они хотели, чтобы это стало известно. Объединенный комитет по разведке, Кабинет министров, министр иностранных дел, даже премьер—министр - все они разрешили охоту на ведьм. Все, должно быть, хотят заполучить голову Обри .... Затем он осознал правду .... Они верят в это. Они верят, что Обри виновен... Они даже верят, что он русский агент.
  Он раскрыл объятия. Она прижалась к нему угрюмой походкой неохотной капитуляции. Ее тело сотрясалось от рыданий. Его шея была мокрой от ее слез. Тридцать пять лет спустя ее захлестнули эмоции дочери, потерявшей родных. Ее мир, ее уверенность были безвозвратно изменены, отброшены в тень.
  Его глаза блуждали по большой комнате. Он заметил, словно впервые, множество фотографий ее отца в рамках на стенах, буфете, случайных столиках. Как будто это место было придорожным святилищем малоизвестного местного святого. С одной из стен на него смотрел портрет молодого Каслфорда. Мать Маргарет, конечно, была в основном ответственна за то почитание, которое до сих пор испытывала ее дочь; чистое, неизменное восхищение ребенка осталось с ней даже сейчас. Особенно сейчас—
  Маргарет отбросило назад, в какой-то туннель времени, к тому моменту, когда Каслфорд впервые исчез, к моменту его смерти.
  Про себя Мэссинджер проклял злую судьбу, воскресившую Каслфорда из мертвых. Он снова вернулся, чтобы разрушить их семейную жизнь.
  При виде лица отца Маргарет пришла в себя так же внезапно, как если бы ее вывели из легкого транса щелчком пальцев гипнотизера. Последних двух лет, продолжительности их брака, в тот момент могло и не быть. Она стала такой, какой он нашел ее впервые, — потерянной, ненадежно неуравновешенной, выжившей в поисках, в которые она перестала верить, но от которых не могла отказаться, — чтобы найти мужчину, достаточно похожего на ее отца, который сделал бы ее счастливой, обеспечил ее безопасность.
  Мэссинджер принял эту роль, затем изменил ее. Он привел ее с собой, по крайней мере, так он думал, к новому ощущению самой себя, новой уверенности и невозмутимости - даже к радости, которой она раньше не испытывала. Ее отец— чью мертвую руку она все еще сжимала, спустя сорок лет после его смерти, тридцать лет после ее собственного детства, поблек, стал для нее менее важным, немногим больше, чем воспоминание ... Портрет маслом и коллекция фотографий в рамках, которыми были завалены комнаты их квартиры. Но до этого момента, — Мэссинджер стиснул зубы, — до этого момента он перестал представлять какую-либо угрозу, какое-либо соперничество за верность и привязанность Маргарет.
  “ Там, там... - выдохнул он, гладя ее по волосам от макушки до шеи. - Там, моя дорогая, моя дорогая...
  “ После всего этого времени, ” пробормотала она, шмыгая носом. Он почувствовал, как она с трудом сглотнула, а затем ее голос стал тверже. “Я не был готов ни к чему подобному — его лицу на экране, внезапному осознанию того, что его предали, не просто убили, а предали намеренно...
  Он продолжал нежно гладить ее по волосам. “ Я знаю, я знаю... Он взглянул в зеркало позади них. Он увидел лицо, которое быстро, а возможно, и навсегда постарело. Глубокие морщины, затравленный взгляд. Его собственные черты. Бедро заныло от предчувствия предстоящих усилий. Он был не готов; это было несправедливо, в высшей степени несправедливо....
  Он знал, что это ложь. Все это. Только не Обри. Обри не мог быть русским агентом. Никогда.
  Но Маргарет?..
  Мэссинджер внутренне содрогнулся от пути, который он видел перед собой, уводящего в какую-то неясную и опасную даль. Он не мог помочь Обри, как бы этого ни требовала дружба. У него не было сил помочь ему ... Но Обри, сказав правду, мог помочь Мэссинджерам, супружеской паре, которым самим угрожала опасность. Мэссинджер мог видеть с предельной ясностью и уверенностью, подобно врачу, диагностирующему у пациента неизлечимую болезнь, медленное крушение его хрупкого, вновь обретенного счастья и удовлетворенности, разбитого волнами прошлого, как гниющий, выдолбленный утес.
  Маргарет отступит, вернется к своей прежней набожности, и он начнет терять ее. Боже Милостивый, ей было пять лет, когда Каслфорд исчез!
  Он не мог допустить, чтобы это случилось с ней снова. Однажды он спас ее от этого и не мог потерять сейчас. Он должен был увидеть Обри, докопаться до правды о Каслфорде. Потому что, если Каслфорд был убит, причем Обри, у него были все задатки мученика. За этим наверняка последует посвящение в святые, и Маргарет станет прислужницей в святилище, ухаживающей за священным пламенем Каслфорда. Он не мог позволить этому случиться ни с ней, ни с самим собой. Обри нужно было ответить на несколько вопросов ....
  “ Входи, Эндрю, входи, мой дорогой друг! Даже в такой большой комнате, как гостиная сэра Уильяма Геста, его голос отдавался эхом и грохотал, как далекий шторм.
  Сэр Эндрю Бэббингтон прошел мимо миссис Карсон, экономки сэра Уильяма Геста, передав ей свою шляпу и пальто. Гест поднялся со своего кресла, окутанный сигарным дымом. Комната с темными панелями, выцветшими занавесками, богатым, но потертым ковром, подчеркнутым китайскими и афганскими коврами; комната, заставленная антикварной мебелью, купленной или доставшейся по наследству, с диванами и глубокими креслами, обтянутыми поношенным ситцем. Комната могла быть собрана командой родственниц, любовниц, подруг и жен других мужчин в течение длительного периода времени. Вероятно, именно это и произошло, размышлял Бэббингтон.
  “ Садись, садись, ” уговаривал Гест. Поверх рубашки и брюк на нем был толстый халат. На ногах у него были старые удобные тапочки. Запах сигары ударил в ноздри Бэббингтона. Тяжелые челюсти Геста затряслись, когда он покачал головой из стороны в сторону. “Плохие дела, плохие дела”, - пробормотал он. Миссис Карсон была отпущена взмахом руки. “ Скотч, мой дорогой друг? Гость предложил.
  “Спасибо”. Гость налил себе немного односолодового виски, скупясь на удовольствия, когда делился ими с другими. Баббингтон взял хрустальный бокал, в котором слегка плескалась светлая жидкость. Сделал глоток. Он сел напротив гостя, который снова сел в кресло, тихая ярость его тела заставила пружины запротестовать. Хозяин дома отхлебнул из своей более щедрой порции, затянулся сигарой, наблюдая, как дым свинцово поднимается к потолку и люстре.
  “О, Эндрю, ” вздохнул Гест, - не слишком ли мы поспешили, сообщив нашим друзьям из прессы?” Бэббингтон решил, что этот вздох был чистой воды театральным, лишенным реального смысла.
  - Струсил, Уильям? - спросил он с явной иронией.
  “ Вовсе нет, дорогой мальчик, совсем нет! Это просто вываляет всех нас в грязи, разве ты не понимаешь?
  “ Скорее, пепел. Из которого Управление безопасности и разведки восстает, как а phoenix...mm?
  Гест рассмеялся, его челюсти затряслись, объемистый живот поднимался и опускался в более быстром ритме, чем дыхание.
  “ Может быть. О, знаешь, мне все еще трудно в это поверить ... Не в сорок шестом, а в этой истории с длительным сном. Вы уверены, что мы правы, веря в это?
  Бэббингтон отхлебнул виски, обдумывая свой ответ. В конце концов, он сказал: “Это слишком фантастично, чтобы в это можно было поверить, я согласен с вами. Но когда я был в Лэнгли на прошлой неделе, я видел все тесты, слышал все теории. Наши друзья из ЦРУ убеждены... разгневаны и убеждены, Уильям. ” Он сделал паузу, но Гест жестом велел ему продолжать, его глаза сосредоточенно сузились. “Мы должны продолжать. Расследование уже ведется. И... ?
  “Да, да — своеобразное нонконформистское представление премьер-министра о морали вызвало чувство возмущения. Она хочет, чтобы это дело продолжалось —энергично продолжалось, были ее слова”.
  - Кеннет ей, конечно, не нравится.
  “У него есть хитрость заставить ее почувствовать, что она медленно соображает, без интуиции — и без юмора. Очень показательный момент для нее. Да, я уверен, она готова поверить в виновность Обри. Вы, конечно, правы. Мы должны сделать то же самое — на всякий случай. Обри в любом случае заменят; вы замените его в свое время. Реорганизация обязательно наступит ”.
  — Я ненавижу способ достижения этого...
  “ Но ты, конечно, будешь прислуживать. Гость рассмеялся. Шум, эхом отражавшийся от панелей, казался похожим на световые стрелы, отражающиеся от хрусталя.
  “ Да, ” тихо ответил Бэббингтон. “Но, Уильям, что, если все это подстроено просто для того, чтобы заманить Обри в ловушку, убрать его с дороги?”
  - Ты в это веришь?
  - Скажем, я выступаю в роли адвоката дьявола?
  “Они избавляются от Обри только для того, чтобы помочь нам построить более эффективную, чистую разведывательную службу — чушь собачья, Эндрю! Нет, Эндрю, чем больше вникаешь в это дело, тем больше приходишь к неизбежному выводу, что Кеннет, должно быть, виновен. Что касается мотивов этого человека, кто может сказать? Это должны выяснить ваши люди. Все, что я скажу, это слава Богу, что мы узнали об этом вовремя! Оставшись один, Обри мог бы рассказать русским все, что касалось новой организации, пока она находилась в стадии планирования, обсуждения и перехода — все!”
  После продолжительной паузы Баббингтон допил остатки своего напитка, оглядел комнату, погруженную в полумрак из-за плохого освещения и густого сигарного дыма, затем спросил: “Захотят ли наши хозяева суда?”
  “ Думаю, да. Премьер-министр был бы благосклонен к одному из них. Символическая чистка конюшен, что-то в этом роде. Широкий жест, решительный поступок... О да, если будут доказательства, он предстанет перед судом”
  — Русские, конечно, все отрицают...
  - Вряд ли они этого не сделают, не так ли?
  - Полагаю, что нет.
  “ Еще виски? - неохотно спросил гость. - По маленькой на дорожку?
  Бэббингтон опустил взгляд в свой пустой стакан. Затем поднял глаза.
  “ Знаешь, Уильям, я, пожалуй, выпью... Да, пожалуйста. Думаю, мне нужно еще выпить.
  Гест тяжело поднялся со стула, взял бокал Бэббингтона, затем склонился над ним.
  “ Узнай правду, Эндрю, и...быстро! Если Кеннет Обри был "спящим", которого КГБ еще ни разу не использовало, но который был у них на жалованье почти сорок лет, узнайте! Вы не столкнетесь ни с каким сопротивлением или нежеланием, вообще ни с каким, если вы все-таки сочтете его виновным — я могу вам это обещать. Наша забота - будущее”.
  “И полный разрыв с прошлым через вину Обри, суд и приговор — не вызвал бы неодобрения”.
  “Премьер-министр возмущен, Эндрю, возмущен. Еще один скандал в разведке после всех остальных — давайте сделаем этот последним. И у Обри не будет иммунитета от судебного преследования, я вам обещаю. Больше никаких резкостей, сказал мне премьер-министр. Больше никаких грубостей.
  “ Очень хорошо, Уильям. Я заверяю тебя в своих лучших усилиях, в лучших усилиях МИ-5 в этом вопросе. Я увижу беднягу Кеннета завтра.
  “ Хорошо, хорошо. А, так, ты хотел еще выпить — совсем немного, не так ли?
  Хайд доел последний кусок венского шницеля и запил его бокалом разбавленного красного австрийского вина. В кафе стало шумнее, завсегдатаи интересовались только вином, пивом и кофе. Он был почти последним, кто заказывал еду. Теперь его желудок был полон, а мысли замедлились до наполовину веселого, циничного темпа ходьбы. Он больше не мог всерьез принимать идею о сговоре между Капустиным и МИ-5. Это было откровенно нелепо, даже после всего лишь небольшого графина вина. Кто-то хотел его смерти, да ....
  Но это было потому, что это была подстава. План игры Капустина зависел от того, чтобы избавиться от Хайда. Оставить Обри одного лицом к лицу с музыкой. В его сознании все было аккуратно, ясно, четко очерчено, как кусок цветного стекла. Ни свидетелей, ни подтверждения в пользу Обри от единственного человека, который присутствовал на большинстве встреч с Teardrop. Эффективность.
  Он промокнул губы бумажной салфеткой, изучил оставшиеся несколько обжаренных картофелин и решил отказаться от них. Он был сыт, спокоен и уверен в себе. Он посмотрел на часы. Чуть больше десяти. Почти время звонить, договариваться, чтобы за ним заехали в посольство.
  Обри обвинили в предательстве. Капустин, без сомнения, был его подчиненным. Хитроумная схема КГБ, которой Обри потакал в течение двух лет. Бэббингтон и МИ-5 проглотили эту историю. Умно. Показно, но умно. У Обри было достаточно врагов в МИ-5, JIC и Кабинете министров, чтобы это могло склонить чашу весов против него; им нужно было только облако, а не судебное преследование.
  Он должен восстановить запись разговора Обри с Капустиным. Это доказало бы, что именно русский отказался приехать, что Обри участвовал в предполагаемом перебежчике Капустина на Запад. Он должен найти это — Венский вокзал должен найти это—
  Он изучил счет, пересчитал банкноты на столе, а затем направился в заднюю часть кафе к телефонам. Теперь им овладело острое любопытство узнать, насколько умным было КГБ, поговорить с Обри и даже с Бэббингтоном. Кроме того, часть его хотела увидеть, как Обри извивается и находит выход из своей дилеммы.
  Он набрал номер Венского вокзала и, когда коммутатор ответил, ввел текущий идентификационный код. Почти сразу же он услышал голос Уилкса, хриплый и настойчивый, на другом конце провода.
  “Патрик? Где ты был, чувак?” Воскликнул Уилкс, его настойчивость вызвала у Хайда подозрение, которое было немедленно подавлено следующими словами Уилкса. “ Старик звал тебя во сне! Куда, черт возьми, ты запропастился?
  “Я— небольшая местная проблема”, - ответил Хайд, прочитав надпись фломастером на зеркале в телефонной будке. Панк-рок, неизбежная свастика, телефонные номера, обещающие рай для содомитов. Он закрыл дверь кабинки под взрыв смеха, донесшийся из кафе. Снаружи, при жестком и затемненном освещении, пьяное веселье наводило на мысль о нормальности. Он был глуп. Даже в опасности для своей жизни он был глуп.
  “ С ним все в порядке? - спросил он.
  “Разъяренный — ты его знаешь”, - доверительно ответил Уилкс. В его голосе послышался смешок. Так что нормально—
  Взрыв смеха из кафе был подобен удару по стеклу. Мимо кабинки прошла официантка в клетчатом фартуке в тон ряду скатертей.
  - Что происходит? - спросил я.
  “ Крист—Бэббингтон и его веселые ребята не доверились мне. Сейчас они вместе с Обри. Повсюду летают всевозможные обвинения”.
  — КГБ пыталось убить меня...
  “ Что? Уилкс не поверил своим ушам.
  “Должно быть, это их установка. Teardrop наблюдал за происходящим из-за кулис ....” Уилкс на мгновение замолчал. Хайд добавил: “Это все игра Капустина — запись это докажет”.
  “ Какую кассету, Патрик? Уилкс нетерпеливо спросил:
  —Обри был на проводе...
  “ Да— мы это видели. Где пленка?
  - Я уронил эту чертову штуку в Бельведере.
  “Мы позаботимся об этом!” Это прозвучало как облегчение, даже во вздохе, последовавшем за словами. Хайд был озадачен. Затем Уилкс устранил это впечатление, сказав с настойчивой заботой: “Входи, Патрик. Это как раз то, что нужно старику. Мы найдем эту запись —ты поговоришь с Бэббингтоном.
  - Они арестовали старика? - спросил я.
  “ Черт его знает! Взаимное смущение здесь как в тумане. Но все выглядят серьезными — смертельно серьезными.
  -Хорошо.
  - Где ты? - спросил я.
  Мгновение Хайд изучал номер на циферблате телефона и информацию о местоположении. От очередного порыва смеха задрожало стекло. Он повернул голову. Нормальный. Обри нуждалась в его информации.
  “ Хорошо, ” сказал он. “ Маленькое кафе на Гольдшмидгассе, недалеко от собора. Я буду внутри.
  “ Подождите. Через десять минут за вами приедет машина. Есть кто-нибудь подозрительный поблизости?
  “ Нет. За мной не следили, как только я от них отделался.
  “Хорошо. Слава Богу, с тобой все в порядке. Все волновались....”
  “ Ладно, Уилкс. Поторопись.
  - Максимум через десять минут.
  Хайд положил трубку. Зеркало с нацарапанными на нем каракулями было мутным, а стекло будки потускнело от повышенной температуры. Он распахнул дверь и вошел в кафе. Как ни странно, смех прозвучал скорее издевательски, чем успокаивающе. Он вздрогнул и вернулся к своему столику. Записки были собраны. Он отложил кучку мелочи и снял пальто со спинки стула. Он замешкался, засунув руку в рукав, потому что в кафе было тепло и потому что он понял, что все, что ему нужно сделать, это подождать. Дело нескольких минут. Снаружи шел тот же мокрый снег, приносимый свежим ветром, что и тогда, когда он вошел в кафе. Затем он продолжил надевать пальто, потому что инстинкты заставили его проснуться. Он должен проверить территорию вокруг соборной площади. Кто-то все еще хотел его смерти. Кто-то, кто говорил по-английски без акцента. Это неприятное осознание выплыло из темноты на задворках его сознания, более реальное, чем свет, смех, разговоры и ободряющий голос Уилкса.
  Он закрыл за собой дверь. Мокрый снег пронесся по узкой Гольдшмидгассе и сквозь ореол белого света вокруг уличного фонаря на Штефансплац. Ветер усилился и теперь проникал сквозь его пальто. Он вздрогнул, затем повернулся к огням площади, ссутулив плечи, подняв воротник, тающий мокрый снег с его волос просачивался между воротником и кожей. Западная дверь "Стефансдома" казалась просветом темной тени на закопченном фасаде собора. Свет вырвался из входа в метро справа от него. Хайд проскользнул в дверной проем магазина и оглядел площадь. По его часам прошло три минуты с тех пор, как он положил трубку. Ему оставалось только ждать.
  Из входа на станцию метро вышла группа людей, в основном молодых и шумных. Он наблюдал, как они подначивают друг друга, подначивают старика, раскручивают. Один юноша налетел на решетчатую витрину магазина, прижав нос к земле, пытаясь разобрать размытые сувениры на отдельные объекты. Затем он покатился дальше, наткнувшись на Хайда, прежде чем двинуться дальше. Тело Хайда вздрогнуло от этого контакта, и он почувствовал, как у него обострились нервы. Юноша испустил пивной вздох и хрипло рассмеялся и почти вернулся, чтобы воспроизвести страх, который он почувствовал, но затем смех его друзей отбуксировал его к северной стороне собора. Пары дрейфовали по площади или их уносило ветром, как черные ошметки. Тела скорчились под зонтиками. Дыхание Хайда нормализовалось.
  “ Давай, давай, ” бормотал он. Шесть минут, и его ноги замерзли даже в замшевых ботинках. Руки в карманах, казалось, онемели. “Ну же...”
  Пожилая женщина, пошатываясь, спустилась по ступенькам на станцию метро. Исходящий оттуда свет теперь походил на открытое жерло печи, поскольку в Хайде становилось все холоднее. Он мог бы подождать там.
  Он вышел из подъезда. Мокрый снег хлестал его по щекам. Опустив голову, он поспешил через площадь в темноту под аркой западной двери собора. Он прижался спиной к дереву, затем еще раз оглядел площадь.
  И увидел первого из них. Он искал наблюдение, что-нибудь, что могло помешать ему добраться до машины. Кто-то случайно наткнулся на него. Он нашел цель. Он нашел информированное мнение. Знание. Машина на Гольдшмидгассе, выехавшая из дальнего конца узкой улочки, выключила фары примерно за семь секунд до того, как свернула на парковочное место. И человек, которого он видел пешим, идущим от Ротентурма в сторону боковой улицы, подал ему знак. Он вздрогнул, прижав руки к бокам, чтобы унять дрожь во всем теле. Пальто, спортивная куртка, шерстяная рубашка, кожа. Он остро осознавал свою уязвимость.
  Второй человек, третий человек...
  Один из них вышел из вестибюля станции метро в темной шляпе и пальто. Другой пришел с южной стороны собора, целеустремленно двигаясь вдоль все еще освещенных витрин магазина мужской одежды. Темная шляпа, темное пальто. Одетые по погоде, но без зонта в мокрый снег. Выпрямленные, не замечающие погоды, головы поворачиваются, как механизмы — смазанные, правильные, основательные. Точка пересечения - Гольдшмидгассе. Первый мужчина, которого он увидел, остановился в дверях магазина, где Хайд впервые остановился.
  Восемь минут. Эти люди пришли за ним — по договоренности.
  Хайд не мог заставить себя признать эту мысль, хотя голос без акцента кричал в его голове: Убей его, убей его... Он был способен просто удерживать идею сговора просто как незнакомое слово в своем сознании. Это не вылилось в действия, договоренности, предательства, боль, лица. Восемь минут, тридцать минут
  Двигайся, сказал он себе. Сейчас же уходи. Четвертый человек. Он оглядел Стефансплац. Темная фигура под уличным фонарем, затем другая, пересекающая свет из окна кофейни. Точка пересечения, Гольдшмидгассе—
  Затем на углу узкой улочки появилась группа людей, которые торопливо двигались. Фигуры, которые он опознал, распространились в стороны, как семена, брошенные рукой. Сеть раскинулась; люди бросились бежать. Секундой ранее они были заметны по своей неподвижности на ветру, который гнал невинных людей по площади, как листья; теперь они двигались быстрее, как снаряды, а не обломки. В тот момент было уже слишком поздно. Хайд оказался в ловушке в дверях собора, дверь была заперта перед ним.
  Его мысли метались, но не имели формы. Адреналин предлагал себя, но с грубостью напитка, выпитого одним глотком. Темное пальто движется к северной стороне собора, темное пальто - к южной, огибая площадь. Дверные проемы проверены. Двое мужчин пересекают площадь, направляясь к западной двери и скрывающей ее тени, еще двое спускаются в свет станции метро. Другие, никем не замеченные фигуры дрейфовали или торопливо пересекали Стефансплац, такие же незначительные, как мокрый снег, летящий в свете фонарей. Двое мужчин приближаются к нему, человек с северной стороны ближе, чем человек с южной. Всего восемь человек; ничто не оставлено на волю случая. Подмена, сговор— теперь, когда он не хотел их, образы стали сопровождать это слово. Голос Уилкса, английский без акцента на территории дворца, Капустин наблюдает, Баббингтон арестовывает Обри за государственной изменой — организацией его собственного захвата и убийства.
  Сейчас—
  Человек с Южной стороны, примерно в тридцати ярдах от него, двое мужчин пересекали площадь, один выше другого, шире в плечах, шагали быстрее — они были в пятнадцати ярдах, четырнадцати, двенадцати...
  Он побежал.
  Ботинки Хайда поскользнулись на небольшом скоплении мокрого снега на нижней ступеньке, затем он повернулся налево, оттолкнувшись от закопченной, крошащейся каменной кладки и опустив голову. Крик, другие крики, похожие на ответные охотничьи рожки. Мужчина с южной стороны спешит почти сразу, без заметной шоковой задержки. Хайд обогнул западный фасад, оказавшись в более густой тени, слыша шаги за спиной сквозь стук своего сердца; сквозь барабанную дробь осознания того, что он бежит в сужающийся каньон за собором, где сходятся пешеходные улицы с северной и южной сторон. В этот момент люди бежали вдоль северной стороны, под недостроенной башней Стефансдома, чтобы преградить ему путь. Это была гонка. Не будет возврата назад, не будет удачи в обмане. Точка схождения — он сам. Ему придется убежать от них.
  Свет из фешенебельных, дорогих квартир над фешенебельными, дорогими магазинами. В мягко освещенной витрине поблескивали туфли. Пара, охваченная холодной страстью, стояла в дверях магазина. Тени вдоль стены собора были глубокими, почти живыми. Хайд снова поскользнулся, и его рука потерлась о холодный камень, когда он выпрямился. Он слышал звук шагов впереди и позади себя.
  Витрина магазина, дверной проем, пара, темный переулок...
  Он обернулся, увидел троих мужчин, несущихся на него, и побежал по узкой улочке прочь от собора. Их погоня эхом отражалась от глухих серых стен высоких домов. Налево, в узкий переулок со светом на другом конце, затем направо и через улицу, слыша удаляющуюся машину и внезапный, леденящий душу кошачий визг, затем еще один переулок, затем темную улицу за маячащей церковью.
  Он остановился и прислушался. Шум машины стих. Послышался шум, словно кто-то наткнулся на мусорное ведро, музыка из окна верхнего этажа и звук шагов — раздваивающихся, удаляющихся. Он пересек улицу и быстро зашагал, засунув руки в карманы. Из переулка на темную улицу вышел мужчина. Он был один и представлял собой не более чем темную глыбу. Затем он двинулся в противоположном направлении.
  В неосвещенной витрине гастронома висели сосиски; жирные, спелые, в стиле Дали. Его темные, узкие черты лица смотрели на него в отражении. Он выглядел брошенным, неадекватным. У него не было ни прикрытия, ни багажа, ни отеля, ни прикрытия. Уилкс натравил на него КГБ.
  Мимо с ревом пронесся "Мерседес", напугав его, отчего его рука инстинктивно потянулась к нагрудному карману пальто, к рукоятке пистолета. Затем он расслабился и снова посмотрел на свою худую, сгорбленную фигуру и землистое отражение своего лица. Он медленно пошел дальше, без какой-либо иной цели, кроме как спрятаться.
  — Это должно быть началом или концом этого...безумия?
  Сэр Эндрю Бэббингтон, генеральный директор МИ-5, с нарочитой небрежностью опустился в кресло напротив Обри, а затем взглянул в лицо пожилого человека, словно оценивая видимые симптомы болезни. Обри отмахнулся от его язвительности сердитым жестом, который подчеркивал его яростный вопрос.
  —Кеннет...
  “ Бэббингтон, я задал вам вопрос. Прошу вас, окажите мне любезность и ответьте.
  “ Это полковник Элдон, ” представил Бэббингтон, указывая на своего спутника, “ из нашего отдела контрразведки. Его улыбка свидетельствовала о том, что он считает, что ответил на вопрос Обри. Элдон кивнул.
  “ Сэр Кеннет, ” пробормотал он. Элдон, несмотря на свои военные усы, был холеный, красивый, с ясными глазами; к тому же он был высоким. И Обри почувствовала жесткое упорство прямо под поверхностью этого старшего следователя. На мгновение сердце Обри забилось с неровной быстротой. Он вцепился в подлокотники кресла, чтобы унять дрожь в руках. Игра началась всерьез. Ошибкам не было места, не было права на ошибку.
  “Меня держали под тем, что я могу считать только домашним арестом, в течение двух дней. Мой телефон прослушивался, у моей двери стояла охрана. Моей экономке разрешили сходить за покупками только после унизительного обыска. Когда она возвращается, ее обыскивают снова. О, присаживайся, Элдон! Он махнул рукой в сторону незанятого дивана. Элдон опустился на глубокие подушки. Это вмешательство смягчило гневный протест Обри.
  - Вы хотите, чтобы выдвинутые против вас обвинения были разъяснены? - спросил Бэббингтон. В вежливости этого человека сквозило что-то острое, и это встревожило Обри.
  -Какие обвинения?
  - Обвинения в государственной измене, - отрезал Бэббингтон.
  “ Так вы сказали в "Бельведере", и снова в посольстве, и снова в самолете и в машине из Хитроу. Ты должен быть более откровенным, - добавил Обри со спокойной язвительностью, которой он не чувствовал.
  Баббингтон ухмыльнулся. Очевидно, настал момент, которого он ждал. Элдон тоже, казалось, был доволен тем, что достигнута критическая точка. Он поглаживал усы, пародируя военного, которым когда-то был. Его глаза казались пустыми и расфокусированными, и Обри поняла, что этот человек опасно умен, опасно хорош в своей работе.
  - Очень хорошо, Кеннет, - вздохнул Бэббингтон.
  “ Тебе придется очень постараться, Бэббингтон, даже если бы я был виновен! Рявкнул Обри, удивляясь собственной ярости.
  -О,
  OceanofPDF.com
  мы понимаем, что это будет очень долгая работа, сэр Кеннет, - пробормотал Элдон.
  “Почему мне было отказано в доступе к министру, к председателю JIC — которого, кстати, я мог бы ожидать здесь вместо вас — и даже в Кабинет министров?”
  “Потому что в настоящее время и до тех пор, пока этот вопрос не будет решен, сила всех трех находится во мне”.
  “Понятно”, - ответил Обри. Он контролировал мышцы своего лица, которые хотели выразить тревогу, даже шок. - Как я понимаю, очередная перестановка в нашей своеобразной иерархии, - презрительно пробормотал он.
  Бэббингтон лишь улыбнулся. Обри был назначен на должность “С” после ухода на пенсию сэра Ричарда Каннингема. Это назначение совпало с изменениями в Объединенном разведывательном комитете, на которых настаивал Отчет Фрэнкса о Фолклендской кампании. Министерство иностранных дел потеряло пост председателя JIC, и МИ-5 под руководством Баббингтона воспользовалась своим шансом погреться на солнышке. МИ-5 пережила длительные скандалы с Блантом, Холлисом и пришла к власти под более молодым и мужественным руководством. SIS считалась страной для стариков, и Обри был самым старшим среди них. Все ждали его выхода на пенсию. У сэра Уильяма Геста, как председателя JIC и при поддержке премьер-министра, были свои планы относительно объединенной службы безопасности и разведки. И Обри знал, что он намеревался, чтобы Бэббингтон возглавил новую службу, СКАЗАЛ Саид.
  Все — как друзья, так и враги, просто все- ждали отставки Обри. Он был единственным камнем преткновения между ними и их планами и мечтами, потому что он даже в принципе не согласился бы на объединение служб безопасности и разведывательной службы своей страны. Его оппозиция мало что принесла ему, если не считать враждебности премьер-министра, секретаря Кабинета министров, министра внутренних дел, Гостя и JIC ... почти всей группы. Но он не поддался бы давлению.
  Он отбросил бесполезный гнев, праведное самооправдание. Это уже было частью прошлого. История. Это не помогло бы ему сейчас, когда он был окружен людьми, которые хотели, чтобы он ушел, как гость, злоупотребляющий гостеприимством. Это обвинение, эта подстава попали им в руки. Его враги были бы рады поверить в это — они все хотели избавиться от него!
  Он почти видел нетерпение в глазах Бэббингтона, чувствовал его по всей комнате. Его уволят, откроется новая служба, и Бэббингтон займет свое место под солнцем.
  Обри снова овладел собой. Теперь он в их руках. Еще один русский агент. Бэббингтон был возмущен, даже мстителен, поскольку был старым другом семьи Каслфордов.
  Очевидно, его лицо снова выдало его мысли, потому что Бэббингтон улыбнулся и сказал с вкрадчивой угрозой: “Что бы еще ни было правдой, Кеннет, если ты выдашь Роберта Каслфорда НКВД в 1946 году, я оторву тебе голову. Я обещаю тебе это.” Гнев был холодным, хорошо смакованным, Это была эмоция, которая стала мотивом, движущей силой действия. Обри избегала смотреть в сверкающие глаза Элдона.
  Затем Элдон сказал: “Сэр Кеннет...” Обри злобно посмотрел в его сторону. “Возможно, вы предпочли бы, чтобы эти разговоры...” Его руки раздвинулись, предполагая, что прошло много времени; времени без определенного срока. “... состоится в одной из наших резиденций за городом?”
  Обри покачал головой. “ Я уверен, ты понимаешь, что я предпочел бы держаться за знакомое? он ответил с кислой улыбкой: “Однако в этом случае я бы использовал свое окружение как постоянное напоминание о том, что для меня поставлено на карту — что я могу потерять. Я подозреваю, что вы тоже предпочли бы остаться здесь - комфорт и фамильярность могут быть великими предателями. Элдон кивнул головой в знак согласия. “Нет, мы останемся здесь, подумаем. Кофе? - Весело добавил он.
  -Пожалуйста.
  Обри поднял маленький серебряный колокольчик, который миссис Грей велела ему купить и использовать как подходящее средство для вызова ее, и он тихо зазвенел в уютной комнате, окно которой выходило на север, на Риджентс-парк. Глухо гудело центральное отопление. Утренние заголовки лежали открытыми и четкими на столе рядом с креслом Обри.
  Заказав кофе, Обри спросил: “Почему прессу не заставили замолчать, Бэббингтон? К чему шумиха? не понимаю, как это может быть тебе на руку ....”
  “ Не мы. Мы почти уверены в американцах. Им не терпится получить ответы, получить доказательства.
  “ А. Они предпочли бы, чтобы твоя служба завершилась. Его лицо прорезали горькие морщины, а рука на мгновение потеребила бахрому на кресле. “Я бы ей-богу, теперь, когда есть хоть малейшие сомнения относительно меня. Здесь не место для стариков, мм? Он посмотрел на Бэббингтона, лицо которого было таким неподвижным, как будто у него случился инсульт. Одно веко на мгновение дрогнуло. Затем Обри рассмеялся коротким, насмешливым лаем. “Боже мой, Бэббингтон, ты действительно можешь многое выиграть от моей вины!”
  “ И вы виновны, сэр Кеннет? Вмешался Элдон.
  Обри бросил свой вызов. - Я использовал более изощренные методы допроса, когда ты еще интересовался птицами и пчелами, Элдон.
  - Я прекрасно осведомлен о вашей репутации, сэр Кеннет.
  “ О, кофе — превосходный. Спасибо, миссис Грей.
  Миссис Грей поставила серебряный поднос на буфет, одарила посетителей Обри злобным взглядом собственницы и затем вышла из комнаты. Обри налил кофе, суетясь над ним, как карикатура на престарелого холостяка. При этом он напрягал умственные мускулы. Затем вернулся на свое место.
  “ Ну что, джентльмены? - весело спросил он. “ Я могу потерять последние сорок пять лет и новую одежду императора... Он указал на большую комнату и ее мебель. - Возможно, вам лучше начать.
  Сразу, Элдон сказал: “сэр Кеннет, знаете ли вы, что на последнем заседании Хельсинкской ваш контроллер проводной для звука, даже если бы Вы были not...by его просьбу, если я помню ваш доклад правильно.”
  Обри несколько мгновений молчал. Эта информация выбила его из колеи. Подозрения теснились в его голове, как гром среди ясного неба. “Подключен к звуку? Контролер, - Он вложил презрение в свой голос.
  “Ваш контакт в КГБ, если хотите”, - поправил себя Элдон. “Да, подключен для звука. У нас есть запись”.
  —Тогда...
  - Это кажется весьма убедительным.
  - Где это? - спросил я.
  “Мы дадим тебе послушать это, Кеннет”, - успокаивал Бэббингтон, наслаждаясь слабостью Обри.
  “Убедительно, говорите вы. Тогда зачем нужна...?”
  - Возможно, мне следовало бы сказать, что это доказывает государственную измену, сэр Кеннет.
  “ Значит, это подделка! Где ты ее взял?
  “ Финны. У них есть люди в советском аппарате в Хельсинки. Один из них достал это, финны передали это прямо нам — сэру Уильяму и Кабинету министров...”
  — Вы чертовы дураки, вы опасные дураки! - Рявкнул Обри.
  “Мы находимся в процессе проведения самых строгих технологических испытаний, сэр Кеннет”, - невозмутимо продолжил Элдон. “Я могу сказать, что пока это соответствует действительности. Это кажется подлинным. Встреча состоялась в зоопарке. Рядом с обезьянником, судя по фоновым звукам.
  “ Кеннет, ” перебил Бэббингтон с неподдельным беспокойством, “ это нехорошо. Эта запись сохранилась точно так же, как и досье, попавшее в руки ЦРУ. Они убеждены, что файл подлинный — и мы тоже. - На последних нескольких словах его голос стал жестче, как будто он сжимал их в тисках.
  “ Боже мой... - Прошептал Обри. Он очень ясно видел дорогу впереди; темную тропинку между сомкнутыми высокими деревьями в тусклом свете. Это была единственная тропинка, и его ноги уже ступали по ней.
  “В досье совершенно ясно указано, что вы были орудием предательства Роберта Каслфорда”, - намекнул Бэббингтон. Упоминание его имени живо напомнило Обри самого этого человека; не фотографию в газетах или по телевизору, а изможденное, побежденное, хитрое лицо — тот последний раз, когда он видел Каслфорда живым. Постаревший, удивленный, потрясенный, наконец, опасный Каслфорд. "Осторожнее со своим лицом, со своими глазами", - напомнил себе Обри, словно боясь, что воспоминания станут видны.
  “Боюсь, что именно на это указывает дело Teardrop, сэр Кеннет”, - согласился Элдон.
  “Как ты это назвал?” Ошеломленно спросила Обри.
  “Слеза”. Элдон, казалось, позволил себе улыбнуться и по-кошачьи пригладил усы. Его глаза сосредоточенно блеснули. - Очевидно, твое кодовое имя.
  “ Мое кодовое имя? Мой Бог! Обри приподнялся со стула. - Черт возьми, ты же знаешь, что это было его кодовое имя!
  “ Правда? На обложке папки, которая сейчас находится в Вашингтоне, есть надпись "Слеза". Он был открыт в 1946 году, сэр Кеннет.
  — Но вы проверили записи - черт возьми, вы знаете, что Капустин был Слезинкой... У него отвисла челюсть. “Записи неоднозначны”, - признался он хриплым шепотом. “Я мог бы с таким же успехом встретиться с моим контролером из Москвы ....”
  - Совершенно верно, сэр Кеннет.
  — И вы... пришли к такому выводу.
  “ Допустим, мы исходим из этого предположения, Кеннет, ” вставил Бэббингтон. - Вам придется опровергнуть это, если сможете.
  “ Я мог бы добавить, сэр Кеннет, что у нас есть пленка с записью из Хельсинки. Мы изучаем и ее на предмет признаков того, что это может быть подделка. Мы так не думаем”.
  Обри слабо покачал головой, а затем посмотрел на них, переводя взгляд с одного лица на другое. Он был настолько близок к тому, чтобы умолять их, насколько далек от их сочувствия и понимания.
  “ Где Хайд? ” неожиданно спросил он. - Почему он скрылся с места преступления?
  Бэббингтон, казалось, был застигнут врасплох.
  — Мы... мы сейчас его ищем.
  - Он не звонил?
  “Нет”.
  “ Почему бы и нет? Что за запах у него в носу, Бэббингтон?
  “Насколько нам известно, Хайд может быть в запое, сэр Кеннет”, - пренебрежительно сказал Элдон.
  “Боже мой, чувак, тебе это даже не интересно!” Его вспышка была направлена на Бэббингтона. “Меня умно — очень умно — подставили, и вы идете на это из личных амбиций!”
  Бэббингтон быстро встал. Его глаза впились в Обри.
  - Если тебе нужен личный мотив, Кеннет, - сказал он, - тогда я должен попытаться отомстить, а не из честолюбия. Ты предал Роберта Каслфорда — ты предавал всех и вся последние тридцать пять лет и даже больше! Губы Бэббингтона сжались в тонкую линию, затем он добавил более тихим голосом: “Мы оставим вас на несколько часов, Кеннет. Скажем, в два тридцать пополудни? Естественно, мы будем записывать”.
  Бэббингтон направился к двери. Элдон последовал за ним легким, расслабленным шагом. Однако в дверях полковник повернулся к Обри и сказал: “Вы, наверное, помните, сэр Кеннет, что у императора не было новой одежды”. Затем он закрыл за собой дверь.
  Обри услышал, как миссис Грей холодно выпроводила двух мужчин из квартиры, и сознательно подавил внезапное желание выпить. Большая порция коньяка была бы трусливой, а не лечебной. Настенные светильники в гостиной, включенные из-за хмурого неба за окном, поблескивали на хрустальных графинах рядом с серебряным кофейником.
  На два дня они оставили его одного, без визитов. И без информации. Наедине с его растущими подозрениями и фантазиями. Теперь серия взрывов повредила, возможно, разрушила его фундамент. Он был похож на старое здание, которое пошатнулось от сотрясений. Кассеты, фильмы, файлы —Teardrop. Прежде всего, это умное, умное кодовое имя —успокойся....
  Все, что он знал до этого утра, было почерпнуто из газет и телевизора накануне вечером — ранние новости, девятичасовые новости, новости в десять, вечерние новости, бесконечное повторение нарастающего кошмара.
  Два вида предательства, отдельные, но переплетенные. В декабре 1946 года он предал Роберта Каслфорда, выдающегося государственного служащего, работавшего в Контрольной комиссии союзников в послевоенном Берлине, и с тех пор он был двойным агентом, сначала НКВД, затем МВД и, наконец, КГБ. Более тридцати пяти лет он вел тайную жизнь. Он был Филби, он был Блантом, он был Берджессом — он был хуже любого из них.
  В дверях показалась голова миссис Грей и поспешно удалилась, когда он бросил на нее злобный взгляд.
  И он никогда не смог бы доказать свою невиновность.
  Он никогда не смог бы сказать правду ни о декабре 1946 года, ни о Каслфорде.
  Нетерпеливо, налитый свинцом, он мерил шагами комнату. У императора не было новой одежды. Серебро, белая накидка, нефрит, бархат, шерсть, хрусталь, фарфор, фаянс, дуб, орех. У императора не было новой одежды. KCVO. Сэр Кеннет. Генеральный директор. Уимператора не было новой одежды.
  Он никогда не смог бы сказать правду. Преступление было, но он никогда не смог бы раскрыть его. Ему бы не поверили. Его никогда бы не поверили в невиновность. Он только усугубил бы свою вину, если бы сказал правду, потому что это он убил Роберта Каслфорда.
  В серой жестяной коробке, на хранении у одного из немногих людей, которые никогда не теряли его доверия, его мотивы лежали в кожаном переплете, внутри желтовато-коричневого конверта. Он написал счет сразу после убийства Каслфорда. После войны он лежал в депозитном ящике в его банке. Его тайна, его проклятие. Его вина и совесть в кожаном переплете. Затем, в 1949 году, когда он снова встретился с Кларой Эльзенрайт в Вене во время своей службы там в Контрольной комиссии союзников, он передал дневник — признание? — на хранение ей. Она все еще обладала им. Все причины были налицо, он полностью объяснил их; но теперь эти причины никогда не оправдают преступление. Правда прикончит его так же эффективно, как ложь КГБ. Он убил Роберта Каслфорда.
  У императора не было новой одежды, с горечью подумал он, гнев боролся в его груди и животе с растущим страхом, так что он чувствовал себя раздутым. Задохнулся. В голове внезапно начало стучать, а холодный серый свет из высоких окон резал глаза. Ловушка была идеальной. Teardrop— заместитель председателя Капустин - довел его до совершенства, водил за нос два ничего не подозревающих года, пока устраивалось его проклятие. Его сердце бешено колотилось, голова раскалывалась от бессильной ярости и обвинений в неудаче и легковерии. Его обманули —его обманули....
  Он стучал кулаками по бедрам, расхаживая взад-вперед по комнате отдыха. Глазурью на торте было создать впечатление, что он был задействован в качестве советского агента; это снимало вину, которую они предъявили ему в 1946 году. У императора не было новой одежды.
  Он был в руках КГБ. Teardrop теперь было его кодовым именем, кодовым именем предателя, предателя, который был генеральным директором SIS. Ловушка захлопнулась.
  Хрусталь, нефрит, серебро: подарки по случаю его повышения в должности. Одежда императора. Нереальный, как новая квартира с видом на Риджентс-парк, как новая экономка, как новый офис в Сенчури-Хаус с видом на реку; как его посвящение в рыцари, которого он так долго добивался. Он был ошеломлен реализованными амбициями, но теперь они добрались до него, неизбежно, окончательно. Потому что он убил Каслфорда, и русские, очевидно, знали об этом, и от их знания изменилась вся стратегия. Он убил его и скрывал преступление тридцать пять... так много лет....
  Его сердце бешено колотилось, а в голове пульсировала боль. Его тело казалось слишком хрупким, чтобы поддерживать эмоции и их физические проявления. Раздавшийся звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Он услышал свое старое, усталое дыхание в наступившей тишине и отдался отчаянию. Миссис Грей открыла дверь, когда он испытывал ужас при мысли о возможном возвращении Бэббингтона и Элдона со всей злобностью стареющей женщины, не подготовленной косметикой и отдыхом к приходу гостей.
  В сознании Обри всплыл ясный, высокий, чистый дискант голоса, почти неземной звук. Голос мальчика. Слова гимна, что бы это ни было, были неразличимы из-за звучащей невинности голоса. Возможно, Останься со мной, возможно, с монахом Димитрием. Он знал только, что поет в своем ярко запомнившемся детстве. Неф собора окружал его. Белые стихари казались призрачными в разгневанном мраке. Его отец, недовольный, злобный, фанатичный служитель собора, был там и улыбался; его губы растянулись, обнажив зубы, демонстрируя рычание.
  Обри испугался этого воспоминания; не из-за его силы, а потому, что оно, казалось, свидетельствовало о несдержанности ума, которая угрожала ему. Это было невольное отступление от настоящего, когда ему потребовалась вся его энергия, вся его концентрация, просто чтобы выжить.
  Он поднял глаза, явно потрясенный, когда в дверях без предупреждения появился Пол Мэссинджер. Глаза Обри сузились от расчета и удивления. Он увидел, как на красивом лице Мэссинджера отразился шок, и вспомнил жену Мэссинджера, дочь Каслфорда. Затем Обри решительно поднялся на ноги.
  “Пол, дорогой мой! Как хорошо, что ты пришел...”
  “ Кеннет— с тобой все в порядке? Ты выглядишь...
  “ Да, да, ” раздраженно ответил Обри. “ Немного устал. Садись, садись.
  Мэссинджер выбрал место Элдона на диване, напротив Обри. Обри заметил трость и момент дискомфорта, когда Мэссинджер опустился на подушки. Дыхание мужчины сорвалось со вздоха.
  — Я... - начал Мэссинджер.
  “ Выпить? - Предложила Обри, почти непроизвольно начиная контролировать ситуацию.
  “ Спасибо. Скотч с содовой — с большим количеством содовой. Когда Обри разлил напитки и вернулся на свое место, он почувствовал, что это было? Изворотливость, уклончивость, словно туман, окутывала его друга. Зачем он пришел? Что ему здесь было нужно? Сочувствие — или помощь? У Обри перехватило дыхание. Затем он почувствовал, как его оптимизм обвисает и сворачивается, как сдувающийся воздушный шарик. У Пола Мэссинджера не было официального статуса и небольшого влияния. Он ничего не мог поделать. И все же Обри не мог удержаться от того, чтобы ухватиться за надежду, какой бы тщетной она ни была.
  В тишине между их поднятыми бокалами Мэссинджер выпалил: “Я... я пришел выразить свои соболезнования...”
  Тогда ему нечего было предложить, с горечью подумала Обри. Простое сочувствие, которое он презирал, тем более что сочувствие близкого друга подействовало на него с презрением, как бы он этому ни сопротивлялся.
  “ Спасибо, Пол, ” сумел выдавить он. Было кое-что еще: хитрый взгляд не покидал глаз американца.…. Он был смущен мотивами своего пребывания там.
  Дочь Каслфорда ... Конечно. Обри сдержал горькую усмешку. Пол пришел выяснить, убил ли он отца этой женщины! Это было слишком, действительно слишком!
  Обри хотел смутить, даже уязвить. Он сказал с нарочитой мягкостью: “Я благодарен, Пол, старому другу ... но что это? Тебя, кажется, что-то беспокоит? Что это?”
  Лицо Мэссинджера искажалось болью при каждой успокаивающей иронии. Он опустил взгляд на свои ботинки, затем снова поднял его на лицо Обри, его глаза искали что—то - ответ, который позволил бы избежать заданного вопроса. Обри сохраняла пустое, мягко улыбающееся выражение лица, широко раскрыв невинные глаза.
  “ Это— Маргарет... Слова, казалось, вырвались из какой-то глубокой шахты внутри него. “ Маргарет и ее отец! Это была мольба о помощи, как будто это Мэссинджер оказался в ловушке и в одиночестве. Испуганный. Обри чувствовал только тяжесть в груди, его мысли были полны желания мысленно взмахнуть оружием против ожидаемого удара честности и сомнений Мэссинджера.
  “ А что— насчет Маргарет? - спросил он со вздохом, начиная манипулировать ситуацией скорее инстинктивно, чем ожидая. В конце концов, Мэссинджер ничего не мог для него сделать...
  “ В этой бессмыслице, конечно, нет ничего особенного! - Воскликнул Мэссинджер. Его рука взмахнула перед собой жестом слепого человека, ощупывающего препятствия. Это зрелище разозлило Обри, но его голос был ровным, приправленным нужной долей искренности, серьезности и привязанности, когда он ответил.
  “Пол, я даю тебе свое торжественное слово в этом. Я не выдавал Роберта Каслфорда НКВД. Это полная выдумка”.
  Он придал своим чертам выражение огорченной, но решительной честности. Его глаза выражали близость долгой дружбы и отсутствие обмана между двумя такими старыми друзьями. Мэссинджер долго изучал его лицо, потом наконец кивнул.
  - Слава Богу, - прошептал он, - слава Богу.
  “ Зачем ты пришел, Пол? Обри спросил более оживленно, похлопав Мэссинджера по колену. - Что случилось?
  Глаза Мэссинджера горели пониманием и даже сочувствием. В них отражались глубины личного мира, которых Обри никогда не испытывала, и вызывали зависть и раздражение. Нет, Мэссинджер ему ничем не поможет....
  Наконец он вздохнул. “Боже, Кеннет, ты знаешь старую-престарую историю!” Несмотря на свое раздражение, Обри с сочувствием откликнулся на болезненную искренность, тоску. Да, он знал. По простому совпадению, именно он познакомил их, Мэссинджера, давнего вдовца, и Маргарет, хотя он не был хорошо знаком с Маргарет Каслфорд. У нее всегда были деньги, все атрибуты, подходящие для реальной жизни, но ничего от внутренней уверенности, чувства идентичности, позволяющего жить по-настоящему. Обри она никогда особенно не нравилась. Званые обеды у Мэссинджеров были напряженными из-за собственнического напряжения с ее стороны, оборонительной позиции — как будто Обри был соперником за привязанность ее мужа. Она цеплялась за Пола почти как за спасательный плот.
  Тем не менее, Мэссинджеры казались счастливыми, по крайней мере, до сих пор. Они поженились и, что поразительно, не оправдали ожиданий зрителей, будучи и оставаясь счастливыми. Теперь ... Теперь, похоже, Мэссинджер боялся, что его жена примет свое прошлое, как старую и привычную одежду. Его нужно было успокоить — в Обри поднялся гнев, и он с трудом подавил его…он должен был убедить Мэссинджера в своей невиновности! Солгать было легко — именно требование этого причиняло ему боль.
  “ Я знаю, ” успокоил он. “ Мне просто жаль, что это дело напомнило ей об этом так ярко и внезапно. Она... да, она, конечно, поверит в мою виновность?
  Мэссинджер кивнул. “ Она— в состоянии шока, конечно, ” пробормотал он, как будто это что-то оправдывало. — Но... ее отец все равно очень особенный.
  “ Я понимаю. Она не остановится, чтобы спросить, правду она услышала или нет. Я сожалею об этом.
  “Я... может быть, если я объясню ей, передам ей то, что ты сказал?”
  “Возможно”, - вздохнул Обри, нетерпеливый от прилива этой личной жизни, такой глубокой и насыщенной, что это вызывало у него зависть и в то же время раздражало. Внезапно это была не Маргарет Мэссинджер, которая так долго скользила по глади пруда жизни. years...it это был он сам. Он отбросил этот образ. В таком настроении Мэссинджер был опасен для него!
  Маргарет Мэссинджер была бы требовательной, иррациональной, эгоистичной. Полу запретят помогать ему, он бросит его, как это сделали все остальные ...Жалость к себе, предупредил он, с яростным отвращением отвергая это. Пока нет, все еще не так плохо ....
  “Кеннет, мне жаль”, — сказал тогда Мэссинджер, удивив Обри - как будто он извинился за то, что Обри вообразил, будто его бросили.
  -Да?
  “ По правде говоря, тебе следовало выгнать меня, как только я попросил. Он изобразил теплую, почти мальчишескую улыбку. Обри простил его; начал понимать, что он полезен, даже когда Мэссинджер добавил: “Это не твоя проблема .... Мне жаль только, что Маргарет обвинит тебя ....” Он покачал головой. “Это не твоя проблема, ты невиновен —” Как будто эта идея с силой поразила его, новая концепция, которую он раньше не рассматривал. - Во что они верят, Кеннет? - спросил он.
  “Они бросили меня, Пол. Кабинет министров, министр иностранных дел, JIC, сама премьер—министр - бросили меня”.
  “ Неблагодарность принцев? Неужели они ни во что из этого не верят?”
  “ Маргарет знает, ” язвительно бросил Обри, и Мэссинджер быстро покраснел. “ Прости, Пол, это было непростительно. — И так оно и было. Пол с энтузиазмом защищал его, и в таком настроении его можно было использовать. Не обижайте человека! Возможно, он мог бы сыграть роль связного, посланника? “Они, конечно, хотят убрать меня с дороги”, - невозмутимо продолжил он. “Они хотят передать бразды правления в руки Бэббингтона”.
  -Но почему?
  Обри ответил не сразу, но подошел к буфету и вернулся с графином виски. Он начал говорить, снова наполняя их бокалы, его мозг лихорадочно соображал, как он мог бы использовать новое чувство долга Пола. Были и другие, профессиональные долги, о которых, как он надеялся, Мэссинджер имел в виду, когда слушал. Он говорил быстро, жадно, история лилась рекой. Это заняло всего несколько минут.
  . . и первоначальным Teardrop был сам заместитель Председателя. Он подставил меня для этого. Несмотря на все это.”Мэссинджер хранил молчание на протяжении всего своего повествования. Даже когда он говорил, Обри наблюдал за лицом американца, видя, к своему великому облегчению, за быстрой сменой эмоций повторяющиеся сигналы в его глазах. Пол Мэссинджер помнил, осознавал свой долг перед Обри; хотел избежать повторной выплаты, хотел уйти ... но чувство долга росло, давя на него. Обри надеялся, что это было достаточно тяжело, чтобы побудить американца к действию, даже перед лицом несомненной ненависти его жены к самому Обри ....
  “ И ДЖИК действительно верит в эту чушь? Наконец спросил Мэссинджер.
  “ Боюсь, вплоть до последней сфабрикованной детали, - ответил Обри, потягивая свой напиток и наблюдая за помрачневшим лицом Мэссинджера. Его челюсть слегка шевельнулась, как будто американец пытался пережевывать информацию, прежде чем проглотить ее.
  Подняв глаза, он спросил: “Почему КГБ должно хотеть, чтобы вы были так основательно опозорены?”
  Обри выровнял дыхание. Глаза Мэссинджера стали ярче, заинтересованными! Он был настороже, почти нетерпелив, столкнувшись с механизмом разведывательной операции. Он был хорошим оперативником ЦРУ: умным, быстрым, решительным. Теперь прежнее профессиональное "я", казалось, прорывалось сквозь слои академизма и женатого мужчины, как нечто сквозь стенки своего кокона. Слава Богу за это—
  Теперь Мэссинджер мог бы ему помочь. По мелочам, конечно — украдкой и за спиной жены, — но он мог бы помочь ... Была также определенная, сильная преданность друзьям и педантичное чувство добра и неправоты. В сочетании получается пьянящий напиток. Сейчас это могло бы подтолкнуть Мэссинджера к активной умственной жизни, к возбуждению, подобному крепкому напитку. И еще был долг. Однажды Обри спас карьеру этого человека, установив присутствие двойного агента в одной из сетей Мэссинджера. Двойник предал сеть. Он не был потерян, как первоначально предполагалось, из-за некомпетентности или небрежности Мэссинджера. Долг так и не был возвращен, за исключением верной дружбы. Теперь, однако, можно было бы предложить что-то более конкретное ... но действовать ему придется с предельной осторожностью. Маргарет Мэссинджер и ее новая яркая ненависть к нему подстерегали в засаде за каждым поворотом разговора. Обри был уверен, что, несмотря на ее запрет, Мэссинджер не станет ему помогать.
  “ Чтобы посеять смятение? - Переспросил Обри. “ Из мести, или озорства, или и того, и другого. Если после всех охот на ведьм последнего десятилетия мы действительно вычистили конюшни и наши службы безопасности и разведки не скрывают предателей в высших эшелонах власти — тогда в книге Московского центра было бы уместно заменить сущность тенью, не так ли? Я действительно не знаю, Пол, я действительно не знаю!”
  Мэссинджер некоторое время молчал, затем сказал: “Если бы Чарли Бакхольц был жив, он бы никогда не позволил JIC увидеть это досье”.
  Обри живо вспомнил руку Мэссинджера, поддерживающую его, когда они стояли вместе у сырой, холодной могилы. Военный капеллан поторопился с ответом, гроб с телом Бакхольца опустили, а заместитель директора ЦРУ исчез из их жизни. Их общий друг. Обри могла бы сейчас обратиться к нему, могла бы...
  Глаза Мэссинджера отяжелели от воспоминаний, темные пятна бессонницы под ними проступали, как подспудная черта цели, принятого решения. Хорошо—
  - Если я могу что-нибудь сделать... - сказал он.
  Обри подавил легкую дрожь успеха. - Спасибо, Пол.
  “ Как вы здесь устроились? Какой у вас доступ?
  “ Нет. Телефон прослушивается. Меня охраняют днем и ночью. К счастью, Баббингтон был настолько любезен, что держал прессу подальше от моей двери. В моей изоляции нет других преимуществ. Его тон был горьким, насмешливым.
  “ Тогда что вы можете сделать? - Спросил Мэссинджер. Обри понял его нежелание, его чувство сомнения. Он мог бы быть посыльным, но не более того — черт возьми!
  “ Если бы только Хайд был здесь! - Взорвался Обри. “ Если бы только я мог связаться с ним, возможно, через Шелли... Обри наметил маршрут, по которому должен был пройти Мэссинджер.
  - Кто такой Хайд? - спросил я.
  “Хороший оперативник”.
  - Он поможет? - спросила я.
  — Да, если бы только я мог до него дотянуться!
  - Где он? - спросил я.
  “Он был со мной в Вене, когда меня арестовали. Он ... сбежал”.
  -Почему? -спросиля.
  “ Я не знаю. У него, должно быть, были веские причины. Если бы только он вошел...
  - И Шелли, возможно, сможет связаться с ним?
  - У Питера Шелли сейчас отдел в Восточной Европе. Я повысил его. Он мог бы помочь.
  - Разве его не предупредили?
  “Да. Да, я думаю, что все будут предупреждены. Ситуация экстремальная — мне не верят. Но я думаю, что Питер справится. Он должен...
  “ Очень хорошо, Кеннет. Я поговорю с ним ради тебя. Он должен знать, где Хайд и что произошло в Вене. Я могу сделать это для вас .... Последнее замечание прозвучало почти пристыженно, как будто следовало предложить больше. Но Мэссинджер осознавал отсутствие у него свободы действий. Все это он мог бы сделать и без гнева Маргарет, даже без ее ведома.
  “Пригласи его на ленч, это безопаснее всего — сегодня”, - проинструктировала Обри с сухим, голодным рвением.
  “Как пожелаете. Естественно, из телефонной будки”, - ответил Мэссинджер с усмешкой. В некотором смысле он заново открыл для себя пристрастие к "тайной жизни". “Кто руководит нашим шоу?”
  “ Бэббингтон. Не попадайся ему на пути.
  “ Эндрю? Друг Маргарет и ее семьи. Мысль была такой же осязаемой, как слова.
  “Кабинет министров — то есть Уильям Гест - свалил все на него. Генеральный директор МИ-5, главный следователь по делу вашего покорного слуги, исполняющий обязанности генерального директора SIS. Беспрецедентный набор нарядов!” - заключил он с удивительной ядовитостью.
  - Могу я поговорить с ним неофициально, как друг Маргарет?
  “Будет ли от этого какой-нибудь толк? Он хочет мою голову и мою работу .... Как и твоя дорогая жена, Пол, Бэббингтон убежден, что я виновен!”
  “ Ладно, ладно. Чего именно ты хочешь от Шелли?
  “Он должен найти Хайда для меня - и у меня должен быть доступ к файлам на меня ... ко всему, что они используют, чтобы осудить меня. Питер может наложить на это руки. Мне нужно все. И скажи ему, что он должен найти Хайда!”
  - Можете ли вы доказать свою невиновность без тени сомнения?
  “ Я должен. Я должен разбить зеркало и показать реальность, стоящую за ним. Я не Слезинка. Я должен это доказать. В противном случае— ” Он взмахнул руками, указывая на комнату и ее имущество. Пылинки неуверенно танцевали в лучах водянистого солнечного света. В его бледном свете лицо Обри казалось серым. “— все потеряно. Я заблудился”.
  “Ты должен доказать, что ты контролировал Teardrop, а не он тебя”.
  -Совершенноверно.
  Мэссинджер посмотрел на часы, затем с трудом поднялся со стула, опираясь на трость. Образ немощи встревожил Обри. Опираясь на трость, он посмотрел на пожилого человека сверху вниз.
  “Хорошо, Кеннет. Я поговорю с Шелли вместо тебя. Это меньшее, что я могу сделать ....” Это все, что я могу сделать. Обри переосмыслил это чувство. Маргарет, очевидно, терзала его мысли, его совесть еще до того, как он начал. “Я буду на связи”.
  Обри пожал Мэссинджеру руку. На циферблате дорогих золотых часов, которые, возможно, подарила Маргарет, блеснул свет.
  “ Спасибо, Пол, спасибо! - Сказал Обри.
  Комната наверху "У Антуана" на Шарлотт-стрит была почти пуста. Питер Шелли наблюдал за Мэссинджером поверх края своего бокала, а затем понюхал арманьяк. Он отпил глоток, смаковал его и почувствовал, что настал подходящий момент. Он решительно покачал головой. Рука Мэссинджера, собиравшегося взять свой стакан с черным кофе, задрожала. Крошечная чашечка задребезжала на блюдце.
  “Извините, профессор Мэссинджер, я ничего не могу сделать. На все есть приказ о прекращении работы. Господи, я бы хотел помочь старику, но он вне пределов досягаемости. Они наблюдают за мной, ради Бога!”
  -Кто?-спросиля.
  “ Приятели Бэббингтона. Я возглавляю список потенциальных помощников, которых старик мог бы попытаться нанять. Я не мог пукнуть так, чтобы они об этом не узнали”.
  Мэссинджер уставился в свой кофе, затем рассеянно разлил светлый арманьяк по бокалам. С того самого момента, как подали омара, он знал, что таков будет исход. Падение Обри оставило Шелли по-прежнему руководить отделом Восточной Европы, но его положение в новом офисе было ненадежным. Он был человеком Обри. Он все еще мог уйти. Шелли не поднимал головы, пока стрельба не прекратилась.
  - Бэббингтон, в конце концов, намерен контролировать обе службы?
  Шелли кивнула. “О, да. Он амбициозен, и его любят. Такое случалось раньше, в шестидесятых и с тех пор. Один человек выполняет обе работы. Очевидно, этот человек - Бэббингтон.
  - Вы, должно быть, многим обязаны Обри, - предположил Мэссинджер.
  Внутренне он содрогнулся от собственного долга, который, как он знал, боялся признать. Он чувствовал себя виноватым, даже садясь обедать с Шелли. Маргарет была убеждена — и это не было иррациональным убеждением, поскольку его разделяли начальство Обри и большинство старших коллег, — что Обри был предателем и что он убил ее отца. Это убеждение было непоколебимым, опасным для их будущего, если бы было замечено, что он делает что-либо, чтобы помочь Обри. Он посмотрел на Шелли, в его глазах отражалась самокритика, казавшаяся Шелли отчужденной. - Ты у него в долгу, - повторил Мэссинджер.
  “ Да, ” ледяным тоном ответил Шелли, его лицо исказила уродливая гримаса, когда он осушил свой бокал. Ему явно не нравилось, когда ему напоминали о его долгах, особенно посторонним, к тому же американцем. Мэссинджер сдержал свой гнев.
  “ И я осознаю это, и я благодарен. Но я ничего не могу сделать”. Он доверительно наклонился к Мэссинджеру. “Начнем с того, что JIC конфисковала все бумаги, кассеты, все остальное. Сэр Уильям прислал несколько человек, и они забрали вещи на грузовике. И я просто могу достать вам расшифровку файла Teardrop. Это слишком горячо и слишком ревниво охраняется. Я даже не видел копию. Любая из немногих существующих копий будет немедленно пропущена. Я не могу этого сделать. Старика отправляют к стенке, профессор. С этим ничего нельзя поделать”.
  Мэссинджер нетерпеливо вздохнул, внутренне признавая, что Шелли был прав. Он даже не был трусом, просто прав. “А что насчет Хайда?”
  “ Мм. Венский вокзал сообщает, что он исчез. От него ничего не слышали.
  - Ты ведь в это не веришь, не так ли?
  “Патрик Хайд — забавный парень, но он не оставил бы старика по уши в дерьме без очень веской причины”.
  “ Тогда что он знает или подозревает? Что он видел или слышал той ночью?
  - Понятия не имею.
  -И тебе не любопытно?
  “ Я не могу связаться с ним, не пройдя через Венский вокзал. И я не могу сделать это, не надеясь на сохранение тайны. Хайд отключен. Возможно, он даже мертв.
  - Почему он должен быть мертв?
  “Я не знаю”, - яростно прошептала Шелли с растущим раздражением. “Но если он не заболеет, никто никогда не узнает, что его напугало”.
  Он был в долгу перед Обри. Это стало припевом в его голове, рефреном, который он не мог заглушить. Нежелание Шелли резко облегчило его собственное нежелание помочь. Он должен делать больше .... Обри спас свою карьеру до того, как он занялся академической жизнью и переехал в Англию. Возможно, даже здесь Обри потянул за ниточки для него, обеспечил ему контакты, собеседования и уважение, которое привело к его профессорскому званию ... Он не знал. Он должен был сделать больше, по крайней мере, немного больше!
  “ Какой у Хайда домашний адрес? - выпалил он, испугавшись собственной новой решимости.
  “Я...” Шелли помолчал, затем сказал: “Я запишу это для тебя”. Он нацарапал что—то на обратной стороне конверта. Мэссинджер сунул его в карман, не читая адреса. - Его там не будет.
  - Дома еще кто-нибудь есть? - спросил я.
  Шелли выглядела задумчивой. “ Наверху живет женщина - на самом деле она владелица этого места. Его квартирная хозяйка. Я понятия не имею, какие у них настоящие отношения. Самое странное... Он пожал плечами.
  “ Стал бы он доверять ей? В беде попытался бы он связаться с ней?
  “ Я не знаю. Возможно...
  Мэссинджер наклонился вперед. “Послушайте, - сказал он, - вы же не верите во всю эту чушь против Обри, не так ли?”
  Шелли покачал головой. Он выглядел молодым, хитрым, амбициозным и смущенным. — Нет, конечно, нет...
  -Тогда?
  - Я не могу! ” запротестовал он. Его длинный указательный палец постучал по скатерти, затем, размешивая крошки от булочки, он продолжил. “Мы ничем не можем ему помочь, профессор. Я знаю это. Я бываю там каждый день. Никто не поможет ему противостоять JIC, Кабинету министров и HMG. Никто не хочет, чтобы это произошло, но они не могут с этим бороться. - Он оторвал взгляд от крошек, вьющихся кометой на белой скатерти. Он решительно покачал головой. “Ничего не поделаешь. Старика уже не спасти”.
  В фойе отеля "Интерконтиненталь" Хайд прошел мимо ряда длинных зеркал, в которых отражался человек, которого он, возможно, и не узнал бы, если бы не создал его. Стеклянные витрины сувенирного магазина отражали его бледнее, чем куклы в широких юбках и изогнутые деревянные трубки. Затем витрина газетного киоска снова поймала и удержала его. Лицо, смотревшее на него с первой полосы вечерней газеты, внезапно обнажило несоответствие усов, которые он носил для маскировки, прозрачным очкам и деловому костюму-тройке. С вешалки на него смотрело его собственное лицо — знакомое лицо, отражавшееся в зеркале для бритья, и лицо человека, который две ночи грубо спал в Вене, на берегу реки, а затем в переулке за рестораном. Его маскировка была одновременно бесполезной и глупой. Он осторожно взял одну из газет, вздрогнув, когда крупный австриец средних лет сделал то же самое, прежде чем пройти в магазин, чтобы заплатить за нее. Хайд развернул газету. Под фотографией был небольшой заголовок и статья. Снимок был официальным. Он соответствовал фотографии в его паспорте. Это была его фотография на паспорт. Должно быть, ее предоставила сестра.
  Наркотики. Разыскивается по подозрению в совершении преступлений, связанных с наркотиками.
  КГБ—SIS—венская полиция.
  Он почувствовал тяжесть падающей сети на своих плечах.
  Наверху, в номере, который он забронировал по паспорту, украденному в метро, остальная его новая одежда, слишком большой чемодан, который был частью его прикрытия, новая зубная щетка, расческа и лосьон после бритья - все это ждало его, как реквизит, которым он больше не мог воспользоваться, потому что спектакль закрылся. Он забронировал номер в одном из самых дорогих отелей Вены, потому что в первую очередь его будут искать среди небольших гостиниц и пансионатов.
  Теперь о наркотиках. Он был делом полиции. Он сдвинул очки с прозрачными стеклами на переносицу, потрогал пальцами подушечки пальцев на щеках; его маскировка казалась жалкой, дилетантской. Он сунул газету обратно на стойку и вышел из магазина. Арабы пили кофе в фойе; группа американцев выстроилась в очередь у стойки регистрации; из бара доносился смех. Он дошел до лифтов, затем остановился.
  Что? Кто?
  Он не осмелился взять напрокат машину или обратиться в аэропорт или на железнодорожную станцию. Теперь, возможно, придется. Теперь ему нужно было убраться из Вены, пока его лицо не начало кошмарно пялиться на него с фонарных столбов, газетных вырезок, стен станций метро и окон троллейбусов. Это был только первый обстрел. Давление возрастет, преступления станут чудовищными, его поимка станет более важной.
  В ярости он ткнул пальцем в кнопку вызова лифта. Ему нужно было удалиться в ужасно дорогой номер на десятом этаже, расплатиться за который он не мог ни одной из своих кредитных карточек. Двери со вздохом открылись, и он вошел. Лифт поднимался плавно и стремительно, словно унося его прочь от возможного опознания и ареста. Он почувствовал страх — чистый, неразбавленный и неизбежный. Он знал, что потерпел поражение.
  Поезд, машина, автобус, лодка...
  Двери лифта со вздохом открылись. Он поспешил по коридору мимо открытой двери номера люкс. Там сидели две арабские женщины и двое детей, у двери стоял поднос с фруктами и печеньем. Они были узниками отеля, как и он сам. Он вставил ключ в замок, открыл дверь, закрыл и запер ее за собой.
  Его дыхание было громким и неровным. Его тело отяжелело, ему хотелось только одного - утонуть в подушках дивана или лечь на кровать в соседней комнате. Его руки дрожали. Выхода не было, убеждало его тело. Сдавайся....
  Поезд, автомобиль, автобус, лодка, самолет...
  Все наблюдали. Все наблюдали.
  Телефон лежал на письменном столе. Он мог бы позвонить Пэрришу или Уилксу в посольство, подыграть им, спросить, чего они хотят...
  Или просто войти. Они не могли хладнокровно казнить его. Чего бы они ни хотели или не хотели от него, он мог выслушать их, согласиться сделать это, забыть о том, что произошло....
  Это было бы легко — так же легко, как рассказать им о кассете, которую он обронил, кассете, которая, несомненно, у них уже была. Он еще раз проклял свою глупость, свою доверчивость. Легко—
  Для них убить его было бы так же просто.
  “Господи!” - воскликнул он, задыхаясь. “Господи!”
  Затем он непроизвольно снял телефонную трубку и пролистал справочник международных кодовых номеров на столе, водя пальцем по столбцу цифр. Он начал набирать номер, сначала код Великобритании, затем лондонский номер. Он мог видеть телефон — возможно, его кошка сидела у него или лениво смотрела на вызов. Без сомнения, он располагался в квартире Роса, над его собственной.
  - Давай, давай... - выдохнул он.
  Сдавайся, соблазнительно предложила какая-то его часть.
  - К черту это, - пробормотал он, затем: - Давай, Рос, давай, девочка...“
  Она знала, где находятся другие паспорта, деньги, кредитные карточки на другое имя. Привезет ли она их? По крайней мере, она могла отправить их.
  - Ну же, дорогая... - настойчиво пробормотал он, когда телефон в его квартире на Эрлс-Корт продолжал звонить.
  OceanofPDF.com
  2
  Мясной рынок
  Такси высадило Пола Мэссинджера на углу Филбич-Гарденс и Уорик-роуд, и он быстро зашагал, ослабив хромоту от физической нагрузки, вдоль полумесяца Гарденс. В промежутках между домами он мельком увидел выставочное здание Эрлс-Корт, расположенное за кресент. Церковь Святого Катберта, хотя и выдержанная в изысканном готическом стиле, по сравнению с ней казалась уменьшенной и карликовой, когда он проходил мимо нее.
  С приближением полудня он почувствовал холодное щекотание опасности в животе. Разрывы в темнеющих облаках уже стали иссиня-черными. По пояснице пробежал холодок страха. То, что он заподозрил в такси, теперь подтвердилось. Он столкнулся с реальностью, и от удара у него перехватило дыхание и он потерял рассудок, но он был уверен, что находится под наблюдением.
  Голубая "Кортина" остановилась у церкви. Она притормозила за его такси на Шарлотт-стрит, и время от времени он видел ее по дороге в Эрлс-Корт. Теперь не могло быть никакой фальсификации, никакой отсрочки уверенности. Он не мог припомнить, чтобы видел такую же машину поблизости от квартиры Обри или по дороге к Антуану. Но это было там, когда они с Шелли уезжали, и это все еще было с ним.
  Боже, он всего лишь нанес визит старому другу и пообедал со вторым мужчиной, а кто—то уже решил, что за ним стоит следить...
  Шелли? он подумал и отбросил эту идею. Бэббингтон? КГБ? Кто?
  Он покачал головой, избавляясь от вопросов, как собака от воды. Он изучил номера домов на полумесяце. По бокам ограды самих садов росли голые деревья с черными, как железо, стволами. Трава за ними местами побелела от старого снега.
  Он поднялся по трем ступенькам к входной двери и изучил выцветшие карточки под каждым дверным звонком. П. Хайд потребовал одну из них. На втором этаже, как ему сообщили более плавным почерком, жил Р. Д. Вуд. Он нажал кнопку звонка на верхнем этаже. Последовала задержка, а затем из решетки динамика “над колоколами" раздался металлический голос с отчетливым австралийским акцентом.
  “Меня зовут Мэссинджер, я друг Кеннета Обри”, - четко произнес он в ответ на запрос. - Я разговариваю с домовладелицей Патрика Хайда?
  “ Так и есть, парень. Он уехал по делам. Даже сквозь искажения динамика голос казался сдавленным и напряженным от знания.
  “Я знаю это. Может быть, вам знакомо имя Обри?” Шелли ничего не знала об отношениях Хайда с этой женщиной. Но он чувствовал, что Хайд доверяет ей — она могла знать работу Хайда ...?
  - Я это знаю.
  “ У него неприятности. Он хочет срочно узнать местонахождение мистера Хайда. Мэссинджер почувствовал, как предвечерний холод проникает в него, смешиваясь с холодным знанием наблюдателей в голубой Кортине. У него возникло искушение обернуться, но он остался сидеть, сгорбившись, у решетки динамика.
  “Я тоже это знаю”, - признал голос. Затем, собравшись с силами: “Черт возьми, чего вы хотите, мистер?”
  “ Я бы хотел поговорить с вами. Уверяю вас, меня прислал Кеннет Обри, э-э, работодатель Патрика Хайда.
  Наступило долгое молчание. Мэссинджер услышал карканье вороны на одном из голых деревьев. Затем бесцеремонным, грубым тоном женщина сказала: “Я встречу вас возле его квартиры. Второй этаж”. Послышалось жужжание, и он толкнул дверь, позволив ей закрыться за ним на пружинах безопасности. В холле пахло готовкой, но было тихо, устлано коврами. Он поднимался по лестнице так уверенно, как только мог, морщась от боли, которую каждый шаг причинял в бедре.
  Дверь Хайда была выкрашена в ярко-малиновый цвет. Перед ней стояла женщина весом около двухсот фунтов в развевающемся кафтане. Она смерила его проницательным взглядом карих глаз. Ее темные волосы были убраны с широкого лба и собраны в конский хвост. В руке она держала связку ключей.
  “ Мэссинджер? - спросила она.
  “ Да. Он протянул руку.
  “ Рос Вуд, ” признала она, крепко сжимая его руку, а затем опустив ее. Он изучал ее лицо. Оно было бесстрастным, почти на грани скуки, но он почувствовал, что это выражение было перенято. Маска.
  - Рад познакомиться с вами.
  - Тебе лучше войти.
  Она отперла и открыла дверь в квартиру Хайда. Двери по обе стороны крошечного холла были закрыты, но та, что впереди, была открыта. Черепаховый кот появился в открытом дверном проеме, вытянув сначала передние, затем задние лапы. Затем он заискивающе потерся о ноги женщины, когда она проходила в главную гостиную. Кот последовал за ней, затем прыгнул обратно на отпечаток, оставленный им на одной из диванных подушек. Перед пустым камином стояла гладильная доска, на ней висела рубашка, утюг стоял на страже. Женщина позволила ему войти в комнату, затем повернулась к нему.
  “Ладно, парень, давай начнем с того, кто ты такой, ладно?” - рявкнула она.
  — Как я уже объяснял, - начал Мэссинджер, опираясь на трость, - я друг Кеннета Обри, мистера Хайда...
  - Я знаю, чем занимается Хайд.
  - Он тебе настолько доверяет?
  “ Очевидно. Так вот, это его квартира, и, как вы сами можете видеть, его здесь нет.
  - Ты читаешь газеты?
  Рот женщины на мгновение скривился, и в ее глазах блеснуло какое-то тайное знание. - И что?
  “Хайд не был арестован одновременно с Кеннетом Обри, но, конечно, вы уже знаете это...?”
  “ Что за чертовщина? Затем ее рот сжался в линию, что подчеркивало самобичевание. Затем она сказала: “Извини, парень, я не понимаю, о чем ты говоришь”.
  “ Понятно. Он оглядел комнату. Он обратил внимание на репродукции, в основном французских импрессионистов, бархатные шторы, светлый ковер, камин, выкрашенный в медовый цвет, зеленые растения, хорошие предметы мебели. Это было неожиданное впечатление от Хайда.
  “На случай, если вам интересно, я выбрал большую часть вещей. Я бы не позволил Хайду купить этот дом, и я бы не позволил ему разместить хлам, который он привез с собой, в одной из моих квартир. Итак, он купил новый — по моим указаниям”.
  Мэссинджер изучал женщину. Как и Шелли, он понятия не имел о ее отношениях с Хайдом. Он не хотел считать ее слишком толстой, слишком некрасивой, чтобы привлекать сексуально, но эта мысль продолжала навязывать ему. Что она чувствовала к Хайду, а он к ней?
  Осторожно он спросил: “Могу я попросить вас кое-что сделать для меня?”
  -Зависитотобстоятельств.
  “ Тогда просто слушай, - наставлял он. “ Если ты услышишь что—нибудь от мистера Хайда... ” Он поднял руку, чтобы заглушить ее протест. “— если он даст о себе знать, не могли бы вы, пожалуйста, сообщить ему о моем визите и сказать ему также, что сэр Кеннет Обри попросил меня попытаться связаться с ним. Сэр Кеннет должен поговорить с вашим арендатором, это дело чрезвычайной срочности. Хайд может держать ключ к затруднительному положению Обри. КГБ подставил Обри. Скажите ему это и скажите, что я твердо верю, что так оно и есть.” Мэссинджер мысленно выругался. Ему нужно было что-то, что убедило бы эту женщину, но ему нечего было предложить.... Он не хотел помогать, он хотел уйти — если бы только он мог сказать себе, с некоторым подобием убежденности, что он сделал то, о чем его просили. Сделал достаточно. Но он не мог. Более того, ему срочно нужен был пароль, знак доброй воли, который убедил бы Хайда связаться с Обри через него самого. И все же он ничего не знал об этом человеке. Что-
  - Вы не знаете, Хайд давно работает на Обри?
  “ Да. Почему? Теперь женщина казалась подавленной. Казалось, она хотела ему поверить. Он понял, что она, должно быть, поддерживала связь с Хайдом и была предупреждена о посещениях.
  “ Я пытаюсь найти что-нибудь, что убедит его, что я настоящий друг, а не ловушка. Но я не могу. Все, что я могу вам сказать, это то, что я муж дочери человека, которого Обри, как предполагается, предал русским. Я работаю за спиной моей жены, пытаясь наладить этот контакт для Обри ”.
  - Господи, приятель... - выдохнула женщина.
  Что делает меня либо злейшим врагом Обри, либо его единственным настоящим другом. Хайд должен решить, можно ли мне доверять. Если он снова свяжется с вами, или если вы сможете связаться с ним, передайте ему все, что я сказал ... и чтобы он связался со мной, чтобы я мог передать то, что он знает, Обри. Это ... все, что я могу сделать, но это может помочь Обри. Ты сделаешь это?
  Женщина долго колебалась, а потом, наконец, неохотно кивнула.
  “Я сделаю это —если он даст о себе знать”, - неохотно согласилась она.
  - Спасибо. А теперь я вас покину. Добрый день, мисс Вуд. Он склонил голову и повернулся, чтобы выйти из комнаты. Женщина не предприняла никаких попыток отозвать его, и Мэссинджер сомневался в успехе. Она могла бы просто предупредить Хайда.
  Он закрыл за собой дверь квартиры и спустился по лестнице. Молодая женщина прошла мимо него в коридоре, затем открыла дверь квартиры на первом этаже. В зал донесся комментарий к игре в крикет вместе с запахом трубочного табака. Радио сообщило ему о неминуемом поражении сборной Англии по отбиванию мяча, прежде чем дверь закрылась за голосом комментатора. Он так и не научился английскому приему страстного интереса к такой лунатичной игре, особенно к записи игры, которая ведется на другом конце света.
  Он открыл входную дверь.
  Голубая "Кортина" была отчетливо видна в сгущающихся сумерках на фоне черной ограды сада. Двое мужчин, водитель и пассажир. Он запомнил номер, затем спустился по ступенькам.
  Он прошел три или четыре ярда в противоположном направлении от припаркованной машины, когда услышал, как завелся двигатель. Звук был резче, чем карканье вороны ранее. Его тело пронзил сильный спазм шока, как будто он видел сон, а затем внезапно проснулся. Машина проехала мимо него. Он заставил себя повернуть голову и почувствовал холод узнавания. Типаж, а не личность. Профессионал. Взгляд водителя был полон угрозы.
  Машина выехала со стороны Филбич-Гарденс и исчезла. Мэссинджер шел дальше в холодных сумерках, его сердце отказывалось принимать более спокойный, более размеренный ритм, Маргарет сидела на краешке кресла, обращенного к двери в гостиную. Ее руки на коленях успокаивали и укрепляли друг друга. Бэббингтон стоял к Мэссинджеру в профиль, пока тот не повернул голову в знак приветствия. Или, возможно, это было не более чем признанием его присутствия. Мэссинджер чувствовал себя незваным гостем, плечи его пальто искрились от растаявшего снега, который занесло ветром в оранжевую тьму улицы снаружи. Тепло центрального отопления казалось барьером - границей, которую ему еще предстояло пересечь.
  Бэббингтон почти сразу встал и протянул руку. Мэссинджер двинулся к нему, чувствуя боль в бедре. Черты лица Маргарет выдавали тревогу. Бэббингтон, казалось, взвешивал и отвергал его, и его почти забавляла его немощь.
  -Мой дорогой Пол, - пробормотал он.
  “ Сэр Эндрю, ” сухо ответил Мэссинджер. Баббингтон сардонически улыбнулся с бесконечной уверенностью.
  Маргарет рывком встала, ее тело напоминало малодушную заговорщицу в момент бегства. “ Я — я оставлю вас двоих поговорить, ” пробормотала она. Мэссинджер позволил выражению боли промелькнуть на своем лице. Было очевидно, что Бэббингтон и она разговаривали. Она знала — если не все, то очень многое о том, как он провел день. Он не мог не чувствовать себя обиженным и виноватым в тот момент, когда другие мысли нахлынули на него. Голубая Кортина. Люди Бэббингтона? Почему? У него перехватило дыхание. - Не забудь оставить себе время переодеться, - добавила Маргарет, направляясь к двери.
  Цветы — он знал о множестве новых цветочных композиций, которые, должно быть, доставили сегодня днем. Буфет был заставлен напитками и стаканами.
  “ Почему? - глупо спросил он.
  “ Королевский оперный театр, ” пробормотала она сдавленным голоском, выражая неудовольствие. Затем она закрыла за собой двойные двери в столовую. Он сразу же услышал, как она руководит работой дворецкого и экономки.
  “ Садись, мой дорогой Пол, ” пробормотал Бэббингтон, указывая на стул. Возможно, это была собственная комната этого человека. Мэссинджер опустился в кресло как можно энергичнее, отбросив трость и снятый плащ в сторону. Бэббингтон наблюдал за ним скорее с жадностью, чем с любопытством. - Тебе нехорошо?
  — Прекрасно, спасибо, Эндрю, а ты?
  - Доброго здоровья, слава Богу.
  Мэссинджер внутренне содрогнулся. Его заставило это сделать не знание положения, авторитета и репутации Бэббингтона. Скорее, Бэббингтон излучал эти качества; они ощутимо присутствовали в его фигуре, чертах лица, в комнате.
  - Ты, кажется, серьезен, Эндрю, - прокомментировал он как можно беспечнее.
  “ Я, Пол, я. Это дело Обри. Это дело твоего друга Обри. Глубоко огорчает. Бэббингтон покачал головой в подтверждение своих слов. Запах зимних роз, доносившийся из окон, где центральное отопление раскрывало тугие бутоны, был острым и теплым в ноздрях Мэссинджера. Он не заметил запаха, когда вошел с холодной, мокрой улицы. Теперь он слышал, как мокрый снег барабанит по окнам за тяжелыми шторами, и через одно окно в дальнем конце комнаты, где шторы не были задернуты, он увидел, как его порывом ветра унесло в оранжевом свете уличного фонаря. Изображение было почти идентично изображению одного из двух Токарей на стене над буфетом.
  “ Да. Мой друг, как скажешь. Это прозвучало как признание в слабости или вине.
  “ Мне жаль тебя, Пол. Должно быть, это очень огорчительно - оказаться между двух огней.
  -Да.
  “Особенно когда ты бессильна, бесполезна”. Слова были тщательно подобраны. — Когда человек ничем не может помочь, даже если хочет... как бы сильно он этого ни хотел. - Бэббингтон упер руки в бедра.
  - Ты думаешь, ничего нельзя сделать?
  “ Я уверен в этом, ” резко ответил Бэббингтон. Его глаза встретились с глазами Мэссинджера. - Я уверен в этом, - тихо повторил он.
  - Вы думаете, он виновен?
  “Это выглядит не очень хорошо. На самом деле, это выглядит очень плохо, под каким бы углом на это ни падал свет. Очень плохо”.
  - Но ты знаешь, что он не предатель!
  “ Я ничего подобного не знаю, и ты тоже. Ты не веришь, что он такой. Не более чем вера”.
  -Чепуха.
  “Боже мой, если ему позволят остаться генеральным директором разведывательной службы, Пол... хаос, абсолютный, непоправимый вред от этого!”
  “ Я в это не верю. Ничему из этого. Тебе тоже не следует в это верить.
  “День Обри закончился, Пол, каким бы ни был конечный результат. Уверяю тебя, его солнце зашло”. Глаза Бэббингтона горели нескрываемым честолюбием.
  -Какова бы ни была правда на самом деле?
  “ Извините, ” неискренне пробормотал Бэббингтон. - Я понимаю, что он очень близкий друг...
  “А если это подстава КГБ, как считает Обри?” Спросил Мэссинджер, чувствуя, как жар приливает к его щекам. Он чувствовал себя глупо, разгоряченным и злым, не контролирующим ситуацию. И он чувствовал себя оскорбленным и выбитым из колеи угрозами, которые скрывались за каждым замечанием Бэббингтона. “Тебе не интересно, почему КГБ могло захотеть помочь тебе в реализации твоих амбиций — почему они должны хотеть, чтобы Обри вот так бросили?”
  Некоторое время Бэббингтон молчал, словно обдумывая теорию Мэссинджера. Затем он изучил карниз и центральную лепнину над люстрой. Гипсовая пастораль, пастухи на бледно-голубом фоне, как кусок Веджвуда. Затем он перевел взгляд на Мэссинджера.
  - Ты, конечно, не собираешься продолжать в том же духе?
  -Что? -спросиля
  “Это ошибочная попытка помочь тому, кому нельзя помочь”.
  - Правда не имеет значения?
  “ Ты спрашиваешь меня об этом уже второй раз. Это все еще звучит так же наивно. — Боже мой...
  “ Обри виновен, как черт! - Рявкнул Бэббингтон. Это не было вспышкой гнева или раздражения. В нем звучала искренняя убежденность. Обри был прав — они все были убеждены, так же как и Маргарет. Мощные руки Бэббингтона сжались на коленях, когда он наклонился вперед в своем кресле. “ Ты увидишь, ” продолжил он более мягко, — когда мы доберемся до сути всего этого - до центра паутины, — что я прав. Я не отношусь к его вине легкомысленно. Это тяжелое бремя. Но я видел все доказательства. Это практически невозможно опровергнуть, совершенно невозможно считать это ложью или подделкой. Обри был советским агентом почти сорок лет. Более того, он выдал отца вашей жены НКВД и приказал своим новым хозяевам избавиться от него!
  “ Зачем ему было это делать? - спросил я. Мэссинджер горячо спорил, его лицо горело от гнева и от язвительного напоминания Бэббингтона о его неверности жене.
  “Доказательство лояльности — или потому, что Каслфорд был на его стороне, чтобы спасти свою шкуру ... Выбирайте сами”.
  —Это безумие...
  Бэббингтон откинулся на спинку стула, словно устал. Его глаза, в отличие от щек и губ, не были сердитыми, но холодно изучали Мэссинджера.
  “Как вам будет угодно”, - сказал он. “Но он сделал это. Убил человека, шнурки на ботинках которого не смог завязать! Боже мой, Пол, ты хоть понимаешь, как сильно расстроил Маргарет, просто увидев Обри? Она, черт возьми, чуть совсем не сломалась, когда я сказал ей...
  - Тогда зачем говорить ей?
  “Я пришел повидаться с вами - прояснить ситуацию, объяснить вам, что вы не смогли помочь Обри.... Маргарет заставила меня объяснить ей это .... Прости, я не думал, что это вызовет такое беспокойство — такую проблему между вами. Но тебе следовало быть более благоразумным, Пол! Маргарет не простила бы твоего дальнейшего вмешательства. В этом я убедился, просто поговорив с ней сегодня. Он наклонился вперед. “Пол, другим людям твое вмешательство не понравится .... Вы обнаружите, что предложения о постах городских директоров отозваны, другие выгодные назначения не материализуются и тому подобное. Здесь все происходит именно так, вы это знаете. Просто подумай на мгновение, прежде чем вскочить на своего белого коня и помчаться на защиту Обри .... Не разрушай свою собственную жизнь, будущее Маргарет, умоляю тебя как старого друга...”
  - Шантаж, - тут же усмехнулся Мэссинджер.
  Лицо Бэббингтона перекосилось от гнева. “ Упрямый! ” рявкнул он. Он встал. “ Не трудитесь провожать меня. Попрощайся за меня с Маргарет. Скажи ей, что Элизабет свяжется с тобой, может быть, за ужином? Добрый вечер, Пол. Пожалуйста, хорошенько подумай над тем, что я сказала.
  И он ушел прежде, чем Мэссинджер успел прочистить горло от скопившейся желчи и страха. Он смотрел, как закрывается дверь, словно опасаясь, что мужчина не уйдет. Он почувствовал, как его руки дернулись на бедрах, но не посмотрел на них. Его тело было горячим и лишенным энергии. Бэббингтон угрожал отнять у него жену.
  Двери в столовую открылись, и она позировала, окруженная светом и суетой, как в естественной обстановке. Он был в ужасе, как будто она показалась ему перед тем, как ее увезли в какое-то место заключения, или перед тем, как она добровольно ушла. Дворецкий и экономка хлопотали у нее за спиной, участвуя в живой картине. Хрусталь, сверкающие салфетки, серебро. Подсвечники и канделябры. Икра, копченый лосось, канапе, спаржа. Шампанское, бургундское, бордо, хок.
  Она отпустила дверные ручки и двинулась к нему навстречу. Ее лицо начало повторять его движения, и она ускорила последние несколько шагов, затем опустилась на колени рядом с его креслом, сразу взяв его протянутую дрожащую руку.
  “О, мой дорогой, мой дорогой...” - бормотала она снова и снова, прижимаясь щекой к тыльной стороне его ладони. Мэссинджер прислушался к нотке сочувствия в ее голосе, цепляясь за нее, боясь потерять. И за этим сочувствием, подобно помехам, мешающим музыке вещания, он услышал нечто, что мог воспринять только как необходимость. Она знала, что было сказано, и знала, что это было необходимо для ее счастья. Она позволила Бэббингтону угрожать и шантажировать, чтобы отпугнуть его. Ее отец существовал в какой-то священной части ее памяти, укоренившись глубже, чем он сам.
  И класс тоже, с сожалением подумал он. Проклятый урок английского. Она встала на чью-то сторону и ожидала, что он присоединится к ней. Ничто другое не имело для нее смысла. Обри был сыном служки и получал стипендию. Преподаватель хора с блестящей степенью первого класса. Сын служки.
  Он поерзал на стуле. “ Все... в порядке, моя дорогая, ” пробормотал он. Она посмотрела на него, и отблеск ее удовлетворения медленно сменился нежностью.
  “ Я знаю, дорогой. Я знаю. Она встала. — Ты ... готов измениться?
  “Да, конечно”, - ответил он с нарочитой легкостью. Бедро кольнуло его, словно мучительная совесть, когда он двигался, и хромота стала более заметной. Не глядя на нее, он сказал, подходя к двери: “Никаких проблем, любовь моя. Никаких проблем”. Он услышал, как она удовлетворенно вздохнула.
  Он пересек холл и направился в гримерную, избегая смотреть в длинное позолоченное зеркало восемнадцатого века на стене над телефоном, а также в зеркало "шевалье" в углу гримерной. Длинное современное зеркало на внутренней стороне дверцы встроенного шкафа застало его врасплох, показав нерешительность, подавленный стыд на его лице. Он отвернулся от него, захлопнув дверцу шкафа. Он снял пиджак и галстук, разогнул руку и бросил пальто на ковер. Жесткое сиденье диванчика выглядело заманчиво.
  Зазвонивший телефон отвлек его от взаимных обвинений. Он посмотрел на телефонный аппарат на стене, затем схватил трубку.
  -Профессор Мэссинджер?
  Голос Питера Шелли?
  “ Да. Кто это?
  - Шелли, профессор.
  Голова Мэссинджера повернулась так, чтобы он мог виновато смотреть на дверь. Тени в гримерке увеличились, двигаясь по ковру, как в ходе заговора. Он тяжело опустился на диван.
  — Чего... чего ты хочешь?
  Он прислушался ко второму щелчку подслушивающего устройства. Его рука дрожала.
  “ Я— я бы хотела помочь, ” выпалила Шелли. “Я— думаю, я смогу достать вам файл, всего на пару часов, вы можете сделать его копию, и я смогу вернуть его обратно ....” План вывалился наружу. Шелли повторял это снова и снова, это было очевидно, преодолевая свое нежелание, амбиции и страх. “Конечно, это стенограмма, а не копия оригинальных фотографий в Вашингтоне. Это все, что я могу сделать, больше я ничего не смогу сделать”.
  Мэссинджер прислушался. Казалось, по другому внутреннему никто не слушал. — Я...
  “Профессор— вы сказали, что хотите этого. Вы хотите этого?” “Я...”
  Щелчок? Берут трубку? Маргарет? Мэссинджер был в ярости, и его гнев выплеснулся на Шелли. Шелли была частью заговора с целью разлучить его с Маргарет —
  “ Мне это сейчас не нужно, - сказал он так бесстрастно, как только мог. - Прости, но я тут ни при чем. Спасибо, что позвонили”.
  Шелли тут же положил трубку. Мэссинджер прислушался. Сквозь мурлыкающий звук он услышал легкий щелчок - в квартире заменили один из удлинителей. Он хлопнул своей трубкой по рычагу, как будто она обожгла ему руку. Затем он подождал, пока Маргарет откроет дверь с улыбкой сочувствия и поздравления на губах. Страдание заполнило его грудь и живот, как вода, которая угрожала захлестнуть его.
  Маргарет сияла. В этом не было сомнений. Снова счастливая, уверенная, защищенная. Она почти невозмутимо восприняла соболезнования своих гостей по поводу известия о предательстве и убийстве ее отца. Порядок вернулся в ее вселенную. Мэссинджер наблюдал, как она двигалась среди гостей на своем апрельском собрании в опере, с любовью, которая казалась обновленной. Освеженной. И как вечный незнакомец с такого рода социальной близостью.
  "Евгений Онегин"с русским сопрано под управлением более знаменитого мужа сопрано не смог поднять ему настроение. Только молчаливые взгляды Маргарет, полные одобрения и удовлетворения, на протяжении всего вечера в их ложе заглушали назойливую самокритику. И все же теперь, после виски и хорошего бургундского, почти ничего не съев, он мог начать принимать сделанный выбор и жить с ним. Его приоритеты были подтверждены. Он слегка отрегулировал фокусирующее кольцо своей моральной и эмоциональной линзы, и изображение Маргарет в окуляре было четким. Он мог только надеяться, что ошибался, когда говорил, что отдаст ее Каслфорду.
  Он стоял у окна, и аромат роз был отчетливее, чем сигарный и сигаретный дым. Два или три человека уже тепло поговорили с ним о директорстве; другой пробормотал о предстоящем королевском назначении и о своей готовности служить; еще один обмолвился перспективой прибыльного назначения в Кванго. Все это безмерно радовало Маргарет; все это взывало к какому-то скрытому инстинкту в нем самом, побуждавшему усилить его англицизацию — стать теперь, когда он больше не был уважаемым университетским преподавателем, а всего лишь почетным профессором Королевского колледжа в Лондоне, полезным, даже влиятельным членом закрытого сообщества, в котором он вращался. Он чувствовал необходимость укрепить свои корни в Англии, придать себе более подходящий вес в качестве мужа Маргарет. Теперь это начинало происходить. Теперь все было возможно. Будь он моложе и гражданином Великобритании, он, возможно, искал бы и нашел безопасное место в парламенте. За ним ухаживали. Все знали, и все были им довольны. Он горько улыбнулся в свой бокал.
  От запаха роз на мгновение стало тошнотворно, а в комнате стало слишком жарко. Затем рядом с ним встал сэр Уильям Гест, старший тайный советник, бывший глава дипломатической службы, а в настоящее время координатор по вопросам безопасности и разведки в аппарате Кабинета министров и председатель Объединенного комитета по разведке. В уголках его рта виднелись пятнышки икры, пока кончик розового языка не убрал их. Мозель бледно светился в его высоком бокале. Он с явным удовлетворением смотрел на Мэссинджера. Конечно, из всех людей сэр Уильям должен был знать, что он снялся с конкурса — отказался от Обри. Взгляд сэра Уильяма переместился на Маргарет, которая помахала ему и Мэссинджеру поверх голов. Маргарет машет рукой своему крестному отцу и мужу.
  - Ты благословен, мой мальчик, - пробормотал сэр Уильям.
  - Я это знаю.
  — За ваше постоянное ... за ваше непрерывное счастье. Сэр Уильям поднял бокал и произнес тост. “Моя крестница так хорошо выглядит, так счастлива в эти дни”. Он вздохнул, как большая собака перед пылающим очагом.
  - Да, Уильям.
  “ Повезло мужчине — повезло, что он смог так много вытянуть из женщины. Сэр Уильям усмехнулся. Его челюсти двигались немного не в такт этому звуку. Затем он оценивающе посмотрел на Мэссинджера. “Не могу представить, как вы это сделали. Должно быть, это что-то такое, что есть у вас, американцев”. Он рассмеялся. Шум казался воинственным. “Большой позор, что дело ее отца вообще стало достоянием общественности”, - продолжил он. “Очень огорчает Маргарет”.
  - Я думаю, она справляется, - ответил Мэссинджер, изучая свой стакан.
  Естественно, как ее крестный отец, я беспокоюсь о ней. Ее отец был моим самым близким другом, и он был бы великим человеком. Будущий глава Дипломатической службы — он мог бы даже отстранить меня от работы! Он снова коротко рассмеялся. — Кровавый позор...
  - Если это правда.
  “ О, конечно, если это правда. Густые брови сэра Уильяма почти соприкоснулись над переносицей, когда он нахмурился, глядя на Мэссинджера. Выражение его лица было предупреждающим. “Даже если так, это очень огорчает. Что касается мысли, что один из наших людей... Все же, сейчас не тот случай. Оставим это на время, а?”
  -А Бэббингтон? - спросил я.
  Брови сэра Уильяма снова сошлись друг с другом. Его взгляд стал жестким, когда он слегка покачал головой. “ Оставим это. Это не в нашей власти, мм? Он наблюдал за Мэссинджером поверх своего бокала. Венецианский бокал в золотой оправе, немного цветастый, на его вкус. Очевидно, Каслфорд купил сервиз в Венеции перед войной. Их оставалось четверо. Сэр Уильям, похоже, выбрал это место намеренно, чтобы подкрепить свои аргументы и угрозы.
  В соседней комнате зазвучало пианино. Сопрано заиграло песню Шуберта, медленную, нежную и трогательную. “An der Mond”, песня Гете, обращенная к луне.
  “ Нам скоро обедать, ” объявил сэр Уильям. “ Моему банку требуются один или два новых директора — свежая кровь и все такое. Мне нужны люди, которым я могу доверять. Он улыбнулся и похлопал Мэссинджера по руке. Остатки алокс-Кортона в стакане Мэссинджера шевельнулись, но отказались отражаться на свету. “Ан дер Монд” продолжался. Возможно, кто-то из хора "Ковент-Гарден" поет? Тихий, приятный голос. Шум в зале постепенно стих, как будто каждый гость попал в тонкую сеть мелодии — или потому, что они хотели услышать перечень взяток сэра Уильяма.
  “И это Королевское поручение, - продолжил сэр Уильям, - как раз то, чем вы должны заниматься в данный момент”. Он осушил свой бокал и добавил: “Боюсь, Шуберта переоценивают. Слишком взбалмошный для меня. ” Воинственный смех удалился вместе с ним в переполненный зал.
  Мэссинджер допил вино и прислушался. Когда песня закончилась, зал зааплодировал, и раздались призывы исполнять другие — арии Моцарта, которые певцу было бы разумно не исполнять, снова Шуберта, Вольфа, викторианские баллады у камина. Мэссинджер протолкался сквозь гостей своей жены в поисках Алокс-Кортона. Молодой человек, нанятый на этот вечер Стивенсом, дворецким, снова наполнил его бокал. Он повернулся на звуки сопрано, которое теперь пело современную поп-песню “Такими, какими мы были”. Она более чем адекватно следила за парением и пикированием Стрейзанд.
  Резидент КГБ в советском посольстве стоял перед ним, улыбаясь и поднимая бокал с коньяком в знак приветствия.
  “Павел!” Мэссинджер воскликнул с удивлением, почти с удовольствием. Павел, якобы российский атташе по культуре, обычно был пьян на общественных мероприятиях и часто забавен. Мэссинджер обнаружил, что он привязан, даже связан, к музыкальному и культурному кругу Маргарет почти с того момента, как встретил ее. Казалось, все знали его истинное положение. Мэссинджер полагал, что Павел использовал вечеринки Маргарет не для сбора разведданных, а для отдыха, без сомнения, притворяясь перед своими хозяевами, что важные люди, люди с секретами и влиянием, часто посещали салон Маргарет.
  “ Пол, мой хороший друг! Хрипло воскликнул Павел. Было очевидно, что он снова пьян. Однако в выпивке он не был ни агрессивным, ни угрюмым. Только громче. Русский под тусовщиком.
  Девушка в соседней комнате ласкала прошлое и настоящее, не прикасаясь к ним.
  “ Тебе нравится, Павел? - Лукаво осведомился Мэссинджер, кивая на шарик с бренди.
  “ Конечно, конечно! Ваши вечеринки всегда великолепны — великолепны! Так хорошо для шпионажа! Он снова расхохотался.
  Его английский был хорошим, космополитичным и уверенным, как и его стройная фигура и дорогая одежда. Он был вежливым, забавным, страстным. Его внешность была обманчива, и Мэссинджер заподозрил амбициозного партийного функционера под шелковой рубашкой и кожей. Павел выпил еще коньяка, затем передал свой бокал молодому человеку. Его щедро наполнили. Снова аплодисменты, и сразу же другая песня Шуберта, исполненная преувеличенной романтической тоски.
  У меня это есть, сказал себе Мэссинджер. Я достиг того, к чему стремится эта песня. Ощущение было согревающим, как напиток. Павел молча еще раз поднял тост за Мэссинджера, затем демонстративно понюхал коньяк и вздохнул от удовольствия. "И я не смею рисковать потерять его", - добавил Мэссинджер про себя.
  “ Вам понравилась опера? - спросил он.
  “Наслаждайся — что такое наслаждаться? Это — так бледно, так западно, друг мой. Я жил этим, жил этим!”
  - Рад за тебя.
  “И эта песня похожа на оперу, мм? Такая нереальная. Романтическая мечта”. Мэссинджер забыл, что Павел говорил по-немецки, а также по-французски и по-английски. “Оперы власти интересуют меня больше. Мне нравится Вагнер. Хотя я надеюсь, что вы не донесете на меня Центральному комитету за мои пронацистские настроения!” Он расхохотался, создавая небольшие водовороты разговоров, когда гости отвлеклись от пения в соседней комнате.
  “ Власть — да, ” пробормотал Мэссинджер. Затем он увидел в дверях Маргарет, отделившуюся от компании, собравшейся вокруг пианино. Ее палец сделал круговое движение в воздухе, и он кивнул, улыбаясь. Он пренебрегал своими обязанностями хозяина. Эскорт, подумал он, возможно, было бы более точным описанием. Тем не менее —
  “И отстраняется от власти”, - добавил Павел, когда Мэссинджер уже собирался извиниться. - Как у твоего бедного друга Обри.
  Он наблюдал за глазами Павла. Слегка остекленевшие, расширенные зрачки. Его подтянутая фигура шаталась, начиная раскачиваться под действием алкоголя.
  -Да.
  “Слезы, пустые слезы”, - процитировал Павел.
  “ Вполне. У Мэссинджера похолодела спина, разум стал таким же ледяным, как подвески люстры над ними. “Может быть, нам следует пролить слезы, даже по врагу?”
  Павел покачал головой и развел руками. Коньяк пролился ему на запястье, запачкав манжету белой шелковой рубашки. Его лицо покраснело. Затем он рассмеялся.
  “ Ни одной, ” сказал он яростно. “ Ни одной для него. Эти люди здесь не плачут. Почему я должен— почему мы должны? Он снова рассмеялся. - Они бросили его, не так ли?
  “ Боюсь, что так оно и есть, Павел. Затем Мэссинджер быстро и беспечно добавил: “Но вы должны оплакивать его как одного из своих — не так ли?”
  Мэссинджер почувствовал этот момент так же ясно, как и озадаченный, слегка расфокусированный взгляд, которым Павел смотрел на него. “В конце концов, он один из ваших, не так ли?” быстро спросил он.
  Глаза Павла прояснились, превратившись в черные точки, похожие на угольные крошки. Затем он снова рассмеялся с неподдельным весельем.
  “ Откуда мне знать? Я шпион? - взревел он, насмехаясь над вопросом.” Разве я член Политбюро, чтобы знать ответ? Кроме того, если бы я это отрицал, поверили бы вы слову российского дипломата? Я был бы вынужден отрицать это, если бы он был агентом КГБ! Он раскатисто рассмеялся. Мэссинджеру стало жарко, и он был разочарован. Он оглядел комнату, словно боялся, что Маргарет может наблюдать и подслушивать.
  Павел глотнул еще коньяку, затем сказал с искренней, веселой уверенностью: “Знаете, я все слышал об аресте”, - сказал он. “От моего — коллеги в Вене. Мой коллега там рассказывает очень забавную историю — довольно анекдотическую ”. Черты его лица заострились вокруг блестящих глаз. Мэссинджер почувствовал, что триумф исходит от него, как запах. Его рука обвела комнату бокалом. Мэссинджер напрягся в ожидании откровения. Павел был на грани неосторожности, уже уверенный в судьбе Обри. “Обри собрали, как хороший урожай”, - сказал он. “Мой коллега видел его лицо в момент ареста. Совершенно, совершенно удручен! Должно быть, бедняжке Обри было ужасно неловко, ” ядовито добавил он.
  “Да”, - сказал Мэссинджер после долгого молчания. Зачем я это делаю? спросил он себя. Я тоже бросил его.
  Пол снова поднял свой бокал и пробормотал что-то неразборчивое. "Он все знает об этом", - процитировал про себя Мэссинджер. "Он знает". Его...венский резидент был там...? Если венский резидент наблюдал за происходящим, то ожидался... И если он был там, почему не было предпринято никаких попыток спасти Обри, их агента? Голова Мэссинджера закружилась, как будто он был пьян. Осознание подействовало на него, как наркотик, временно рассеяв сгущающийся туман. Они наблюдали за выполнением своего плана!
  Обри был невиновен, его подставили!
  Он поднял свой бокал и оставил Павла, который, казалось, был доволен собственной неосмотрительностью, невозмутимым. Его безразличие должно было проистекать из полной уверенности. И это было так, как будто ему нужно было рассказать, похвастаться этим человеку, который был другом Обри ...И, как должен знать Павел, бросил его вместе со всеми остальными. Мэссинджер почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
  Если бы только я мог заставить его заговорить, заставить рассказать, подумал Мэссинджер. Если бы только я мог — он знает, что все это подделка, что это подстава — он знает, что происходит.... Венский резидент видел все это.
  Он понял, что покинул вечеринку с бокалом в руке и прошел через гардеробную в их спальню. Он изучил свой бокал, свое отражение в зеркалах туалетного столика и свои бурлящие мысли и решил, что не станет немедленно возвращаться в гостиную. Он вздохнул и посмотрел на часы. Мазохистский порыв побудил его включить портативный телевизор на столике напротив кровати. Он сел, услышав шуршание шелка под ягодицами. Мягкий свет играл на серебряных щетках, хрустальных подносах для украшений, светлых портьерах, глубоком ковре. На экране расцвела программа вечерних новостей.
  Он не мог поверить в то, что увидел. Обри перед клеткой с обезьянами. Рядом с ним стоял высокий, грузный мужчина. Лето, голубое небо. Скрытая камера на расстоянии.
  ... фильм, проданный французской радиовещательной службе RTF, на котором якобы показаны глава британской разведки и его советский куратор во время одной из их встреч. Французская телевизионная служба отказалась назвать поставщика фильма....” Мэссинджер был ошеломлен. Он увидел в зеркале свое непроницаемое лицо и открытый рот. Невыразительные черты лица идиота.
  ... Министерство иностранных дел сегодня вечером отказалось комментировать достоверность фильма. Мы не смогли подтвердить личности этих двух мужчин....”
  Это был Обри. Тело, голова, телосложение, профиль, анфас - Обри. А другой, без сомнения, был Капустин...Тирдроп собственной персоной. Он быстро подошел к телевизору и выключил его, почти вывернув рычаги управления. Перед его глазами всплыло довольное, уверенное лицо Павла, затем оно растаяло и вновь сформировалось в черты сэра Уильяма, затем Бэббингтона, а затем и остальных, за которыми последовало сморщенное, побежденное старое лицо Обри. Наконец, профессиональная маска водителя синей Cortina.
  Теперь он у них в руках. Обри. Кассета, фильм, публичное разоблачение, суд по телевидению и в газетах. Они уничтожили его. Гнев поднялся в Массинджере волной тошноты.
  Он прошел в гардеробную, заваленную пальто, зонтиками, дождевиками, мехами и накидками. Теперь, когда он знал, он должен был что-то предпринять. Он должен был что—то сделать, чтобы успокоить свою совесть - убедиться, что Хайд связался с Обри, пришел, рассказал свою историю .... Боже Милостивый, Хайд, должно быть, все видел!
  Во-первых, Шелли — эти файлы для Обри. Это тоже он мог устроить... Ничего больше, но эти вещи он должен сделать!
  Он быстро снял телефонную трубку и набрал номер Питера Шелли. Звонки повторялись снова и снова. Мэссинджер вспотел от нетерпения, с виноватым видом. Лицо сэра Уильяма снова возникло перед его глазами, но затем он увидел Маргарет — многократный образ ее лица в тот день, перед тем как она оставила его и Бэббингтона наедине, и ее лицо в тот вечер, сияющее.
  Его затошнило от предательства.
  “Давай, давай!” - подгонял он, словно боясь, что новая и неожиданная решимость покинет его, ускользнет по телефонной линии. - Пойдем. - Его голова продолжала поворачиваться к двери.
  Почему, почему? спросил он себя. Почему я звоню —
  “Да?” Ответил Шелли. Его голос звучал еще хуже от выпитого.
  “ Вы видели программу последних новостей? - Спросил Мэссинджер.
  “Да”. Голос Шелли был молодым и горьким, почти угрюмым. “Чего ты хочешь?”
  Мэссинджер знал, что балансирует над пропастью. Все, что у него было, — это гнев, вызванный каким-то поддельным фильмом и самодовольными, оскорбительными, намеренными неосторожными действиями сотрудника КГБ, а также угрозами и взятками. Они, казалось, не оправдывали это — это обязательство. Его стыд возродился, но даже когда он набирал номер Шелли, подкуп и любовь снова появились, чтобы сдержать его. По крайней мере, у него хватило решимости довести дело до конца. Он мог бы уйти, или если бы все это было сделано — он бы ушел ради своего брака, их будущего...
  Его звонок прошел.
  - Я хочу получить это досье завтра.
  “Почему ты так внезапно изменил свое мнение?” Надменно спросила Шелли.
  “ Неважно. Завтра, в одиннадцать. Встретимся снаружи — возле Имперского военного музея, хорошо?
  — Я... мне нужно будет получить папку обратно к часу.
  “ Обязательно. Просто будь там, Питер. Это очень важно.
  - Ты что-нибудь слышал о Хайде?
  “Нет—ты?”
  “Нет”.
  “ Я снова поговорю с этой женщиной завтра. А теперь спокойной ночи.
  Дверь открылась, когда он положил трубку. Его рука отдернулась от нее, как от электрического тока. Он автоматически поправил галстук перед зеркалом, прежде чем повернуться. Маргарет стояла рядом с Павлом.
  “ Павел хотел пожелать спокойной ночи, ” объявила она. Шум вечеринки доносился через открытую дверь позади них. Ее рука лежала на руке русского, как прикосновение товарища по заговору. И все же именно он был настоящим заговорщиком, настоящим предателем.
  - Спокойной ночи, Павел.
  — Спокойной ночи, мой друг, спокойной ночи и спасибо тебе.
  Павел отвернулся, когда он приблизился, готовый к тому, что его сопроводят к двери. Затем Мэссинджер спросил, прежде чем успел взвесить или вспомнить слова: “Ни одной слезинки, Павел?”
  Плечи резидента КГБ напряглись. Затем он повернул к нему вежливое и улыбающееся лицо.
  “Возможно, только один”, - сказал он. В его глазах мелькнуло веселье. Затем он рассмеялся. “Нет, мне действительно пора”. Он протянул руку. “ Береги себя, друг мой. Предупреждение было точным. “ Береги себя. Спокойной ночи, Маргарет.
  Его рукопожатие было крепким и горячим. Он чмокнул Маргарет в щеку и вышел. Мэссинджер закрыл за собой дверь. Шум вечеринки усилился. В голове у него начало стучать. Импульсивно он обнял Маргарет и притянул к себе, крепко прижимая к себе.
  В конце концов, она мягко отстранилась, улыбаясь.
  “Возвращаюсь к тебе на вечеринку”, - с юмором проинструктировала она. “Ты становишься слишком потакающим своим желаниям”.
  Она взяла его за руку и повела обратно в гостиную.
  Боже, подумал он с горячностью молитвы, не дай мне причинить ей боль. Не дай мне потерять ее — не дай мне причинить ей боль или потерять ее....
  - Хайд? - спросил я.
  Это слово, казалось, повисло где-то в воздухе между Лондоном и Веной. Помехи и расстояние, казалось, подслушивали. Пол Мэссинджер склонился над телефонной трубкой в квартире женщины, словно желая скрыть свой голос и движения от посторонних ушей и глаз.
  Звонок от женщины, Роз, поступил, когда он брился. Телефон в раздевалке был ближайшим — получателем сообщений об изменах. Он неловко поднял трубку влажной рукой, мундштук тут же побелел от пены для бритья. Он почувствовал, словно страх пробежал по позвоночнику, присутствие все еще спящей Маргарет в спальне. Звонок ее не разбудил.
  Женщина убедила Хайда поговорить с Мэссинджером, когда он сможет прийти ...? Тен...? Хайд казался нервным, на взводе, хотел срочно с ним поговорить .... Он проглотил все предательства, все страхи и согласился приехать в Эрлс-Корт до десяти.
  Он не видел никакой голубой Кортины; он не видел никакого другого хвоста. Они приняли его капитуляцию; они не догадывались о возобновлении восстания. Предательство...
  Помимо этого телефонного звонка, Питера Шелли и стенограмму дела Teardrop ждали впереди, словно засада ярким холодным утром.
  Затем раздался звонок. Розенкранц ответила, кивнула и протянула ему трубку. Он воспринял это как зараженную вещь или мину-ловушку. На другом конце провода Хайд ждал, словно злая судьба. Он был уверен в этом — уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Затем он ринулся в бой.
  - Хайд? - повторил он.
  “ Мэссинджер? Этот телефон прослушивается?
  Непроизвольно он поднял глаза на Рос и повторил вопрос Хайда. Рос стояла, как страж, возле дивана, скрестив руки на груди. Она пожала плечами, а потом сказала:
  “ Я всего лишь его домовладелица. Он это знает, и они тоже.
  Мэссинджер кивнул.
  — Мы так не думаем - мы почти уверены.
  “Кто это "мы”?" Хайд спросил обеспокоенно, затем добавил: “О, Рос. Хорошо. Я слышал о вас, Мэссинджер. Давным-давно вы работали в ЦРУ, но с тех пор отошли от дел. Чем вы занимаетесь?”
  Мэссинджер понял, что Хайд отражает его собственные эмоции. Он тоже ожидал разоблачения, поимки, возможно, чего похуже. Почему? Почему Хайд так явно опасался за свою жизнь?
  “ Я пытаюсь помочь Обри. Почему ты боишься за свою жизнь, Хайд? Кто пытается тебя убить?
  Большая пухлая рука Роз прикрыла ей рот, слишком поздно, чтобы сдержать вырвавшийся у нее вздох. Ее тело, казалось, задрожало под кафтаном от внезапного озноба.
  “Вы не знаете, не так ли?” Ответил Хайд. Мэссинджер почувствовал, что тот принял решение.
  -Нет, не знаю.
  -Как поживает старик? - спросил я.
  “Обри? Напуган — я думаю, надежда на исходе”, - ответил он с расстановкой.
  - Разве не все мы такие, дружище?
  “Хайд— почему ты не можешь войти? Это вопрос косности, не так ли?”
  Хайд на мгновение замолчал. Утренний бледный солнечный свет пролился на темно-зеленый ковер в гостиной Роз. Он коснулся спины спящего черепахового кота. Мэссинджер сразу почувствовал, что женщина принесла кошку Хайда к себе в квартиру для безопасности — из того, что она не смогла бы объяснить. Затем Хайд выпалил:
  “Я убегаю с нашей стороны — комично, не правда ли?”
  - Что вы имеете в виду?
  Я имею в виду — сговор между КГБ и SIS. Послушайте, Мэссинджер, я ничем не хуже дэдла, - голос Хайда дрогнул на этом слове, как лодка о скалу. Мэссинджер почувствовал крайнюю усталость австралийца, его столкновение с тупиком надежды и воли. Он был на пределе.
  “Я вас не понимаю....”
  “ Ты что, ни хрена не понимаешь? - Заорал Хайд. Его голос, казалось, приблизился, наполнил комнату запахом его страха и отчаяния, которое, должно быть, было написано на его лице. “Что, черт возьми, так сложно понять? Венский вокзал пытался покончить со мной — покончить, то есть прикончить, сбить с ног, убить...!” Мэссинджер услышал, как Хайд сглотнул пересохшим горлом, затем: “Я пытался войти .... Я знал, что старику нужна помощь .... Я позвонил в участок, предъявил соответствующие документы ...” Теперь Хайд никак не мог остановиться. Он потерял контроль над ситуацией и над самим собой, теперь, когда забрезжила слабая возможность побега; по международным телефонным линиям зашептали о помощи. “Через десять минут прибыли сотрудники КГБ, и они были заряжены для "медведя". Они хотели моей смерти — должно быть, хотели, чтобы я молчал о том, что Капустин наблюдал за арестом...”
  Какой-то инстинкт драматурга подсказал Хайду, что на данный момент он выложил достаточное количество своего таинственного товара, и он оставил фразу незаконченной. Мэссинджер слышал его хриплое дыхание на другом конце провода.
  Сговор…Капустин... Венский вокзал... Сговор...
  “ Я— я не могу в это поверить, Хайд.... ему удалось вымолвить.
  — Капустин остался наблюдать за всей этой чертовщиной - должно быть, он все подстроил, ради всего Святого!“
  Голова Мэссинджера пошла кругом от полученной информации и ее последствий. Обрывки впечатлений кружились, как листья на опасной поверхности водоворота, глубокого колодца. Он видел стенки колодца так, словно они окружали его со всех сторон, запирая в ситуации, созданной этим телефонным звонком. Он намеревался принять меры, а затем просто уйти. Теперь, когда он услышал, что хотел сказать Хайд, и знал, что за Хайдом ведется охота и он близок к тому, чтобы быть пойманным, но он не мог, Маргарет отступила. В данный момент он не мог присоединиться к ней в ее безопасном месте. Он не мог покинуть эту квартиру, покинуть Эрлс-Корт и просто продолжать жить своей жизнью.
  Ответы. У него должны были быть ответы. Он нуждался в правде так же сильно, как и Обри. Он мог бы, да, он мог бы сделать это тайно; Маргарет не обязательно знать. Если бы он действовал быстро, он все еще мог бы доставить Хайда к Обри.
  “Ты должен...обязан...”
  “ Что? Остаться в живых? Я хочу! Как ты можешь помочь мне осуществить мои амбиции?
  “ Ваши документы? Одна из пухлых, украшенных кольцами рук Роз была прижата к груди. Казалось, она протягивает их Мэссинджеру. Кот пошевелился, затем снова заснул, напряжения в комнате было недостаточно, чтобы потревожить его.
  “Этот город под замком — они мне понадобятся, если я хочу выбраться. Позволь мне поговорить об этом с Розенкранцем — куда их отправить.
  Сговор—Капустин—Венский вокзал—КГБ—SIS—сговор.
  “ Я— принесу их тебе. Мне нужно поговорить с вами, - внезапно предложил Мэссинджер, удивляя свой рациональный, сознательный мозг, нервируя его объективное ”я".
  “ Ты придешь?.. Хайд почувствовал подозрение и облегчение.
  “ Я приду. Я приведу их. Нам нужно поговорить.
  -Когда? -спросиля.
  — Завтра, через два дня...мне придется быть...осторожным.
  “Они вышли на тебя!” Обвинил Хайд.
  “Нет. Меня предупредили, что Обри не имеет к тебе никакого отношения. Между нами нет никакой связи”. Он очень живо представил себе синюю "Кортину", припаркованную на Филбич-Гарденс. “Я— дай мне немного времени, чтобы замести следы. Мне все равно нужно поговорить с Шелли...
  “Нет!”
  “Все в порядке. Я не буду упоминать тебя. Это по поводу Обри— рамки....”
  — Как они это сделали -кто это сделал?
  “ КГБ— Я больше ничего не знаю. У Шелли есть...кое—какая информация для меня.
  “ Я тоже. Будь осторожен, ради меня. Я сказал ”сговор", и я это имел в виду. Хайд кое-что припомнил для себя. Пациент, которому пустили кровь, ослабленный, но с более ясной головой. В результате его вспышки гнева был вскрыт фурункул, давление ослабло. Возможно, теперь он продержится столько, сколько потребуется Мэссинджеру, чтобы связаться с ним в Вене. “Будь осторожен. Кто-то хочет моей смерти, а Обри вывести из игры. Это может быть кто угодно. Это тот, кто может отдавать приказы о прекращении деятельности, касающиеся его собственных людей, и ожидать, что им будут подчиняться, и тот, кто установил двусторонний доступ между SIS и КГБ в Вене. Ты понимаешь?
  “ Я понимаю последствия, ” пробормотал Мэссинджер. Голубая Кортина, подставленный Обри, голубая Кортина, сговор...Это слово причинило ему боль, как удар. В левом виске у него началась сильная головная боль. Он потер его. - Я понимаю, - повторил он.
  “Ты - моя единственная надежда”, - категорично сказал Хайд.
  “ Я знаю. Дай мне немного времени. Позвони своей квартирной хозяйке завтра, в это же время.... Он вопросительно посмотрел на нее. Розенкранц кивнула. “В то же время”, - повторил он. “У нее будет для тебя информация. Постарайся до тех пор держаться подальше от неприятностей”.
  “ Поверь в это, приятель. ” Хайд сделал паузу. Связь снова казалась далекой, нереальной, напряженной. “Хорошо, ” сказал он наконец, “ я буду доверять тебе. Все всегда говорили, что ты слишком мил для нашей работы, но ты приятель Обри. Хорошо, я доверяю тебе.”Затем он уродливо, испуганно захихикал. “В конце концов, я могу убить тебя, когда ты доберешься сюда, не так ли?”
  — Можешь, если я не тот, кто тебе нужен или чего ты ожидаешь.
  В этот момент связь прервалась. Телефон замурлыкал. Хайд исчез, почти так же верно, как если бы звонка никогда не было; так же верно, как если бы его забрали.
  Он осторожно положил трубку. Розенкранц пристально посмотрела на него.
  “ Я постараюсь, постараюсь изо всех сил, — сказал он успокаивающе. “ Пока что ты ничего не знаешь. Ты ничего не слышала о Хайде и не ожидаешь услышать. Как его домовладелица, ты достаточно зла, чтобы сдать его квартиру кому-то другому. Понимаешь?”
  Медленно, неуверенно Розенкранц кивнула.
  -Хорошо.
  “ Хорошо. А теперь мне пора. ” Он взглянул на часы. Без десяти двадцать. Ему нужно поторопиться, чтобы встретиться с Шелли. Холодный бледный солнечный свет падал на ковер, холодил кошачью шерсть. Мэссинджер вздрогнул, как от предзнаменования.
  “ Что вы собираетесь делать? - Спросил Мэссинджер.
  “ Спрячь машину и будь начеку. Дыхание Питера Шелли клубилось вокруг него, как серые сигналы бедствия.
  - Ты говоришь, что потерял хвост?
  “Я потерял одну машину, спрятавшись во дворе торговца углем”, - ответил Шелли без всякого веселья. “Но я заметил только одну машину. Я не Хайд — не оперативник. Я не настолько доверяю своему суждению. И тебе не следует.
  “ Очень хорошо. Чтобы сделать фотокопию этого— ” Он указал на желтый конверт, плотно набитый бумагой, который дал ему молодой человек. “...Мне понадобится по меньшей мере полчаса”.
  Шелли лихорадочным движением взглянул на часы, теребя манжету своего темного пальто. Когда он снова поднял глаза, его лицо показалось Массинджеру еще более бледным и осунувшимся, чем раньше.
  “Я должен вернуть это досье в Сенчури-хаус к часу дня”, - взмолился он. “Встреча состоится сразу после обеда — копии будут собраны....”
  “Очень хорошо— я потороплюсь”, - натянуто ответил Мэссинджер, открыл дверцу машины и так быстро, как только мог, выбрался с ковшеобразного сиденья. Он захлопнул дверцу "БМВ", даже не оглянувшись на Шелли.
  Шелли смотрела, как он поднимается по ступенькам к портику Имперского военного музея, огромный купол которого угрожал опрокинуться и раздавить его в это серое, затянутое низкими облаками утро. Его слегка прихрамывающая фигура казалась карликовой рядом с двумя пятнадцатидюймовыми корабельными орудиями перед портиком. Бедлам, подумала Шелли. Когда-то в этом здании располагалась Вифлеемская королевская больница для душевнобольных. Это показалось ему подходящим местом встречи после того, как он пересек реку и проехал мимо потемневших от непогоды бетонных зданий на Южном берегу только для того, чтобы увидеть в зеркале заднего вида красный "Воксхолл". Прошло много времени, прежде чем он встряхнул хвостом. Это был Бедлам. В этой безумной, опасной ситуации он добровольно согласился на собственное заключение.
  Мэссинджер вошел в двери музея в поисках ксерокса в справочной библиотеке. Он соответствовал этому месту, был анонимным и никем не замеченным за его дверями. Он был стар, он хромал…он не был агентом, профессионалом.
  Рассерженный Шелли завел двигатель машины. Он остановился на несколько мгновений, сильно опустив ногу, как будто впитывая решимость двигателя в свое тело. Он сознательно включил передачу, заставил себя вернуться к воротам и Брук Драйв. Он должен был заставить себя выставить машину напоказ, оставить ее припаркованной на улице, чтобы его хвост мог снова поймать ее. Он должен был заставить себя захотеть увидеть свой хвост.
  Он припарковал машину и, выйдя из нее, направился через парк Джеральдин Мэри Хармсворт к музею. Он развернул свой номер "Таймс" на холодной, сырой скамейке и сел на газету. Холод пробирался сквозь его пальто и брюки от серого костюма. Он устроился поудобнее, так, чтобы его BMW был виден сквозь ограду парка, и задумчиво посмотрел на Пола Мэссинджера.
  Был ли он напуган, как и он сам? Напуган, стар и слаб, как Обри? Огромный вес класса, социального контекста, его брака и дружбы. Мэссинджер мог потерять покровительство, дружбу могущественного, выгодного рода - даже свою личность. Он мог потерять свою жену, потому что предполагалось, что Обри предала своего отца. Шелли тоже мог потерять все, понести те же потери — развалить свой собственный брак, — если бы продолжал вкладывать деньги в дело Обри.
  Ему хотелось уйти от этого. Он почти сразу увидел красный "Воксхолл", значит, на самом деле не потерял их из виду. Он боялся, что решимость Мэссинджера не продлится долго и он останется с гранатой в руках. Мэссинджер колебался, смотрел вокруг, вглубь и сквозь них. Красный "Воксхолл" миновал ворота, значит, не та машина,. Его дыхание дымилось в холодном воздухе. Вполне возможно, что Мэссинджер делал вид, что пытается просто загладить вину и ради дружбы. Просто немного поработал, хорошо выглядел, а потом бросил Обри, как тлеющий уголь, когда дела пошли плохо.
  Он с отвращением пнул ногой камень. Он едва не задел голубя, который пролетел несколько футов, а затем сел, чтобы еще раз осмотреть гравий.
  Красный "Воксхолл" медленно возвращался. Он остановился у ворот. Шелли вытянул свои длинные ноги, сгорбившись под прикрытием куста, растущего рядом со скамейкой. Впервые он заметил красную машину, когда пересекал мост Ватерлоо, и Вивальди на кассете внезапно стал более холодным. Он пытался проехать на "Воксхолле" по узким, террасированным, уродливым улицам Ламбета и Саутуорка, а потом подумал, что потерял управление, когда свернул на угольный склад среди почерневших грузовиков. Теперь он подозревал, что там были две машины и радиосвязь.
  Он смотрел на красный "Воксхолл". Мужчина в пальто вышел и подошел осмотреть "БМВ". Почти сразу же он повернулся и кивнул своему водителю. Затем пассажир вернулся к "Воксхоллу", сел в него, и машина тронулась с места, оставив дым от выхлопных газов рассеиваться в холодном безветренном воздухе. Шелли прислушалась к удаляющемуся звуку двигателя, медленному, громкому, а затем остановившемуся. Припарковалась. Они будут ждать —кто будет ждать? Он вздрогнул.
  Ему нужно было вернуть дело в Сенчури Хаус — это было его самой неотложной задачей, — потому что заседание JIC под председательством сэра Уильяма, запланированное на завтра, перенесли на вторую половину дня.
  Кто был в красной машине? Кто...? МИ-5, SIS, КГБ...?
  Он не знал. Его тело под курткой и пальто ощущало лихорадочный жар. Когда он получит папку обратно и вернется в свой офис, на этом все и закончится, не так ли? Больше не нужно красных "воксхоллов", больше не нужно...
  Его нос был бы чистым. Очень чистым. Двенадцать двадцать. Давай, Мэссинджер, давай....
  В Мэссинджере была слабость, да и в нем самом, если уж на то пошло, тоже. Слабости того же рода, вроде трещин, скрытых за толстыми обоями, трещин, которые доходили до фундамента и предвещали неприятности.
  Синяя Cortina—
  Голубая "Кортина" Мэссинджера, его хвост?
  Синяя "Кортина" остановилась напротив "БМВ", затем отъехала вперед. Шелли сильно задрожал и встал, потирая руки и тыльную сторону бедер. Он почти с тоской посмотрел на фасад Военного музея, на ступеньках никого не было. Он зашаркал по гравию, засунув руки в карманы. Теперь они его поймали. Возможно, они не знали, почему он встретился с Мэссинджером — возможно, они не следили за американцем .... Но он был под подозрением, под наблюдением. Дыхание окутывало его голову, как прозрачный капюшон. Он хрипло дышал, как будто испугался или выдохся. Он не узнал ни одного лица в двух машинах, что означало, что они, скорее всего, были из МИ-5, чем из войск КГБ-Бэббингтона. Значит, он был у них в руках.
  Мэссинджер появился из дверей, когда добрался до верха лестницы. Шелли обернулась и посмотрела через перила. Он мог различить красный "Воксхолл", но синей "Кортины" нигде не было видно.
  “ Закончили? - нетерпеливо спросил он.
  “Боже мой—да, я закончил”. Шелли схватила желтый конверт, в котором была стенограмма со слезами, страницы которого были защищены жестким пластиком. “Я была осторожна, Питер. Никто не поймет” что это скопировано. Он улыбнулся, но какие-то другие эмоции почти сразу же стерли это выражение с его губ. “Я— просто взгляды, вы знаете. Это невероятно. Даже разговор с Обри не подготовил меня к этому. Там задокументированы почти сорок лет предательства. Обри обращают в 1946 году, пробуждают от долгого сна два года назад, информация, которую он передал, его повышение, перспективы и планы — демонтаж SIS, превращение ее into...my Боже, это так—так убедительно”
  - Особенно последние два года.
  — Но Хайд был там - большую часть времени он был там.
  И Обри часто уходил один - без лога. Или у него не было подключения к звуку, или он не составлял полных отчетов о своих контактах. Кто мог бы достойно защитить его от этого?” На лице Шелли застыло каменное, безжизненное выражение. Мэссинджеру он показался молодым, испуганным, уязвимым.
  - Какие-нибудь действия? - спросил он, указывая перчатками, которые держал в руке, в сторону Брук Драйв.
  “Воксхолл снова со мной”, - пробормотал Шелли, затем у него вырвалось: “Господи, я чертовски боюсь иметь к этому какое-либо отношение!”
  - Что нам делать? - спросил я.
  “ Пешком. Я могу забрать машину позже. Ламбет - ближайшая станция метро в другом направлении. Хорошо?
  “ Хорошо. Кто они?
  — Я... не знаю.
  - Вы подозреваете?..
  “Люди Бэббингтона”.
  “Черт возьми, ты уверен, что они не из КГБ?”
  “Не уверен — они тоже не уверены. Поворачиваю к МИ-5. - Голос Шелли был почти неслышен из-за хруста их шагов по гравию.
  “ Я много думал об этом прошлой ночью, ” пробормотал Мэссинджер, когда они выезжали за ворота, направляясь к Кеннингтон-роуд. Мэссинджер вспомнил, как всю ночь рядом с ним тихо дышала Маргарет. Осознание этого было ярким, почти физическим ощущением прикосновения к его руке и боку. Это воспоминание причинило ему глубокую боль.
  Они еще долго разговаривали после того, как ушли гости. Сияние не покинуло ее, хотя глаза устали. Она извинилась за то, что попросила Бэббингтона поговорить с ним, и он, почти небрежно, простил ее. Затем она объяснила свое ощущение, что он предает ее, встав на сторону Обри. Он возразил на это. Даже сейчас он поморщился, вспомнив, как она обрадовалась их примирению, его очевидному согласию больше ничего не делать для виновного Обри. Чувство невиновности Обри не давало ему покоя тогда, и позже, когда они занимались любовью, и после, когда она мягко засыпала... Не давало покоя, не давало покоя, не давало покоя.
  В его голове проносились планы, решения, отчаянные средства. Удержать Маргарет и в то же время помочь Обри? !! только он не обманом заставил Павла отдать русскую игру! Знание давило на него, как ноша. Он не мог позволить Обри утонуть из-за отсутствия брошенного ему спасательного круга. Схемы, плохие идеи, отчаянные решения, безумные мысли мелькали в его бессонной голове всю ночь ....
  В ванной, бреясь, ему удалось предоставить Обри его судьбе, за исключением того, что он получит файлы от Шелли и договорится о том, чтобы Хайд и Обри вступили в контакт. Теперь он уже вызвался доставить фальшивые документы Хайда в Вену, и все безумные планы и решения вернулись, заполнив его голову соблазнительными обрывками Приятной музыки.
  И, конечно, был страх, который рос в его воображении всю бессонную ночь. Он вызвал интерес .... Павел вспомнил бы, что Мэссинджер выудил у него обманом, удивился бы, обдумал, наблюдал, возможно, действовал ... испугался.
  Придется рискнуть гневом, холодностью, неприязнью Маргарет. Если он сможет доказать, что Обри невиновен, а он сам был прав, она, конечно, поймет, что он действовал должным образом? Он должен был в это поверить.
  Он признал, что был тонко и неумолимо втянут в дилемму Обри. Один нетяжелый шаг за другим, выбирая положение ног при слабом свете факела, который не позволял разглядеть, что лежит впереди. Создавалось впечатление, что он тоже попал в ловушку, как и его старый друг. Он ни в коем случае не собирался превышать возложенную на него простую задачу — помочь Обри установить контакт с Шелли и Хайдом. Но все изменилось. Он должен был идти дальше. Теперь он был внутри ситуации.
  И еще там было тщеславие — простое эго. Он знал, что это действует на него как наркотик .... Он мог справиться с этим, он мог…он должен был. Павел знал, что он знает. За ним будут наблюдать — наблюдали ли?
  Он повернул голову, но красная машина, казалось, не двигалась.
  “И? О чем ты думал?” Шелли неохотно ответила, прислушиваясь к тяжелому дыханию пожилого человека и постукиванию его трости по тротуару. Оба звука были удручающими.
  - Вчера вечером я разговаривал с Павлом Козловым, резидентом КГБ.
  -Где? -спросиля.
  “ Он был в квартире. Светский прием.
  -Ичто?
  Они миновали дом восемнадцатого века с парадной дверью и железным балконом, ведущим на второй и третий этажи. Казалось, он совершенно не знает о соседней прачечной и индийском ресторане. Шелли, казалось, отвлекли запахи готовящегося в тандури блюда.
  Он кое—что проговорился - конечно, по пьяни. Он точно знал, что происходит. Что это была подстава. Он даже знал, что произошло в Вене. Это позабавило его. Его коллега рассказал ему всю историю ареста Обри”.
  “Что мы можем с этим поделать?” Вопрос удивил самого Шелли.
  Мэссинджер остановился, и двое мужчин посмотрели друг на друга.
  Шелли знал, что его взвешивают, и его тошнило от неопределенности. Зачем он это сказал? Он должен был вернуть файл, это было тем, что действительно имело значение.
  “Вы это серьезно?” Наконец спросил Мэссинджер. Сикх в тюрбане слегка и извиняющимся тоном задел их. Тележка с покупками, которую тащила крупная женщина, больно ударила Шелли по лодыжке.
  “Да”, - неохотно ответил Шелли, не в силах удержаться от ответа, который он дал, и уклоняясь от него, даже когда он это сделал.
  “Хороший человек”.
  - Но что мы можем сделать? - Запротестовала Шелли, когда они пошли дальше.
  Мэссинджер поскользнулся на обледенелом участке, и Шелли поддержал его.
  “ Вы понимаете, что у нас не осталось времени? - Спросил Мэссинджер. “Мы уже оба находимся под наблюдением — если это МИ-5, то у нас совсем нет времени, а если это Павел натравил на нас собак, то у нас может быть еще меньше времени. Павел бы не колебался...”
  “Я знаю!” Шелли огрызнулась. “Нет необходимости нацарапывать сообщение на стене. Итак, на что еще можно надеяться?”
  Они дошли до входа на станцию метро. Мэссинджер остановился, глядя на Вестминстер-Бридж-роуд. На другой стороне улицы на стене рядом с плакатом, изображающим ковбоя, курящего сигареты своей любимой марки, пачка которых заслоняла величие Долины Монументов, были намалеваны расистские лозунги. Мэссинджер получил мимолетный образ Джона Уэйна, распростертого на крыше мчащегося дилижанса, в переполненном, шумном от детей кинотеатре. Его юность.
  “ Я понимаю, что Павел слишком хорошо защищен и настороже, ” пробормотал он. Шелли пришлось наклонить голову, чтобы отчетливо слышать. “ Если с ним что-нибудь случится, поднимется ужасная вонь. Но у нас нет времени! Нас трое, и один из нас в ловушке в Вене без надежды выбраться. Агент — наш полевой агент — не может прийти к нам. Я должна пойти к нему.
  - Что тогда? - спросил я.
  “Возможно, кто-то планирует остановить нас из-за того, что мы уже сделали. Если мы сможем сделать что—то быстро, что-то решающее, тогда, возможно, мы сможем победить. Медленно — значит, мы проигрываем - полностью”.
  “ Я понимаю это. Но что...?
  Потерпи меня, Питер. Нам нужен Хайд, а это значит, что мы идем к нему. Что означает Вена. Я хочу получить все, что есть в Реестре о резиденте КГБ в Вене — о резиденте и его старших сотрудниках”.
  -Почему? -спросиля.
  “ Ты достанешь это для меня? Глаза Мэссинджера заблестели скорее отвагой, чем разумом.
  “ Почему? - Повторила Шелли.
  — Если бы мы могли заставить его говорить, если бы у нас были доказательства!“
  “Резидент в Вене ... безумие”. Гнев Шелли подпитывался страхом. “Это абсолютное безумие!”
  “Это быстро. Скорость - наша единственная надежда”.
  “Это не надежда, это безумие”.
  “И совершенно неожиданное. Достань мне все о текущем резиденте. Должно же быть что-то, какое-то время, когда он будет практически один, без присмотра, потеряет бдительность ... Момент, когда мы сможем — поговорить с ним? ” Улыбка Мэссинджера соответствовала его глазам. Шелли дрогнула. Это было самое отчаянное, чудовищное безумие, решение проблемы в четыре утра. Оно должно было рассеяться при свете дня.
  - Ты не можешь! - почувствовал он себя обязанным сказать.
  - По крайней мере, мы можем попытаться, чувак!
  — А этот высокопоставленный сотрудник КГБ - он просто вежливо ответит на ваши вопросы?
  “ Нет. Вот почему нам понадобятся пентатол и человек с иглой.
  -что?
  “ Питер, ты руководишь отделом Восточной Европы. У тебя должен быть кто-то где-то в Европе, кому ты все еще можешь доверять, кто может вводить необходимые препараты? Должен же быть кто-то...?”
  Шелли почувствовал, что над ним смеются. Более того, он почувствовал, что находится в опасности. Мэссинджер был в процессе того, чтобы сбросить его с обрыва.
  “ Я— не могу сделать то, о чем ты просишь, ” пробормотал он. - Это слишком рискованно, течет, как решето...
  “Боже мой, чувак, неужели ты не понимаешь, что твоей драгоценной работы может не существовать, если это будет продолжаться и дальше!” Мэссинджер бушевал сквозь стиснутые зубы. Это был холодный гнев превосходства. “Существует сговор между элементами в вашей службе и КГБ. Все, что мы знаем, и все, что произошло с Хайдом, говорит нам об этом. Вы, должно быть, хотите знать, кто и почему — вы должны попытаться остановить это. Мы должны установить правду, Питер. Мы должны выяснить, что означает это ужасное сотрудничество, как далеко оно простирается — что и кто стоит за ним. Это твоя работа, ради бога!”
  Шелли полуобернулся, слабо хлопая руками по бокам. - Я не хочу этого осознавать, - пробормотал он.
  “ Но это необходимо, критически важно. Такова реальность нашего бизнеса.
  “ Я знаю. Это стоит рядом с тобой, как чертова тень. Долг. Бог, королева и Страна. Я знаю, что должен. Я знаю это. Губы Шелли скривились в усмешке.
  Мэссинджер посмотрел на часы. “ Питер, тебе лучше вернуть папку, ” мягко проинструктировал он. “А другой материал — ты можешь достать его для меня сегодня?”
  -Сегодня?
  Хайд в постоянной опасности. Ваши люди на вокзале в Вене бросили его на съедение волкам. Он бежит и боится. Возможно, у него в запасе еще меньше времени, чем у нас ”.
  Шелли кивнул в ответ на серьезные слова Мэссинджера. Затем он оторвал взгляд от тротуара и своих шаркающих ног и сказал: “Я попытаюсь. Я попытаюсь позвонить вам вечером? Он оставил утверждение в виде вопроса и изучал лицо Мэссинджера. Американец взглянул на желтый конверт под мышкой Шелли, затем кивнул.
  “Да. Сделай это. Я... мы должны продолжать в том же духе — что бы там ни было”.
  “ Да. А теперь мне нужно идти.
  Шелли резко отвернулась и вошла в метро, оставив Мэссинджера пялиться на рекламный щит с сигаретами на другой стороне улицы.
  “ Вы уверены, что это был Мэссинджер? “ Нет, сэр, не уверен. “ Но Шелли— да? “Да, сэр”.
  - И вы их потеряли?
  “ Они отделались от нас, сэр. Машиной не пользовались.
  - Где они сейчас? - спросил я.
  “ Мэссинджер дома. Шелли в Сенчури Хаус. Он там с начала второго.
  “Почему они встретились? Я не вижу значения Военного музея.
  — Извините, сэр, не могу вам сказать.
  - Почему они встретились? - спросил я.
  — Извините, сэр, я не совсем расслышал...
  “Это не имеет значения. Это не может составить ничего особенного. Старые преданные отправляются в однодневную поездку, цыплята копошатся в пыли. Мм. За Шелли нужно будет присматривать повнимательнее. Я уверен, что у Мэссинджера не хватит духу для этого — он довольно скоро выдохнется ”.
  - Понимаю, сэр.
  — Продолжайте наблюдение за ними обоими, пока мы не будем уверены, что они задумали - если вообще что-нибудь задумали.
  -Сэр.
  Хайд осознал, что прошел и через страх, и через гнетущее чувство изоляции. Они истощили себя, как слишком фамильярная похоть. В конце концов, у него не осталось ничего, кроме желания действовать. Это была его самая простая эмоция; всякий раз, сталкиваясь с ней, он чувствовал, что достиг цели или нового начала.
  Дождь хлестал косыми струями из-за порывов ветра на другой стороне улицы. Автомобильные фары отражались в лобовом стекле фургона "Фольксваген", а стоп-сигналы разбрызгивались по дороге, как рубиновая краска. Он взял напрокат фургон в маленьком гараже на задворках и позаимствовал грязный серый комбинезон, который теперь носил. Было почти шесть вечера. Он ждал, когда Уилкс покинет офис SIS на Операционринге. Фургон был припаркован под деревьями, рядом с трамвайными путями, в тридцати ярдах от двери офисного здания. Уилкс еще не уехал. Хайда охватило нетерпение, что само по себе было признаком целенаправленной деятельности. Его пальцы забарабанили по жирной поверхности руля.
  Уилкс скажет ему правду. Уилкс, человек, который послал КГБ за ним в кафе на соборной площади. Целеустремленные мужчины в тяжелых пальто. Уилкс—
  Уилкс отошел от двери, подняв воротник, оглядываясь по сторонам, пересекая тротуар к своей припаркованной машине. Хайд завел двигатель "Фольксвагена", чувствуя сильное стеснение в груди и горле. "Сейчас, сейчас начнется", - не мог не думать он.
  "Ауди" Уилкса влилась в транспортный поток, и Хайд втиснулся в очередь через три машины позади нее. Ехал ли он домой, в свою квартиру? Пойти выпить, встретиться с кем-нибудь? Для Хайда это не имело значения. В конце концов, Уилкс останется один, и тогда...
  Хайд подавил внезапно поднявшийся гнев. До того первого момента тайной слежки, когда он вырулил на проезжую часть позади ничего не подозревающего Уилкса, он не осознавал, как сильно ему хотелось причинить ему боль, покалечить его, заставить заговорить. Он был слишком изолирован, слишком подвергался опасности и слишком долго. Уилкс собирался отплатить ему за это испуганное, затравленное, потерянное время.
  Машина Уилкса свернула с Опернринга на Мариахильфер-штрассе, следуя за трамваем, который выбрасывал голубые искры из провода над собой. Справа от Хайда на мгновение показался дворец Хофбург, затем они миновали массивный и элегантный Историко-художественный музей. Ауди, Мерседес, маленький ситроен, затем Фольксваген. Хайд подумывал двинуться дальше, ожидая, что его поймает один из светофоров. Однако он решил этого не делать. Огней было достаточно, чтобы держать Уилкса в поле зрения, даже если он пропустит один из них. Он не хотел терять Уилкса. Он был там, за три машины от нас, за стеклоочистителями и косыми струями дождя.
  Центр Вены изменился, огни современных магазинов то затеняли, то отбрасывали тень на старые здания, первые этажи которых они узурпировали. Боковые улицы стали уже, светофоры - реже. Уилкс не делал попыток прибавить скорость или свернуть. Он все еще ничего не понимал.
  "Ситроен" свернул, и Хайд двинулся вперед. Затем "Мерседес" исчез, и он снова отступил. "Рено" обогнал его и заполнил промежуток между фургоном и "Ауди". Черная блестящая крыша Вест-Банхоф виднелась за грязным, в разводах окном "Фольксвагена", затем Хайд свернул на широкую мощеную улицу позади "Ауди".
  "Ауди" замедлила ход, застав его врасплох. Он проехал мимо, сознательно остановив ногу, которая уже собиралась переключиться с акселератора на тормоз. Он не взглянул в сторону машины Уилкса, но увидел, как она остановилась, отразившись в зеркале заднего вида. Фары машины потускнели, и затем она превратилась в не более чем темный силуэт на тротуаре. Хайд затормозил ярдах в шестидесяти-семидесяти дальше по улице, напротив киоска с газетами и табаком, расположенного в невыразительной стене первого этажа жилого дома. Его взгляд вернулся к зеркалу. В момент тишины между проезжающими машинами он услышал, как Уилкс хлопнул дверцей машины. Хайд опустил стекло со стороны пассажира и, вытянув шею, увидел, как Уилкс переходит улицу по направлению к высоким железным воротам. Одни из ворот открылись, и Уилкс исчез.
  Хайд выбрался из "Фольксвагена" и поспешил сквозь встречный поток машин через улицу. Детское и неуместное чувство того, что его обманули, наполнило его воображение. Каким-то образом правила изменились; Уилкс погрузился в собственную тайну, отказавшись от роли загнанной жертвы. Дождь, налетевший с порывом ветра, хлестал Хайда по лицу. Его рука на мгновение успокоилась на рукоятке "Хеклер энд Кох" под мышкой.
  Кованая железная вывеска, вделанная в высокие ворота, возвещала Altes Fleischmarkt. За воротами, уходящими в неосвещенную темноту, Хайд увидел большое мощеное пространство, окруженное ветхими, безжизненными сараями и складами.
  Одной рукой он вцепился в холодное, мокрое железо ворот, другой сунул пистолет в карман комбинезона. Он прислушался. Не было слышно ни звука шагов. Ворота были не заперты. Одна из них со стоном отворилась, когда он толкнул ее. Он оставил ее открытой.
  Мясной рынок. Старый мясной рынок. Почему?
  Булыжники мостовой были покрыты лужами, колеями и предательски подкашивались под ногами. Он встал, высматривая свет, движение.
  Ничего.
  Его левая рука коснулась ствола фонарика в кармане. Затем он двинулся вперед, по открытой, залитой дождем мостовой. Мясной рынок. Пустой. Уилкс куда-то исчез, на одном из складов. Почему?
  Позади него по мощеной булыжником улице с грохотом проезжали машины. Одни из ворот протестующе подались, толкаемые порывом ветра. Других звуков не было слышно.
  Он двинулся влево. Луч фонарика?
  Он увидел открытую дверь, провисшую на петлях. Его ноги ступили в лужу воды. Его рука коснулась влажного дерева двери. Его слух устремился вперед, наталкиваясь только на тишину. Значит, фонарика нет...
  Он бесшумно проскользнул через открытую дверь в затхлое нутро склада. Он прислушался еще раз. Ничего. Он двигался легко и осторожно, задевая голенями ведра или, возможно, консервные банки. Где-то шмыгнула крыса, напугав его. Когда его слух снова смог уловить биение собственного сердца, он наткнулся на ту же тишину. Он незаметно, как оружие, достал фонарик из кармана. Пистолет, на который он почти не обращал внимания, появился в его правой руке в тот же момент.
  Дверь сдвинулась на старых петлях, но не закрылась. Значит, ловушки нет —
  Где был Уилкс?
  Он прислушался к звуку автомобильного двигателя, к звуку того, что Уилкс сбросил его с хвоста. Выцветшие побеленные стены уходили во тьму.
  Пусто?
  Он включил фонарик, направив его прямо перед собой. В пяти ярдах от него на него уставился огромный портрет Ленина. Это зрелище ошеломило его.
  Ленин?
  - Привет, Патрик, - услышал он голос Уилкса из темноты слева от себя.
  OceanofPDF.com
  3
  Для протокола
  Ленин?
  Его разум отказывался выпускать из памяти этот образ, пойманный лучом фонарика. Его большой палец не поворачивался, чтобы выключить его. Он не мог разобрать, что за голос — голос Уилкса, он смутно помнил, — доносился из темноты слева от него. Он не мог двигать фонариком по дуге, чтобы обнаружить говорившего, или двигать пистолетом поперек тела, чтобы подвергнуть Уилкса опасности.
  Ловушка.
  Но Ленин?
  Шутка?
  Он поежился, впервые ощутив холод и сырость. Начавшись, дрожь не прекращалась. Он словно попал в какой-то безумный театр без подсказки. Ему оставалось только ждать своего суфлера....
  “ Привет, Патрик, ” снова сказал Уилкс. Затем дверь повернулась на петлях. Жар обжег заднюю часть шеи, когда он попытался преодолеть напряженные, замерзшие мышцы, чтобы повернуть голову. Дверь за ним захлопнулась. Он почти сразу представил, что слышит дыхание в темноте вокруг себя. Две, три, четыре пары легких, подсчитало его воображение. Тяп. Он знал, что они были там. Он не знал, сколько их было, но они были множественными. Коллективными. Это была ловушка, и она захлопнулась. “ Ладно, Патрик, ” добавил Уилкс уверенно, почти весело, “ опусти пистолет. Это хороший парень”.
  Сейчасже!
  Была единственная, долгая доля мгновения, в течение которой его тело не размораживалось, не двигалось - затем свет погас, и он подпрыгнул, перекатился и врезался во что-то, что подалось, а затем навалилось на него, обвивая его. Вокруг него вспыхивали и играли лучи, и кто-то выругался. Не голос Уилкса. Он вцепился во что-то заостренное и отлитое или вырезанное. Луч фонарика ударил, когда он оттолкнул это. Модель одной из башен Кремля.
  Кремль?
  Он откатился в сторону. Стрельбы не было, только лучи прожекторов скользили по пыльному полу склада, выискивая его. Объятия с моделью угрожали возвращением его паралича, но поскольку он не мог этого объяснить, он отверг это. Он царапался. Теперь двигались и другие, собираясь в точке, где был его свет, где произошло его столкновение с моделью. Он закатился под скамейку, в угол, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание.
  Шаги, похожие на шуршание крыс. Мерцание фонариков, приказы —
  Тишина, наполняющая чашу склада. Какая-то детская игра, но в нее играют в темноте. Статуи, не так ли? Когда Хайд смотрит, все замирают. Сделай статую.
  Ленин, модель?
  “ Патрик? - Отчетливо произнес Уилкс, его голос прозвучал шепотом в пустой акустике. “ Патрик. Я думаю, тебе следует бросить это, как плохую работу”. Тишина, затем: “О, к твоему сведению, Клинт Иствуд снимал здесь фильм. Ты видел кое-что из декораций, реквизит. Шпионский фильм. По-моему, очень захватывающий ”.
  - Где этот чертов главный выключатель? - крикнул кто-то.
  “ В офисе! - Рявкнул Уилкс.
  Кто-то столкнулся с какими-то банками или ведрами, заставив их покатиться по мощеному полу. Двигаясь под прикрытием шума, Хайд услышал, как мужчина выругался.
  Затем Уилкс заговорил снова. В его голосе сквозило едва уловимое удовольствие от того, что он знал, что Хайд следит за ним в "Фольксвагене", что ему известно каждое его движение. Уилкс следовал за ним по пятам за его "Ауди", как воздушный змей.
  — Давай, Патрик, деваться некуда. Через минуту у нас включится весь свет. Мы все узнаем и будем известны. Только не говори глупостей по этому поводу”.
  Хайда охватила ярость.
  “ Какого черта тебе от меня нужно, Уилкс? он закричал, одновременно пробираясь вдоль стены вглубь склада, почти на четвереньках. Слабый лунный свет, казалось, капал вместе с дождем из разбитых световых люков в крыше над ним. Что—то...
  Ничего.
  Голос Уилкса преследовал его, и впереди послышалось движение. Он молча прислонился к стене.
  - У нас есть приказ, Патрик. Мы должны обезвредить вас, - бесстрастно объявил Уилкс.
  Хайд дрожал от напряжения, сырости, холода и ужаса.
  “Почему?” он закричал от боли. “Почему?”
  Его тело сдалось, сведенное судорогой и холодным оцепенением.
  “ Ты знаешь почему, Патрик. Лондон говорит, что ты под подозрением. Голос Уилкса сочился неискренностью. “ Извини. Ты был непослушным мальчиком”. Затем, словно слегка неуверенный в развязке, Уилкс крикнул: “Где эти чертовы огни?”
  Рука Хайда ухватилась за стальную балку. Он невольно проследил взглядом, как она поднимается ввысь. Она росла на побеленной стене, как дерево. Часть каркаса, поддерживающего крышу, некоторое усиление оригинальной деревянной конструкции.
  “Они у меня”, - услышал он чей-то отдаленный крик. “Когда будете готовы”.
  Другая рука Хайда, засовывающая пистолет в кобуру, непроизвольно полезла вверх по балке. Затем его левая рука поднялась, затем правая, так что он стоял прямо, прижавшись к стене. Правая рука натыкается на опору для рук, левая нога - на опору для ног, левая рука, правая нога, правая рука...
  Он карабкался по нижней перекладине вверх, к крыше. Звуки, которые он издавал, были похожи на скребущихся крыс, возможно, их не учитывали люди внизу. Нижняя перекладина теперь была под ним, и слабый лунный свет отбрасывал едва заметный отблеск. Черная полоса верхней стальной балки все еще была над ним. Если она находилась более чем в шести футах под разбитым потолочным люком, он никогда не смог бы выбраться этим путем —
  “ Все в укрытии? он услышал, как Уилкс спросил, прерывая его сомнения. Их должно было быть не больше шести—
  Остальные ответили; его слух, заглушенный сердцебиением и дыханием, не мог различить направление. Казалось, они окружали его со всех сторон. Огни —
  Вспышка белесого света. Он вскарабкался по балке, на мгновение распластавшись, затем поднялся на корточки, его руки побелели, когда он вцепился в холодную мокрую сталь. Он сидел, как выжидающее животное, но в то же время его поза предполагала смирение и неподвижность. Под ним лежала лужица тени, отбрасываемая от его тела...
  Нет, не его тело, а тело Уилкса, когда мужчина вышел на открытое пространство. Они не могли видеть его из-за полосы света между ним и землей, отбрасываемой лампами, подвешенными на длинных проводах. Он был выше света —
  Дождь просачивался сквозь стеклянную крышу ему на шею. Его предплечья и плечи уже болели от напряжения, которое он оказывал, просто чтобы оставаться неподвижным и сохранять равновесие на узкой балке. Уилкс был почти прямо под ним. Животное упало бы в этот момент - животное проигнорировало бы шансы четыре или пять к одному.
  “ Патрик? Ну же, Патрик... Уилкс сожалел о своей браваде, сожалел об открытости и жестком, пыльном свете.
  Хайд поднял голову. Пять, шесть, шесть с половиной? Зазубренное стекло, но местами голое дерево - гнилое дерево? Один прыжок, всего одна растяжка. Или подождать?
  Возможно, не более минуты они будут удивлены, сбиты с толку, озадачены, бездействовать. Затем крысоподобные звуки приобретали цель и идентичность, и когда они прочесывали пол и тайники на уровне земли, они смотрели вверх ....
  Посмотри вверх—
  Шесть с половиной; мокрая, темная, с облупившейся краской оконная рама; зазубренное стекло, без опоры для ног - он мог представить, как его плечи поднимаются вверх и проходят сквозь него, как дрыгаются ноги, звук усилий, треск дерева и стекла, затем удивленные обращенные к нему лица и пистолеты, направленные на сопротивляющиеся, брыкающиеся ноги ....
  Дрожь пробежала по его ноющим рукам и плечам. Он взял себя в руки, затем посмотрел вниз. Четверо из них появляются из тени у стен, собираются под ним — Уилкс размахивает пистолетом, имитируя инструкции ... Один движется к штабелю мокрых картонных коробок, другой возвращается в глубину склада, третий удаляется к приоткрытой двери в какой-то заброшенный офис.
  Порознь на мгновение, а потом их снова притягивало друг к другу —
  Сейчас—
  Никакого движения—
  Встань.
  Руки отпускаю, неохотно. Ощущение слабости в бедрах и икрах, отвергающих усилие. Руки свободны, пальцы онемели, медленно сгибаются. Руки болят. Ноги дрожат, когда они выпрямляются, окно недостаточно близко. Руки протестующе вытягиваются над головой, пальцы сжаты для захвата. Прикосновение — недостаточно. Прикосновение; хватка. Да, достаточно близко. Балка мокрая, нога немного скользит. Дерево—звук дерева достаточный. Сцепление.
  Сейчас.
  Хайд напряг свое, казалось, налившееся свинцом тело, подтягивая его к световому люку, сквозь который хлестал дождь. Его руки заныли от судороги и боли от усилий. Медленно его голова просунулась через слуховое окно в ветреную ночь, рваные облака напирали на просветы звезд и осколок молодой луны. Его плечи касались локтей, и он брыкался ногами. Деревянная рама громко застонала, и он протиснулся внутрь, оставив пустой световой люк, дыру, через которую его преследовал крик удивления Уилкса.
  Крыша покатилась прочь от него. Щепки мокрого дерева больно впились в пальцы и ладони. Теперь внизу раздались другие крики и грохот двух выстрелов, ударившихся в рифленое железо крыши, от которых у него задрожали руки и подошвы ног.
  Быстрее, быстрее, пронеслось в его голове, вторя крикам Уилкса изнутри склада. Он побежал вниз по склону мокрой, холодной как лед железной крыши к водосточному желобу. Он вытянул ноги, используя пятки как тормоз. Водосточный желоб протестующе кашлянул и сдвинулся, но выдержал. Хайд на мгновение откинулся назад, прижавшись к крыше и прислушиваясь. Бегущие шаги, выкрикиваемые приказы, паузы напряженного молчания — охота. Он сел и наклонился всем телом над узким переулком, который пролегал между складом, в котором он был пойман в ловушку, и соседним. Пусто. Десять футов...?
  Он перегнулся через водосточный желоб, цепляясь за него, вздрагивая при каждом стоне и писке протеста, которые тот издавал. Его ноги на мгновение повисли, а затем он упал.
  “Сюда!” - крикнул кто-то всего в нескольких ярдах от нас. “Давай!”
  Неопытный, сообщила ему какая-то холодная и ранее неиспользуемая часть его мозга. Мужчина был медлительным, нерешительным, испуганным. Убей это—
  Хайд присел на корточки, поглощая удар землей, и боролся с минутной слабостью после усилий и травмой от неожиданности и шока. Пистолет оказался в его руке с незначительной задержкой — убей его— опасность—ловушка захлопывается, настаивала холодная, теперь признанная, теперь контролирующая его часть. Убей его.
  Хайд дважды выстрелил, и тело, которому принадлежал голос, отлетело к стене склада, затем скользнуло в густую тень, теряя форму, индивидуальность, волю. Затем Хайд вскочил на ноги и побежал.
  Сломанные деревянные планки на окне без стекол. Он вскарабкался на подоконник и пнул прогнившее дерево. Она прогнулась внутрь, мгновенно рассыпавшись на мокрые опилки. Мгновение он колебался, сгорбившись и вглядываясь внутрь темного, пахнущего сыростью склада, а затем подпрыгнул, почти сразу же наткнувшись на промокший картон, и покатился, кувыркаясь, через штабель коробок.
  Пути назад нет, сообщила ему другая часть его мозга. Ледяная часть на мгновение отступила. Эта часть была нервной, лихорадочной, близкой к панике. Он убил одного из своих. Теперь он больше не был одним из них, одним из них.
  Они собирались убить меня....
  Пути назад нет. Все кончено. Ты мертв. Во влажном воздухе склада он чувствовал запах недавно выпущенного пистолета. Он сунул его с теплым стволом в карман.
  Он выбрался из-под обломков старых упаковочных ящиков и пустых картонных коробок, раскинув руки, и побрел через склад. Он услышал шаги, затем тишину, затем проклятие.
  Ворота—
  Минута, может быть, две, а потом они будут охранять ворота от него. Единственное направление, в котором он мог быть уверен, что здесь нет тупика, лежало к воротам, через которые он последовал за Уилксом. Возможно, у него было меньше минуты.
  Его согнутые пальцы-когти наткнулись на противоположную стену. Теперь он почти мог видеть слабый отблеск побелки. Направление? Из-за окна не доносилось ни звука, ни от группы людей, стоявших на коленях вокруг мертвого существа, распростертого в тени. Значит, дверь?
  Этот склад находился ближе, чем первый, к воротам; ему не придется пересекать линию их огня; они будут у него за спиной с самого начала его пробега.
  Он медленно, осторожно двинулся к дверям. Для его настроенного ночного зрения склад теперь имел бледный отблеск. Пол был пуст. Он добрался до двойных дверей, касаясь их с настойчивой осторожностью слепого. Над его головой был огромный ржавый засов, а под ним двери были слегка приоткрыты одна от другой. Один болт—
  Он прислушался. Его преимущество таяло. Он потрогал засов, пытаясь ослабить его. Тот заскрипел, затем заскрипел. Он отпустил ее, как будто в ней был заряд, затаил дыхание, а затем дернул за нее. Она с шумом выскользнула наружу, и он рывком распахнул пьяно накренившиеся дверцы.
  Голоса?
  Движение, затем его собственные шаги по скользким булыжникам, шумно шлепающие по лужам. Другие шаги, затем первый выстрел. Он начал сбиваться с бега, один раз поскользнулся, восстановил равновесие. Ворота перед ним закачались в его поле зрения, но он не мог различить никого на фоне уличных фонарей за ними. Он столкнулся с ними, затем протиснулся в оставленную им щель. Пуля попала в одно из витых украшений и отлетела в сторону. Затем он оказался на широкой, мощеной булыжником улице, и трамвай осыпал его искрами, словно призывая на помощь. Он увернулся от одной машины и перебежал улицу как раз в тот момент, когда трамвай остановился.
  Очень пожилая женщина с трудом поднималась на борт, ей помогала женщина помоложе. Хайд, у которого перехватывало дыхание в громких рыданиях, наблюдал в лихорадке нетерпения — левая нога, палка, раскачивающееся бедро, правая нога пошатнулась, рука молодой женщины удержалась от веса, который грозил свалить ее с платформы. У ворот появилась фигура, затем вторая тень. Давай, давай —
  Пожилая женщина снова перенесла центр тяжести вперед, приняв привычное для артрита положение горба, а затем сделала шаг вперед. Молодая женщина поставила левую ногу на платформу. Кто—то - высокая фигура, не Уилкс — указывал в сторону трамвая. Давай, давай—
  Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать эти слова. Высокая фигура побежала через дорогу. Молодая женщина стояла обеими ногами на платформе. За освещенным стеклом задней части трамвая виднелись две фигуры, переходившие дорогу, похожие на черных рыб-теней, охотящихся.
  Три ступеньки, а старуха все еще с трудом поднималась по самой нижней из них.
  Ловушка, ловушка!
  Хайд дико завертел головой, осознавая свою глупость, свое безропотное принятие первой помощи, которую он узнал. В трамвае он оказался в ловушке. Больше нигде не было...
  Ловушка, безопасная—ловушка—безопасная...
  Он протиснулся мимо двух женщин так осторожно, как только мог, протиснувшись мимо удивленного, злобного лица старой женщины и ее сгорбленной, пошатывающейся фигуры. Он прошел мимо трамвая - Теперь он был рыбой в освещенной миске. Время, время. Он мог бы проехать с ними весь путь в трамвае, но они все равно были бы там, когда он опустеет. Они могли подождать.
  Стоя напротив центральной двери трамвая, он смотрел на дверь, через которую вошел. Обе двери были открыты. Лицо Уилкса, осветившееся и застывшее в одно и то же мгновение, появилось в поле зрения позади двух женщин, которые все еще не сели. Где была другая? Выражение лица Уилкса обещало ему полное возмездие; злобное, полное ненависти, полное удовольствия. Где был...?
  Улыбка Уилкса стала шире, и высокий мужчина уже стоял на тротуаре напротив центральной двери. Хайд опустил плечи. Высокий мужчина ступил на платформу и поставил ногу на ступеньку.
  Водитель ждал. Высокий мужчина отступил назад. Он последует за Хайдом на машине, преградив ему путь к отступлению. Водитель нажал на звонок, и дверь слегка подалась. Хайд прошел насквозь, не прикоснувшись к нему, и ствол "Хеклер энд Кох" ударил высокого мужчину по лбу. Он отшатнулся, ослепленный болью и внезапно хлынувшей кровью.
  Внутри освещенной стеклянной чаши трамвая рот Уилкса открылся, как у рыбы. Хайд перешагнул через неподвижную фигуру высокого мужчины и побежал, сначала как будто для того, чтобы успеть на трамвай, затем свернул на узкую, плохо освещенную улицу, предполагая, что она ведет к Вест-банхоф, свету и толпе.
  Он побежал. Шум трамвая затих у него за спиной. Пока не было слышно ни звука работающего автомобильного двигателя, ни шагов преследователей. Этого было достаточно для разрыва.
  Он побежал.
  Питер Шелли вспомнил, как много раз раньше смотрел на темный, пронизанный светом Лондон из окон своего офиса в Сенчури-Хаус. Река извивалась черной змеей между двумя полосами света, ее спина была испещрена фонарями мостов. Кеннета Обри все больше беспокоили его последние, неохотные, полустыдливые размышления за этот день. Обри и старый порядок — он был обязан людям всем, включая свое последнее и самое приятное повышение до должности директора Отдела Восточной Европы. Этот пост был признанным этапом на пути, ведущем к самому верху: части мифологии "Лестницы Иакова" в сестринской мифологии. Он должен вернуть свои долги Обри. И все же всякий раз, когда он принимал такое решение, перед ним возникал образ залитого солнцем сада в Суррее и его жены, раскачивающей качели, на которых сидела и радовалась его маленькая дочь. Он всегда был наблюдателем за происходящим, и ему самому казалось, что он прячется под яблонями, как незваный гость, кто-то, кто намеревается причинить вред этой безопасной и любимой паре. Ощущение исходящей от них опасности было настолько сильным, как будто он держал в руках оружие, или эти двое были обнажены и уязвимы, а он, незнакомец, непристойно желал сексуального насилия.
  Пол Мэссинджер, по словам Хайда, мрачно намекнул на сговор SIS с КГБ. Шелли доверяла обоим мужчинам и не могла игнорировать их. Но Баббингтон, с благословения сэра Уильяма, теперь контролировал SIS наряду с MI 5, и Шелли был в опасности — его семья была в опасности вместе с его ипотекой, его повышением, его карьерой и его амбициями, — если он не сделает больше, чем ничего. Он не должен ничего делать, совсем ничего.
  Он отвернулся от ночного города, и телефон, казалось, сразу же оказался в фокусе его внимания. Он почти вынул правую руку из кармана, чтобы дотянуться до него, затем смягчился. Было слышно его дыхание, почти всхлип. Последовал еще один момент нерешительности, а затем он снял трубку и набрал номер внешней линии. Телефон замурлыкал. Он смотрел на дверь, словно боялся, что его застигнут за каким-нибудь преступным деянием. Он должен был это сделать, чего бы это ни стоило. Расчет, эгоизм, которые, как он надеялся, придут к нему, не оправдались. Он был беспомощен перед своими обязательствами перед Обри. Он должен был помочь —
  Он набрал номер своего домашнего и стал ждать. Голос жены продиктовал их номер.
  - Дорогая... - начал он.
  “ Питер— где ты? Затем вкрадывается раздражение, как будто ужин отложен или испорчен. - Ты ведь все еще не в офисе, не так ли?
  “Да— извините. Кое-что случилось. Можно оставить ужин?” С надеждой добавил он.
  “ Нет! ” отрезала она, затем добавила: “ О, я полагаю, что да. Честно, Питер, ты сказал, что придешь пораньше этим вечером.
  “ Я знаю, ” успокоила Шелли. Твердый комок вины застрял у него в горле. “ Прости. Послушай, это не займет у меня много времени. Я буду у тебя к— ” Он посмотрел на часы, подарок жены на день рождения. “ о, самое позднее в восемь. Хорошо?
  Она вздохнула. “Хорошо. Не задерживайся”. Ее голос снова стал жестким, как будто смягчение заставило ее почувствовать себя обманутой. “Пожалуйста, не задерживайся”, - повторила она с тяжелой иронией.
  — Я обещаю...
  В трубке щелкнуло, и она ушла. Он неохотно положил трубку. Он чувствовал, что ее раздражительность была полностью оправдана; он чувствовал себя более опустошенным из-за этого, чем мог бы, если бы они были более нежными. Он предавал ее, тем более что она не была амбициозной женой, не давила. Возможно, она даже согласилась бы с его решением помочь Обри, вернуть его долги. Это знание было почти невыносимым.
  Он быстро вышел, запер свой кабинет и направился к лифтам. Коридор был пуст, если не считать уборщицы с шумящим пылесосом. Она не подняла глаз, когда он проходил мимо, словно отражая его неуверенное чувство вины. Лифт прибыл почти сразу, удивив его, и не останавливался до тех пор, пока он не достиг цокольного этажа, где располагалась Центральная регистратура.
  Он вышел в гулкий бетонный коридор. Он быстро помахал своим удостоверением дежурному офицеру службы безопасности напротив дверей лифта. Мужчина кивнул, даже коротко улыбнулся. Шелли была известна, Шелли была старшей....
  Припев звучал у него в голове, как насмешливый звон. Шелли был узнаваем для всех в Сенчури Хаус, Шелли был приходящим человеком, Шелли была известна, Шелли была старшей, старшей, старшей ....
  Известное вернулось к нему из темноты в его голове. Было легко войти в Реестр, легко выполнить просьбу Мэссинджера. И другим легко помнить, что он был там, что он хотел.
  Появился второй дежурный офицер, затем двери автоматически открылись, чтобы впустить его.
  Пещера Регистрации отступила перед ним, полоска светильника на потолке проливала тусклый свет. Здесь тоже царил затхлый подземный холод, несмотря на эффективное отопление. Регистратура представляла собой стерильную библиотеку с низкими потолками, напоминавшую неф собора. Слева от него находились разделенные кабинки для исповеди, в каждой из которых находился просмотрщик микрофильмов и видеотерминал с доступом к основным компьютерным файлам. Это было место, куда Обри приезжал очень редко; он отправлял эмиссаров, если ему требовались файлы, дайджесты или информация. Шелли поежился от собственной нервозности. В тот момент это место тоже вызывало у него отвращение.
  Отдел регистрации отступил в тень, где ряды металлических полок высотой до потолка хранили сотни тысяч файлов низкого качества, которые еще не были просеяны для переноса на компьютерную ленту или измельчения. Заведение было почти безлюдным. Он предъявил свое удостоверение у стойки, и служащий указал на пустую кабинку. Шелли поспешил к нему, как человек, на которого внезапно обрушился дождь.
  Экран VDT был пуст и покрыт слоем пыли. Пальцы Шелли неохотно коснулись его. Он сел перед ним и включил. Немедленно на экране появился запрос на его секретную информацию и идентификационный код. Его руки замерли над клавиатурой. Как только он ввел свой код и идентификационные данные, он вошел в систему компьютера. В записи, которую мог бы увидеть любой, кто заглянул бы, были указаны его имя, дата, файлы, которые он запрашивал. Он думал о том, чтобы замаскировать свой запрос, приблизившись к информации о венском резиденте косвенно. Он поспешно представился, и через несколько мгновений экран принял его, разрешив продолжать.
  Он все еще мог отложить или избежать идентификации себя с каким-либо конкретным файлом, с какой-либо областью информации. Он прочистил горло. Слабый, сухой звук.
  Садовые качели, дочь, проходящая сквозь белый луч солнечного света в ореоле…Обри на вешалке…Хайд в опасности... сговор...
  Он посмотрел на способы побега — Клавиша сброса, Клавиша управления, Клавиша побега — пути наружу.
  Экран очистился, и затем запрос о его распоряжениях снова пополз по экрану.
  Зачем это делать? Зачем вообще быть здесь? Пригородный поезд ждет — садись на него, отправляйся в Суррей. У Мэссинджера хватило наглости пройти через это? Разве не остался бы он, Джо Маггинс, со спущенными штанами на руках, когда зажегся свет? Зачем вообще там находиться?
  Мэссинджер, как он понял, вернулся к тайной жизни. Было что-то большее, чем дружба с Обри или забота о правде. Еще один наркоман из "тайной жизни", как Хайд однажды описал его Обри, который поджал губы, открещиваясь от этого разговорного эпитета. Мэссинджер, Хайд, Обри в первую очередь ... и он сам. Наркоманы. Секреты проникают прямо в вену — чистые, без купюр, как сказал Hvde - Да...
  Объяснить его присутствие было просто. Запах, вкус и прикосновение тайны. Страсть, которая сметала разум, осторожность, нервы, иногда даже саму себя.
  Шелли нетерпеливыми пальцами набрал свой запрос. Сначала общий код. Посетители. Затем более точная идентификация - КГБ. Затем Лондон. Затем Домашняя база для идентификации советского посольства. Наконец, руководитель группы по идентификации резидента, Павел Козлов. Затем он ввел запрос на получение всей информации—Дайджест.
  Экран на мгновение погас; затем информация начала изливаться зеленым водопадом. Возраст, место рождения, образование, тренировка — Шелли с безразличием наблюдала за разворачивающимся прошлым. Экран VDT наполнялся и опустошался, наполнялся и опустошался снова и снова, как стеклянная чаша, наполненная зеленой светящейся водой.
  Годы пролетели незаметно —ранние публикации, успехи, контакты —Париж, Каир, Багдад, Вашингтон. У каждого места был свой соответствующий регистрационный номер для извлечения полных файлов по каждому периоду оперативного проживания.
  Вена—
  Остановив передачу информации, Шелли посмотрел на часы. Затем он ввел запрос на получение полного файла по Вене. Это была детская предосторожность; однако тот, кто запросит информацию о том, как Шелли пользовалась компьютером в журнале регистрации, может быть просто сбит с толку идентификатором лондонского резидента и не будет искать дальше. Теперь он отскочил в сторону, в записи Венского вокзала.
  Он слышал стук другой клавиатуры в соседней кабинке и не мог отделаться от ощущения, что его проверяет тот, кто управлял этим вторым терминалом. Он вздрогнул. Вдалеке загудело центральное отопление.
  Вена, в период пребывания Павла Козлова на посту заместителя резидента. Шелли знал, что нынешний венский резидент Карел Баев в то время был начальником Козлова и его другом. Он нажал на клавиши, требуя доступа к биографии Козлова и досье в Вене. Затем он запросил информацию об отношениях Козлова со своим начальником, затем информацию об этом начальнике.
  Наконец, он попросил предоставить обновленную информацию о венском резиденте в рамках контактов с Козловым в последние годы. Поездки одного в Вену, другого в Лондон, праздники, встречи по всей Восточной Европе...
  Информация разворачивалась, отменялась, всплывала снова; ничто из этого не выдавало того, на что надеялась Шелли. Он запросил отчеты SIS о слежке за Козловым и резидентом в Вене — совсем недавно, в прошлом году, во время длительного визита Козлова на выходные.
  Женщины—профессионалы? Ссылаетесь на более ранние отчеты, та же женщина? ДА. Регулярные визиты венского резидента, долгосрочное, строго профессиональное соглашение. Был указан номер файла.
  Шелли выдохнул, затем глубоко вдохнул. Если бы кто-то проследил за ним так далеко, они бы догадались. Если бы они сделали следующий шаг вместе с ним, они бы знали —
  И он мог бы убить Хайда и Мэссинджера, потому что он нашел то, что хотел, и он знал, что они приведут в действие на основе этой информации — безумный план Мэссинджера.
  Он потребовал этот раздел досье венского резидента, касающийся социальных / сексуальных контактов, и еще раз посмотрел на часы. Напряжение промелькнуло в его сознании, переключив его на образ жены, ожидающей, когда подадут ужин, и часов, показывающих половину девятого; это было неважно, но выражало его желание покинуть Регистратуру, убраться отсюда, покончить с этим.
  Вот оно. Имя девушки, адрес, проверка службы безопасности, а также решение о том, что ее нельзя использовать. Венский резидент навещал ее раз в неделю — проститутка. Никакого другого участия, никаких рычагов воздействия. Оплата в долларах США, что эквивалентно ста пятидесяти фунтам стерлингов. Девушка не давала ему ничего, кроме своего тела и своей эрзац-страсти. Даже секс был простым. Никаких отклонений, никаких перегибов. Секс без обязательств, секс без опасности компромисса.
  Шелли запомнил адрес и другие детали, а затем нажал клавишу выхода. Ему пришлось заставить себя вернуть внимание к экрану Павлу Козлову. Его пальцы дрожали. Это был бесполезный блеф, но он мог просто сбить с толку скучающего офицера, назначенного следить за Шелли. На экране отображалась информация об отношениях Козлова с венским резидентом до тех пор, пока не был завершен раздел досье.
  Шелли вышла из системы и выключила терминал. Он ничего из этого не читал, просто сидел там, пока не закончилась программа; человек, ожидающий окончания ранее просмотренного и не очень понравившегося фильма.
  Он встал, чувствуя себя скованным и продрогшим. Ему пришлось заставить себя неторопливо пройти мимо стойки администратора, кивнуть клерку на прощание, пройти мимо двух дежурных в коридоре с нейтральным выражением лица, небрежно засунув руки в карманы. Ему стало холодно, и он подавил почти лихорадочную дрожь, пока двери лифта не закрылись за ним.
  Четверг. Послезавтра. Венский резидент навещал свою шлюху по четвергам без сопровождения службы безопасности.
  Четверг.
  Шелли понял, что ему придется поторопиться, чтобы успеть на поезд.
  Элдон потерял терпение, но Обри никак не мог начать контролировать ситуацию. Вместо этого ему пришлось сложить руки на коленях, чтобы унять их дрожь. Он отчаянно устал, заблудившись в лабиринте протестов, уверток и отрицаний. Он становился все более раздражительным и неуверенным. Шел третий день его допроса Элдоном — его "разбора полетов”, как они упорно называли это с явной иронией, — и у них не было намерения сбавлять темп. Его нужно было вымотать как можно быстрее, заставить признать, согласиться....
  Чтобы признаться и подтвердить, напомнил себе Обри, наблюдая за потемневшим красивым лицом Элдона. Да, этот человек потерял терпение; но его гнев был ухоженным и свежим, а не усталым. Возможно, это было не более чем притворством, но Обри так не думал. Элдон верил в свою вину, и теперь его злило, что старик напротив него извивался, лгал и уклонялся от очевидных истин - фактов дела. В течение последних нескольких дней Обри видел, как Элдон пылал праведным негодованием. Он был страстен в своей преданности и честности. Он презирал предателей и был убежден, что Обри принадлежит к этому отвратительному виду. Его страсть сделала его самым опасным противником, с которым мог столкнуться Обри, и показала, насколько удачно он был выбран Бэббингтоном. Элдон был самим Обри, но моложе и сильнее.
  “ Сэр Кеннет, ” заметил он резким, ровным тоном, которому все же удалось прозвучать сдержанно, - вы два дня увиливали от ответа. Вы игнорируете улики, указывающие на ваше соучастие — вы все отрицаете, вы отвечаете только на те вопросы, которые выбираете сами. Обри иронично склонил голову. Глаза Элдона заблестели. “На самом деле, - продолжал он, - у вас нет друзей или союзников — нигде...” Обри поняла, что гнев сначала вспыхнул как вспышка, но теперь был под контролем и использовался Элдоном. “Конечно, мы прослушивали все ваши вчерашние звонки”. Элдон изобразил улыбку.
  Эта информация не удивила Обри, но напоминание об этом давило на его усталость, как неподъемный камень на грудь. Все более отчаянные телефонные звонки, весь предыдущий день. Хватаясь за соломинку или спасательный круг. Министерство иностранных дел, Кабинет министров, офис премьер-министра. Все оттолкнули его или отодвинули в сторону. Каждый человек, каждое ведомство — не у себя дома. Только сэр Уильям Гест принял его звонок лично. Это само по себе насторожило Обри. Презрение, неприятие, неприязнь обрушились по телефонной линии на Обри; смотрите страницы из его системы жизнеобеспечения, повреждения в ней. Сэр Уильям бросил его, как и все остальные.
  И этот человек знал это, этот опасный, умный человек напротив него. Элдон знал, одобрял и чувствовал свою обязанность представить признания и соглашения, которые подтвердили бы улики против него.
  Он не смог выдержать пристального взгляда Элдона и опустил глаза. Его ноги нерешительно зашаркали по ковру - сигнал, который Элдон не преминул заметить. Обри был обескуражен — напуган, да, он даже мог в этом признаться — своим чувством изоляции. Он был встревожен тонкостью, сообразительностью и завершенностью ловушки, в которую его заманил КГБ —Капустин! —.
  “Это не совсем похоже на 1974 год, не так ли, сэр Кеннет?” Вкрадчиво поинтересовался Элдон.
  — Я не понимаю... - испуганно выпалила Обри.
  “Мы должны были заполучить тебя в 1974 году”, - сказал Элдон, его рука на колене медленно сжалась в кулак. - Тогда мы, должно быть, были на волосок от того, чтобы разоблачить вас.
  -Что? -спросиля
  “ Бонн, черт возьми! - Рявкнул Элдон, его нетерпеливое презрение снова проявилось. “ В апреле, после того, как они арестовали Гюнтера Гийома. Вы помните, какая была суматоха?
  “Это был нелепый слух”, - запротестовала Обри.
  - В этом не хватало доказательств, но не доверия. Кто-то из вашей службы пытался предупредить Гийома как раз перед тем, как немцы добрались до него. Я убедился в этом в ходе своих расспросов”.
  “Вы были вынуждены проверить каждого сотрудника SIS в боннском посольстве”, - парировал Обри, чувствуя прилив уверенности в себе. Еще одно старое пугало, которого теперь положат у его двери. Это правда, ходили слухи, что офицер британской разведки пытался помочь русскому двойнику, Гийому, избежать сети, захлестнувшей его. Гюнтер Гийом был ближайшим советником Вилли Брандта в период его пребывания на посту канцлера Западной Германии, а Гийом был русским шпионом. Его арест привел к падению Брандта. Элдон был частью команды следователей МИ-5, которые были призваны в Бонн в конце апреля, чтобы выяснить правдивость слухов о существовании британского двойного агента в сговоре с Гийомом. Ничего, кроме невиновности офицеров Обри в Бонне, доказано не было.
  “ Очевидно, мы искали не в том месте, сэр Кеннет. Вы сами не были объектом расследования.
  - Нет, не был.
  - Очевидно, это важное упущение.
  - Это никогда не было чем-то большим, чем глупый слух.
  - Интересно.
  “Я был в Бонне по просьбе как BND, так и BfV - вы знаете обстоятельства. Требуется немецкая служба безопасности и разведки — о, информация, инструкции, коучинг, называйте это как хотите .... Они боялись, что чемпионат мира в Мюнхене в том году может закончиться такой же трагедией, какая произошла на Олимпийских играх 1972 года. Они не хотели, чтобы на их руках было больше погибших. Представители почти всех западных разведывательных агентств в тот год приезжали в Бонн и покидали его в качестве консультантов”.
  “И это все, что было?” - Спросил Элдон с тяжелой иронией. Обри устало кивнул.
  “ Это было все, на что вы сами могли претендовать в то время. Он махнул рукой, отпуская меня. “Гийом сейчас вернулся на Восток - все, что пока кажется хорошим, это еще больше поливать грязью. Оставь это, Элдон. На моей службе не было двойного агента, помогавшего Гийому избежать ареста.
  “Это вопрос, которым мы займемся снова — очень тщательно”, - предупредил Элдон.
  “ Неужели? - Презрительно заметил Обри.
  - Однако, возможно, сегодня нам следует вернуться к событиям 1946 года?
  Обри понял, что тема 1974 года была затронута для того, чтобы смягчить его, израсходовать еще больше его иссякающего сопротивления и энергии. Это должно было стать мясом на трапезе —Берлин, 1946 год.
  “Очень хорошо, Элдон”, - наконец ответил он. Солнечный свет проникал в гостиную, улавливая пылинки и превращая их в золото. “Очень хорошо. Продолжайте”.
  Элдон склонил голову в насмешливом жесте благодарности.
  “ Вы прибыли в Берлин, прикомандированы к Контрольной комиссии союзников, в качестве офицера SIS — в апреле ‘сорок шестого, да?’ Элдон взял за правило сверяться со своими записями. Его портфель лежал с открытым ртом, как ящик Пандоры Обри, рядом с ним на диване.
  - Совершенно верно.
  - Роберт Каслфорд в то время был высокопоставленным государственным служащим, переведенным из Уайтхолла в Комиссию, и не имел никаких связей с SIS?
  “ Опять верно. Он этого не делал. Он не был членом или ассоциированным членом разведывательной службы. Закончив говорить, Обри поджал губы, а глаза Элдона заблестели.
  “ Мне кажется, что даже сейчас вы говорите с некоторым пренебрежением, сэр Кеннет. Но, конечно, между вами и Робертом Каслфордом с самого начала были трения, не так ли? Не дожидаясь ответа, он продолжил: “Вас возмущала власть какого—либо гражданского лица? Вы возмущались любым вмешательством в вашу работу. С вашими довольно своевольными методами вы не раз скрещивали шпаги с Каслфордом. Ваши различные столкновения зафиксированы.
  “Иногда я возражал, yes...it кажется, я обладал замечательной предусмотрительностью, когда относился к нему настороженно, учитывая мое нынешнее положение”.
  Элдон не улыбнулся. Попытка Обри напустить на себя беззаботный вид разозлила его.
  - Вы сразу невзлюбили Роберта Каслфорда и возмутились им?
  —Нет...
  “ Сэр Кеннет, ” выдохнул Элдон с явной злой иронией. “ Это тоже зафиксировано. Позже возникли и другие осложнения, но ваша антипатия к Каслфорду была очевидна коллегам с самого начала. Вы раз за разом жаловались на то, каким образом гражданские власти осмеливались игнорировать то, что вы считали важной разведывательной работой. Вы, казалось, считали свою работу более важной, чем огромная задача снова поставить Германию на ноги. Поимка бывших нацистов и оснащение русских оружием казались вам более важными, чем восстановление Германии?”
  “Если ты так говоришь...”
  Обри крепче сжал руки на коленях и отвел взгляд. Мертвое лицо Каслфорда предстало перед его воображением отвратительным крупным планом, голубые глаза стали пустыми и остекленевшими, голова начала клониться назад. В ушах Обри прозвучал грохот револьвера. Когда его глаза нашли ковер у своих ног, лицо Каслфорда тоже перекосилось вбок, и тело мужчины отчетливо предстало перед ним, распростертое на ковре — так отчетливо, что он испугался, что Элдон тоже это увидит: увидит, как струйка крови из его виска заливает белую рубашку спереди. Он покачал головой, и видение исчезло.
  “ Что-то не так, сэр Кеннет? - Спросил Элдон.
  - Устала, - с трудом выдавила Обри.
  “ Вы с самого начала хотели реализовать свои собственные амбиции в Берлине, ” продолжал Элдон. “ Вы строили свою собственную карьеру и не потерпели бы никакого вмешательства извне, со стороны вашей службы. Ваши амбиции диктовали, что даже такого высокопоставленного члена Комиссии, как Каслфорд, нельзя было терпеть, если он вмешивался в вашу работу ”. Ни одно из замечаний не было вопросительным. Для Элдона это были просто констатации факта.
  “Если ты так говоришь...” Устало ответил Обри.
  - Вы начали создавать свою собственную сеть, не так ли, в течение нескольких недель после прибытия в Берлин?
  -Да.
  “ Намереваясь таким образом доказать свое превосходство над братьями-офицерами в SIS? Я так понимаю, вы не были там старшим офицером?
  “ Конечно, нет! Обри огрызнулся.
  “Тогда почему ты начал вести себя таким — бесцеремонным образом?” Элдон развел руками, пожимая плечами. - По отношению к офицерам более старшим и опытным, чем вы, - мрачно добавил он.
  “Потому что их сети страдали от трупного окоченения. Большинство из них были созданы в первые дни оккупации Берлина. Мы узнавали все меньше и меньше, мы ловили все меньше и меньше нацистов — у нас не было реального доступа в русский сектор...”
  — Вы хотите сказать, что у вас были правильные ответы на все вопросы - утолько вас, ни у кого другого?
  “ Не то чтобы — просто свежий ум, свежие связи. Обри поднял глаза на Элдона. Теперь на ковер падал только солнечный свет. “Вы, конечно, можете понять, как сети отмирают?”
  “ Возможно. Но ты не пощадил ничьих чувств, ничьей гордости, когда применил этот свой новый подход. В то время вы сделали себя крайне непопулярным в разведывательных кругах”.
  Обри пожал плечами. “Все то лето мы боялись, что русские попытаются устроить что—то вроде блокады Берлина - нам пришлось сделать все возможное, чтобы попытаться выяснить, что они намеревались сделать. На самом деле они отложили свое намерение на два года, до "сорок восьмого".
  -И ваши новые сети начали приносить результаты?
  “ Не сразу. Но постепенно — да, они это сделали.
  - Каслфорд неоднократно возражал против вашего своевольного, даже незаконного обращения с гражданами Германии, не так ли?
  “ Да, он это сделал, ” вздохнул Обри. — Было несколько случаев...
  - Где он сделал вам выговор за чрезмерное усердие? Например, задерживать граждан Германии без предъявления обвинений или шантажировать граждан Германии, чтобы они помогли вам? Подкуп, товары черного рынка, поставляемые за услуги и информацию. Каслфорд самым решительным образом возражал против большинства методов, которые вы использовали, не так ли?
  - Он так и сделал.
  - Усиливаете антипатию между вами?
  “ Естественно. Он— вставал у меня на пути при каждом удобном случае. Я искал нацистов и русских агентов, переброшенных в другие районы города, затем на Запад, под видом перемещенных лиц и даже немецких солдат. У нас было мало времени на любезности.
  Губы Элдона презрительно поджались. “Возможно, Каслфорд думал, что война закончится к лету 1946 года?” - сказал он с тяжелой иронией.
  “ Возможно. Мы просто не сошлись во мнениях относительно приоритетов.
  - Вы были схвачены НКВД в русском секторе Берлина в декабре сорок шестого?
  -Да.
  -Почему ты там был? - спросил я.
  Обри на мгновение заколебался. Придерживайся своего первоначального отчета, приказал он себе. Элдон наверняка видел отчеты. Дай ему то, чего он ожидает. Он сказал: “Иду по наводке — подозреваемый двойник в одной из новых сетей. Не очень эффектная операция. Очевидно, двойник знал, что я приду, и доказал свою настоящую лояльность, передав меня НКВД”.
  Обри откинулся на спинку стула. Солнечные лучи, падавшие на ковер, достигали круглых носков его черных старомодных туфель, стекая по ним, как вода. Ему пришло в голову отвратительное видение себя стариком на берегу моря, который слишком долго спал в шезлонге, не подозревая о приближающемся приливе. Он отмахнулся от этого.
  - Вас, конечно, допрашивали?
  — Да, на три или четыре дня.
  - И отпустили?
  - Я сбежал.
  — Во время вашего допроса, который не мог быть мягким ни по каким стандартам, вы предоставили информацию НКВД.
  “ Я этого не делал. Внезапно Обри почувствовал себя слишком усталым и подавленным, чтобы вкладывать какую-либо силу в свое отрицание.
  “Но ты сделал это...”
  Обри, почувствовав явное предвкушение в голосе Элдона, осознание удивления, сузил глаза и собрался с духом. Что?
  - Что вы имеете в виду?
  “Каслфорд исчез в тот самый день, когда вы —сбежали —обратно в британский сектор”, - сказал Элдон. Больше его никто никогда не видел. Он исчез с лица земли — окончательно и бесповоротно. Его останки были в конце концов найдены в 1951 году, во время рытья фундамента для нового офисного здания, и окончательно идентифицированы по кольцу, его стоматологической карте и перелому ноги, полученному во время матча по регби в Оксфорде. Помнишь, сэр Кеннет?
  Обри не смогла скрыть содрогания.
  В черепе было пулевое отверстие. Его останки были доставлены домой и с почестями преданы земле. И это был конец истории —был конец...”
  “ Был? Череп ухмыльнулся с ковра, с того места, где Обри несколько минут назад видела мертвое лицо. Его руки дрожали.
  - Теперь мы знаем, что произошло.
  - Ты знаешь?
  - Прочтите это, если хотите, сэр Кеннет.
  Элдон достал из портфеля несколько увеличенных фотографий и передал их Обри. Они позолотились на солнце, как и рука Элдона. Обри взяла их с предчувствием беды.
  “Может быть, вы подтвердите, что это ваша подпись, Кеннет?” Пробормотал Элдон.
  Обри повернулся к последнему снимку. Что за расшифровка была сфотографирована? Старая, конечно ... Да, это был его почерк, его подпись .... Он пролистал пачку отпечатков, быстро читая выцветший русский текст, плохо выровненный, неопытным шрифтом: вопрос, ответ, вопрос—ответ, ответ-ответ—ответ-
  Это был отчет о его допросе в НКВД — и он якобы был подписан им самим как предоставленный добровольно для использования в качестве доказательства на каком-то неуказанном будущем судебном процессе.
  Подделка, подделка!
  “Это так, не так ли?” Подсказал Элдон. В его голосе было почти мурлыканье удовлетворения. “Это, конечно, часть досье Teardrop, предоставленного нашими друзьями в Вашингтоне”. Он холодно улыбнулся из-под усов. “Ваше досье. Эксперты подтвердили подлинность подписи. Если ваш русский по-прежнему такой же опытный, как и раньше, вы увидите, что в тексте вы представлены как сообщивший вашему следователю имя Каслфорда и его текущее местонахождение в Берлине ”.
  Обри поднял глаза. “ Явная подделка, ” сумел выдавить он. В груди у него что-то сжалось. Он слышал бешеное биение своего сердца в ушах, чувствовал его удары в груди.
  “ Я понимаю. Вы также обнаружите, читая дальше, что вы объясняете, что именно Каслфорд управлял всеми вашими сетями, представляя себя всего лишь приспешником в организации SIS. Вы намеренно намекнули НКВД, что для них крайне важно остановить его. Даже заполучить его. В этом документе вы утверждаете, что Каслфорд был вашим старшим офицером в SIS. Вы так эффективно солгали НКВД, что они приказали убить Роберта Каслфорда как британского агента!” Элдон откашлялся, затем тихо добавил: “Именно в тот момент, когда вы предали Каслфорда, вы решили связать свою судьбу с НКВД и стать русским агентом!”
  Обри почувствовал, что задыхается. Он не мог говорить.
  Они схватили его.
  Зазвонил телефон, и Мэссинджер схватил трубку. Пухлая рука Роз на мгновение задержалась рядом с его рукой, а затем она отступила от него, словно желая отгородиться от предстоящего разговора. Она прижала черепахового кота к своей большой груди.
  -Да?
  -Мэссинджер?
  “Да”. Это был Хайд. Его затопило облегчение. По пути в Филбич-Гарденс он не заметил за собой "хвоста", но задавался вопросом о степени собственной компетентности. Прошло слишком много времени с тех пор, как он нуждался в этих старых навыках, чтобы быть уверенным, что все еще владеет ими.
  Хайд, очевидно, пользовался телефоном-автоматом, но на заднем плане слышалась музыка, которую Мэссинджер попытался идентифицировать. Струнный квартет — Моцарт? “Где ты? Ты в безопасности?” - спросил он.
  “ Просто. Они подбираются все ближе. Я на сольном концерте, камерная музыка. Никто не стал бы искать невежественного австралийца в таком месте, как это.
  - Ты держишься подальше от улиц?
  “Да. И подальше от автобусных стоянок и станций. Прошлой ночью это было близко”.
  -Насколько близко?
  “ Дюймов. Слой лака.
  - Но с тобой все в порядке?
  “ Я все еще в рабочем состоянии, если ты это имеешь в виду. Но это не может продолжаться долго. Прошлой ночью на Венском вокзале меня снова пытались убить.
  “Боже мой, вы уверены? Извините, да, вы уверены. Я— должен приехать в Вену. Я встречаюсь с Шелли позже сегодня. У него должна быть для меня информация, которая может оказаться полезной. Завтра. Я приеду завтра.
  - Тогда номер в “Интерконтинентале”.
  “ Есть что-нибудь еще? Что-нибудь, о чем мне следует знать?
  “Нет...” Хайд ответил неохотно.
  - Что-нибудь? - Спросил Мэссинджер.
  “Ладно, прошлой ночью мне пришлось убить одного из них. Одного из наших”
  “Черт!”
  - У меня не было выбора.
  “ Я понимаю. Послушайте, у меня есть копия дела об Обри - о подставе. Для него это выглядит очень скверно.
  - Для меня это еще хуже, приятель!
  “ Да, я это знаю. У меня есть план, кое-что, что мы могли бы сделать, чтобы все изменить. В Вене...
  “Господи, приятель, все, чего я хочу, - это убраться из Вены!”
  “ У меня будут документы, чтобы это стало возможным, Хайд. Но, возможно, вы не сможете уехать сразу.
  “Господи!”
  “Послушай, подожди. Это дело... оно настолько серьезное, Хайд, что нам, возможно, придется пойти на риск, больший, чем когда-либо, если мы собираемся помочь Обри. Ты понимаешь? Это больше не просто вопрос твоей жизни”.
  Да, это был Моцарт. Один из квартетов “Гайдн”. Где-то рядом с Хайдом открылась дверь, и полилась музыка. Квартет си-бемоль, “Охота”...дверь открывается...?
  “ Хайд? С тобой все в порядке?
  “ Да. Не нервничай. Только поторопись, ладно?
  “Хорошо. Завтра”. Подпись Обри внизу полного признания с указанием Каслфорда. На мгновение документ, который он прочитал в своем клубе — чтобы Маргарет не догадалась, что он делает, — живо всплыл в его памяти. Очень умный, очень тугой. Похожий на петлю. От этого документа у него перехватило дыхание, минут на десять лишив возможности поверить, что это подделка. В Вене закончился квартет Моцарта. Он слышал приглушенные аплодисменты.
  “ Завтра, ” повторил он. - В “Интерконтинентале”.
  Он услышал вздох облегчения Хайда.
  - Увидимся.
  Связь прервалась, и телефон замурлыкал. Мэссинджер медленно положил трубку, не подозревая, что он не один в комнате — не подозревая об этой комнате.
  “ С ним все в порядке? - Спросила Розенкранц.
  “ Мм—что? Мэссинджер поднял голову. Кошка прижалась к груди Роз, как палантин. “ О, да. На данный момент”.
  - Ты можешь ему помочь?
  - Думаю, да.
  Лицо Роз на мгновение застыло, затем им овладел полный страх. - Тогда, ради Христа, сделай это!
  Мэссинджер отвернулся от острой, жестокой — а теперь такой персонализированной — сатиры на "Брак а-ля Мод" Хогарта. Его глаза поймали вечные взгляды мистера и миссис Роберт Эндрюс, их спокойная безопасность стала очевидной для него на мгновение, прежде чем остановиться на соборе Констебля в Солсбери,белом, зеленом и голубом, цветах невинности, на которую он не мог притворяться. В зале XVI Национальной галереи было тихо, если не считать бормотания группы школьников, которых провожали через часть их нежелательного наследия.
  Они с Шелли стояли бок о бок, почти карикатурные фигуры в одинаковых темных пальто.
  “Первым делом, - сказала Шелли, - новые документы Хайда. Я проверила их, как вы просили. Их должно хватить по крайней мере на несколько дней, возможно, дольше. Он передал небольшой плоский пакет Мэссинджеру, который поспешно сунул его в нагрудный карман своего пальто. Лицо Шелли выглядело бледным и напряженным.беспокойство и недостаток сна. “И еще, — добавила Шелли, — есть недавний снимок венского резидента - кстати, его зовут Карел Баев - приложенный к документам Хайда”.
  - Спасибо, Питер. Я поговорил с Хайдом.
  — Как... он? - спросил я.
  - Он убил одного из ваших людей в Вене.
  “Бог..."
  - Ему пришлось.
  “ Понятно. Они так близки с ним?
  - У него не может быть много времени.
  - Нам нужны показания Хайда.
  “ Я знаю. Но этого будет недостаточно. У нас должно быть все.Питер.
  “Я знаю”, - мрачно ответила Шелли.
  “ Тогда что у тебя есть для меня? Не прогуляться ли нам?
  Они начали патрулировать комнату. Мэссинджер пожалел, что покинул невозможно чистый Солсберийский собор, выйдя на безмятежный зеленый луг. Даже его иллюзорный покой был чем-то таким, чем стоило дорожить.
  Портреты Гейнсборо и Рейнольдса. Их довольные, аристократические лица восемнадцатого века раздражали его, пока Шелли пересказывал то, что он почерпнул из Реестра. Мэссинджер время от времени кивал, впитывая каждый фрагмент информации. Борьба Тернера с Неистовством, затем туманный, кружащийся поток его Дождя, Пара и Скорости. Школьники гурьбой вышли из комнаты; воцарилась тишина. Голос Шелли понизился, чтобы приспособиться к вновь установившейся тишине. Каблуки служащего застучали по плиткам. Наконец, они столкнулись с неясной бесформенностью, с бесформенным полумиром Солнца Тернера, Восходящего в тумане. Сведение мира к приглушенным цветам и жемчужному, размытому свету перекликалось с настроением Мэссинджера.
  И последние слова Шелли.
  “...если, если ты продолжишь в том же духе, то Кэсс - хороший специалист по пентатолу. Он может прибыть в Вену завтра днем. Помните, если вы не искусны в этом или не знакомы с техникой— ” Мэссинджер рассеянно покачал головой. “ — тогда вы можете совершать ошибки. Вы можете закрыть устричную раковину так же легко, как и открыть ее. Все это очень рискованно, профессор.
  Бледное солнце Тернера с трудом пробивалось сквозь туман.
  - Я знаю.
  “Тогда, как вы думаете, вы сможете это сделать? Почему бы просто не вывести Хайда на чистую воду?” Мэссинджер энергично тряс головой.
  “Нет, Питер. Это должно быть сделано. Отчаянные средства. Мы должны знать, что за этим стоит. Венский вокзал работает не на тебя, а на кого-то другого. Хайд прав насчет сговора. Мы не отличаем друга от врага. Мы даже не знаем, есть ли у нас друзья”.
  Шелли пожал плечами. “Очень хорошо. Тогда ты должен завоевать доверие этого человека. Павел Козлов - его ближайший друг. Вы говорите по—русски, профессор - вы знаете Козлова. Когда вы разговариваете с венским резидентом под руководством пентатола, вы должны быть Козловым”. Шелли объявил об этом в форме экзамена, проверки для своего компаньона.
  Мэссинджер медленно кивнул; абстрактное, отстраненное согласие академика, признающего аргумент. “Я понимаю это. Очень хорошо, если это то, что требуется.
  - Но ты сможешь сделать это? - Раздраженно спросила Шелли.
  “ Я должен, не так ли? ” невесело улыбнулся Мэссинджер. “ Перестань волноваться, Питер. Это наш единственный шанс, не так ли?
  - Вы думаете, что это один из их сценариев “Карточного домика”, который действительно реализуется?
  “Возможно, это имело бы тот же эффект, если бы удалось”, - ответил Мэссинджер. “Ввергнуть вашу службу в полное замешательство, посеять раздор на всех уровнях — я думаю, это возможно. Но с таким же успехом это может быть вендеттой против Обри”.
  “Но наши люди помогают им осуществить это”.
  “Последний поворот ножа. Вот почему я должен преуспеть в роли Павла Козлова. Почему я должен заставить Резидента поговорить со мной”.
  “Разве мы не могли бы обратиться в JIC, даже к премьер-министру, с тем, что у нас есть? С Хайдом?”
  - Меня уже один раз предупреждали.
  - А как же сэр Уильям? - спросил я.
  “ Это сэр Уильям предупредил меня. Нам бы не поверили. Только старые друзья и коллеги Обри. Заинтересованные стороны. Нет, это должно быть свершившимся фактом или ничего. Он еще раз взглянул на картину Тернера. “Давай прогуляемся, Питер. От этой картины у меня мурашки по коже”.
  — Вы все еще полагаетесь на безумный план, профессор...
  “Я это знаю. Но если мы сможем докопаться хотя бы до части правды и записать ее на пленку —тогда мы сможем пойти к сэру Уильяму или даже к премьер-министру и показать им, какими хорошими маленькими мальчиками мы были ради них ”. Его улыбка была одновременно насмешливой и мрачной. “ Другого выхода нет, Питер. У нас должно быть подтверждение.
  Мэссинджер чувствовал себя ничтожеством при виде больших полотен эпохи Возрождения, увешивавших стены по обе стороны от них, когда они направлялись к главной лестнице.
  “Чем я могу заняться, пока ты в Вене?” - Спросила Шелли, словно нуждаясь в какой-то форме самоутверждения среди огромных картин.
  “Проверьте Венский вокзал — чем угодно, любыми средствами. Мы должны знать, насколько прогнила бочка — и единственная ли это прогнившая бочка в городе”.
  Шелли кивнул. Казалось, он испытал облегчение от того, что ему дали какое-то задание. А также от того, что ему пришлось подчиняться приказам. Мэссинджер стал суррогатом Обри. Тяжесть осознания навалилась на Мэссинджера, и его ноги неуверенно ступали по мраморным ступеням, ведущим в вестибюль. Он чувствовал себя старым, довольно усталым, очень сопротивляющимся. Впереди его ждали опасность, сомнения и, возможно, неудовлетворительный исход. Однако, помимо этих профессиональных рисков, его вовремя опередила жена. Когда он представлял ее себе, она казалась несущественной, готовой исчезнуть, как его собственная мучительная, преданная Эвридика. Если бы она хотя бы заподозрила это, то никогда бы ему не простила. Она не останется с ним; она уйдет и никогда не вернется. Уверенность в этом отозвалась острой физической болью в груди.
  Он скажет ей, что был приглашен в Кембриджский колледж на пару дней Мастером — бывшим академическим соперником, нынешним другом. Она примет это. В течение недели у нее было много работы в комитете; она была бы рада, если бы он тоже был занят в компании.
  Началась ложь. Он встал на путь, которого ему бы очень хотелось избежать.
  Они с Шелли расстались на ступеньках. На другой стороне Трафальгарской площади стая голубей поднялась в холодный солнечный свет, как серое облако.
  “ Будь осторожен, ” посоветовала Шелли. Затем, словно не в силах пустить Дело на самотек, он добавил: “Этого кажется недостаточно!”
  Его протест был глубоко прочувствованным, почти отчаянным. “Этого не может быть достаточно, чтобы гарантировать успех, не так ли?”
  “Я не знаю, Питер”, - серьезно ответил Мэссинджер. “Мы просто не можем выбрать лучший курс или взять палку побольше. Мы должны сделать это таким образом. Выбора нет. Береги себя”.
  Слова каждого показались другому утешительными и пустыми.
  Было почти темно, когда Мэссинджер добрался до дома. Он вошел в коридор первого этажа и начал подниматься по лестнице. Он изучал новые документы Хайда в клубе, сидел за письменным столом восемнадцатого века и записывал все, что ему говорили, и все, что он знал и мог вспомнить о Павле Козлове. И он забронировал себе место на утреннем рейсе British Airways в Вену и номер в отеле "Интерконтиненталь".
  По мере того, как он поднимался по лестнице, подъем, казалось, становился все круче, словно груз вины и нежелания давил ему на голову и тело. Маргарет была там, ждала его. Она бы начала готовить ужин, присматривая за экономкой, но сама готовила бы соусы и десерт. В груди у него была боль, которая никак не проходила.
  Он вставил ключ в замок и толкнул дверь. Он прислушался, но из кухни не доносилось ни звуков, ни обрывков разговоров. Он открыл дверь в гостиную.
  Маргарет и Бэббингтон сидели, порознь, но каким-то неуловимым образом объединенные, лицом к двери. Лицо Бэббингтона было серьезным до неприступности. Мужчина был заряжен электричеством и подвергался опасности из-за неподчинения властям. На нем все еще было пальто. Мэссинджер незаметно положил шляпу и перчатки на стойку в холле.
  Лицо Маргарет было сердитым. Ее предали, она покраснела. Ее взгляд был жестким, обвиняющим.
  Она знала.
  Бэббингтон рассказал ей.
  Что сказал?
  Он остро осознавал, как какой-нибудь школьник-воришка, что в нагрудном кармане его пальто лежат новые документы Хайда.
  OceanofPDF.com
  4
  В изгнание
  После первоначального шока Мэссинджера поразила напряженная, непривычная тишина. В этой комнате так часто звучала музыка — записи, которые, возможно, слушала Маргарет, Маргарет что—то рисовала на пианино, даже пела -
  Маргарет взорвалась: “Пол, где ты был?” Это было по-взрослому, но в то же время с каким-то отчаянием. Бэббингтон познакомил ее с изощренными кошмарами. “Что происходит, Пол?” - продолжила она. “Эндрю рассказывал мне всякое ...” Затем она опустила глаза, и ее голос затих. Она чувствовала себя участницей заговора против него. Он увидел, что Бэббингтон наблюдает за ней с выражением, которое можно было бы назвать жадным желанием — подозрение о каких-то бывших отношениях между ними неуместно кольнуло его в тот момент, — затем мужчина поднял на него глаза. В его глазах было удовлетворение.
  “ В чем дело, дорогая? он спросил так успокаивающе, как только мог.
  Ее лицо снова посуровело, когда она подняла глаза. “ Ты знаешь, что происходит! ” обвинила она. “ Эндрю не хотел мне говорить. Я заставил его...” Ей было стыдно за это. “Ты все еще пытаешься помочь этому человеку!”
  “ Моя дорогая, ” сказал он, подходя к ней. Костяшки ее пальцев побелели на фоне бархата подлокотников кресла. На ней были только обручальное кольцо и узкое золотое обручальное колечко. Лицо Бэббингтона говорило о том, что Пола достаточно предупредили, что теперь он сам виноват в последствиях. “Как я могла помогать ему? В клубе, у моего биржевого маклера? Ложь текла плавно. Он повернулся к Бэббингтону. “ Эндрю, не мог бы ты объяснить это, пожалуйста? Чем ты расстроил Маргарет?
  “Я не расстроен! Я ненавижу этого человека!”
  Ради бога, Маргарет! Он не сводил глаз с лица Бэббингтона. Директорство, Кванго, круги, которые могли бы принять его, уважение— все они побледнели. В этом была настоящая сила Бэббингтона —этаженщина в слезах, почти в истерике от страха, гнева и ненависти. Бэббингтон мог, как он убедительно демонстрировал, неизлечимо отравить разум Маргарет.
  Он снова осознал, сколько фотографий ее отца было в этой комнате и в других комнатах. Портрет смотрел со стены. Каслфорд был здесь, в комнате вместе с ними, помогая Бэббингтону. Он почувствовал, как к горлу подкатывают тошнота и чувство вины.
  Затем он вспомнил об Обри. Фотографии уставились на него, портрет наблюдал. В глубине души Обри умолял, требовал помощи.
  Каслфорд—
  Обри—
  “ Моя дорогая, ” пробормотал Бэббингтон, дотрагиваясь до руки Маргарет, его большие пальцы постукивали по двум кольцам на костяшках ее левой руки. Мэссинджер сжал кулаки. “ Дорогая моя, пойди и немного успокойся. Я думаю, что, возможно, у меня есть ... Ну, позволь мне поговорить с Полом об этом? this...mm
  Она посмотрела на Бэббингтона, кивнула, шмыгнула носом и встала. Это было гипнотически, еще одна демонстрация власти Бэббингтона над ее разумом. Она вышла из комнаты. Мэссинджер снял пальто, аккуратно сложил пакет и повесил его на спинку стула. Настенные светильники казались мрачными, комната большой и пустой.
  “ Ну? он обвинил Бэббингтона. - Что, черт возьми, ты задумал, Эндрю?
  Он стоял над Бэббингтоном, который даже не пытался подняться.
  “ Какого черта ты делаешь, Пол? Думаю, это мое право спрашивать, не твое. Что ты делаешь, чувак? Даже тогда его рука указывала на дверь, через которую ушла Маргарет. Это было так, словно он ударил ее. “Что ты делала в Эрлс-Корт, по адресу Хайда? С кем ты разговаривала — с его квартирной хозяйкой? Зачем, чувак? Что вы делали в Имперском военном музее с Шелли? Почему Шелли пришлось отказаться от слежки, чтобы встретиться с вами?” Его глаза сверкнули, но Мэссинджер подозревал, что у него нет ответов на свои вопросы, поскольку он использовал их просто в форме обвинений. "Пожалуйста, не дай ему узнать", - подумал он и осознал слабость своего положения. Он, Шелли и Хайд. Общая сумма...
  Неадекватный.
  “Я—” Осторожно, осторожно, сказал он себе, пытаясь избавиться от образов жены, пытаясь подавить свой гнев, создать настроение извиняющегося объяснения. Не слишком слабый, не слишком быстрый, но начинающий сдаваться. “Я не понимаю, какое это имеет отношение к тебе, Эндрю. Я действительно не думаю, что вам нужно приходить сюда и настраивать мою жену против меня — ” Он отошел от Бэббингтона вскоре после того, как начал говорить, и теперь намеренно повернулся к нему лицом, держа при этом в руке графин с виски. - А ты веришь?
  “ Яд? Баббингтон улыбнулся. “ У тебя никогда не было особого чувства меры, Пол, не так ли? Я не настраиваю Маргарет против тебя. Я просто пытаюсь установить, чем, по-вашему, вы занимаетесь, вот и все ”. Замечание требовало объяснений.
  Не слишком быстро, приказал себе Мэссинджер, наливая большую порцию виски, не предлагая одну Бэббингтону. Маргарет продолжала вторгаться, и в груди у него защемило от физической боли. Было трудно сосредоточиться на том, чтобы отбиваться от Бэббингтона.
  - Я должен тебе что-нибудь объяснить, Эндрю?
  “ Думаю, да. Ты даже не знаешь этого Хайда. Чем он тебе интересен?
  “ Я— ” Мэссинджер выглядел задумчивым, слегка виноватым, почти решительным. - Обри попросила меня проверить... - медленно признался он.
  -Что? -спросиля
  “Обри попросил меня проверить”, - взорвался он. “Все очень просто. Он хотел знать, были ли какие-нибудь известия о Хайде. Тебя это удовлетворяет?
  Хватит бахвалиться, слишком много? Неужели он зацепил Бэббингтона, воспользовался его невысоким мнением о нем? Увернулся и запнулся настолько, что его уволили?
  Бэббингтон улыбнулся. Его глаза, казалось, почти выражали Слова — мальчик на побегушках, ручная собачка — Презрение Бэббингтона к нему было очевидным. Мэссинджер задумался, не может ли этот человек разрушить свое счастье просто из-за развлечения.
  - Обри попросила тебя, - повторил он с явным сарказмом.
  И что, скажите на милость, вам удалось выяснить?
  - Его квартирная хозяйка ничего о нем не слышала.
  “ А дело Шелли - ваше маленькое свидание с главой отдела Восточной Европы? Бэббингтону это показалось очень временным назначением.
  “Почти то же самое”, - отрезал Мэссинджер, раздраженный допросом Бэббингтона. “Послушайте, черт возьми, меня спросил старый друг, очень старый друг, не хотел бы я обратиться за помощью к нему. Неужели ты не понимаешь? Обри был в отчаянии, изолирован, напуган. Я должен был сделать так, как он просил. Я не могла ему отказать !”
  Да, да, да, подумал он, не сводя глаз с Бэббингтона, пока тот подносил стакан к губам. Верность, старая дружба — тщетность всего этого читалась в глазах Бэббингтона. Теперь он успешно поставил его на место, понял и отмахнулся от него как от сентиментального человека. Это подтвердило то, что он думал о Маргарет и Мэссинджере вместе, и о рычагах воздействия на него любой угрозы личному счастью. Мэссинджер не двигался, хотя волна облегчения захлестнула его. Он сделал это...
  На данный момент.
  “ Понятно, ” пробормотал Бэббингтон. - Но с каким результатом?
  “Вербовка в наши дни не в моде”, - с горечью ответил Мэссинджер. “По крайней мере, не для безнадежных дел”.
  “ А. А ты... ты считаешь, что дело Обри проиграно?
  - Я не верю, что он виновен.
  - Это не то, о чем я спрашивал.
  Мэссинджер пожал плечами: “В любом случае, я больше ничего не могу сделать”, — неохотно признал он.
  “Я согласен”. Бэббингтон встал. “Спасибо за откровенность со мной”, - сказал он, подходя к Мэссинджеру и протягивая руку. Мэссинджер на мгновение задержал свой бокал, словно бросая вызов, затем Бэббингтон добавил: “Я только перекинусь парой слов с Маргарет. Не волнуйся. С ней все будет в порядке. Знаете, ее отец был совершенно особенным человеком, - добавил он. “ Особенно для нее. Мэссинджер пожал ему руку. “ Я рад, что все ... прояснилось, Пол. Спасибо тебе за честность. В его глазах было явное жестокое веселье. И явное презрение —
  - Маргарет и так уже достаточно натерпелась, Эндрю, - предупредил Мэссинджер.
  “ Вполне. До свидания, Пол.
  Он вышел через дверь в столовую, закрыв ее за собой. Мэссинджер допил свой напиток. Да— презрение власти к эмоциям, к сантиментам —да. Он был согрет действием напитка и неистовым восхищением собственным мастерством и интуицией. Его возмутило, что Бэббингтон вернул ему Маргарет, как одолженный подарок, но он с улыбкой подождал, пока она войдет в двери.
  “ Пол, ” сказала она. Да, она улыбалась. “ Пол, Эндрю все объяснил! Я понимаю, что ты пыталась сделать. В ее понимании было превосходство, почти материнское чувство утешения. Он проигнорировал это, крепко прижимая ее к себе, чувствуя ее дыхание у своего горла и шеи. Он победил Бэббингтона.
  И Баббингтон показал ему свою власть над Маргарет и, еще раз, власть покойного Роберта Каслфорда. Бэббингтон без колебаний использовал бы Каслфорда против него так же, как он использовал его против Обри: для реализации своих собственных амбиций. То, что у него было, он сохранит - пост совместного генерального директора МИ-5 и SIS. Абсолютная власть в тайном мире. Бэббингтон не остановится ни перед чем, чтобы сохранить эту власть. КГБ снабдил его средствами, чтобы покончить с Обри. Бэббингтону было наплевать на правду, на мотивы КГБ, на гниль, которая могла начаться, на сговор....
  Он ничего этого не увидит. Он увидит только свой шанс, свой успех.
  Мэссинджер почувствовал боль. Он медленно отстранил ее на расстояние вытянутой руки. Ее глаза все еще блестели от сдерживаемых слез. Ее лицо сияло. Он страдал от любви к ней, от страха потерять ее. Он не мог отпустить ее ... не стал бы...
  Он должен был.
  Страх и гнев охватили его.
  Павел знал . ... Обри потянул его за рукав, как умоляющий ребенок ... Он разозлился еще больше на сэра Уильяма, на шантаж и презрение Бэббингтона…Своевольная, беспрекословная, слепая преданность Маргарет памяти отца, которого она едва знала ... Все это приводило его в ярость. Он знал, что не остановится, пока не установит правду…он докажет им, что Обри невиновен, клянусь Богом!
  Часть его сознания насмешливо посмеялась над его решимостью. Тем не менее, он знал, что продолжит в том же духе... Черт возьми, она должна понять!
  - Дорогая, - пробормотал он.
  Ее левая рука, та, что была украшена кольцами, которые он ей подарил, бриллиант сверкал в приглушенном освещении, поднялась и погладила его по виску, затем по щеке. Он не мог отделаться от ощущения, что это было своего рода последнее благословение. Он поймал ее за руку, когда она пробормотала: “Дорогая...” Ее губы надулись. Он быстро и пронзительно осознал ее сексуальную привлекательность. Он знал, что она начала представлять себе их занятия любовью. Он представил себе ее разгладившееся, побелевшее, похожее на сон лицо в момент кульминации, и почувствовал возбуждение.
  Он сжал ее руку, но не позволил ей снова приблизиться к нему.
  “ Маргарет, ” виновато начал он. - Маргарет, выслушай меня, пожалуйста.
  - В чем дело? - спросил я.
  Он подвел ее к дивану, заставил сесть. Она была наполовину озадачена, наполовину удивлена. Он опустился на подушку, отделив свое тело от ее. Он торжественно взял ее за руки.
  “ Это еще не конец. Что бы я ни сказал Бэббингтону, это еще не конец, ” пробормотал он. Она выглядела пораженной, даже уязвленной. “Нет, просто выслушай меня, прежде чем что-нибудь сказать, пожалуйста —” Он поднял руку, чтобы заставить ее замолчать. “Пожалуйста, выслушай, прежде чем что-либо сказать, прежде чем судить меня”.
  В конце концов, она натянуто кивнула, слегка качнув головой. Светлые волосы упали ей на щеку, на лоб. “Очень хорошо”.
  “ Дело не в Обри, ” начал он. “ По крайней мере, дело не только в Обри. Нет, не делай такое лицо, ты не можешь так сильно его ненавидеть... Он отказался от этого аргумента и продолжил: “У меня есть доказательства — от человека Обри в Вене, и Питер Шелли тоже убежден, - что за этим делом стоит КГБ. Какова бы ни была правда, они используют это. Более того, человек Обри вполне может быть убит своими же. Он сделал паузу. Реакции было немного, кроме озадаченности, чувства незнакомости; затем последовало отстранение, свет здравого смысла упал на этот темный уголок опыта и заставил его казаться смешным — непостижимым и невероятным. “Больше никто в это не верит. Больше никого это не интересует. Бэббингтон ослеплен собственными амбициями, сэр Уильям доволен тем, что Обри идет к стенке, потому что он убедил Кабинет министров и Объединенный комитет по разведке, что они хотят и нуждаются в единой службе безопасности и разведки ”. По ее глазам было видно, что она отвергает каждое его заявление, даже когда он их делает. Он слабо махнул рукой, показывая свою беспомощность. “Ты понимаешь, - взмолился он, - почему я не могу отказаться от этого?”
  Она долго молчала, а потом просто сказала: “Нет, я не понимаю”.
  “Но ты должен!”
  “Я могу У! Все, что я вижу, это то, что ты все еще хочешь помочь человеку, который предал моего отца, который стал причиной его смерти!”
  - Ты даже не знаешь, правда ли это!
  “ И тебе все равно! Ты все равно поможешь ему!
  “Моя дорогая, я обещаю тебе — я обещаю, что если я узнаю, что это правда, я брошу его, как и все остальные. Если Обри помог убить твоего отца, тогда к черту его. Я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему.
  - Я не могу этого вынести... - пробормотала она.
  - Я больше ничего не могу сделать.
  — Почему бы тебе не поговорить об этом с Уильямом, пожалуйста?
  “ Потому что он убежден, что Обри. предатель. Как и все остальные. Они не хотят вникать в это глубже".
  — Но ты же... - обвинила она.
  - Я должен.
  “Итак, только Пол Мэссинджер может быть прав, только приоритеты Пола Мэссинджера важны”.
  - Ты же знаешь, что это неправда!
  Откуда я знаю? Боже милостивый, это даже не твоя страна!”
  Он встал, не в силах вынести ее горячего взгляда, ее обвиняющих губ. Он пересек комнату, затем обернулся и посмотрел на нее.
  “ Я доверяю тебе свою жизнь, ” тихо сказал он. - Я рассказал тебе, потому что должен был. Я пообещал Бэббингтону, что дальше не пойду. Только ты знаешь, что я продолжаю это. Я— должна съездить в Вену на пару дней, повидаться с этим человеком Обри. Она отвернулась. Его тело приняло позу просителя, руки в боки. “Я прошу тебя никому не говорить. Если кто-нибудь спросит, то я в Кембридже на пару ночей. От греха подальше, ” цинично добавил он. “Когда я вернусь, я тебе все расскажу. Я позволю тебе решать.
  Она повернулась к нему, ее лицо покраснело, руки сжались на коленях. Она откинула назад волосы.
  “ Не возвращайся, ” сказала она. “ Просто— не возвращайся. Она тоже встала. Ее тело было напряжено от решимости. “Если ты покинешь эту квартиру ради этого человека—” - мысленно простонал он. Она не приняла ничего из того, что он сказал. “— тогда тебе не нужно утруждать себя возвращением. Меня не волнует, веду ли я себя неразумно, или глупо, или даже злобно — но я не могу вынести этого! Если ты продолжишь помогать этому человеку, нам конец. Все кончено”.
  Пол Мэссинджер был уязвлен.
  - Боже мой, Маргарет, но ты ведешь себя неразумно! - он вспыхнул, как солома, подожженная искрой.
  Ее лицо побледнело, затем на высоких, выступающих скулах выступили два багровых пятна. Она откинула со лба выбившуюся прядь волос, словно давая какой-то презрительный знак удалиться.
  “ Я веду себя неразумно? Я? А как же ты, Пол, как насчет тебя? Ты не сэр Галахад, Пол, ты шестидесятилетний мужчина с больным бедром! Ее глаза сверкали. Он внутренне содрогнулся от силы ее гнева. "Несмотря ни на что, несмотря на все, ты полон решимости продолжать эту нелепую чепуху, чтобы помочь этому человеку!"
  - Ты даже не знаешь, виновен ли он! - крикнул он ей в ответ.
  “Я знаю, что он убил моего отца - в этом нет никаких сомнений”, - ответила она, тяжело дыша, слегка выставив плечи вперед. “Все это знают!” - добавила она с чем-то вроде триумфа. Он медленно покачал головой. - Не смей относиться ко мне снисходительно! ” крикнула она, делая шаг вперед и склоняясь над ним в кресле, в которое он уселся. Ее руки сжали его предплечья с неожиданной силой. “ Я не деревенская дурочка, которую ты должен жалеть! Это ты виноват — ты! Ее руки трясли его за плечи, когда она пыталась внушить ему здравый смысл. Мэссинджер уставился в лицо своей жены, не в силах воспринять ничего, кроме своего предложения об увольнении. Теперь было слишком поздно отступать. В своем несчастье он цеплялся за нежную надежду, что она образумится, прислушается к доводамразума, если он установит правду об Обри ... если он сможет доказать, что Обри невиновна — что 1946 год был всего лишь частью хитросплетения схемы, — тогда он сможет вернуть ее. Она простила бы его....
  Портрет Каслфорда ухмылялся со стены.
  Он должен был верить, что сможет вернуть ее любовь, но надежда на это была подобна далекой маленькой белой ручке, отчаянно пытающейся пересечь море страданий, которые она причиняла им обоим. В ее глазах блестели сдерживаемые слезы, и он почувствовал, как они укололи его собственные.
  —Маргарет... - простонал он.
  Она тут же отвернулась, как будто он собирался обманом настроить ее на более мягкий лад.
  - Уходи сейчас же и не утруждай себя возвращением, - веско объявила она, поворачиваясь к нему спиной и закрывая за собой двери столовой с твердой, спокойной окончательностью.
  Трайдент British Airways снижался над заснеженным ландшафтом, среди которого юго-восточные пригороды Вены тянулись к узору взлетно-посадочных полос аэропорта Швехат. Для покрасневших, щиплющих глаз Мэссинджера окружающий пейзаж был однообразно серым и белым. Физически он был немногим больше комочка, который бессонно спал в гостиничной кровати недалеко от Хитроу, затем в такси, затем в зале вылета, а затем в кресле у иллюминатора в самолете. Глыба, которая ранее выполняла, как автомат, задачи по укладке вещей, сбору паспорта, кредитных карточек, бумажника, документов Хайда, заказу такси, избегая любого ощущения присутствия Маргарет в других комнатах квартиры, избегая его.
  Его разум был ошеломлен. Не свободен, или освобожден, просто ошеломлен. Он больше не мог думать о ней. Он потерял ее. Это осознание было подобно стене в его сознании, закрывающей другие образы и мысли.
  Стучали колеса, и за окном проносились заснеженный бетон и трава - лунный пейзаж, созданный снегоочистителями. Затем самолет начал выруливать, поворачивая направо, затем налево, обратно к странно провинциальным миниатюрным зданиям аэропорта. Швехат был похож на любой аэродром в Восточной Европе: голая плоская детская модель настоящего аэропорта для взрослых. Они с Маргарет часто прилетали в Швехат, посещали концерты, оперы, галереи Вены....
  Мысль улетучилась, как будто у него не осталось сил удерживаться. Музыка на посадке выключилась, и стюардесса пожелала ему приятного пребывания. Люди начали поспешно собирать багаж, выкидывая его из верхних шкафчиков, как будто расписание эвакуации было ограничено долями секунды. Он медленно последовал за ними по покрытому лужами, продуваемому всеми ветрами асфальту в здание аэровокзала.
  Паспортный контроль, багаж, таможня. Практически пустой зал, гулкий, современный, стерильный. Он попытался предугадать грядущие события, предстоящий вечер и ночь, но все, что он получил, - это дурное предчувствие и слабость, и он отказался от этой идеи. Он знал, что начал терять интерес, ему было все равно. Тирдроп, Хайд, старик Обри, КГБ - все они стали плодом мелодраматического сна, каким были для Маргарет. Сейчас его заботило только одно, один фрагмент правды, за который он должен ухватиться: предал ли Обри Роберта Каслфорда, убил ли его в Берлине почти сорок лет назад?
  В ответе на этот вопрос заключалось зерно его будущего счастья. Он понял, что КГБ должно что-то знать о 1946 году, чтобы сделать обвинение в убийстве правдоподобным. Если бы это было не так, они бы не использовали это как часть своей операции "Слеза". Ужасный, повторяющийся страх охватил его. Если это сделал Обри, то Маргарет была потеряна для него навсегда.
  Она никогда, никогда не простит его... И все же он не мог поверить в это! Обри был невиновен в убийстве, и если бы он смог доказать это, распутав "Слезинку", тогда Маргарет пришлось бы простить его, просто пришлось...
  Вернуть ее было тем, что воодушевляло его. Вопрос об убийстве Каслфорда не давал ему покоя. Этого он будет добиваться, чего бы то ни было еще....
  Двери раздвинулись, и он вышел на морозный воздух из зала прилета. В тот же миг серый "Мерседес" с табличкой "такси" выехал со стоянки и, обогнав выстроившиеся в ряд машины, остановился прямо перед ним. Он вздрогнул и крепче сжал свой чемодан.
  “ Мэссинджер, ” сказал Хайд. Это было признание, а не вопрос. “ Хорошо. I’m Hyde. Обратили внимание на акцент? Хайд мрачно улыбнулся облегчению Мэссинджера.
  — Как ты...?
  “ Деньги. Что еще? Просто одолжил. Садись. ” Он толкнул заднюю дверцу, и Мэссинджер забрался внутрь, поставив перед собой чемодан. Как только он закрыл дверцу, Хайд тронул "Мерседес" с места, съехав по пандусу к главной дороге. “Я подумал, что такси могло бы пригодиться ... О, лучше бы оно было кошерным и включало часы”. Он повернул голову, чтобы взглянуть на американца. - Ты силен в чаевых, Мэссинджер?
  “ Что? О...
  “ В чем дело? - Что случилось? - настойчиво спросил Хайд.
  “Все”, - начал Мэссинджер, затем, заметив тревогу Хайда, добавил: “И ничего. Не нужно беспокоиться. Меня не заметили и за мной не следили.
  “ Я знаю это. Я жду здесь уже два часа. Ни одно знакомое мне лицо, даже то, которое, как я подозреваю, мне следовало бы знать, не появилось. ” Хайд внезапно ухмыльнулся, снова показав свой профиль. - Ты не так уж плох для старика.
  — А ты... как у тебя дела?
  “ Впереди. Просто. Мы должны беспокоиться только о настоящих профессионалах. Принесли мои документы?
  -Да.
  По широкой пустой дороге, поднимавшейся над плоскими белыми полями, они миновали серый, сбитый в кучу заводской комплекс. Красно-белая труба изрыгала темный дым.
  “ Хорошо. Итак, каков план? Хайд явно наслаждался человеческим контактом, которого ему не нужно было бояться или подозревать. Он был почти беспечен.
  “ Мы— мы собираемся похитить резидента КГБ в Вене. Простая работа...
  - Ты что?- спросиля
  Мэссинджер был бесцеремонен, почти ироничен, потому что ему было все равно. Он не мог вплотную заняться этим вопросом. Это было не более чем предварительное задание, которое нужно было выполнить, прежде чем он сможет вернуться в Лондон, чтобы узнать правду об Обри и Каслфорде; он мог бы даже встретиться с Обри лицом к лицу, после того как тот покопается, да, он мог бы...
  Хайд был ошеломлен его кажущейся беспечностью. “Я правильно вас понял, Мэссинджер? Вы сказали "похитить резидента"? Руки вверх, все в советском посольстве, хорошо, идем с нами, солнышко? Ты говоришь своей задницей!”
  “ Другого выхода нет. Резидент должен знать — я уверен, что он действительно знает, что здесь происходит. Он знает о Слезинкеи о том, что за этим стоит.
  “ Конечно, черт возьми, знает! Ну и что?
  “ Я знаю, где он будет сегодня вечером, и я знаю, что он будет один. Без своих людей из службы безопасности. Мэссинджера отрешенно забавляли сигналы компетентности и превосходства, которые он подавал. “Мне продолжать?”
  “О, пожалуйста”, - ответил Хайд с густым сарказмом.
  -Очень хорошо.
  Маленькие домики и фермы с облупленной краской, мельница, затем бунгало поновее, выложенные галькой или облицованные серым бетоном. Многие из них розовые или светло-зеленые. Затем город начал подниматься на два или три этажа и смыкаться вокруг машины. Река слева от них была темной и неспешной. Колеса "Мерседеса" застучали по трамвайным рельсам. Грязные магазинчики с побитыми непогодой табличками и рекламой, новые автомобили, высокие новостройки. Затем тяжелые монументальные здания, выстроившиеся вдоль Кольца.
  Они оказались на Йоханнес-гассе, недалеко от "Интерконтинентал", прежде чем Мэссинджер закончил свой рассказ.
  “ Ну? - спросил он наконец, когда Хайд миновал отель и затормозил на парковке в пятидесяти ярдах от него. Австралиец заглушил двигатель машины и повернулся, положив руку на спинку сиденья. Его глаза изучали Мэссинджера поверх рукава заляпанного пальто.
  Говоря почти в рукав, он сказал: “Итак, есть я, ты и Шелли. Это вся армия, не так ли?”
  - Да. - У него пересохло в горле от того, что он говорил без пауз и прерываний, и он устал от отсутствия уверенности в том, что делает.
  “ И тебе было наплевать. А как же Шелли?
  - Что вы имеете в виду?
  “ Твой план безрассуден, но, похоже, он тебя не пугает. Тебе все равно. Я не думаю, что нам это сойдет с рук, если ты не проснешься.
  “ Я понимаю. Мэссинджер хотел объяснить, но потом сказал прямо: “Если вы не поможете — если мы не докопаемся до сути этого — вы будете жить взаймы”.
  “ Конечно, и процентные ставки растут и растут. Я знаю. Но —ты прикрываешь мне спину? Я так не думаю, приятель. Все равно спасибо.
  “ Ты знаешь, что Обри якобы выдал отца моей жены НКВД в 1946 году. Во всяком случае, она в это верит. Это ответ на твой вопрос? Может показаться, что мне все равно, но если я хочу получить свои собственные ответы, свой собственный покой, тогда это должно быть первым шагом. Итак, мы идем или нет?”
  Хайд долго изучал осунувшееся и усталое лицо Мэссинджера, затем сказал: “Этот парень, Касс, — он что, с кем-то спит, да?”
  Мэссинджер кивнул. “ Он прибывает сегодня днем. Он знает, где со мной связаться.
  “Достаточно ли ты знаешь, чтобы играть роль приятеля Резидента — просто выпив с ним пару бокалов и посмотрев оперу из одной ложи?”
  - Мне придется это сделать, не так ли?
  “ Так и будет. Затем Хайд пожал плечами. “ В любом случае, у меня нет выбора. Спор - это просто куча изящного дерьма. Мне некуда идти. Тело в переулке решило это за меня. ” Он протянул руку. — Ладно, Мэссинджер, подожги фитиль и отойди подальше.
  “ Вы понимаете, профессор? Я уверен, что Пит Шелли предупреждал вас об опасностях допроса с применением пентатола — открывания и закрывания дверей? Мэссинджер кивнул. Лицо Кэсс было просто белым пятном в темноте машины. Хайд снова оставил их патрулировать улицу, адреналиновый, чувства и интеллект обострились до такой степени, что Мэссинджер почувствовал в нем возбуждение, даже удовольствие. “Хорошо. Ты должен быть этим человеком, Павлом Козловым, и ты не должен выходить из образа ни на мгновение. По крайней мере, было бы разумно этого не делать.
  Касс была примерно ровесницей Шелли, старой школьной подругой главы отдела Восточной Европы, умной, свободно говорившей по меньшей мере на пяти языках, очевидно, хорошим оперативником и совершенно лишенной амбиций собеседницы. Мадридский участок был просто еще одним приятным и легким местом работы в тайном кругосветном путешествии. Оценка Шелли Касс и симпатия к ней были заслуженными.
  - Ты думаешь, это сработает?
  — Это может быть - я говорю только может быть. Меня не будет рядом, чтобы увеличивать дозу или направлять вас. Шелли ясно дал понять, что я должна исчезнуть, как только наполню его вены”.
  - Да, вы должны немедленно уехать.
  “ Хорошо. Прежде всего, я отключу его пентатолом натрия. Через двадцать минут я введу ему достаточно бензедрина, чтобы он пришел в себя. Тогда он в вашем полном распоряжении. Я останусь достаточно надолго, чтобы проверить первые пару вопросов и убедиться, что ему больше не нужен бензедрин. Тогда он будет где-то между бодрствованием и сном. Почти в коме, но в то же время с блестящими глазами и пушистым хвостом. Все в порядке?”
  -Да.
  “ Хорошо. Это форма наркотерапии. Есть другие, более эффективные препараты, которые можно было бы использовать с большими шансами на успех, но с ними сложнее обращаться. Я не мог оставить вас делать все это в одиночку.
  - Понимаю.
  “ Теперь — сначала убаюкайте его, говоря медленно, если хотите, сонно - голосом старомодного гипнотизера. Мм? ” Мэссинджер кивнул. “ Тогда действуйте как можно решительнее в облике Козлова. Создайте для него атмосферу, разговор. Теперь, если он начнет дремать, не бейте его по лицу и не тряси. Ты можешь начать будить его как следует. Я оставлю тебе шприц. Десять миллиграммов бензедрина, если он заснет. Хорошо?”
  - Сколько мне осталось с ним пробыть?
  “ Возможно, час, даже полтора. Но если в какой-то момент десять миллиграммов не вернут его к вам, оставьте это. Если только тебе не все равно, что с ним будет.
  “Я не хочу, чтобы ему причинили вред”, — ответил Мэссинджер.
  “ Ладно, тогда на этом все. Все, что нам теперь нужно делать, это ждать.
  Касс откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди. Он казался совершенно беззаботным. Массинджер оглядел улицу в поисках Хайда и в конце концов увидел, что тот направляется обратно к машине со стороны Михаэлерплац и массивного фасада дворца Хофбург. Квартира девушки находилась на третьем этаже элегантного дома девятнадцатого века, на первом этаже которого располагался ювелирный магазин.
  Хайд просунул голову в “Мерседес" и объявил: "Только не кровавую сосиску, Массинджер. Улица чистая на протяжении трех кварталов, а площадь строго кошерная. Хорошо? Теперь я могу согреться?”
  - Спасибо тебе, Хайд.
  Хайд сел в машину, посмотрел на дремлющую Кэсс, затем устроился на водительском сиденье. Он принес в машину запах холода вместе с ароматом возбуждения. Мэссинджер ощущал свой собственный адреналин, сначала вялый, как тающий лед, а теперь покалывающий и подталкивающий его к бдительности. Он осознал, как мало думал о Маргарет в последние часы, и был смущен и благодарен. По крайней мере, временно жена отошла на второй план в его сердце и мыслях. Теперь он действительно хотел этого; он действительно хотел знать.
  “ Сколько у тебя времени? - спросил он Хайда.
  Хайд скосил глаза на часы, чтобы поймать свет уличного фонаря.
  “ Без двух минут девять. Если, как ты мне говоришь, этот парень исправен, как кишечник сержанта-майора, он будет здесь через месяц.
  “ Вполне. Улыбка Мэссинджера, скрытая темнотой, была нетерпеливой и почти детской. “ Кэсс? ” прошептал он. Касс выпрямилась.
  - Вот черный “Мерседес" без официальных номеров, — доложил Хайд. - Вероятно, его собственная машина.
  Машина проехала мимо них и затормозила у свободного парковочного счетчика на противоположной стороне Херренгассе. Он находился менее чем в двадцати ярдах от фасада ювелирного магазина и неприметной узкой двери между его витриной и соседним магазином, где, мягко освещенные потолком, лежали, словно жертвы перестрелки, жакеты и юбки, кардиганы и брюки. Все трое мужчин подались вперед на своих сиденьях.
  Из машины вышел невысокий, полный мужчина. Он был один, и на нем были лишь темное пальто и фетровая шляпа. Он включил счетчик и запер машину, и когда он проезжал мимо бутика, они на мгновение увидели его лицо. Мэссинджер вздохнул.
  “Это он”, - сказал Хайд без всякой необходимости.
  “ Мы дадим ему десять-пятнадцать минут. В основном он остается после полуночи. Ее единственный клиент по вечерам в четверг. Полагаю, сначала выпьем , - почти растягивая слова, произнес Мэссинджер.
  - Бьюсь об заклад, у него захватывает дух во время выступления, - пробормотал Хайд.
  - Хайд? - спросил я.
  “ Я знаю. Твои шутки действительно необходимы? Нет, это не так. Но в последнее время я нечасто смеялся.
  Венский резидент КГБ позвонил, и мгновение спустя дверь открылась. Они видели, как он наклонился вперед, чтобы что-то сказать в решетку, установленную сбоку от двери.
  - Черт возьми, - пробормотал Мэссинджер, когда дверь за русским закрылась.
  “Не волнуйся. Говори по-русски”, - проинструктировал Хайд. “Он впустит нас, если сочтет, что это официально. Звучит раздраженно из-за того, что тебя вытащили из дома в такую ночь. Это сотворит чудеса ”.
  “ Нет, я думаю, немецкий. Полиция, ” ответил Мэссинджер. Он посмотрел на часы. “ Десять минут, потом мы войдем, пока он допивает второй бокал шампанского. Его голос был легким, наполненным непривычным волнением.
  “Ты босс”, - сказал Хайд. “Ты босс”.
  - Есть что-нибудь интересное в сегодняшних сводках аэропорта?
  “Пара девушек с большими сиськами—ЛУЧШИЕ хостессы”.
  — Хорошо, принесите их сюда. Я лучше просмотрю их, прежде чем заполню список.
  “ Вот. Пара потраченных впустую булочек. О, те двое на снимке. КГБ возвращается из Лондона. Посмотрите на пакеты M & S, полные вкусностей. Это должно гарантировать им хорошее времяпрепровождение в Москве, когда они в следующий раз вернутся домой”.
  “ Мы знаем этих двоих. Зарегистрируйте их снова.
  -Уилкс?
  -Да?
  “Почему мы охотимся за Хайдом — я имею в виду, действительно за ним?”
  - Вы не верите, что его обратили?
  “Я работал с Хайдом раньше. Он сумасшедший австралиец, я согласен с вами, но он никогда бы не подчинился приказам какого-то руководства КГБ. Слишком кровожаден для этого.
  “ Послушай, тебя там не было той ночью. Он без колебаний убил этого беднягу Филипса.
  — Я знаю, что...
  “ Тогда вот ты где. Он сделал бы это, если бы он был Джей Ти рабочих для другой стороны?”
  - Полагаю, что нет.
  “ Он был в бегах с тех пор, как они взяли Обри. Он человек Обри, все в порядке.
  - Насчет Обри у меня тоже есть сомнения.
  “ Ради Бога, Бич! Лондон арестовал Обри. Они бы не осмелились, если бы у них не было веских доказательств. А теперь, будь хорошим парнем, налей кофе, пока я просматриваю эти снимки ”.
  - Ладно, Уилкс.
  “Мм ... Там ничего нет ... Большие сногсшибательные - это верно"…Борис и Дорис, ужасные близнецы. Поймал Лондон в самый раз для января sales...no, ничего особенного в них нет two...thanks...mm, неплохо для новичка. Слишком много сахара ”.
  “ Мне очень жаль, Уилкс. От чего умер ваш последний слуга?
  “Я его не узнаю — ах, Иван Грозный на дежурстве - я вижу, он снова в Швехате. Должно быть, у него фурункулы, они не проходят like...no, нет ... ничего, ничего, ничего ... Перестань, черт возьми, свистеть, будь добр, Бич, это проходит прямо через меня teeth...no, нет, и еще раз нет ... почти готово. Привет, я тебя откуда-нибудь знаю?”
  -Что-нибудьнашли?
  “Нет, не стоит так думать. Просто лицо, как мне показалось. knew...mm ? Не могу вспомнить. Просто похожее, я полагаю .... Где это чертово стекло? А, давай взорвем тебя? bit...no? Итак, кто это, черт возьми, такой? Я уверен, что знаю его.
  — Тогда давайте посмотрим...
  “Ты слишком молода, чтобы помнить. Я думаю, это лицо уходит для тебя слишком далеко в прошлое ... туда. Узнаешь того высокого парня с маленьким чемоданом?
  “Выглядит британцем до мозга костей. Банкир? Директор компании? Государственный служащий? Я его не узнаю”.
  “Назад во времени ... Много лет назад ... Государственный служащий, вы сказали? Как мы или банда ‘Да, министр’? Итак, кто вы, черт возьми, такой? Нет, я не думаю, что он имеет к нам какое—то отношение. Если подумать, я даже не думаю, что он британец. Но я просто уверен, что есть какая-то связь с Обри”.
  -Еще кофе?
  -О Господи!-воскликнуля.
  - В чем дело? - спросил я.
  “Я только что вспомнил, кто этот парень!”
  - Продолжайте, давайте посмотрим еще раз.
  “ Ты его не узнаешь. Пол Мэссинджер — да, верно, он янки, много лет назад работал в ЦРУ. Друг Обри. Я видел его со стариком. Обри время от времени неофициально использовал его в качестве советника. Пол Мэссинджер. - Тогда что он здесь делает?
  “Я не знаю, но держу пари, Лондон заинтересовался бы. Во сколько это было — черт возьми, он здесь уже полдня. Ты держись здесь, я сейчас сообщу в Лондон. Кто-нибудь наверняка подумает, что это не совпадение.
  Паузы между их словами были маленькими островками цивилизованной жизни. Как только кто-нибудь из них заговорил, аромат виски, приглушенное освещение и богатые бархатные шторы отступили, и Обри снова боролся за свое выживание, а Эндрю Бэббингтон был его противником.
  Уставившись в свой хрустальный бокал, Бэббингтон решительно сказал: “Я действительно пришел сказать вам, что JIC, Кабинет министров и я сам должны встретиться с премьер-министром в начале следующей недели, чтобы официально утвердить создание нового Управления безопасности и разведки. SIS и MI 5 больше не будут продолжать свое отдельное существование. Он поднял глаза. В его глазах было суровое спокойствие. “И мне было поручено подготовить документы по вашему собственному делу для окружного прокурора как можно скорее”.
  Обри почувствовал, что у него перехватило дыхание. Он жадно изучил свой виски, но пить не стал. Он тихо откашлялся и втянул слюну со щек в небо, чтобы голос не выдал его, когда он заговорит. Затем он сказал: “Итак, у тебя есть все. Король, Коудор, Гламис, все, как обещали странные женщины.
  “ Вы опасаетесь, что я сыграл для этого самым подлым образом? Возразил Бэббингтон.
  - Нет. возможно, глупо и опасно.
  “Каким образом?”
  “Эндрю, если ты не видишь, что я не могу быть в этом виноват, тогда я не смогу тебя убедить. Вы ослеплены своими собственными высшими амбициями, и ваша слепота сослужила вам хорошую службу. Я не могу сказать, что вы, возможно, по своему упущению сделали для моей службы и для своей собственной.
  - К вашим услугам?
  “ Моя прежняя служба. Значит, они собираются отдать меня под суд?
  “ Возможно. Сотрудничество могло бы предотвратить это....
  “ Как я могу сотрудничать? Я не знаю сценария пьесы! Обри резко поднялся со стула и долил себе виски. Бэббингтон отказался от предложенного графина.
  - Понятно, - сказал он.
  “Как далеко они зайдут в этом вопросе? - Спросил Обри, стоя спиной к Бэббингтону и слегка ссутулив плечи, как будто он тяжело опирался о буфет в поисках опоры.
  — Я не уверен - в данный момент никто не уверен.
  “ Я не хочу суда. Не думаю, что смогу это вынести, ” пробормотала Обри.
  —Тогда...
  “Мне нечего предложить в качестве сотрудничества, чувак!”
  “Тогда позволь мне сказать тебе вот что. Есть элементы — не обязательно большинство, — которые считают, что судебное разбирательство, разумеется, при закрытых дверях, но, безусловно, судебное преследование перед законом, могло бы быть полезным. Уборка конюшни, очищение дома — так сказать, восстановление святости. Полезно для Управления безопасности и разведки на начальном этапе его существования ”.
  И, конечно, всегда приходится иметь дело с суровой моралью премьер-министра. Премьер-министр, без сомнения, был бы склонен к судебному разбирательству. После всех них, всех старых страшил, которых отпустили, отпустили на свободу, зачистили под ковром, вышвырнули наверх и даже наградили за предательство — на этом все и заканчивается!” Он повернулся к Бэббингтону. Его лицо было осунувшимся и усталым, но оживленным. “Не в том месте и не в то время. Одного предателя слишком много, чтобы переварить, мм?
  Бэббингтон пожал плечами. - Возможно...
  - И, конечно, мое прошлое не совсем такое, каким могло бы быть.
  —Это is...
  “ Неужели? Неужели?
  Обри, казалось, собирался продолжить, но телефонный звонок в холле заставил его замолчать. Бэббингтон немедленно встал.
  “ Наверное, для меня. Я дал им твой номер...
  Обри пожал плечами, и Баббингтон быстро подошел к двери, закрыв ее за собой. Она слегка приоткрылась, но у Обри не было желания слушать. Повода для подозрений не было. Баббингтон ничего от него не скрывал. Его конец был предначертан — начертан четкими, глубокими линиями. Они были полны решимости покончить с ним, и чтобы все видели, что с ним покончено. Король должен умереть. Его прах оплодотворил бы новое семя. А Бэббингтон стал бы генеральным директором новой организации.
  Негодование умерло, сменившись пустым, сдувшимся чувством. Пустота.
  Он понял, что им удалось отнять у него жизнь. Не просто его прошлое, или его репутацию и авторитет; не его достижения или его честность; не его звание или его почести. Его жизнь. Важнее даже, чем его доброе имя. Он не был Отелло. Он больше не мог этого делать. как он делал всегда; он больше не мог вовлекать себя, принадлежать...
  Они лишили его смысла жизни.
  “Я предупреждал его... я предупреждал его”, — тяжело говорил Бэббингтон в холле. В голосе мужчины звучала грубая властность, неприкрытая сила. Баббингтон был слишком сильным противником, а у Обри не было ни воли, ни союзников, чтобы сразиться с ним. Капустин знал все это, знал все, что последует из-за его проклятой Слезинки!
  Глаза Обри увлажнились от ярости и жалости к себе.
  Черт бы побрал Капустина. Он угадывал каждый ход карт, каждый бросок кости. "Тирдроп" был чугунным, водонепроницаемым, непотопляемым. Он ничего не мог поделать.
  “ Вы это сделали? Хорошо, ” говорил Бэббингтон. “ Да — о, нет, это не было совпадением. Он пошел намеренно, чтобы установить контакт. ДА. Никакого риска. Да.”
  Трубка со щелчком вернулась на место. Обри выпрямил свое ссутулившееся, усталое старое тело, заставляя его принять прежний вид.
  Бэббингтон снова вошел в комнату, его лицо потемнело от гнева. Домашний тиран, столкнувшийся с писклявым, испуганным маленьким бунтом одного из своих детей. Не подвергающийся опасности или выбитый из колеи, просто взбешенный чудовищностью вызывающих слов или неповиновения.
  “ Ваш друг Мэссинджер— ” начал он, затем махнул рукой в воздухе в пренебрежительном жесте. “Этот человек - дурак!”
  “ Сентиментальный. Они лишь изредка повторяют одно и то же, обычно из-за женщин или мелких животных. Пол не дурак”.
  - Если он попытается тебе помочь, то так и будет.
  “ Он—? Обри не смог удержаться от вопроса: ”
  “ Неадекватно, да. Хотя в этом нет утешения.
  - Нет, - признался Обри.
  Бэббингтон подошел к своему портфелю и достал бафф рил.
  - Прочтите это, - сказал он, вкладывая их в руку Обри.
  “Они содержат детали вашего организованного побега из-под стражи НКВД в Берлине и советские инструкции по обеспечению вашего безопасного прибытия в британский сектор”. Бумаги дрожали в руках Обри, и он не мог им помешать.
  “Твои амбиции ослепляют тебя во всем, кроме внешнего...” Начал Обри.
  “ Ты приказал убить Каслфорда. Ты русский агент — боже мой, подумать только, что могло бы случиться, если бы мы не заполучили это! — и мы тебя за это поймаем. Специально для этого. Бэббингтон взял свой портфель и направился к двери. Взглянув на часы, он сказал: “Я пришлю Элдона через некоторое время. Я уверен, ты не будешь возражать против поздней ночи? В любом случае, сомневаюсь, что ты смог бы уснуть.
  “Вот. Теперь он готов принять вас. ” Касс осмотрела расширенные зрачки Карела Баева, резидента КГБ в Вене, пока его пухлая, все еще полностью одетая фигура развалилась в глубоком кресле. Свет из комнаты упал на пустое, мертвое, но в то же время настороженное лицо Баева. В один момент мужчина выглядел способным рассуждать и говорить, в другой - неспособным даже двигаться. - Попробуй его, - предложил Касс, наполняя бензедрином другой шприц.
  Хайд бесшумно проскользнул обратно в комнату через дверь, ведущую в спальню. Звонок из Отдела нравов убедил девушку открыть дверь, и шок не позволил ей пострадать или стать инвалидом, когда они протискивались внутрь. Хайд заткнул ей рот рукой и потащил вверх по лестнице перед собой. Баев лениво сидел, потягивая шампанское, и сразу же окликнул девушку, когда они открыли дверь гостиной. Он почти сразу распознал в Хайде типаж, но Касс, державшая пистолет Хайда, подавила протест.
  Простые предварительные действия, напомнил себе Мэссинджер. Даже слишком просто. Теперь начинайте —
  Хайд подошел к окну почти незамеченный. Ученики Баева не следили за его успехами. Он смотрел куда-то в неведомую среднюю даль.
  Маргарет—
  Начинайте.
  “Карел, старый друг, я так рад снова видеть тебя!” - воскликнул Мэссинджер по-русски, пытаясь как можно точнее воспроизвести звонкий голос Павла Козлова. “Карел!” - попытался он снова, уловив в памяти отголосок обычного восторженного приветствия Павла. “Это Павел — твой старый друг, Павел!” Он усмехнулся, ясно представляя себе восторг Павла из затемненной задней части оперной ложи.
  “ Обними его, ” прошептала Касс. - Позови его по имени еще раз.
  “ Карел, ну же, Карел! Мэссинджер наклонился вперед и, взяв Баева за плечи, поцеловал его в обе щеки. “ Это Павел. Я хочу, чтобы ты показал мне Вену, старина!”
  Баев, казалось, резко очнулся. Его глаза следили за Мэссинджером, который не мог не поверить, что выдумка будет разоблачена через мгновение, что Баев будет протестовать, попытается подняться со стула, угрожать, испугается...
  “ Павел…Павел... - пробормотал он хриплым от слизи голосом.
  “ Это прояснится через минуту, ” небрежно заметила Касс. “ Как только радиостанция настроится должным образом. Продолжайте.
  “У меня впереди целых четыре дня в этом прекрасном городе, и я готов ко всему. Прямо как на школьных каникулах, а, старина? Таллинн — ты помнишь Таллинн? Девочки!”
  Касс широко улыбался, когда Мэссинджер взглянул на него. Он ободряюще кивнул. Хайд тоже улыбнулся, затем кивнул головой в сторону двери и вышел.
  “Ах... аааа...” Баев вздохнул. Его руки двигались в замедленной съемке, описывая в воздухе женскую фигуру. “ Да, и девушки из Вены тоже! Подожди, пока не увидишь кого-нибудь из них. Познакомься с ними, Павел! О, да...”
  “ Очень хорошо, старый друг. И чем ты...занят?
  “Слишком занят. Слишком занят. Но я дам себе особое задание на несколько дней — мы повеселимся!”
  “ Хорошо, хорошо. Мэссинджер не мог предвидеть дальнейшего развития разговора. Он установил обстоятельства, выдумал себя в роли Козлова, но не мог заставить свое собственное воображение разгореться. Он не мог быть Козловым.
  - Что теперь? - прошептал он.
  - Сценарий у тебя есть, - ответила Касс.
  “ Черт возьми, ” выдохнул Мэссинджер, затем сказал: “ Лондон - свинья, Карел, старый друг. Беда, беда, беда. Я не могу передать вам, как они держат нас в напряжении .... Его голос и мысли снова затихли.
  Тогда Баев сказал: “Вы жалуетесь? На прошлой неделе у нас снова был этот чертов заместитель председателя! Боже мой, эта операция никогда не заканчивается!” Баев был оживлен, он медленно размахивал руками, как паруса ветряной мельницы или как медленно вращается луч маяка.
  “Боже мой”, - прошептал Мэссинджер. Затем: “Капустин всегда был настоящим дерьмом!”
  “Слишком правильно, мой друг, слишком п-правильно... Да-а-а... да-а-а...”
  - Что происходит? - спросил я.
  “Он долго не протянет, не так ли?” Ответила Касс. Он двинулся к фигуре Баева, который теперь откинулся на спинку кресла, его зрачки были крошечными и твердыми, как смородины, глаза смотрели пустым взглядом. Его руки и ноги лежали, как у манекена, который вот-вот сложат в футляр.
  Касс ввела бензедрин и отступила. “ Возможно, он переутомился или наполовину порезался. Не могу сказать. Похоже, тебе придется продолжать будить его. ” Он посмотрел на часы. “ Если я хочу успеть на франкфуртский рейс, мне лучше уйти. Я оставлю тебе шприц. Помни, если он когда-нибудь не придет в себя, оставь его в покое”.
  -Очень хорошо.
  Баев снова резко проснулся.
  “Капустин - настоящее дерьмо”, - сразу же сказал Мэссинджер.
  “Кто вы?” С подозрением в голосе ответил Баев.
  -О Господи!-воскликнуля.
  “ В чем дело, Уилкс? Что сказали в Лондоне, когда вы им рассказали? Зачем они вернулись к вам?
  “ Неважно, послушай, сходи и купи шоколадный торт, ладно? Я умираю с голоду.
  “ Сейчас? Везде закрыто...
  “ Только не в той маленькой закусочной на углу. Давай, делай, что тебе говорят, для разнообразия.
  “ Деньги превыше всего. Я тебя знаю.
  — Сюда - и не задерживайся надолго.
  “ Ладно. Увидимся.
  “Слава Богу за это ... Итак, шесть ... семь... четыре ... Восемь... девять... три... один... Пять…Давай —Господи, если это понравится, старина Уилкс, можешь забыть о тепленькой койке в следующий раз, когда будешь выходить — давай on... Слава Богу — дай мне Савина — немедленно. Неважно, просто соедините меня. Да, да, чертов код дня — Волгоград- чертовски образно, не так ли? Вставай!…Савин, это ты? Слушай. Лондон только что подал сигнал. Если ты знаешь, где находится твой резидент, проверь его и обеспечь безопасность. Зачем? Потому что кто-то залез в файлы нашего Реестра и проверял твоего босса. Да, и этот кто—то сейчас в Вене - возможно, с Хайдом ... Да, именно так, Хайд. Так что, если ты знаешь, где он, я бы на твоем месте проверил, как там он!”
  — Павел... это Павел, - нерешительно произнес Мессингер.
  “ Павел? Баев все еще сомневался. Мэссинджер пытался восстановить вымысел более пяти минут. Касс, как будто в высшей степени равнодушный, уехал, чтобы успеть на свой рейс — Франкфурт, затем далее в Мадрид, и теперь его работа заключалась просто в том, чтобы обезопасить себя. Задача Мэссинджера оказалась сложной, если не невыполнимой. Это было слишком просто, как проблеск солнца перед возвращением тумана.
  “Да, Павел, перестань, Карел, что с тобой? Опять разозлился?”
  Баев рассмеялся. “Павел!” - воскликнул он. “Ах ты, старая крыса, как поживаешь? Что ты делаешь в Вене?”
  “Отпуск —развлечение! И бизнес, конечно”.
  “ Больше никаких заказов — больше никаких дел. Капустин что, никогда не спит?
  - Слава богу, - выдохнул Мэссинджер.
  Зазвонил телефон. Пораженный Мэссинджер уставился на него. Он не осмеливался поднять трубку. Круглая голова Баева медленно повернулась и по-птичьи закачалась на толстой шее, когда он попытался сосредоточиться на звонящем телефоне.
  “Не беспокойтесь об этом!” Воодушевленный Мэссинджер сказал. “Сейчас нет времени на бизнес. Я хочу, чтобы ты показал мне некоторые достопримечательности!”
  Голова Баева откинулась назад. — Но что, если...?
  “Это не Капустин, а кого еще ты боишься? Я получил инструкции Капустина. Пойдем, поговорим по дороге, а? Меня мучает адская жажда!”
  Баев рассмеялся. Телефон перестал звонить, но он, казалось, этого не заметил.
  Клиент, клиент, Массинджер молился в тишине, потом сказал: “Боже, я хочу пить!”
  “Все тот же старый Павел!”
  “Ну, почему бы и нет? Я делаю свою работу. В любом случае, быть пьяным на вечеринке - хорошее прикрытие. Лондонское общество любит меня!”
  “ Так и должно быть. Я знаю хороший новый бар — девушки там восхитительные!”
  - Когда Капустин был здесь в последний раз?
  “Две недели назад мы носились повсюду, болтая задницами, пытаясь угнаться за ним. Он встречался с англичанином...
  - Обри? - спросил я.
  “ Конечно. Кто же еще?
  Мэссинджер сделал паузу. Вот и ящик Пандоры. В нем лежали беды Обри. А потом он задался вопросом: Обри тоже там? Есть что-то еще? На мгновение он не смог заставить себя продолжить разговор. Баев терпеливо сидел, сложив руки на коленях, выпрямив тело, как машина, ожидающая подачи электрического тока.
  Дверь открылась. Хайд, сопровождаемый порывом холодного воздуха, вошел в комнату. Мэссинджер услышал его прерывистое дыхание и сразу повернулся к нему.
  “ Три машины, ” с трудом выдавил Хайд, вцепившись в дверную ручку. “ Три машины, и они недружелюбны. Что, черт возьми, нам с ним делать?”
  OceanofPDF.com
  5
  Вечер в городе
  “ Ну? - Повторил Хайд. - Что нам с ним делать? Не говоря уже о нас самих?
  Мэссинджер снова перевел взгляд на лицо Баева. Казалось, он ничего не заметил, как будто его отключили до тех пор, пока не потребуется.
  — Я не знаю, насколько они близки?
  “ В данный момент они наблюдают, машины отошли ярдов на тридцать по обе стороны от нашей. Сначала они будут искать нашу машину, а потом нас. Они постараются не причинить ему вреда, но не рассчитывай, что тебе удастся уйти.
  — Как они...?
  “ Видит бог, это не имеет значения! Поставьте этого мерзавца на ноги, Мэссинджер.
  - Его нельзя сдвинуть с места.
  “ Лучше бы ему там быть, черт возьми, если вы с ним еще не закончили! Хайд вошел в комнату и прошел, а не пересек тяжелый белый ковер. Он изучал простодушное выражение лица и пустые глаза Баева. “ Господи, он далеко. У тебя есть информация?
  — Ни в коем случае...
  “ Тогда нам лучше не выпускать его из рук. Возможно, в его обществе нам будет немного безопаснее. Помоги мне донести его до машины. Мы не можем забаррикадироваться здесь.
  - Перевозить его может быть опасно.
  “ И фатальный, если мы этого не сделаем! Он посмотрел на Мэссинджера. Тот все еще склонился перед Баевым, как измученный бегун. Ты можешь задать ему вопросы в машине. Он, черт возьми, не поймет разницы!”
  —Очень хорошо...
  — Возьми его пальто - оно висит в прихожей.
  Хайд подошел к окну и выглянул в щелку между занавесками. Их машина казалась неохраняемой, никем не замеченной. Мэссинджер вернулся с пальто Баева.
  “Говорите с ним по-русски”, - проинструктировал Хайд. “Успокойте его”.
  Мэссинджер кивнул, и они наклонились, чтобы поднять Баева за руки.
  “Давай, Карел, старина, ты опять перебрал”again”
  Хайд приподнял брови, что могло бы сойти за комплимент, когда Мэссинджер рассмеялся и похлопал Баева по лопаткам. Они натянули на него пальто.
  “ Вес на себя, пожалуйста, ” проинструктировал Хайд, отстегивая пистолет в наплечной кобуре. - На всякий случай.
  “Пойдем, Карел, тебе нужен глоток свежего воздуха!”
  “Здесь холодно!” Баев воскликнул, как ребенок.
  “ Откуда он это взял? - Пробормотал Хайд, когда они боком проскользнули через дверь в маленький коридор квартиры. “Он приходит в себя?”
  “ Я не знаю. Черт! Шприц. Я забыл его — подожди здесь, старина! Я не оплатил счет! Баев прислонился к Хайду и не двигался, как будто его снова отключили. Хайд смотрел на входную дверь квартиры, держа руку у груди пальто. Снова появился Мэссинджер, засовывая в карман маленький черный футляр.
  Как только Баев увидел вторую фигуру в зале, он сказал: “Холодно, Павел, чертовски холодно там!”
  “ Тебе нужно проснуться, старина. Давай!
  “ Не поднимай этот чертов шум, когда мы выйдем на улицу. Зажми ему рот рукой, если понадобится. Хорошо? “Верно”.
  Хайд наклонился вперед и отпер дверь. Он толкнул ее одной ногой. Узкая лестница была пуста.
  “ Тогда направо. Как можно быстрее, вниз по маленькому деревянному холму.
  “Марш вперед, старина Карел!”
  Они стащили Баева вниз по лестнице, Хайд шел впереди, вес русского пришелся ему на плечо и спину, в то время как Мэссинджер откинулся назад, принимая нагрузку. Он пытался не обращать внимания на колющую боль в пораженном артритом бедре. Баев казался пьяным от своей неспособности самостоятельно преодолевать ступеньки, спотыкался и хихикал. Он, очевидно, согласился с предположением, что выпил слишком много, и Мэссинджер мысленно проклял это дальнейшее осложнение. Тяжело дыша, они прислонились к входной двери, ведущей на улицу. Баев все еще хихикал. Бедро Мэссинджера горело от боли.
  “ Прямо через улицу к машине. Поведение пьяного может просто одурачить их, но не позволяйте ему начинать орать по-русски. Не останавливайтесь, даже не сомневайтесь—они не будут стрелять, если они не признают нас, не с ним, между нами. Готов?”
  -Готов.
  Хайд вытащил "Хеклер и Кох". Пластик приклада был теплым от его груди и руки. Он дослал патрон в патронник, а затем кивнул.
  “Ладно, поехали....”
  Он медленно открыл входную дверь, затем выглянул из-за нее. На небольшом участке Херренгассе, который он мог видеть, были видны его машина и одна из русских машин. Водитель все еще был за рулем, но пассажиров не было. Он прислушался — его испугал проезжающий автомобиль, который проехал мимо Хофбурга, — и услышал эхо медленных шагов. На другой стороне улицы?
  Уезжаешь?
  Сенсорной информации было слишком мало, а уровень адреналина в крови и так был опасно низким.
  “ Давай! ” яростно прошептал он, и они выволокли Баева на улицу, стараясь как можно быстрее перебраться через тротуар на булыжную мостовую. Ноги Баева скользили и спотыкались на обледенелой дороге.
  - Здесь холодно! он вскрикнул, и Мэссинджер зажал ему рот рукой. Его лицо сморщилось от шока и боли в бедре.
  “ Черт— ” выдохнул Хайд. Баев тяжело поскользнулся, едва не сбив их с ног. Хайд почувствовал холод булыжников сквозь брюки, когда опустился на одно колено, перенеся вес Баева на спину, пока Мэссинджер не взял напряжение на себя.
  Один человек, два... три...
  Короткое восклицание русского насторожило всех, двое из них уже заметили небольшую неподвижную группу посреди Херренгассе. Третий мужчина сосредоточил внимание на них. Движение—
  “Не теряй времени, они знают! Отведите его к машине, как можно быстрее ...” Они потащили Баева через дорогу, его пальцы ног волочили за собой черные следы улиток. Хайд прижал русского к багажнику "Мерседеса", затем рывком распахнул дверцу.
  “Затащите этого ублюдка внутрь!”
  Мэссинджер начал запихивать Баева на заднее сиденье машины, наваливаясь на него, когда мужчина протестовал, и, наконец, со сдавленным стоном от собственной боли бросился сверху на русского и повалил его поперек заднего сиденья.
  Ближайший мужчина в десяти ярдах бежит, открыв рот, чтобы крикнуть:
  Второй и третий приближаются быстро, четвертый еще ближе, но приближаются осторожно, пытаясь обойти с фланга...
  Хайд захлопнул заднюю дверцу и запрыгнул на водительское сиденье, заперев дверь за собой.
  — Заприте эти чертовы двери, или они... - Мэссинджер защелкнул замки.
  Хайд завел двигатель. В боковом окне появилось лицо, прижатое к стеклу и размазывающее его губами. Направленный поперек окна пистолет, который Наклз держал побелевшими костяшками пальцев, угрожал им. Теперь они могли застрелить его, понял Хайд, не подвергая опасности Резидента. Русский, стоявший снаружи машины, выпрямился и отступил на шаг от окна. Зеркало заднего вида, второй и третий приближающиеся мужчины — удар, когда одного из них занесло и он столкнулся с багажником "Мерседеса" — теперь Мэссинджера тоже можно было отделить, его было легче убить.
  Хайд нажал ногой на акселератор и крутанул руль. Машина скользнула вбок, накренилась, колеса завертелись, а затем рванула в сторону Михаэлерплац и Хофбурга. Сотрудник КГБ у окна Хайда отшатнулся и остался позади. Четвертый мужчина начал выбегать на Херренгассе, но Хайд резко развернул машину, объезжая его.
  — Все в порядке, Карел, просто какие-то шумные пьяницы, - как можно тверже и успокаивающе говорил Мэссинджер на заднем сиденье машины.
  “Кто вы?” Подозрительно спросил Баев. “Что вы делаете?”
  - Ради Бога, Карел, перестань вырываться! - Рявкнул Мэссинджер.
  Хайд крутанул руль — по Херренгассе уже двигались две машины, угрожающие силуэты то появлялись, то исчезали из света сменяющих друг друга уличных фонарей, — и "Мерседес" развернулся на девяносто градусов и с ревом влетел в узкую темную арку входа в Хофбург, расположенную под куполом. С их пути метнулся трейн, таща за собой на поводке маленькую собачку. Шум двигателя усиливался из-за чаши крыши купола, а затем они оказались на главной площади дворца, ведущей к Кольцу, со светофорами впереди.
  Красный.
  Позади — первая машина уже сворачивает в арку.
  “Карел, Карел, очнись, старина! Тебе лучше? Давай, ты не пьян, просто навеселе!” Мэссинджер легонько тряс Баева, теперь двое мужчин откинулись на заднее сиденье.
  “Я не могу вернуться в отель, - сказал Хайд, - пока не перетрясу все три машины”.
  “ Это никуда не годится, - запротестовал Мэссинджер. - Он совершенно дезориентирован.
  - Я объеду вокруг.
  Зеленый. Светофор сменился, когда они проезжали под Военным мемориалом, и Хайд повернул направо, на Бургринг, напротив огромных, темных, покрытых инеем громад музеев искусств и естественной истории. Может быть, только две машины поймают свет?
  Радио. У них должно быть радио. В "Мерседесе" они были так же уязвимы, как и в квартире девушки.
  Две машины, да. Он прибавил скорость. Кольцо Карла Реннера, кольцо Карла Лейгера, все огни, к счастью, зеленые.
  “ Где? - спросил он.
  - Куда угодно! - Рявкнул Мэссинджер.
  Шоттенринг. Красные огни впереди, растянутые посередине широкой улицы. Первая машина была не более чем в двадцати ярдах позади них, в разреженном потоке машин. Дорога блестела от инея.
  Зеленый.
  Хайд резко крутанул руль влево, и "Мерседес" занесло, его задняя часть отлетела в сторону, затем он прибавил скорость, машину сильно подпрыгнуло на трамвайных путях, и он выехал на более узкую улицу. Он сначала повернул направо, потом еще раз направо. Впереди показались огни Шоттенринга. Он свернул на нее в квартале к северу от того места, где оставил, и снова прибавил скорость.
  “ Люди Обри, ” громко и твердо произнес Мэссинджер. “ Люди Обри. Он борется за свою жизнь, Карел. Он в отчаянии. У него нет ни единого шанса!”
  “Никаких шансов”, - согласился Баев, но в его голосе было что-то механическое и вялое. Мэссинджер надавил на него.
  “Мы не можем позволить себе никаких промахов — мы вдвоем должны оставаться в безопасности. По прошествии двух лет мы не можем позволить себе облажаться сейчас ”.
  Хайд повернул машину на шоссе Франца-Иосифа Кая, рядом с Дунайским каналом. Движения почти не было, в десяти кварталах от них горели фонари-бусинки моста. Что-то подсказало ему Перейти канал. По узким улочкам, по темным улицам. Две машины по-прежнему следовали за ним. Третья, должно быть, отстала, ожидая указаний; какой-то закономерности в движении "Мерседеса", какой-то возможности ловушки.
  “Два года? Ты опоздал”, - сказал Баев голосом той же механической игрушки. “Павел, это был план, возможно, на пять лет...” Хайд почувствовал, что одурманенный наркотиками, сбитый с толку Баев вернулся к роли пьяницы. Его голос был слегка невнятным, тон доверительным, он постукивал носом. Приближается мост.
  Горит красный—
  Он пробежал сквозь них, и справа замаячил грузовик, лицо водителя было отчетливо видно, когда он смотрел вниз на раскачивающийся на рессорах "Мерседес", пьяно кренившийся набок, когда Хайд крутил руль. Машину занесло, она наполовину развернулась, затем дала задний ход позади грузовика, наконец отъехала от него и перебежала ему дорогу на мост. Позади них сердито просигналил грузовик, машина задрожала по булыжной мостовой и затряслась на трамвайных путях.
  “Пять лет — Боже мой!” Мэссинджер воскликнул, его голос все еще дрожал после столкновения с грузовиком. “Пять лет. Очевидно, тебе доверяют гораздо больше, чем мне, Карел.
  “ Сплетни, только сплетни, ” невнятно пробормотал Баев. Затем он зевнул.
  “ Капустин всегда был главным, да? - Настаивал Мэссинджер.
  “ Все это записано на пленку? - Спросил Хайд.
  “ Да. Он все еще работает. Диктофон у меня в руке.
  “ Слава Богу. Он повернул "Мерседес" направо. Зеркало заднего вида оставалось чистым в течение четырех секунд, прежде чем появилась первая из преследующих машин. Он снова прибавил скорость. Стрелка спидометра резко поползла вверх. Семьдесят миль в час. - Возможно, мы куда-то добираемся, - пробормотал он.
  “Капустин всегда был главным”, - повторил Баев, как заученный урок.
  “Блестящий — блестящий план. Какой ум, какая проницательность!”
  “Яйца”.
  -Что? -спросиля
  “Капустин— молодец, Павел! Капустин всего лишь оператор, контролер. Это не его план. Только потому, что ты сейчас подлизываешься к нему, надеясь остаться в Лондоне ... Баев рыгнул, настолько он был убежден в собственном опьянении. Теперь он был настроен спорить, неугомонен и забился в угол "Мерседеса". Его руки снова медленно замахали, как паруса ветряной мельницы. “О, да, я тебя знаю. Ты бы кому угодно поцеловал задницу, лишь бы остаться в Лондоне.
  — Карел, старина... - запротестовал Мэссинджер.
  “Это не план Капустина, ты, тупое дерьмо!” Баев заорал, как на врага. Теперь он был в буйном, разъяренном, приподнятом настроении под действием наркотиков. “Это создал Петрунин! Чертов Петрунин, который в любой день лучше тебя, —он это создал!” Баев кричал во весь голос.
  “ Кто? - Пробормотал Мэссинджер в наступившей тишине.
  В зеркале виднелись две машины, медленно сокращающие разрыв. Слева от них вырисовывался темный уродливый горб Норд-банхоф. Хайд вздрогнул. Ослепительные, холодные огни над массивными грузовыми складами за станцией.
  “ Петрунин. Тамас Петрунин, ” сказал Хайд, нервничая. - Вот умный ублюдок.
  “Шелли?”
  -Да.
  Питер Шелли показал жене, чтобы она выключила телевизор. Элисон Шелли нажала на кнопку дистанционного управления. Смех над комедийным шоу утих. Шелли все еще улыбался последнему замечанию, которое он услышал, когда понял, что это был голос Бэббингтона на другом конце провода. Он сразу же остро ощутил затылок своей жены, когда она сидела на диване, телевизор за ее спиной, эркерное окно, из которого все еще был виден залитый лунным светом заснеженный сад за домом. Изображения обвиняюще давили на него, заявляя о своих правах.
  “Шелли— я не буду ходить вокруг да около, по крайней мере, с кем-то из моих высокопоставленных сотрудников”, - начал Бэббингтон, а затем сделал эффектную паузу, прежде чем добавить: “Ты работала неофициально, Шелби. Вы предоставили конфиденциальную информацию людям, не имеющим допуска к секретной информации”.
  Шелли резко втянул в себя воздух. Плечи Элисон дернулись, как от разряда статического электричества в комнате.
  — Прошупрощения, сэр?
  “ Не играй в игры, Шелли. Мэссинджер запросил у тебя определенную информацию, и ты предоставила ее из Реестра.
  —Сэр...
  Элисон оглянулась на тон его голоса. Ее лицо сразу же стало озабоченным. Он махнул рукой, давая понять, что беспокоиться не о чем. Но это было.
  “ Ты хороший человек, Шелли. Я предпочитаю считать, что тебя ввели в заблуждение в этом вопросе. Старая преданность и все такое. В голосе Бэббингтона звучало грубоватое прощение, которое вселило в Шелли надежду, но в то же время и подозрение. Бэббингтон носил этот голос, как плохо сидящую маску. “Ты возьмешь недельный отпуск, начиная немедленно. Когда ты вернешься в отдел Восточной Европы, все будет по-другому ....” Элисон все еще пристально смотрела ему в лицо, нахмурив брови от догадок. “...многое изменится. Я ожидаю, что ты впишешься в новую организацию. Понятно?”
  “ Да, сэр. Sir, I’m—”
  Но Бэббингтон исчез.
  “ Что это было? - Спросила Элисон.
  “ Я думаю, это было очень жестокое расставание, ” печально сказал Шелли, потирая подбородок. Он положил трубку и вздохнул с облегчением.
  “Мм”?
  “ Наорать, но не уволить. Пока я держу свой нос чистым.
  - Обри? - спросил я.
  “ Отчасти. Отчасти это связано с Полом Мэссинджером — предоставление ему некоторой информации.... Шелли вытянул ноги перед собой и потер бедра. “Боже, у Бэббингтона повсюду глаза и уши. Я был осторожен...
  - И это все? - спросил я.
  - У меня отпуск на неделю.
  -Хорошо.
  “Пока они продолжают перестраивать обслуживание. Когда я вернусь, я не узнаю старое место. Интересно, что сейчас делает Мэссинджер”.
  - Ты все еще хочешь знать?
  Шелли подняла глаза. “Я не знаю”.
  “ Тогда тебе лучше принять решение, Питер. Я не отказываюсь от всего этого—” Элисон указала на комнату вокруг них, с бессознательным юмором остановившись на камине. “... без очень веской причины”.
  “Мм”?
  “Если ты собираешься снова быть втянутым в это дело, тебе лучше сделать это, потому что ты действительно этого хочешь — или я буду очень раздражен!"
  Элисон выглядела очень серьезной, подумал он, но ее лоб был ясным и невозмутимым. Был ли он предан? Хотел ли он, в конце концов, действительно рисковать всем ради Обри? Бэббингтон позволил ему сорваться с крючка. Разве он не должен принять это с благодарностью?
  “ Я не знаю, дорогая, ” пробормотал он. - Я не знаю, чего я на самом деле хочу.
  Грузовые верфи. Жесткие, холодные огни, каждый в ореоле начинающегося леденящего тумана. Линии электропередач, воздушные кабели и телефонные провода уже утолщились и побелели от инея.
  "Мерседес" был припаркован на наклонной дорожке, которая вела вниз, к узкому кругу рельсовых путей, порталов и сигналов, составляющих Frachtenbahnhof Wien-Nord. Он ютился среди нескольких десятков вагонов, предположительно принадлежащих железнодорожникам, работавшим на грузовых верфях.
  Хайд отвез их в неосвещенный, пустынный парк Пратер, под колесо обозрения Гарри Лайма, Райзенрад, где воспоминания о фильме заставили Хайда похолодеть... если одна из этих точек внизу перестанет двигаться, старина Холли...потому что он был одной из этих насекомоподобных точек. Пратер был слишком пуст, слишком открыт, чтобы надолго остановить машину. А Мэссинджеру нужно было время — тишина и время.
  Он потерял две машины где-то в Пратере, сбив их с толку посреди ярмарочной площади и многочисленных дорог и колеек, пересекающих парк развлечений. Поскольку он знал, что они напрасно потратят время на поиски, он немедленно покинул парк, снова миновал железнодорожную станцию и нашел товарный склад с вереницей припаркованных автомобилей вдоль путей, ведущих к железнодорожным путям. Мэссинджер настаивал, чтобы он остановился. Он считал, что они все еще были слишком близко к преследователю, но у Мэссинджера были свои приоритеты.
  Хайд наблюдал, как он закатал рукав Баеву и ввел десять миллиграммов бензедрина. На русского, похоже, это не подействовало. Он все еще лежал, ссутулившись, в углу вагона, с мокрыми следами на щеках там, где он открыто плакал, прежде чем потерять сознание, его глаза все еще были открыты, но ничего не видели.
  ну?”
  - Признаю, это выглядит не очень хорошо, - сухо сказал Мэссинджер.
  - Он придет в себя? - спросил я.
  “ Одному богу известно. Ему пришлось нелегко. Лицо Баева приобрело мертвенный оттенок в свете прожекторов, падавших на грузовые верфи. Единственное, что могло сбить КГБ со следа, — это то, что он был слишком легким, чтобы служить местом укрытия.
  “Затем его глаза закатились”, - нетерпеливо сказал Хайд.
  Баев, казалось, наблюдал за ним. Лицо у него было недовольное, злое.
  “ Карел, ” тихо пробормотал Мэссинджер по-русски. “ С тобой все в порядке, старина? Боже, значит, ты дал нам шанс. Вот так падаешь в обморок. Ты не делала этого с тех пор, как училась в школе — помнишь, все эти носовые кровотечения и обмороки? ” Хайд озадаченно посмотрел на Мэссинджера, но американец просто пожал плечами. Ложь и правда, возможно, больше не имели значения. Только детали, строительные блоки вымышленной, воспринимаемой как наркотик ситуации. “Раньше мы думали, что у тебя месячные начнутся в любой момент!”
  “Это был не я, это был тот маленький наглец Ворис—Вос—Ворисенко!” Баев огрызнулся в ответ. “Чертов фейри в процессе становления, он был таким!”
  “ Да, бедняга Ворисенко, ” рассмеялся Мэссинджер. - С тобой сейчас все в порядке?
  “Головнаяболь”.
  - Полагаю, только выпивка.
  Туман вокруг прожекторов сгущался, так что они превратились в полосы белого света, а не в ослепительные круги, висящие гроздьями. Лобовое стекло "Мерседеса" запотело, и Хайд включил дворники. Сквозь расчищенную дугу он мог видеть, что никто не движется.
  “ Заткнись, ” проворчал Баев. “ Заткнись, Павел. Меня тошнит от твоего проклятого голоса, тошнит от его звучания. Я хочу спать”.
  “ Капустин был бы доволен тобой, Карел. Ты, должно быть, стареешь.
  “ Отвали. Дай мне поспать.
  Боже, подумал Мэссинджер, он ускользает. Следующие десять миллиграммов его не вернут. Он истощен. Что он мог сделать?
  “ Все в порядке? - Пробормотал Хайд.
  - Не думаю, что у нас много времени.
  - Господи, тогда продолжай в том же духе.
  -Какимобразом?
  “ Накричи на него — это всегда срабатывает в КГБ. Они все боятся какого-нибудь большого красного вождя, сидящего у них на шее.
  “ Как я могу? Я Павел Козлов — тот же ранг, та же функция. Его друг.
  — Скажи ему, что ты говоришь от имени кого-то другого...
  - Капустин?
  Хайд пожал плечами. “Почему нет? Почему даже не Петрунин?” Лицо Хайда исказилось от неприязни.
  “ Я попробую позвонить Капустину. Он повернулся к Баеву, наклонившись к нему поближе. “Карел, причина, по которой я приехал в Вену...”
  “ Заткнись. Я устал.
  “Капустин специально попросил меня приехать. Как ваш друг, он подумал, что мне, возможно, будет легче сказать вам... - Тон Мэссинджера был вкрадчивым, даже зловещим.
  Товарный поезд маневрировал под ними, его фары увеличивались из-за сгущавшегося тумана. Вагоны грохотали друг о друга.
  “ Сказать мне? Сказать мне что? В тоне Баева появились первые нотки страха, предвестники инфекции.
  Капустин разочарован....”
  “ Чем? Во мне? Баев теперь сидел прямо, его глаза были широко раскрыты и встревожены, хотя даже сейчас они оставались расфокусированными. “ Что ты имеешь в виду? Его нежелание, его усталость на мгновение исчезли.
  “ Боюсь, что да. Вы слишком много позволяете британцам контролировать здесь, в Вене”. Мэссинджер краем глаза заметил, как у Хайда побелели костяшки пальцев на спинке сиденья, когда он наблюдал за ними. Он слышал дыхание австралийца, тяжелое и настойчивое. “Он не хочет, чтобы здесь распоряжались британцы”.
  “Они не контролируют ситуацию”.
  — Они... человек, управляющий этим, специалист по связям... О, что...
  “ Уилкс ничем не руководит. Мы поддерживаем связь, вот и все. Уилкс делает то, что мы хотим. Это всегда было взаимопониманием".
  -Какое взаимопонимание?
  Откуда, черт возьми, мне знать? Капустин мне не доверяет! Я имею дело с Уилксом. О том, что еще происходит, я ничего не знаю”.
  - Черт, - медленно пробормотал Хайд.
  - Почему вы не связались с этим англичанином, Хайдом?
  Капустин хочет это знать. Во что ты играешь?”
  “Уилкс хотел разобраться с этим. Я думал, все согласились, что они это сделают!” Баев запротестовал. “Это не моя вина”, - заныл он. “Он должен это понимать....” Его голос начал заплетаться, и Мэссинджер посмотрел на Хайда, качая головой.
  - Больше ничего.
  - Спроси его, черт возьми, почему!
  “ Что за всем этим стоит, Карел? - Спросил Мэссинджер, все еще сохраняя голос, но не облик Павла Козлова. Баев был явно сбит с толку. Его голова медленно покачивалась на плечах в недоумении. Его тело уже медленно сползало обратно на сиденье. Мэссинджер понял, что снова ускользает и что на этот раз он, по всей вероятности, останется без сознания и будет недосягаем, несмотря на бензедрин.
  Хайд взглянул на лобовое стекло. Оно, как и боковые стекла, снова запотело. Он потянулся к ручке дворника. В машине было тихо, уединенно, почти нереально. На товарном дворе странно лязгали сцепные устройства.
  “ Что за этим стоит, Карел? - Настаивал Мэссинджер. “ Почему мы поджимаем хвосты? Для чего мы все это делаем?”
  “Кто знает...?” Баев ответил слабым голосом.
  Хайд напрягся, уставившись на Резидента. Его руки вцепились в спинку сиденья, сильно сжимая пластик. Давай, давай вперед....
  “ Почему? Карел, почему, чувак, почему? - Крикнул Мэссинджер.
  “Кто знает... кто... знает…Петрунь... беги... я-я-я-н-н...”
  Его голова свесилась вперед. Тотчас же они услышали его храп.
  — Черт... - простонал Мэссинджер.
  Хайд громко выругался и щелкнул рычагом дворника. Лезвия скользнули по ветровому стеклу.
  — Он не знал, черт возьми, он не знал! Хайд обвиняюще завопил. “О, черт этим, он не знал”
  Он повернулся на своем сиденье. Через очищенное ветровое стекло он мог видеть фигуру приближающегося мужчины, всего в нескольких ярдах от машины. Его рука вынырнула из кармана пальто, и он успел дважды выстрелить в лобовое стекло еще до того, как Хайд потянулся за пистолетом.
  “Вы просто не можете продолжать все отрицать, сэр Кеннет”, - увещевал его Элдон укоризненным, мудрым и зловещим голосом. “Вы признали свою подпись, вы признали свой захват, свое заключение в русском секторе, свой допрос в руках полковника Залозного, методы и успехи которого хорошо задокументированы....” Элдон сделал паузу, проводя руками, как фокусник, над бумагами, лежащими у него на коленях. Самоочевидный жест повторился. Выводы, доказательства здесь ....
  Обри больше не мог скрывать свою слабость и безнадежность. Он устало провел рукой по лбу, словно намереваясь унять какую-то сильную боль.
  “ Ты так не думаешь? он ответил мягко. Тон был бледным, безжизненным.
  — Конечно, всем, включая вас, сэр Кеннет, было бы полезно, если бы вы подтвердили сведения, представленные в этих документах?
  - Я не могу.
  - Понимаю.
  “Нет, ты не видишь. Не вынимать меня из постели, будоражить мои нервы, вызывать сильное несварение желудка — ничто из этого не может извлечь дополнительную, подтверждающую информацию, которой я не обладаю ”. Голос Обри успокоил его. Спокойный, негромкий, мягкий —как будто он сохранил контроль над ситуацией.
  — Очень хорошо, сэр Кеннет, давайте вернемся к совпадению событий — к тому факту, что Роберта Каслфорда в последний раз видели живым в тот самый день, в тот самый вечер, когда вы успешно вернулись в британский сектор Берлина, мм?
  “Да. ДА. К тому времени, как я оправился от своего заключения, он пропал. От него не осталось и следа. На следующее утро после того, как я вернулся, его, по-видимому, не было.
  - Вы навели на него НКВД? - Спросил я. - Нет.
  - Но вы сказали им, где его найти?
  “Нет”.
  —Но...
  “Несмотря на то, что написано над моей поддельной подписью, я не возлагаю ответственность за секретные операции SIS против НКВД в Берлине и Русской зоне Германии на дверь Каслфорда. Каслфорд был богатым, блестящим, амбициозным служащим, максимально использовавшим свое назначение в Контрольную комиссию. Он метил очень высоко. Он мне не нравился, мы не ладили друг с другом. Я не предавал его — я не приказывал его убивать.
  “Но — вы ведь согласитесь, не так ли, — что если бы вы нарисовали эту красочную картину Каслфорда как своего рода мастера-шпиона, у НКВД были бы очень веские причины заставить Каслфорда приостановить операции против них?”
  “ Если бы знал, тогда да. Если они думали о нем таким образом, тогда да. Однако все это неправда”.
  - Когда вы в последний раз видели Роберта Каслфорда?
  “Я...я не уверен...”
  Элдон сверился со своим блокнотом. Магнитофон на кофейном столике продолжал жужжать в тишине комнаты, освещенной лампой. Тени и мягкий свет. Обри не мог избавиться от постоянного чувства угрозы. Элдон снова поднял голову.
  — За день до того, как вы вошли в русский сектор, между вами состоялась встреча - в погоне, как вы утверждаете, за вашим двойным агентом.
  “ Был? Возможно, был. Я этого не помню.
  “ Не могли бы вы попытаться, сэр Кеннет? Не могли бы вы попытаться вспомнить, что вы обсуждали на той последней встрече?
  “Не думаю, что смогу”, - пробормотал Обри, но в своем сознании он отчетливо слышал голос Каслфорда. Да, это был тот случай; тот предпоследний случай.
  Черт бы тебя побрал, Обри, я думаю, ты хочешь погубить меня! НоЙес! Твоя безумная ревность —
  Мой или твой, Каслфорд?
  Черт бы побрал тебя и с Кларой тоже. Ты наводил справки обо мне, высокомерный коротышка. Обо мне? Что ты хочешь узнать обо мне? Что ты можешь раскопать? Ты намереваешься очернить меня, убрать со своего пути. Я не позволю тебе сделать это, Обри. Я не позволю такому фанатику, как ты, получить больше власти, чем у тебя уже есть. Я предупреждаю тебя, Обри — если ты не прекратишь это нелепое, мстительное расследование в отношении меня, я приму меры, чтобы ты разорился. Понимаешь меня? ЗАКОНЧЕННЫЕ. С тобой будет покончено!
  Обри было трудно контролировать свое дыхание; так же трудно было не прийти к выводу, что почти сорок лет спустя пророчество Каслфорда о его гибели вот-вот сбудется. Он заметил, что Элдон наблюдает за ним, ожидая ответа. Он покачал головой.
  “ Я— не могу вспомнить, ” пробормотал он. “ Без сомнения, это был еще один повод для выговора. Обычно так бывало, когда бы мы ни встречались. Каслфорд придерживается высокомерной моральной позиции по отношению к работе SIS”.
  - Насколько я понимаю, в особенности ваш.
  -Возможно.
  - Вы невзлюбили друг друга.
  “ Да. Однако наша вражда была недостаточно сильна, чтобы я мог предать его. Я не желал ему смерти.
  Они ведь не знают о Кларе, не так ли? Спросил себя Обри. "Они должны знать", - ответила какая-то другая часть его сознания. Это было известно другим — ссоры, ухаживания, победа— Люди в Берлине знали об интересе Каслфорда к Кларе, о моем интересе—? Почему об этом до сих пор не заговорили?
  - Понимаю.
  - Элдон? - спросил я.
  - Да, сэр Кеннет?
  “ Каково настроение — ваших хозяев? Обри ненавидел себя за этот вопрос, но он не давал ему покоя с того момента, как Баббингтон затронул эту тему. “Будут ли они требовать суда? Предъявления обвинения в государственной измене?”
  — Да, сэр Кеннет, я думаю, так и будет.
  - Поздновато для этого в столетии, вы не находите?
  “Некоторые могли бы сказать, что скорее давно назрело, чем опоздало”.
  - Полагаю, они могли бы.
  “ Ты ведь ненавидел Каслфорд, не так ли? Быстро спросил Элдон.
  “Он ненавидел меня”, - ответила Обри.
  - Ты тоже его ненавидела.
  Обри уставилась на спокойно-неумолимое лицо Элдона. Это был вопрос нескольких дней, не больше. Он поймет, насколько близок к тому, чтобы быть обвиненным в государственной измене, в тот момент, когда они предоставят ему доступ к своему адвокату. В этот момент его допрос должен был закончиться и вот-вот начаться судебный процесс.
  Испытание, испытание, эхом отдавалось в его голове. Залозный предлагал ему это. часто. В промежутках между приступами обливания холодной водой, ударами деревянных палок по ведру над головой, ударами огромных крестьянских кулаков, вытягиванием по стойке смирно в морозном, заснеженном тюремном дворе, стуком зубов, дрожью тела в лихорадке. Если он сдастся, ему пообещали быстрый суд и казнь. Ситуация была почти точной параллелью.
  Одним из его самых ярких воспоминаний было то, как ему пришлось испражняться в ведро, в то время как чей-то глаз наблюдал за ним через глазок в двери камеры. Испачканные, порванные брюки вокруг лодыжек, ягодицы на ледяном краю железного ведра — все достоинство исчезло.
  Он отбросил прошлое. В своем нынешнем положении он знал, что сделает все, что от него потребуется, — кроме признания, — чтобы избежать суда. Он никогда не предстанет перед судом, никогда не услышит обвинения в государственной измене, никогда не предстанет перед присяжными. Что бы ему ни пришлось сделать, он избежит этого обмана.
  Он наблюдал за Элдоном. Элдон никогда не поймет, что такое суд. Он никогда бы не предположил, что предатель Обри оставил ему что-то, с чем он не смог бы расстаться публично.
  Хайд поднял голову выше уровня приборной панели. Стекло покалывало его шею и тыльную сторону ладоней и соскользнуло с пальто на водительское сиденье. Он знал, что Баев позади него мертв — ему хватило одного взгляда на куклу, свалившуюся в углу "Мерседеса". Он даже не взглянул на Мэссинджера. Времени не было. Русский приближался, тяжело пробегая последние несколько шагов между собой и машиной. Хайд выстрелил сквозь искореженные остатки лобового стекла, и мужчина боком скрылся под капотом.
  Только тогда Хайд повернул голову. Мэссинджер сидел сзади, выпрямившись, очевидно, в шоке.
  “ Давай, приятель! Время вышло.
  “ Что?.. Мэссинджер, возможно, сам был под действием наркотика, настолько медленными и расфокусированными были его движения. Хайд перегнулся через сиденье и схватил его за руку.
  “Баев мертв — мы следующие. Выходи из машины!”
  Вершину склона, где дорога проходила мимо товарной станции, загораживал длинный черный седан. Возле него стояли двое мужчин, один из них уже сделал первые несколько шагов вниз по склону. Взгляд в боковое зеркало показал Хайду это.
  -Выйти?
  Я не могу сдвинуть машину с места!”
  Мэссинджер начал двигаться, кряхтя, когда выбирался из двери. Хайд увидел трость, и в груди и животе у него заныло от дурного предчувствия. Чертово бедро Мэссинджера!
  Мэссинджер посмотрел вверх по склону, Хайду показалось, что он тяжело наклонился и тяжело дышит. - Сколько их? - настойчиво спросил он.
  “ Только одна машина. Они не стали дожидаться подкрепления. Кто-то сказал им в первую очередь заткнуть Баева. Запись?”
  “ Да. ” Мэссинджер похлопал себя по карману. “ Чего бы это ни стоило, черт возьми! Мы оба знаем, что это бесполезно — он ничего не знал!”
  — Давай-ка сюда.
  Он наблюдал за двумя мужчинами, которые остановились на вершине изрытого морозом склона. Они были просто темными сгустками в тумане, видимыми только благодаря мощным прожекторам. Туман танцевал и двигался вокруг них. Двадцать пять ярдов. Камикадзе пришлось подойти поближе, чтобы определить свои цели. Тактика отчаяния, импульс высокопоставленного приказа позади него, подталкивающий его вперед. Теперь, когда он был мертв, двое других хотели дождаться подкрепления.
  -Вниз?
  “ Да, вниз. Они не горят желанием следовать за мной. Пошли.
  Мэссинджер шел впереди Хайда, который осторожно пятился, нащупывая каблуками колеи и замерзшие лужи. В тумане лязгнули сцепные устройства товарного вагона, напугав его. Он слышал, как Мэссинджер удаляется, прихрамывая, тяжело вздыхая. До него тоже донеслись осторожные шаги двух русских. Затем звук подъезжающей машины, резко тормозящей.
  “ Поторопитесь! ” крикнул он Мэссинджеру. - Прибыла кавалерия.
  Он повернулся спиной, догнал Мэссинджера и взял его за руку. Он изучал лицо мужчины. Усталое и морщинистое, его уже нельзя было назвать красивым. Он кивнул.
  — Со мной все в порядке, - запротестовал Мэссинджер.
  “ Нет, не собираешься. Просто все в порядке. Нам нужно поторопиться.
  Он заставил Мэссинджера перейти на хромающую пробежку. Американец использовал свою палку, как пьяный, неуверенно передвигающий третью ногу, и раз или два застонал; но он не пытался замедлить Хайда, пока они не достигли подножия склона. Ворота в деревянном заборе, затем рельсы по обе стороны и впереди исчезли в тумане. Где-то в нем медленно двигался локомотив, похожий на кружащую невидимую акулу. Время от времени вспыхивали фары, и от их движения туман клубился. Хайд вздрогнул от холода.
  - Все в порядке?
  Мэссинджер кивнул, восстанавливая дыхание. “ Я в порядке, Хайд. Я просто чертовски зол.
  “ Неважно. Пару минут они будут совещаться и планировать. Времени достаточно.
  - Что нам теперь делать? - спросил я.
  “ Убирайтесь из Вены. Мы больше ничего не можем сделать. Он толкнул незапертые ворота. Предупреждающие знаки запрещали им пересекать железнодорожные пути. Мэссинджер прошел через ворота, и Хайд закрыл их за ними. Склон скрылся в тумане. Хайд не мог видеть "Мерседес" или тело перед ним, но на склоне, казалось, ничего не двигалось. “Хорошо. Будь осторожен — я не знаю, есть ли там рельсы под напряжением или все это под напряжением над головой. Просто смотри, куда ставишь ноги ”.
  Мэссинджер уловил мимолетную уверенность в голосе Хайда. Он был в сотне ярдов впереди преследователей и скрыт туманом. Очевидно, этого было достаточно, чтобы удовлетворить его. Мэссинджер оценил качества Хайда. Все эти годы назад он контролировал лишь нескольких таких, как он. Нервные люди, чертик из табакерки. Хорошие оперативники.
  Он пересек первый ряд путей, внимательно прислушиваясь. Скрежет, лязг, скрип колес с фланцами, движение локомотивов. Как ни странно, где-то в тумане замычала корова, и ей ответили другие коровы. На мгновение это встревожило, затем стало успокаивающе невинным.
  Из тумана вырисовывалась вереница товарных вагонов.
  - Снизу и насквозь, - проинструктировал Хайд.
  Мэссинджер ухватился за ледяной поручень фургона, затем присел на корточки. Его бедро сильно болело, и в центре боли было легкое, почти плывущее чувство слабости. Он боялся, что бедро может отказать в любой момент. Он с большим трудом выпрямился, и его дыхание превратилось в туманный, дымный вздох.
  “ Ты в порядке? Хайд встревоженно спросил.
  “Я в полном порядке, черт бы тебя побрал!” - яростно ответил он, опираясь на трость и наблюдая за Хайдом с перекошенным от злости лицом. “Со мной все в порядке”
  “Хорошо”. Хайд пожал плечами. “Давайте двигаться дальше”.
  Еще четыре цепочки следов змеились к их ногам и, казалось, снова уводили в холодную белизну тумана.
  “ Стой! Внезапно рявкнул Хайд.
  Шум приближающегося локомотива. Мэссинджер смотрел себе под ноги, сердце его бешено колотилось. Между путями? За ними, между...? Туман клубился, извивался, затем расступился, пропуская маячащую черную фигуру с фарой, изо всех сил пытающуюся прорезать полосу сквозь завесу. Мэссинджер отклонился в сторону, чувствуя порыв воздуха, громаду двигателя и глухой стук его ботинок. Он ничего не мог разглядеть. Мимо с грохотом проезжали фургоны, позволяя маленьким полоскам белого света появляться между ними.
  Шум был оглушительный.
  В конце концов, он исчез, и туман сомкнулся за фургоном охранника и тусклым красным светом, который он нес.
  “ Хайд? - Испуганно спросил Мэссинджер в туман.
  “ Говори потише! Давай.
  Еще три, четыре, пять дорожек. Ангары, ремонтные мастерские, точки, порталы, фонари. Затем высокая каменная стена, густо заросшая инеем, сорняки и плющ, и тусклый свет уличных фонарей над ней и за ней.
  “Ищите какие-нибудь ступеньки”, - проинструктировал Хайд. “И будьте осторожны”.
  Лестница находилась в двухстах ярдах отсюда, в направлении Лассаллештрассе. Хайд поднялся по ней первым, затем махнул Массинджеру, чтобы тот следовал за ним. Наверху ворота преграждали им выход на улицу. Они были не заперты. Хайд жестом пригласил Мэссинджера проходить.
  Ледяные лужи, тусклые уличные фонари, пустые фасады складов. Узкая, грязная, мощеная улица, на которой нет ни людей, ни машин.
  “ Ты можешь еще немного пройтись? - Защищаясь, спросил Хайд, подняв руки ладонями наружу.
  “ Да. Как далеко?
  “ На вокзал. Мы возьмем такси и вернемся в отель. Просто успокойся и будь начеку.
  Пока они шли, трость Мэссинджера постукивала по булыжникам и эхом отражалась от глухих стен и дверей склада. Этот шум напомнил Хайду о возрасте американца, его немощи и его решимости. Тем не менее, он не мог избавиться от ощущения, что несет на руках пожилого человека, хотя Мэссинджер почти естественно и по праву взял на себя роль его полевого контролера. Мэссинджер будет принимать решения, но ему придется выполнять их, подвергая себя опасности.
  - Мы что-нибудь из этого получили? - спросил он.
  “ Мм? Мэссинджер молчал. Нет, нет, нет, его трость застучала в тумане, затем эхом отозвалась отрицательным. “Расскажите мне об этом Петрунине”, - попросил он в конце концов. “Вы его знаете, не так ли?”
  - Слишком хорошо.
  -Что,прости?
  “ Бывший лондонский резидент. Позже он снова пытался трахнуть меня в Австралии и Испании. Мы не ладим — постоянно ссоримся!” За подшучиванием в его голосе чувствовалась дрожь, которую Хайд не мог искоренить.
  “ Он оперативник? Мэссинджер удивленно переспросил.
  - Нет. В свое время он был генералом.
  - В свое время.
  - Говорят, в прошлом году его снова понизили в звании до полковника....
  - Из-за тебя?
  “ Нет. Но я помог. Он не смог кое-что скрыть.
  “Частью крышки была твоя смерть?” “Верно”.
  “Его план, по-видимому, не был дискредитирован им самим”, - с горечью прокомментировал Мэссинджер.
  Хайд остановил американца, затем двинулся вперед и осмотрел хорошо освещенную улицу, которая лежала перед ними. Теперь проезжали машины, медленно двигавшиеся в тумане, были один или два пешехода, выгуливающие собак или рабочие ночной смены. Мэссинджеру казалось, что он в безопасности и опасен одновременно. Более того, он почувствовал возбуждение в самом себе. Опасный, глупый, отчаявшийся. Хайд вернулся.
  “ Насколько я могу судить, чисто. Я не думаю, что они сдались, но там, за нами, большая территория. Возможно, они еще не прикрывают станцию. Но будь осторожен. Если я двинусь, двигайся и ты. Я не буду тебя ждать. Хорошо?
  - Хорошо. - Мэссинджер кивнул.
  “Станция находится всего в паре сотен ярдов вниз по улице”, - продолжил Хайд. - Что мы будем делать, когда вернемся в отель к машине, которую ты взял напрокат?
  “ Езжай по автобану до Линца, а потом, может быть, до Мюнхена. Если повезет, мы сможем добраться туда к утру. Если только этот туман не продержится всю дорогу.
  -А потом?
  “Я должен снова поговорить с Питером Шелли. Мы должны проконсультироваться. Я хотел бы снова поговорить с Кеннетом ... но это слишком опасно”. Он повернулся к Хайду. “Видишь ли, никому из нас в данный момент некуда идти. Баббингтон запретил мне продолжать это — кто-то сообщил Вене, что я здесь, кто-то хочет моей смерти вместе с тобой”.
  -Бэббингтон? - спросил я.
  “ Сомневаюсь. Но ... кто—нибудь. Уилкс не может быть единственным гнилым яблоком. Уилкс выполняет приказы кого-то другого. Этот сговор слишком гладкий, слишком эффективный и, по словам нашего покойного друга, слишком давний, чтобы им руководили такие люди, как Уилкс. Кто—то в Европе или в Лондоне - высокопоставленный офицер, по крайней мере, такой высокопоставленный, как Шелли или один из заместителей директора Шелли, - должен быть в кармане КГБ”.
  “ Господи! Шелли?
  -Ну?-спросиля
  Хайд энергично замотал головой. - Нет, не Шелли.
  - Я так и думал.
  Они подъехали к портику Норд-банхоф. У тротуара выстроилась шеренга такси. Казалось, никого не интересовали Хайд и Мэссинджер. Мэссинджеру было очевидно, что Хайд расслабился.
  Одержимый своей теорией, он забыл об их чудом спасшемся бегстве, забыл о мертвом теле Баева на заднем сиденье "Мерседеса"; забыл о людях, которые хотели избавиться от него и Хайда подобным образом.
  Он должен был знать. В SIS был двойник КГБ, и это должен был быть кто-то довольно высокопоставленный - это было единственное объяснение, которое имело смысл.
  “ Ладно, садись. Мэссинджер с трудом забрался на заднее сиденье такси и приказал водителю ехать в "Интерконтиненталь". Он вздохнул с облегчением, откидываясь на спинку сиденья.
  “ Вы принимаете эту гипотезу? ” спросил он, когда они пересекали Дунайский канал. Хайд на мгновение замолчал, затем кивнул.
  “ Ты должен быть прав. Это должен быть кто-то из начальства. Но кто?
  “ Да, действительно, кто? У КГБ есть кто-то важный в кармане, помогающий осуществлять Teardrop. Если бы мы знали почему, мы могли бы знать, кто.
  “У вас нет никаких теорий на этот счет?” Хайд спросил с явной иронией. Под этим тоном скрывалось безразличие, которое возникает из-за внезапного благополучия. Хайд, оказавшись вне опасности, отключался, как сложная серия цепей и реле.
  Мэссинджер, зная, что он делает немногим больше, чем просто связывает вслух, сказал: “Чтобы убедиться, что Обри добит? Чтобы ввести службу в замешательство? Чтобы помочь какой-то огромной организации, о которой мы ничего не знаем? Это может быть любая из этих или все вместе, а возможно, и другие причины. У нас есть кто и почему, и нет ответов ни на один из вопросов...
  Но у меня есть идея, подумал он. Еще более безумная, чем эта история с Веной. И ему нужен ты, добавил он про себя, искоса взглянув на распростертую фигуру Хайда. И тебе это не понравится, ни капельки.
  Тогда Маргарет вернулась к нему. Он отгородился от нее.
  Позже, позже, моя дорогая, сказал он ее образу. Сначала этот вопрос...
  Почему? Вот настоящий вопрос. Которые могли быть кем угодно — возможно, одним из пятидесяти, даже ста... И у них не было ни доступа, ни рычагов воздействия. Не было никого, кто мог бы или захотел бы рассказать им. Шелли могла бы составить список возможностей, но он был бы длинным.
  И был один человек, всего один человек, который знал все — который знал почему! Который знал имя предателя.... Петрунин знал все. Teardrop была его творением.
  Он взглянул на Хайда из-под прищуренных век. — Вы знаете, где сейчас Петрунин - в опале, вы сказали?
  “Более чем в одном сообщении подтверждается, что он в Афганистане. В посольстве в Кабуле. Я полагаю, это самое грубое место, которое они могли найти для него ”, - ответил Хайд, не задумываясь ни о последствиях вопроса, ни о своем ответе.
  Такси свернуло на Йоханнес-гассе. Хайд расслабился. Через пару часов, если повезет, они будут на полпути из Австрии. Он похлопал себя по карману пальто. Его новые документы лежали там, у него на груди, как талисман. Он не думал о будущем дальше следующих нескольких часов, которые были определенно обнадеживающими.
  Он уезжал из Вены, где запросто мог погибнуть.
  OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Самое долгое путешествие
  ... собрав свои подорванные Силы, Подумайте, как мы можем впредь сильнее всего оскорбить Нашего Врага, нашу собственную потерю, как исправить, Как преодолеть это ужасное Бедствие, Какое подкрепление мы можем получить от Надежды, если нет, то какое решение от отчаяния.
  Мильтон, "Потерянный рай", Bk. 1
  
  6
  Золотая Дорога
  Хайд все еще был ослеплен блеском снега в горах, когда Douglas C-47 с шумом выруливал на взлетно-посадочную полосу в Пешаваре. На равнине лежал тонкий слой снега, но желтая земля проступала пятнами, а предгорья за городом были упрямо серыми. Но когда старый самолет сделал круг и снизился в направлении аэропорта, он, не веря своим глазам, увидел горы, простирающиеся на север, к Гиндукушу и даже Гималаям, как будто они никогда не закончатся, никогда больше не опустятся до пустыни или равнины.
  В самолете было холодно, несмотря на давление в кабине и отопление. Большинство солдат, которые были его спутниками, возвращаясь из отпуска в Карачи, Хайдарабаде и других южных городах, потирали руки под шинелями и переступали с ноги на ногу. Они почти не обращали на него внимания с того момента, как покинули военный аэродром Карачи. Он был иностранцем — англичанином, — и они, вероятно, догадались о целях его путешествия на север, к границе с Афганистаном. Они были няньками в лагере беженцев и полицейскими; он, вероятно, был нарушителем границы, нелегалом, к которому относились неодобрительно, терпимо, но неофициально.
  Когда самолет затормозил, Хайд увидел два грузовика, ожидающих возвращающиеся войска. Примерно в десяти ярдах от них стоял "Лендровер". Рядом с ним стоял пакистанский офицер, который умудрялся казаться аккуратным, маленьким, ухоженным даже в зеленой боевой куртке и черно-белом шарфе. Для Хайда он мог бы быть частью какого-нибудь древнего и романтического фильма о войне.
  предположил, что это был полковник Миандад из Пакистанского пограничного управления, подразделения армейской разведки. Хайд забрал свою ручную кладь и последовал за последним из выходящих пассажиров через огромную дверь в фюзеляже. Как только он появился на пассажирском трапе, внимание Миандада переключилось на него. Как ни странно, пакистанский офицер чванливо поднял трость в знак приветствия и быстро направился к подножию трапа, протягивая руку. Первый из грузовиков уже отъезжал в сторону низких, похожих на лачуги зданий аэропорта.
  “ Мистер Хайд, я полагаю? - Спросил Миандад на отрывистом английском почти без акцента. Черты его лица были узкими, темными, напряженными. Его глаза блестели по обе стороны ястребиного аристократического носа. Хайд подумал, что он больше всего похож на цивилизованного, уверенного в себе пирата.
  Хайд пожал протянутую руку, затем они оба надели перчатки. - Полковник Миандад?
  “ Совершенно верно. Пожалуйста, пройдемте со мной. Кофе, я думаю?
  -Пожалуйста.
  Хайд забрался в "Лендровер". Когда Миандад сел за руль, он сказал: “Вы выглядите очень потерянным, очень не в своей тарелке, мистер Хайд, если вы не возражаете, если я так скажу”. В конце концов, был намек на комическую азиатскую интонацию, выражающуюся в архаичных разговорных выражениях. Хайд испытал почти облегчение, обнаружив это.
  - Да, - признал Хайд.
  “ Вот. Миандад протянула ему термос. Хайд налил себе крепкого сладкого кофе.
  “Это в высшей степени необычно - ваш визит”, — продолжил Миандад. “Однако, возможно, это не самый странный запрос, который мы получали в Бюро с тех пор, как русские вошли в Афганистан. Обычно именно ЦРУ нуждается в самой возмутительной помощи ”. Он улыбнулся, обнажив очень белые зубы. Он выглядел молодым вокруг рта, опытным вокруг глаз, где начали появляться тонкие морщинки. Хайд предположил, что ему, вероятно, за тридцать.
  - Кофе - это хорошо.
  “ Превосходно. У меня для вас не очень хорошие новости, мистер Хайд. По крайней мере, пока. ”“О”.
  “Идея профессора Мэссинджера была очень умной”, - признал Миандад. “Теоретически. И как мой старый университетский преподаватель, он поступил разумно, подумав обо мне и вспомнив, что я проходил обучение, по крайней мере частично, в одном из ваших учебных заведений в стране ...” Глаза Миандад, казалось, смотрели вдаль, в сторону гор или воспоминаний, которым было много лет. “... вашим сэром Кеннетом Обри. Который сейчас в такой серьезной беде ...” Комические, певучие интонации на мгновение стали сильнее, как будто Миандад пародировал свое английское образование и жизненный опыт. “Да, все это было очень проницательно. Однако он полагался на помощь муджахиддина и Патана муджахиддина в придачу”.
  - Понимаю.
  Пилот и экипаж "Дугласа" уже находились во втором грузовике, который затем тронулся вслед за своим спутником в сторону зданий аэропорта.
  “ Не думаю, что вы понимаете, мистер Хайд. И, боюсь, нам пора уходить. Иногда есть глаза, которые наблюдают, даже в Пешаваре”.
  -Русские?-спросиля.
  “ Случайный. Нет — шпионы афганской армии, которые переходят границу под видом беженцев, некоторые из них даже выдают себя за повстанцев. Сейчас я отведу вас на встречу с человеком, который является проблемой. Лидер моджахедов по имени Мохаммед Джан. Храбрый, независимый, упрямый человек. Я не думаю, что без его помощи вы смогли бы даже попасть в Афганистан. Вы, конечно же, не сможете достичь своей цели ”. Включив передачу и завев двигатель "лендровера", Миандад наблюдал за Хайдом. Казалось, он взвешивал австралийца, который чувствовал, что его взгляд ясен и проницателен и мало что упускает.
  - Каковы наши шансы? - спросил я.
  Миандад покачал головой. “ Я бы сказал, мистер Хайд, что они очень бедны. Мохаммед Джан больше не посылает своих людей в Кабул. Конечно, он не послал бы их атаковать главный штаб и казармы советской армии!”
  "Лендровер" трясся в колеях за двумя грузовиками. Хайд не знал, было ли его первое чувство разочарованием или облегчением. Три дня назад он спал во взятой напрокат машине, когда они подъезжали к Мюнхену на сером, сыром рассвете. За рулем был усталый, но отчаянно бодрствующий Массинджер. В тот момент, когда остановка на светофоре разбудила Хайда, он увидел на лице американца решимость, граничащую со страстью. Улыбка, которую Мэссинджер адресовал ему, была зловещей в своем самодовольстве и попытке обезоружить. Облегчение Хайда от побега из Вены вернулось к нему, но оно было сильно омрачено обещанием в улыбке Мэссинджера.
  В течение последующих сорока восьми часов Мэссинджер так и не покинул свой гостиничный номер; редко он не отвечал на телефонные звонки. Хайд поставлял ему напитки и еду, а в остальном бродил по городу под холодным дождем, спасаясь от тепличной атмосферы. Этот человек горел организационной энергией и почти безумной целеустремленностью. Его лицо и голос, страны и люди, принимавшие его звонки, постоянно сигнализировали Хайду об опасности, выбивая его из колеи, вызывая прилив адреналина, разрушая его нежелание.
  Шелли, конечно. Звонок за звонком в телефонную будку возле деревенского паба. Сначала к телефону подошла жена Шелли, не позволив Мэссинджеру назвать себя. Шелли пошел в телефонную будку и позвонил в Мюнхен — первый из примерно двадцати разговоров между ними. Затем другие люди в Лондоне, затем старые коллеги в Лэнгли и Вашингтоне или даже вышедшие на пенсию в Новой Англии, Флориде или Калифорнии. Казалось, что Мэссинджер звонил всем своим знакомым на всю жизнь. Затем Пакистан...
  В конце концов, этот аккуратный, целеустремленный человек оказался рядом с ним. Полковник Захир Миандад из пакистанской военной разведки: эксперт по Афганистану, партизанам и советской оккупации. В тот первый раз раздался треск, перебранка военной линии, по которой Мэссинджеру приходилось кричать, чтобы его услышали. Возможно, первый из пятнадцати или шестнадцати звонков, последний из которых стал почти началом путешествия Хайда. Мэссинджер не просил его уходить, просто рассказал ему, о чем было условлено, продолжая выполнять взятую на себя роль полевого контролера.
  У него было одно простое задание — захватить высокопоставленного русского офицера в его штаб-квартире в Кабуле или в любом другом месте, где его можно было найти. Петрунин. Создатель Teardrop. Хайд с помощью партизан должен был попытаться захватить Тамаса Петрунина из КГБ.
  “ Я много раз разговаривал с Мохаммедом Джаном, - говорил Миандад, пока "Лендровер", виляя, прокладывал себе путь по лабиринту изрытых колеями, замерзших грязных улочек одного из уродливых пригородов Пешавара. Это были трущобы, уродство. Глаза Миандад внимательно следили за движением — велосипеды, волы, древние автомобили. Хайд увидел "Моррис", выкрашенный в оранжевый цвет и, вероятно, довоенный, и старый, частично лишенный крыши одноэтажный автобус "Лейланд". “Я говорил с ним об этом дважды — нет, трижды — за последние двадцать четыре часа. Он отказывается принимать эту идею”. Миандад повернулся к нему. “Я не могу заключить сделку от вашего имени. У вас нет оружия, чтобы снабдить его. Его не интересуют мужчины и то, что у них в головах. Только оружие — особенно ракетные установки. Он захватил бы для вас первого секретаря России в обмен на полдюжины пусковых установок ‘Красный глаз’ и подходящие ракеты! Улыбка Миандада сверкнула. “Но — это не тот случай. И хотя я могу помочь вам, потому что я здесь сам себе хозяин, я не могу предложить наше оружие от вашего имени.
  - Я понимаю.
  Испытал ли он облегчение или разочарование? Он не мог решить. "Лендровер" вырвался из заграждения, и почти сразу же они миновали последние канистры с бензином, лачуги из гофрированных листов, волов, закутанных женщин и мужчин в тюрбанах. Горы, в которых проходила граница, Хайбер и другие перевалы в Афганистан, лежали перед ними серыми барьерами, поднимающимися к ослепительно белым вершинам и хребтам. Контраст был слишком велик, почти невыносим, обжигая грудь Хайда, как гнев или тошнота. Горы безжалостно нависали над речной равниной, покрытой струпьями и болезнями трущоб и лагерей беженцев, которые окружали Пешавар и цеплялись за него. Хайд видел подобное в Южной Африке и в нескольких случаях, когда его рейс из Австралии заправлялся где-нибудь вроде Бомбея. Большеглазые, пузатые дети возле палатки, сделанной из гофрированного листа железа и куска картона, прислоненных друг к другу.
  OceanofPDF.com
  Он отбросил образы, как запомнившиеся, так и недавние. Его задачей было скользить по поверхности, а не смотреть сквозь лед на то, что лежало внизу. Белый бык неторопливо пересек трассу. Миандад сбросил скорость "Лендровера", затем они снова ускорили ход. Разочарован, сказал себе Хайд. Несмотря на то, что Петрунин дважды чуть не убил его, прямо или косвенно, и даже несмотря на то, что Хайд боялся встретиться с ним снова, он был разочарован.
  “Где этот Ян?” - спросил он.
  “ Один из лагерей. Один из многих, многих лагерей, - устало добавила Миандад.
  Перед ними, на краю равнины, возвышались горы, покрытые невинным снегом и льдом.
  - Но ты думаешь, что встреча с ним снова не принесет ничего хорошего?
  Миандад покачал головой. - Боюсь, что нет, - пробормотал он.
  Элисон Шелли толкала одну тележку для покупок, Массинджер - другую, по оживленным проходам супермаркета. Маленькая дочь Шелли, Хелен, сидела, подбоченившись, лицом к матери, стоявшей у тележки. Казалось, она довольна шоколадом, уголки ее маленького рта уже были в таких же пятнах, как кончики пальцев. Шелли шла рядом с Мэссинджером, время от времени укладывая бутылки или жестяные банки в две тележки. Если бы кто-нибудь наблюдал за ними, их действия показались бы очевидной выдумкой.
  Питер Шелли привез свою семью на судне на воздушной подушке в однодневную поездку за покупками в Кале. Мэссинджер провел дождливое утро, патрулируя пляж и набережную Па-де-Кале, как изгнанник, словно просто для того, чтобы уловить какой-то далекий, полуиллюзорный проблеск своей приемной страны. Холодный, пронизывающий, соленый ветер сдувал его влажные волосы со лба и попадал в глаза; его тело дрожало, а плащ насквозь промок. И все же он оставался на берегу, пока не пришло время встретиться с Шелли, потому что через серую, неприветливую воду он чувствовал существование Маргарет, точно знал расстояние, разделявшее их, и тем самым сокращал его.
  Он, конечно, позвонил. Стремясь удостовериться в его здоровье и безопасности, она, как только беспокойство улеглось, позволила их прошлой встрече вернуться вспять, заполнив настоящее. Она отправила его домой; он боялся, что она могла поговорить с Бэббингтоном; пропасть между ними снова разверзлась. Он положил трубку с ощущением физической боли в груди и твердого комка в горле, который не мог проглотить.
  “ Хочешь копченой ветчины, дорогая? - Рассеянно спросила Шелли. Невысокая, коренастая женщина с худощавым усатым мужем с седыми чертами лица на буксире прошла мимо них, ее руки были нагружены полудюжиной длинных французских батонов, похожих на оружие. Кончик одного из них уже отломился. Она бережно прижимала их к своей пышной груди, злобно разглядывая две тележки с покупками. Мэссинджер отвернулся, пропуская ее.
  “Очень хорошо”, - ответила Элисон, поджав губы. Она приняла выдумку с походом по магазинам, но ее напряжение было очевидным. Казалось, она винила Мэссинджера в своей ситуации, в ситуации Шелли.
  Шелли указала на большой окорок. Продавщица французских деликатесов бросила его в пакет, свернула горлышко и затем оценила товар. Шелли бросила посылку в тележку Массинджера и, казалось, неохотно расставалась с висящими рядами сосисок, кожица которых была сморщенной и вызывающей. Мэссинджер зачитал названия десятков паштетов в глиняных мисках. Казалось, в этой встрече было на редкость мало смысла, как будто их напряжение и срочность были израсходованы и утрачены по отдельности во время поездок в Кале или в последние дни, когда они почти постоянно общались по телефону.
  “ Думаешь, у Хайда есть хоть какой-то шанс? - Спросила Шелли, протягивая руку, чтобы взять одну из темных толстых сосисок.
  “Я не знаю”, - ответил он. “Это был какой—то случай - его нужно было отправить. Кроме того, это удерживает его подальше от Европы в период, когда он находится в большой опасности”.
  Глаза Шелли сузились, затем он кивнул.
  “ Я просто не понимаю, как— ” начал он. Глаза Мэссинджера сверкнули.
  “ Я тоже! ” рявкнул он, его бостонский акцент стал более заметным, как будто он хотел отделиться от чисто английских сомнений Шелли. “Хайд покойник, если его поймают — возможно, и я тоже. Ты когда-нибудь думал об этом, Питер Шелли?” Его голос был настойчивым, твердым шепотом. “ Я излагаю тебе все прямо сейчас, как есть. Если Хайд и мы сами не сможем выяснить, кто и что стоит за этим — за тем, что произошло в Вене и что происходит с Обри, — тогда мы никогда больше не будем в безопасности. Я не намерен провести остаток своей жизни, оглядываясь через плечо.
  Лицо Шелли разгладилось от беспокойства, оно было молодым и каким-то неспособным. Через мгновение он неохотно произнес: “Я все еще не вижу...”
  “Послушайте, я хочу, чтобы Хайд похитил этого русского, Петрунина. Миандад знает почти все, что можно знать о Петрунине — черт возьми, это могло случиться! Бывают моменты, когда человек покидает Кабул, когда он уязвим. Это может случиться .... Шепот Мэссинджера сменился его собственным сомнением. Затем он стряхнул с себя это настроение и сказал нормальным голосом: “Могло быть, Питер. Просто могло.”
  -Возможно...
  “Хорошо, вместо этого, что у тебя есть для меня? Что ты думаешь? У тебя есть какие-нибудь предложения?”
  Шелли покачал головой.
  “Не лучше ли нам продолжить движение?” Элисон яростно прошептала, как будто боялась, что в следующий момент они станут мишенью. Она как-то странно склонилась над дочерью, которая беззаботно сидела, доедая шоколад. Она оставила отпечатки пальцев на стеклянном прилавке магазина деликатесов. Мэссинджер подумал, не захочет ли Элисон Шелли убрать их в целях безопасности.
  “Да, возможно, нам следует”, - ответил Мэссинджер так успокаивающе, как только мог. Бутылки звякнули друг о друга, когда Мэссинджер отодвинул свою тележку от прилавка. “Но, по крайней мере, вы согласны с тем, что мы имеем дело с кем-то из вашей службы, кто помогает Советам?” - спросил он Шелли. Элисон теперь шла немного впереди них, поглядывая направо и налево на полки, как будто за ними скрывалось оборудование для наблюдения. Мэссинджеру стало жаль ее, втянутую в мир вечного недоверия Шелли.
  — Я должен... после твоего рассказа о Вене.
  Мэссинджер энергично кивнул. Шелли положила в тележку несколько консервированных мидий. “ Хорошо, ” сказал Мэссинджер. “Есть предатель, и он должен быть старшим офицером”.
  “ Да... ” голос Шелли звучал встревоженно. “ Да... Мне жаль. Да, я согласна с тобой. Есть кто-то наверху, кто хочет убрать Обри с дороги и помогает КГБ достичь своей цели ”.
  - Тогда что же нам делать? - спросил я.
  — Хельсинки - ты сможешь это устроить?
  “Почему Хельсинки?” Спросил Мэссинджер.
  Они последовали за Элисон, когда она повернула направо, затем остановились, поскольку она почти сразу же остановилась и начала осматривать вешалки с детской одеждой.
  “ Там есть кое-кто, кто мог бы поговорить с нами — с вами, если есть о чем говорить. Филлипсон раньше был начальником отделения в Хельсинки и одним из назначенцев Обри. Он всегда был предан старику. Он ушел на пенсию шесть месяцев назад. Ему понравилась Финляндия и финны, поэтому он не вернулся домой. Он все еще там, но не у дел ”.
  -Да?
  “ Но он организовал несколько встреч Обри и Капустина — ту, что на пленке, ту, что с саундтреком ...? Они снова двинулись дальше. Платье было примерено для маленькой девочки и признано приемлемым. Дочь Шелли повернулась на стуле, чтобы не упустить его из виду.
  — Вы хотите сказать, что, если бы произошло что-то странное, этот Филлипсон мог бы, по крайней мере, заподозрить это - заметить что-то необычное?
  “ Вот именно. О, а как насчет средств?
  “Я возьму все, что у вас есть. Кредитные карточки оставляют следы. У меня не было времени перевести деньги”.
  “ Я принес— ну, совсем немного. Мелкие деньги, знаете ли...
  “ Хорошо. Чем ты будешь заниматься тем временем?
  - Нам нужен список возможных кандидатов.
  - Мы верим.
  “Я не могу получить доступ — придется поработать с памятью. Это должен быть кто—то из отдела Восточной Европы, не так ли?” Шелли выглядел удрученным — моложавый банковский менеджер, головной офис которого им серьезно недоволен.
  -Или еще выше, - тяжело вздохнул Мэссинджер.
  - Ты вернешься в Лондон после Хельсинки?
  “ Да, я так думаю. ” вмешалась Маргарет, и он понял, что возвращение в Лондон опасно и неизбежно. - Да, - вздохнул он.
  - Где ты остановишься? - спросил я.
  “Квартира Хайда”, - ответил он без колебаний.
  - Это может сработать.
  — Хайд думает, что так и будет - по крайней мере, временно.
  Элисон Шелли рассеянно загружала в свою тележку длинные французские батоны. Шелли, казалось, прикидывал, сколько бутылок вина он мог бы добавить к своим нынешним покупкам без уплаты пошлины. В конце концов, он потянулся за хорошим бордовым с одной из верхних полок.
  “ Посмотри на это, ” беспечно сказал он. “ Меньше трех фунтов, и вполне пригоден для питья. Мне придется поговорить с моим виноторговцем. Он улыбнулся. Мэссинджер почувствовал, что это случайное замечание выбило его из колеи. Вместо того, чтобы просто развеять их мрачное настроение, это напоминание о нормальности вернуло ему образы Маргарет. Его руки ослабли, когда он сжимал ручку тележки. Бутылки тихо звякнули друг о друга. Его глаза затуманились, когда он уставился на свои мокрые рукава. Шелли осторожно поставила кларет в тележку. Элисон ждала их, нетерпеливая и решительная.
  - Тогда в Хельсинки, - пробормотал Мэссинджер.
  “Лучше, чем Афганистан в это время года”, - упрекнула Шелли, равнодушная к причинам мрачности Мэссинджера.
  Мэссинджер резким, шумным рывком толкнул тележку вперед. Впереди, за кассами, по стеклянным дверям супермаркета струились струйки дождя. Впереди более отчетливо виднелись Хельсинки и мужчина по фамилии Филлипсон. На эти образы, как будто они были не ярче чистого белого экрана, проецировалось чувство разлуки с Маргарет, даже ее ненависть. Он не видел этому ни конца, ни следствия.
  Древняя сверкающая винтовка Ли Энфилда была инкрустирована золотом и филигранной работой. Он был зажат в скрещенных руках Патана, почти как королевский скипетр. Оружие, старинная реликвия или музейный экспонат, было лишь последним подтверждением Хайду того, что он сидел напротив одного из немногих мужчин, которые, как он был уверен, были способны убить его. Не желающий, даже не враг — хотя, конечно, и не друг, — а просто достаточно опытный, достаточно сильный.
  Мохаммед Джан снова покачал головой, когда Миандад перевела очередную мольбу Хайда о помощи. Шарф на его зеленом тюрбане затрепетал, подчеркивая его отказ. Его голубые глаза были жесткими и невыразительными, поражая на фоне подводки на веках и под глазами. Казалось, что он почти не видит австралийца и его спутника-пакистанца. Его губы, обрамленные седой соболиной бородой, превратились в тонкую линию отказа. Мохаммед Джан и его патан моджахеддин были заинтересованы в Петрунине — на самом деле они ненавидели его и искренне желали его медленной смерти, — но их не интересовал ни один план, который мог предложить Хайд. Интерес Хайда к русскому их не волновал.
  Ради двух дюжин винтовок SLR или НАТО FN, трех пусковых установок и сопутствующих ракет они совершили бы налет на центральные казармы в Кабуле, где располагалась квартира Петрунина. Но у Хайда не было взяток, а следовательно, и рычагов воздействия.
  Хайду было холодно. Их даже не пригласили в навесную хижину этого человека из дерева и рифленого железа, но заставили присесть на корточки перед ее дверью. День клонился к вечеру, и температура падала. Тени над лагерем беженцев были длинными, а горы за Парачинаром отливали золотом. Это была четырехчасовая поездка из Пешавара, и путешествие оказалось совершенно напрасным.
  “Он повторяет, что Кабул стал гораздо более опасным местом”, - перевела Миандад. Хайд покачал головой.
  “Я не прошу его ехать в Кабул”, - ответил он. - “Вы уже сказали ему об этом. Мне нужен план действий Петрунина — я хочу поймать его вдали от Кабула, на открытой местности. Боже, можно подумать, эти парни никогда раньше не устраивали засад!”
  Глаза Мохаммеда Джана сверкнули при виде гневного разочарования, прозвучавшего в голосе Хайда. Его лицо, однако, оставалось бесстрастным. Казалось, он терпеливо ожидал ухода своих незваных гостей. Их угостила чаем одна из его невесток, он выслушал их доводы и отверг их. Теперь не состоялся только их отъезд.
  Хайд встал и пошел прочь. Миандад последовал за ним, и австралиец повернулся к нему.
  — Неужели этот упрямый старый козел не понимает... - начал он.
  - Вы не давали ему повода помогать вам.
  “Господи, он ненавидит Петрунина, какое еще оправдание ему нужно?”
  “ Вы не предлагаете ни оружия, ни помощи. Вы только хотите от него чего-то. Чего он не готов отдать — жизней.
  “ Он вон там - человек, у которого есть ответы на все вопросы! - Взревел Хайд. Он замахал руками. “ Человек, в руках которого моя жизнь, ” добавил он более мягко. Миандад кивнула.
  И, возможно, жизнь сэра Кеннета Обри и моего бывшего университетского преподавателя. Я понимаю. Но Мохаммед Джан - нет. Ваши заботы - не его. Это его забота, вот..."
  Миандад обвела рукой лагерь беженцев. Он медленно удалялся от них вниз по склону холма, мало чем отличаясь от медленного сползания мусора по склону холма. Он уже давно утратил видимость временности и стал постоянным — именно такого рода деревня ожидалась среди этого пейзажа и так близко к границе с Афганистаном. В его полуразрушенных навесах, палатках и лачугах находились остатки, возможно, трех или четырех различных племен патанов, преобладающим среди которых было племя, вождем которого был Мохаммед Джан. Это была его территория, эта куча мусора, брошенная в узкую долину, которая вела к пограничному городу Парачинар и перевалу Куррам в Афганистане. Он правил этим местом и его жителями автократически, и он жил для того, чтобы убивать русских и афганских солдат. Он был изгнанником, более определенно и с гораздо большей целью, чем сам Хайд.
  “ Ладно! - Рявкнул Хайд, поворачиваясь спиной к лагерю, который уже начал погружаться в тень. Костры для приготовления пищи уже разгорались ярче, и вокруг них сновали женщины в плащах. Дети и козы ворчали и кричали. Вооруженные мужчины двигались так, как будто их единственной целью было носить оружие. “ Ладно— моя жизнь для него ничего не значит. Но я не могу не беспокоиться об этом, совсем немного. Если я ничего не смогу сделать, тогда вопрос в том, чтобы пересидеть войну - до поры до времени. Здесь или где-нибудь вроде этого!”
  Миандад повернулась, чтобы еще раз взглянуть на Мохаммеда Джана.
  “ Они такие свирепые, жестокие и гордые, какими их называют люди, ” пробормотал он. “ И непоколебимые. Они просто живут в другом от тебя мире. Ваша нелюбовь к русским — ну, скорее, как лунный свет в полдень. Не быть замеченным рядом с их чувствами. Они очень хороши в ненависти — но на своих условиях, по своим причинам”.
  - Давай выбираться отсюда.
  “ Очень хорошо. Мы должны быть в безопасности, возвращаясь в Пешавар. Конечно, всегда возможно, что нас там не будет. Миандад улыбнулась легкой, мрачной улыбкой. “Мм. Одну минутку. Интересно, что там происходит...?”
  -Что? -спросиля
  “ Послушай. Старик разговаривает с Мохаммедом Джаном - я хочу услышать, что он говорит.
  Хайд отошел, засунув руки в карманы пальто, опустив плечи, едва различая глазами мрачную реальность лагеря. Это не интересовало и не трогало его. Он чувствовал только свое собственное затруднительное положение и бессильную ярость из-за того, что эти патаны не захотели ему помочь. Он услышал крики и увидел людей, поднимавшихся по склону к хижине Мохаммеда Джана. Они прошли мимо него, не обратив на него внимания. У них были длинные древние винтовки и современные автоматы Калашникова. Все они носили патронташи с патронами. Миандад был прав: это был другой мир. Его приоритеты, глубина ненависти и мстительности - все это было чуждо встречам в профессиональной жизни Хайда. Он начал задаваться вопросом, какие изменения произошли с вежливым, интеллигентным, профессиональным обликом Тамаша Петрунина с тех пор, как он участвовал в такого рода войне.
  “ Я думаю, один из возвращающихся отрядов Мохаммеда Джана попал в беду, ” тихо сказала Миандад, стоявшая рядом с ним, заставив его вздрогнуть. Мимо них продолжали пробираться люди, скользящие, как тени, к хижине своего вождя. Хайд повернулся, чтобы посмотреть, как они собираются вокруг Мохаммеда Джана. Голос мужчины был властным, когда он начал говорить.
  “ Что ты сказал? Хайд рассеянно переспросил.
  - Его старшие сыновья возглавляют возвращающийся рейдерский отряд. Старик, прибывший несколько минут назад, был дозорным, ожидавшим их возвращения через часть перевала Куррам. Но они прижаты и ждут темноты — там есть вертолеты. И многие из группы мертвы, судя по количеству, которое старик смог разглядеть ”.
  Хайд пожал плечами.
  “Ты говорил мне, ” сказал он, - что это другой мир. Что я могу сделать?”
  Люди уже уходили, направляясь к периметру лагеря и длинным теням от гор. Покрытые снегом вершины сверкали в лучах заходящего солнца. Россыпь огней показала местонахождение Парачинара. Мохаммед Джан исчез.
  “Пойдем”, - сказала Миандад. “Возможно, ты увидишь, что это за война. Возможно, это послужит тебе хорошим уроком. Мы последуем за Мохаммедом Джаном и его людьми. Может быть, ты увидишь, что твой старый знакомый узнал о партизанской войне. Зубы Миандад блеснули белизной, но не в улыбке.
  Сцена под самолетом была бесцветной — серой и белой. Воды Финского залива сморщились, как потертая серая ткань, и резко обрывались там, где покрытая снегом береговая линия Хельсинки превращалась в белую простыню. Узкие линии расчищенных от снега дорог и железнодорожных веток были слегка прослежены, но создавалось подавляющее впечатление необитаемой, враждебной окружающей среды. Мэссинджер отвернулся от окна, осознав, что пейзаж и море, раскинувшиеся под ним, отражают его собственное душевное состояние —пустое и какое-то безнадежное.
  Он не мог отпустить, сказал он себе еще раз, хотя четко сформулированные слова глухим эхом отдавались в его голове тихим, писклявым голоском. Патриотизм казался смешным ему, бостонцу-экспатрианту, хладнокровному академику, особенно тот простой, эмоциональный тип, который он, казалось, испытывал. У Хайда этого не было, и он задавался вопросом, есть ли оно даже у Обри. Однако каким-то образом у него была способность к патриотизму, как и способность к любви, и объектом этой способности с таким же успехом мог быть Афганистан, или Соединенные Штаты, или, что совершенно очевидно, Великобритания. Он обнаружил, что его почти не волнует, что разведывательной службой его приемной страны манипулирует Советский Союз. Это было невыносимо.
  Или это было просто его проклятое чувство добра и зла? Было ли это причиной его горячего желания разгадать тайну, оправдать Обри, победить его врагов? Возможно, так оно и было, и он этого не одобрял. Это была наивная черта его характера, а он не хотел быть наивным.
  Он снова разговаривал с Маргарет из аэропорта, глядя через высокие окна на залитую дождем взлетно-посадочную полосу, на сцену, ставшую монохромной, как та, что была сейчас под ним, когда самолет снижался в направлении аэропорта Сеутула. Он пытался убедить ее, что находится в безопасности, хотя сама причина, по которой он не мог вернуться к ней, сделать так, как она просила, и отказаться от этого, заключалась в том, что кто-то хотел, чтобы он был мертв в целости и сохранности. Разговор был болезненным, бессмысленным. Пропасть все еще была там, лишь подчеркнутая физическим расстоянием. Она привыкла к рутине ненависти к Обри, полностью веря в его виновность; это была ортодоксальность, которую ничто не могло смягчить или опровергнуть. Следовательно, пока он помогал Обри, он был еретиком и проклятым.
  И все же он знал, что ее вера разрывает ее надвое, точно так же, как его самого разрывало на части. Он не мог сказать ей, что никогда не будет в безопасности, никогда, пока не разгадает тайну — какой бы ни была правда о ее отце и Кеннете Обри.
  Наконец, он сказал ей — доверяя ей свою жизнь, как он хотел сделать, чувствовал, что должен сделать, — что он вернется, что он позвонит, что ему нужно ее увидеть ....
  Телефонная трубка в их квартире опустилась на эти протесты, на его мольбы, на то, что он нуждается в ней. На линии потрескивали помехи, и он долго слушал пустоту, прежде чем положить трубку.
  Холодный дождь хлестал его по лицу, когда он шел по летному полю к рейсу Finnair в Хельсинки.
  Крыло за окном опустилось, показав ему серые здания и взлетно-посадочные полосы Сеутулы. Самолет опустил нос, выпрямился и начал последний заход на посадку. Мэссинджер сосредоточился на мыслях о Филлипсоне и ближайшем будущем.
  В сгущающейся темноте Хайд заметил отблески светлой ткани от блузок или тюрбанов, даже темные силуэты на фоне снега, когда отряд патанов перебирался от скалы к скале, от куста к чахлому дереву, к редкой растительности. На земле это была сцена в чрезвычайно замедленной съемке, прошедшее время было настолько растянуто, что почти остановилось. Над ущельем узкой, как нож, долины, прорезающей границу к северу от Парачинара, российские вертолеты кружили, как встревоженные насекомые — мухи, обезумевшие от яда из аэрозольного баллончика. Терпение и настойчивость; охотники и преследуемая добыча. Хайду, пользовавшемуся биноклем ночного видения, показалось, что многие были ранены, и, по предположению Миандада, отряд значительно поредел по сравнению с тем, что вошел в Афганистан тремя днями ранее.
  Боевые вертолеты MiL снова промчались по долине, словно воздушные загонщики дичи, направляясь к высокой расщелине в скалах, которая скрывала Хайда, Миандада, а чуть поодаль от них Мохаммеда Джана и трех или четырех его доверенных лейтенантов: старых седобородых мужчин с длинными старинными винтовками. Шум от вертолетов был оглушительным. Затем они развернулись, кружась легко, как танцоры, нисходящий поток воздуха трепал волосы и плечи Хайда, когда четыре Ми-24 удалялись. Хайд мог различить 57-миллиметровые ракетные установки под их короткими крыльями и четырехствольный пулемет в носовой части каждого самолета, когда они кружили не более чем в двухстах футах над ним. Он вздрогнул.
  “Там”, - прокричала Миандад, перекрывая грохот и его рикошет от стен долины. “Там!”
  Хайд опустил бинокль ночного видения, следуя за вытянутой рукой Миандада, фокусируя бинокль за удаляющимися боевыми кораблями. Слабая краснота в линзах поплыла и прояснилась. В сцене было мало цвета. Четкий, бескровный монохром. По мере того, как фокус становился четче, создавалось впечатление, что на арену вышло нечто, что делало все остальное менее значимым. Щука в бассейне. Присутствие.
  Должно быть, вертолет выкрасили в какой-то кричащий цвет, предположил Хайд. Конечно, он не был замаскирован, как боевые корабли, которые теперь, казалось, подпрыгивали и делали реверансы, направляясь к нему.
  — Красный - кроваво-красный, - пробормотала Миандад.
  Хайд на мгновение опустил бинокль и посмотрел на пакистанского полковника. Миандад кивнул. Хайду стало холодно, но он не смог бы объяснить свою реакцию. Петрунин?
  - Он? - спросил он.
  Миандад кивнула. “ Он. Тебе понравится его стиль — более яркий? Зубы Миандад сверкнули белизной в темноте расщелины в скалах.
  Хайд снова поднял бинокль, снова слегка отрегулировав фокусировку. Командирский вертолет, в котором находился Петрунин, двигался вверх по долине, хотя и очень медленно, как будто совершал какой-то ритуал ухаживания с четырьмя боевыми вертолетами MiL. Его скорость еще больше снизилась, когда он добрался до четырех тяжеловооруженных придворных.
  Хайд опустил бинокль, меняя фокус. Его подтолкнули необъяснимый страх и настойчивость. Внизу, в узком русле реки, патаны, казалось, двигались с такой же внезапной скоростью. С ранеными обращались более грубо, их тащили и даже волокли. Маленькие, согнутые фигурки сновали впереди них. Уже стемнело, и они были не более чем в полумиле от наблюдательного пункта Хайда. Они уже пересекли границу, хотя это пересечение было бессмысленным. Хайд снова перевел взгляд на черный воздух над долиной — начали появляться звезды, фальшиво яркие в биноклях ночного видения — и на пять вертолетов. Четыре боевых вертолета зависли и отдали дань уважения в медленном танце, кружась вокруг командного самолета.
  Хайд услышал, как Мохаммед Джан отдает приказы. Люди под ними начали быстро двигаться к приближающемуся отряду и его раненым. Вдали, в долине, шум вертолетов усиливался стенами долины.
  Затем группа распалась. Четыре боевых вертолета развернулись, выстроились в линию и снова начали обстреливать долину. Командирский вертолет отстал, вооруженный спортсмен ждал, когда дичь в ужасе обратится в бегство. Это было крайне зловеще, особенно для Хайда, который знал пассажира красного MiL-24. Спасатели заторопились, петляя, и побежали к возвращающейся группе: мерцающие белые и светлые пятна или стремительные тени. Четыре мили сомкнулись над ними, их шум был страшным грохотом от камней. Хайд наблюдал.
  Он вздрогнул, когда маленькие черные фигурки отделились от брюшка каждой из моллюсков. Цепочки отложенных яиц. Он последовал за ними вниз, наблюдая, как некоторые из них отскакивали, катились, подпрыгивали, раскалывались. Ни одно из них не взорвалось. Его плечи и живот расслабились. Он повернулся к Миандаду, взглянув в его мрачное лицо. Пакистанец слегка покачал головой. Хайд вернул свое внимание к движущимся патанам. Две партии встретились; раненые получили дополнительную срочную поддержку. Темп их продвижения увеличился. Четыре МиЛа накренились и развернулись. Упало еще больше черных яиц. Взрывов не было. Хайду стало трудно дышать, невозможно что-либо понять.
  Отступающие МИЛ прошли над движущимися людьми, их шум тянулся за ними, как сеть. Почти тишина, среди которой возник отдельный и отчетливый шум командирского вертолета, приближающегося на высоте не более двухсот футов. Его грохот отражался от скал над дном долины. Хайд видел поднятые лица, покачивающиеся, быстро движущиеся тюрбаны. Он начал различать тела, формы, фигуры. Отряд, усиленный спасателями, находился не более чем в четверти мили от его наблюдательного пункта. В долине поднимался слабый, отливающий серебром туман. Она сияла, словно покрытая росой или внутренним светом.
  Туман?
  Он был тонким, прозрачным. И все же он фальшиво светился.
  Красный вертолет — теперь Хайд мог различить пятна других оттенков на его носу и боках. Пасть акулы? Гротескные лица? Головы животных? Он не мог сказать наверняка. В этой штуке было что-то почти оккультное, как будто это была не воздушная технология, а что-то гораздо более древнее.
  Он парил. Люди бежали, разбегались, хромали или падали. Сгорбившись, крадучись, они двигались сквозь серебристый отблеск, который, казалось, окружал их, поднимаясь со дна долины на высоту не более десяти-двенадцати футов. Вертолет Петрунина завис.
  Миандад резко вдохнула. Плечи Хайда ссутулились от напряжения, а шея заныла. Ему стало больно от окуляров ночного видения, когда он прижал их к лицу. Люди подбежали ближе, почти...
  Казалось, что с командирского вертолета слетела светящаяся искра, которая мгновенно поднялась на большую высоту и резко накренилась прочь. Искра упала, как светящееся насекомое, или даже как окурок сигареты, упавший с вертолета.
  Туман вспыхнул пламенем. В одно мгновение возник огненный туннель, огненный гроб, в котором были все до единого движущиеся люди. Хайд мог видеть, как они все еще двигались, затем вставали, затем дергались, затем шатались, затем падали. Он мог слышать рев воспламеняющегося напалма или что бы это ни было. Это было громче, чем слабые крики.
  Затем он начал гаснуть, как свечение фотовспышки: оставаясь на сетчатках глаз наблюдателей по-прежнему ярким светом, но переходя в бледность, затем в тень, затем во тьму. Хайд уронил бинокль ночного видения. На мгновение жар ударил ему в лицо, затем прошел, и он почувствовал, что продрог до костей. Несколько отрывистых выстрелов из старинных винтовок, спрятанных в скалах рядом с ним, тихо прозвучали вслед командирскому вертолету. Хайд снова поднял бинокль. Его затошнило. Вертолет Петрунина отступал назад по долине, его лобовые стекла пилота и наблюдателя были обращены назад, к месту бойни, воздухозаборники над лобовыми стеклами напоминали огромные раздувающиеся ноздри. Это выглядело как нечто, злорадствующее по поводу своего успеха.
  “ Я думаю, их было больше пятидесяти, ” пробормотала Миандад. “ Включая раненых. Хайд повернулся к нему с открытым ртом. “Включая двух его сыновей”. Он кивнул головой в сторону человека за спиной Хайда.
  “ Я— я— ” начал Хайд, но больше ничего не смог сказать. Его рот оставался открытым, словно он ожидал комментариев. Что это было? Что таилось на задворках его сознания, как тень? Это была какая-то книга? Конрад—Курц? Сердце Тьмы, вот оно что....
  Петрунин стал дикарем. Дикарем-убийцей. “Ужас ... Ужас”, - сказал Курц о своем собственном скатывании к дикости — или об упадке мира. Теперь Петрунин был Курцем. Когда-то вежливый, умный, дальновидный, профессионал; теперь мясник, и тот, кто злорадствовал. Лагерная охрана с абажурами из еврейской кожи...
  Хайда вырвало, но ничего не последовало.
  Со дна долины до них доносился запах горелой плоти, сгоревших людей, а также слабый аромат химикатов. Черные яйца, которые он видел, должно быть, разорвались при ударе, распространив газ, который он мог видеть как туман. Искра, оброненная вертолетом Петрунина, воспламенила туман, который к тому времени облепил все, особенно кожу и одежду убегающих людей. Огненный ящик высотой в двенадцать футов, огненная тюрьма.
  Мохаммед Джан стоял над собой и Миандадом. Он заговорил с Миандадом на пушту — возможно, двумя короткими предложениями. Хайд посмотрел в лицо вождя, поверх Ли Энфилда, которого баюкали на руках. Белки его глаз блестели, но Хайд не мог различить никакого выражения на его лице. Затем он повернулся и ушел.
  “ Пойдемте, ” сказала Миандад. “ Он хочет поговорить с нами. О русском.
  Миандад встал и отряхнул брюки. Хайд с трудом поднялся. Медленно обернувшись, он увидел, как Мохаммед Джан спускается на дно долины, направляясь к обугленным останкам двух своих сыновей и пятидесяти подданных-патанов. Хайд набрал в легкие холодного воздуха. Через долину тянулась черная, обугленная полоса. Сквозь чистый снег, покрывавший высокий перевал. Хайд почувствовал, что дрожит. Он всегда боялся Петрунина. Теперь он был в ужасе. Он был в темной, бурлящей воде, совершенно не на своей глубине.
  Пол Мэссинджер тщательно стряхнул снег со своих ботинок на верхней ступеньке лестницы, ведущей в деревянную хижину буксира. После того как крики невидимой птицы, больше похожие на кашель, чем на песню, стихли, единственным звуком был звук работающего на холостом ходу двигателя такси позади него. Лес из темных стволов, покрытых снегом сосен, казалось, навалился на хижину, угрожая ее временному занятию небольшой поляной. Там, не более чем в двадцати милях к северу от Хельсинки, Мэссинджер чувствовал себя полностью изолированным, совершенно без ресурсов.
  Он дернул за веревку звонка. Звук напомнил ему его собственные школьные годы — его очередь следить за звонками. Когда тяжелый звук стих, он не слышал ни шума, ни движения внутри дома. Его дыхание дымилось, воздух холодил лицо. Поляна была почти бесцветной: только черное и белое, деревья и снег. Он вздрогнул.
  Он снова нажал на звонок, затем пожал плечами таксисту, который, казалось, не проявлял интереса или интересовался только его счетчиком. Филлипсон подошел к телефону, согласился поговорить с ним, хотя и с некоторой неохотой. Они договорились о времени, но теперь...
  Шаги?
  “ Кто там? ” спросил голос. Его явная тревога, слышавшаяся даже через деревянную дверь, охладила Мэссинджера сильнее, чем температура.
  “ Мэссинджер— Пол Мэссинджер. Мы разговаривали по телефону...
  - Мне нечего вам сказать, мистер Мэссинджер.
  Мэссинджер услышал свое собственное удивленное, учащенное дыхание в наступившей тишине, как будто это был шум страха Филлипсона. Мужчина явно был напуган. • . Был напуган....
  Мэссинджер проигнорировал эту идею. “Мистер Филлипсон— это может быть важно, ” сказал он так спокойно, как только мог, доверительно наклоняясь к грубой, некрашеной поверхности двери. Он заметил прочный замок. “Это действительно может оказаться очень важным”. Он оглянулся. Нет, водитель не услышит, не при работающем двигателе. “Это связано с арестом Кеннета Обри. Я не мог объяснить тебе по телефону, но... Он глубоко вздохнул. Сквозь шум двигателя такси он слышал тяжелую, непрекращающуюся тишину маленькой поляны и леса вокруг нее. Это пугало. Он продолжил, как ему показалось, тихим и неуверенным голосом: “Я хотел бы объяснить это вам подробно — наедине, мистер Филлипсон”. Он чувствовал себя неудачливым продавцом.
  — Мне нечего тебе сказать, пожалуйста, уходи.
  “ Мистер Филлипсон— в чем дело? Я могу помочь? Вы, конечно, можете мне помочь.
  “ Пожалуйста, уходите! Голос был достаточно высоким, чтобы его можно было охарактеризовать как протестующий визг. Это был голос ребенка или очень старого мужчины. Над кем-то издевались?
  —Мистер Филлипсон...
  “Нет!”
  “Пожалуйста!”
  “Уходи!”
  Мэссинджер знал, что таксист наблюдает за ним, что он слышал отчаяние и ужас Филлипсона. Да, это был ужас.
  Филлипсон поговорил с кем—то - с кем-то в Хельсинки, Лондоне, где угодно, это не имело значения, — и этот человек напугал его, заставив замолчать. Что кто—то мог бы...
  Может быть, она стоит за дверью рядом с испуганным Филлипсоном, крепко держа его за руку.
  Мэссинджер вздрогнул. “ Тогда будь ты проклят, Филлипсон! - вызывающе крикнул он через дверь, прежде чем развернуться на каблуках. Голова водителя такси резко повернулась, и мужчина уставился в лобовое стекло. Мэссинджер спустился по деревянным ступенькам, используя свою трость, чтобы производить как можно больше шума. Меркнущий послеполуденный свет между густыми соснами походил на темнеющий дым. Поляна казалась крошечной, заключенной в тюрьму. Мэссинджеру хотелось поторопиться, призвать водителя прибавить скорость, но он лишь устало махнул рукой и сказал: “Боюсь, мне придется изменить свои планы. Давай вернемся в Хельсинки”.
  Водитель кивнул и отпустил тормоз. Задние колеса автомобиля слегка пробуксовали, а затем зацепились шипованными шинами. Мэссинджер не повернул головы, чтобы оглянуться на одинокую хижину, когда они мчались по изрытой колеями заснеженной дороге к главной. Других следов нет, сказал он себе. Ты дурак. Больше там никого не было.
  Он бы не заговорил. Он боялся за свою жизнь.
  Он крепко скрестил руки на груди и попытался расслабиться на своем сиденье. Такси свернуло на главную дорогу. Поток машин спешил в противоположном направлении, прочь от Хельсинки. День переходил в вечер, красное солнце было чуть больше ногтя на горизонте. Короткий зимний день уже заканчивался. Они проехали через Хаарайоки, затем присоединились к совещанию в Хельсинки. Поток машин усилился, и фары выхватили их из темноты.
  Мэссинджер с благодарностью позволил себе вздремнуть, отказываясь признавать, что каким-то образом у него закончились воля, энергия и даже целеустремленность. Он с трудом осознал, что такси съехало с шоссе во внешнем пригороде Хельсинки, изменив направление движения из-за аварии и последующей пробки. Смутно он разглядел неряшливые окраины города: трубы легкой промышленности, низкие заводские корпуса на занесенных снегом участках, которые все еще казались неряшливыми, проволочные заборы. Бунгало, многоэтажки, двухэтажные дома заполняли пространство между дымовыми трубами и фабриками. Его глаза были открыты, когда они проезжали мимо бетонного стадиона, освещенного прожекторами.
  Он снова задремал, но его разбудил кашель двигателя такси. Звук затих, снова зазвучал, затем стих, и такси начало замедлять ход. Водитель подрулил к обочине, затем с извиняющимся видом повернулся к Мэссинджеру, скорее пожимая плечами, чем что-то говоря. Мэссинджер поджал губы и нетерпеливо кивнул. Водитель вышел и направился к багажнику такси. Мэссинджер увидел, как он размахивает канистрой с бензином у окна, снова кивнул, а затем наблюдал за ним в зеркало, когда он поплелся обратно тем путем, которым они пришли. Мэссинджер понятия не имел, когда они в последний раз проезжали мимо гаража.
  Мэссинджер вздохнул. У него не было ни малейшего желания оставаться наедине с самим собой на заднем сиденье такси в пригороде Хельсинки. Он внезапно проголодался, и ему понадобился такой утоляющий жажду наркотик, как алкоголь, — полбутылки хорошего вина, если таковое имелось в отеле. Он хотел чего-нибудь, что заглушило бы череду предположений относительно Филлипсона, которые мелькали в его прерывистых снах.
  Водитель оставил включенным радио после того, как сообщил о своем местонахождении и задержанном возвращении. Его лепет на непонятном финском языке поначалу действовал Мэссинджеру на нервы, но через некоторое время он нашел в нем поверхностное успокоение. Это было нормально, совершенно нормально. Он поудобнее устроился на сиденье, плотнее прижимая к себе объедок. В машине варили колу без подогревателя для ног.
  В стороне от тихой дороги стояли дома и бунгало: просто куски тьмы без каких-либо черт, расчерченные фарами. Время от времени мимо него проезжала машина. Его тело продолжало отмечать быстрое падение температуры внутри машины. Лобовое стекло и стекла начали запотевать. Он снова почти задремал.
  Его разбудил писк радио и очередная вспышка финского. Он приоткрыл глаза и увидел машину, припаркованную без огней через тихую дорогу от него. Светлый "Мерседес". Он ничего не мог разглядеть за темным лобовым стеклом, но чувствовал людей внутри. Машина была припаркована на главной дороге, а не на служебной, и он знал, что она не принадлежала ни местному жителю, ни приезжему.
  Затем голос по радио заговорил по-английски с сильным акцентом. Он назвал его по имени. Это относилось к такси, к задержке такси, к американскому пассажиру такси. Голос говорил по-английски, который, он знал, должен был понимать и бояться. Невольно он бросил взгляд через дорогу на припаркованную машину. Огней не было, но затем вспыхнула зажигалка или спичка. Затем снова ничего.
  В рации снова послышался треск помех, за которым последовали невнятные сообщения, ответы диспетчера, все снова на финском. Непонятно. Он повозился с ручкой, открыл дверцу и выбрался из такси. Воздух охладил его. Он стоял, все еще сжимая ручку; то ли для безопасности, то ли для поддержки, он не был уверен. Затемненный "Мерседес" оставался неподвижным и безжизненным, излучая угрозу. Две машины быстро проехали одна за другой, а затем дорога снова стала тихой и пустой. Мэссинджер осознавал крошечное расстояние, отделявшее его от "Мерседеса".
  Он стоял так несколько минут, которые не имели четкой формы или разделения. Затем фары "Мерседеса" трижды включились и выключились, и двигатель заработал. Машина тронулась с места и уехала, направляясь на север. Мэссинджера охватил страх, что машина собирается развернуться и вернуться к нему, но в конце концов ее задние фонари исчезли за небольшим подъемом на прямой дороге.
  Мэссинджер понял, что дрожит от облегчения и от затаенного чувства угрозы. Кто-то очень серьезно пытался напугать его. И это сработало. Он почувствовал, как у него на лбу и за воротником рубашки выступил холодный пот. Он больше не хотел продолжать в том же духе или вообще иметь какое-либо отношение к судьбе Кеннета Обри.
  OceanofPDF.com
  7
  Зона оккупации
  Если бы она закрыла глаза, крепко зажмурилась еще хоть на мгновение, ее отец вышел бы из этого яркого, влажного тумана, где от ее слез солнечный свет преломлялся сквозь ветви старого дерева. Это был бы не просто Симмондс в "Бентли", или даже мама, сидящая на глубоком заднем сиденье — это был бы ее отец, улыбающийся ....
  Маргарет Мэссинджер резко выпрямилась на стуле, подняла голову и тряхнула ею, прогоняя коварное прошлое. Даже много месяцев спустя она все еще верила, что он придет. Мама позаботилась об этом.
  Тело в руинах, которое было опознано как тело Роберта Каслфорда в 1951 году, вызвало такой же шок, как если бы он был убит в тот или предыдущий день. Ей никогда не позволяли представить, что ее отец мертв или не вернется — ни на одно мгновение за последние пять лет. И он действительно вернулся — в виде отвратительного скелета, чей ухмыляющийся проломленный череп она видела зернистым монохромным на газетной фотографии. Плакаты в газетных киосках несколько дней носили ее имя, учителя и некоторые старшие девочки в школе напоминали ей об этом своими взглядами и словами в течение многих недель. Мама не обращала на это внимания. Для нее он всегда, в один прекрасный день Распутства или потери памяти, возвращался к ней — как делал всегда.
  После санатория, больницы, морга и, наконец, кладбища ее мать похоронили рядом с осколками черепа ее отца. Маргарет переехала жить к бабушке по отцовской линии, где родственники постепенно объяснили ей, кто ее отец. Теплый человек. Часто изменял. Все предполагали, не высказывая этой мысли вслух, что это была женщина в Берлине, которая сыграла важную роль в его исчезновении. Даже после 1951 года это предположение продолжалось. Он был убит ревнивым мужем, другим любовником, разъяренной или брошенной женщиной.
  Однако неизгладимо сохранился образ ее матери: вымышленный, идеализированный портрет мужа и отца, который так соответствовал ее возрасту и чувству потери. И это все еще продолжало мучить ее.
  На протяжении всей своей взрослой жизни она была способна осознать свое отношение к отцу, рационально объяснить его самой себе. Например, задержка роста. И все же, как и карликовость, из нее невозможно было вырасти. У нее было только детское почитание, взращенное в тепличной атмосфере тихого безумия ее матери. Мама никогда не признавала, что он меньше, чем святой, второстепенный бог. Никогда не допускала иного взгляда на Роберта Каслфорда, пока ее разум ускользал под темную воду.
  А после маминой смерти бабушка использовала Роберта Каслфорда как маяк, с помощью которого могла вести свою внучку. Ее воспоминания об отце образовали заколдованный круг, из которого она не могла вырваться. Никогда не хотела.
  На самом деле все было просто. Пол предал ее прошлое, решив помочь человеку, убившему ее отца. Она не могла простить этого, хотя что-то сильное — и растущее - внутри нее взывало к этому. Она хотела, чтобы Пол вернулся; она нуждалась в нем с болезненным чувством нового одиночества. Вновь вернувшееся одиночество, вернувшееся, как рецидив какой-то смертельной болезни. Но она не могла, не могла! Он должен перестать помогать Обри. Если бы он это сделал, тогда все было бы в порядке, все было бы в порядке....
  Ее разрывало надвое. Она понимала это с полной, абсолютной ясностью. Но она винила в этом Пола, за то, что он помог убийце ее отца. Она никогда не смогла бы простить этого, никогда.
  По радио крутили Генделя. Крошки тоста были на первой странице "Санди таймс" и на коленях ее халата. И остатки Валиума спят у нее в голове, сдавливая, как тиски. Она никогда не нуждалась в валиуме с тех пор, как вышла замуж за Пола, и впервые начала принимать его только после предыдущего романа, когда боль и мрак первых недель казались отголоском тихого безумия ее матери. Было поздно. Почти полдень.
  Статья Insight, эксклюзивная для Sunday Times, снова стала размазанной по бумаге. Там, куда упала слеза, было влажное пятно. Она все еще испытывала первый момент шока при виде фотографий своего отца, Обри, неопознанного силуэта между двумя снимками и заголовка "УПРАВИМСЯ ВТРОЕМ?". Под этим, еще более напыщенно, скрывается значение государственной измены?
  Теплый мужчина. Бабушка проигнорировала ее вопросы. Сексуальные грешки ее любимого и единственного сына не имели никакого значения и, очевидно, были допустимы для такого способного, блестящего, амбициозного мужчины. Но, подобно темным драгоценностям, хитрые и тайные сплетни украсили его юность. Его имя ассоциировалось с абортом, почти исключением из школы, отчаянным, безрезультатным шантажом одной замужней женщины, интрижками....
  Роберт Каслфорд привлекал к себе сексуальную нескромность и всегда очаровывал ее безвредностью.
  На первой полосе было и кое—что еще - что-то о 1974 году и Германии, под заголовком КОГО ЕЩЕ ПРЕДАЛИ? Она начала воспринимать это как отвлекающий маневр — Чемпионат мира, олимпийская резня, роль консультанта для Обри, расследование, Гюнтер Гийом .... Она не могла найти в этом особого смысла, и это не представляло для нее никакого интереса. Ее мысли, мысли и память постоянно возвращались к статье в Insight. Она не могла заставить себя открыть восемнадцатую страницу для более подробного отчета. Достаточно было первой полосы — ее отец и Обри были вовлечены в какой-то грязный сексуальный треугольник в Берлине с женой разыскиваемого нацистского военного преступника ...?
  Зловещий, мелодраматичный — засвидетельствовано бывшим агентом разведки в Берлине, человеком, который хорошо знал главных героев. Сейчас живет на пенсии на Гернси, так утверждалось в статье. Сексуальная ревность, ярость, ссоры, отчаяние, ненависть, насилие.
  Она понимала эти эмоции. Ее собственный сексуальный опыт подтвердил, что это возможно — буйство эмоций и беспорядок, Страсть, доходящая почти до безумия. Ее отец мог умереть при таких обстоятельствах. Обри убил его из-за женщины. Это было намного убедительнее, намного реальнее, чем мир бессердечных измен, политики, разведывательной работы и холодной войны. И это имело больше смысла, чем неизвестный человек или неизвестные лица. Последнее казалось бессмысленным и более современным проявлением насилия, как, например, две с половиной строчки в крайней левой колонке первой полосы, посвященные смерти пожилой женщины от рук грабителей.
  Утрата Маргарет началась в 1951 году, и она знала, что так и не оправилась от нее. Это было так, как если бы она заразилась какой-то детской болезнью, став взрослой, когда последствия были гораздо серьезнее, даже смертельными. Ее мать вводила ее в заблуждение в течение пяти лет, и когда правда открылась, и ее больше нельзя было избежать, ее мать медленно и совершенно сошла с ума и покончила с собой. Маргарет обнаружила, что ее бросили так, как она и представить себе не могла. С того момента, когда череп, ухмыляющийся с газеты, оказался в руках какого-то немецкого рабочего, она была совершенно одинока. Со временем разбогатела, по слухам, красива, умна, полна энергии и способности к работе и удовольствиям, но одинока, изолирована, понесла тяжелую утрату. Одна.
  До Пола. Пол вступил в нечестивый, непростительный союз с убийцей ее отца. За это, за обманутую надежду, за которой последовало предательство, она никогда не смогла бы простить его.
  Она уронила газету на ковер. Она громко шмыгнула носом, выпрямляясь — она вспомнила, как ее мать делала то же самое, в такой же чопорно-вызывающей позе, и теперь поняла, что она тоже отгораживалась от болезненной реальности. Она больше не будет плакать. Вместо этого она доедит свой тост.
  Музыка Генделя была торжественной, как путь в скорбь, поэтому она встала со стула и выключила музыку. Транзисторный радиоприемник— которым Пол никогда не пользовался для прослушивания музыки, всегда предпочитая стереоаппаратуру в кабинете, стоял на серванте из темного георгианского дуба. Не считая маленького обеденного стола, это был единственный предмет мебели в алькове, который составлял их зону для завтрака. Дерево блестело, как атлас, как зеркало. Она коснулась его пальцами. Он был резной, на узких ножках, с тремя выдвижными ящиками — вещь, которую ее отец приобрел перед войной. Почти все — все, что было выставлено на видном месте, — было собрано ее отцом.
  Она вернулась на свой стул. Тост сломался и раскрошился под нажимом ее ножа. На пальцах у нее был липкий джем. Ее глаза увлажнились —
  Зазвонил телефон.
  Она подняла глаза от своей тарелки, пораженная, словно ее упрекали за плохие манеры за столом. Она встала, и r & сняла добавочную трубку со стены, откинув волосы со щеки, прежде чем поднести телефон к уху.
  “ Да? Только заговорив, она поняла, что это мог быть кто-то, с кем она не хотела разговаривать, возможно, друг, потрясенный статьей, сочувствие которого было нежелательно. Затем она услышала голос Пола.
  “ Маргарет— с тобой все в порядке? спросил он, задыхаясь, как будто это она была в опасности.
  “ Пол! ” выпалила она в ответ. “ С тобой все в порядке? Головная боль от Валиума усилилась в висках.
  “Да, со мной все в порядке. Я в Лондоне, мне нужно тебя увидеть....”
  Ее вздох облегчения, дрожь во всем теле, комок в горле - все это превратилось в гневное эхо ее взаимных обвинений в тот момент, когда она узнала, что он жив и в безопасности. Пол по-прежнему был союзником Обри.
  - Ты бросил это дело? - требовательно спросила она.
  “ Что? Я не выяснил правду, если ты это имеешь в виду. Дорогая, могу я приехать повидаться с тобой, поговорить?”
  —Нет, Пол...
  - Маргарет, я должен!
  — Вы в Лондоне, вы должны были видеть...
  “ Я видел. Это чушь, абсолютная чушь.
  -Это не
  “ Вы не знаете Обри! Мэссинджер запротестовал. Дворецкий Стивенс открыл дверь, мгновение поколебался, затем осторожно удалился. Маргарет слышала собственное дыхание, а также шум проезжающей машины. Затем только шум расстояния между ней и мужем. Он все еще говорил, все еще доказывая невиновность Обри, но она отчетливее слышала шепот помех и измерение расстояния. “ Ты не знаешь Обри, дорогая, иначе никогда бы не поверила в эту чушь. Это была фальшивая, настойчивая попытка пошутить; она была кричащей и уродливой, как слишком много румян на морщинистой щеке. “Ты не можешь воспринимать это всерьез...” Затем: “Дорогая? Ты здесь, Маргарет?”
  “ Да, я здесь, ” устало ответила она, уставившись в пустую стену. “ Ты говоришь, ты в безопасности? Теперь ты будешь в безопасности?
  - Нет, - тихо сказал он.
  - Что вы имеете в виду?
  “ Что я имею в виду. Я сейчас слишком глубоко увяз. Нравится мне это или нет, но я в деле. Я пробудил— интерес. Его голос звучал мрачно. В его голосе прозвучал тон, которого она раньше не слышала: что-то, что принадлежало его прошлому, тому миру, который он когда—то делил с Обри - великой, глупой, героической, грязной игре в шпионаж. Он требовал, чтобы она отнеслась к этому серьезно. Для него это было гораздо реальнее, чем идея о том, что люди могут убивать по любви, из сексуальной ревности или желания.
  “О Боже...” ухмыляющийся череп. В ее мире люди могли умереть из-за мелочи в своих сумочках или из-за желания, которое они не могли удовлетворить или на которое не отвечали взаимностью; в мире Пола люди умирали, потому что они интриговали, они переворачивали камни, они желали правды. Череп: ухмыляющиеся кости ее отца.
  -Дай мне посмотреть на тебя, - взмолился он.
  “Нет” Она не могла — и все же хотела, чтобы он был в безопасности. Прежде всего, в безопасности. “Ты должен поговорить с Эндрю Бэббингтоном — ты должен сказать ему, что ты в опасности — пожалуйста поговори с ним!”
  — Я не могу... Маргарет, я просто не могу ни с кем об этом говорить.
  “ Тогда оставь меня в покое! ” завопила она, отбрасывая от себя трубку, с грохотом ставя ее на подставку у стены и прислоняясь к ней головой, когда ее тело обмякло. Трубка щелкнула, и телефон замурлыкал. Пол, очевидно, повесил трубку. По ее щекам потекли слезы. Она уставилась на свое будущее, отраженное в пустой стене алькова.
  “ Я должен спросить вас, мистер Хайд, есть ли у вас какие-либо предложения относительно того, как нам захватить вашего полковника Петрунина? Тон Миандад был укоризненным, даже обвиняющим.
  - А что, черт возьми, еще я мог сделать? - Угрюмо запротестовал Хайд, присаживаясь на корточки и прижимаясь спиной к стене холодной комнаты с земляным полом. Бледно-голубое небо было видно сквозь решетку сломанной крыши. “ Ты чертовски хорошо знаешь, что он держал меня за шиворот. Хайд уставился в лицо Миандад. Было очевидно, что пакистанец тоже вспоминал слова Мохаммеда Джана: его ультиматум. Вождь патанов стоял над ними, высокий в свете костра, когда их дискуссия закончилась, и разговаривал с Миандадом на пушту. Хайд распознал ловушку в тоне патана еще до того, как Миандад перевела.
  “ Он отвезет вас к границе и пересечет ее. Он поможет вам, покажет, где найти вашего полковника Петрунина, и он покажет вам все трудности. В обмен на его помощь вы гарантируете поимку русского и передачу его в руки правосудия Мохаммеда Джана и его племени. Это будет платой за смерть его сыновей. Это патанский кодекс пуштунвали , согласно которому вендетта - это высшая степень лояльности. Мохаммед Джан просит вас сделать выбор — уйти или остаться. Вы понимаете, мистерХайд? Вы понимаете, что это значит? Если вам нужна его помощь, вы должны пообещать ему поимку Петрунина.
  Все это время Мохаммед Джан стоял над ними неподвижно, как резная фигура, держа в руках длинную винтовку Ли Энфилда с золотой инкрустацией. Хайд избегал смотреть на него, избегал также круга лиц у костра, совета старейшин Мохаммеда Джана. Тем не менее, как только Миандад закончил перевод и передал свое предупреждение, Хайд ответил.
  Скажи ему “да". Я обещаю, что он добьется справедливости с Петруниным. ” Другого выхода не было. Он не смел даже колебаться. Чтобы заслужить доверие, заручиться их помощью, ему пришлось сразу же взять на себя обязательства. Он хотел, чтобы они подвергли себя опасности ради него. Ему пришлось согласиться.
  “Я согласна”, - сказала Миандад. “Ты ничего другого не могла сделать. Но у вас нет ни малейшего представления о том, как добраться до русского?
  Хайд повернулся к пакистанцу. “Смотри, - сказал он, - здесь есть ты, я и банда отважных сумасшедших. Они готовы оставаться в Афганистане до тех пор, пока работа не будет выполнена. На данный момент мне удалось задержать их идеей устроить засаду. Он невесело усмехнулся. “Они получат несколько новых ружей, и кто знает, может быть, мы получим какие—нибудь неприятные новости о Петрунине”.
  - Вы оптимист, мистер Хайд.
  “ Правда? Я в чертовой ловушке, вот кто я, парень.
  -Возможно.
  “По крайней мере, они подождут. Подождите, пока Петрунин не выйдет играть”.
  “ Я многое знаю о вашем русском. Вряд ли он позволит схватить себя. На вертолете его сопровождают по крайней мере два хорошо вооруженных боевых вертолета, по дороге он путешествует в тяжелом конвое. Он практически неприступен. Он проводит большую часть своего времени в штабе советской армии, когда находится в Кабуле, а остальное время в посольстве — на самом деле, очень мало времени в посольстве. Видите ли, он знает, как сильно его ненавидят, как глубоко желание наказать его”.
  “Ладно, ладно...” Хайд вздохнул. “Я знаю, что мы в дерьме. Спасибо, что присоединился ко мне ”.
  - Есть обязательства.
  - Ты имеешь в виду с Обри?
  “ И людям, которые служили со мной. Не только патанцы были сожжены напалмом вашего русского”. Миандад был мрачен. Хайд опустил голову, глядя на мешковатые брюки и куртку из овчины, которые были частью его маскировки. Он потер небритую кожу и вздохнул.
  Он снова посмотрел на Миандада. Пакистанец, также замаскированный под патанского воина, мягко потирал грудь и плечи. Хайд заставил себя сосредоточиться на проблеме Петрунина. - Как это случилось?
  “ Русский? Миандад пожал плечами. “ Война здесь не из приятных. Не крикет и даже не хоккей. Миандад улыбнулся. “Ваш русский был отправлен сюда с позором, не так ли?” Хайд кивнул. “Он очень ожесточенный человек. Это ожесточенная война. Я подозреваю, что для него это было легко. Дегенерировать всегда легко. Миандад вздрогнул и протянул руки к маленькому костру, вокруг которого они сидели на корточках.
  Они были одни в развалинах афганского форта. Они пересекли границу до рассвета, отряд из тридцати отборных мужчин, все хорошо вооруженные и снабженные провизией. После многих миль высоких, занесенных снегом перевалов они спустились к этому заброшенному форту еще до полудня, пробираясь через сосновый лес, чтобы добраться до его убежища. Пронизывающий ветер пронизывал их одежду на протяжении всего путешествия. Хайд добрался до форта измученный и продрогший до костей. Он с аппетитом поел, а затем медленно оттаял перед небольшим костром. Ветер стонал и выл вокруг частично разрушенных стен, казарм и конюшен. Мохаммед Джан, казалось, находил какой-то источник удовлетворения в усталости австралийца. Затем патаны ушли, чтобы разведать дорогу между Кабулом и Джелалабадом.
  “Я начинаю задыхаться”, - объявил Хайд. “Давай пройдемся”.
  Они вышли, пройдя через другие комнаты, которые, возможно, когда-то были офисами — сломанный стул, покосившиеся деревянные полки, - пока не оказались в главном дворе форта. Покрытые снегом сосны тянулись вверх по склону горы, пока не заканчивались у линии деревьев. Пейзаж был почти бесцветным. Враждебный и одинокий.
  Они расхаживали по внутреннему двору из затвердевшей земли, вымощенной старыми тележными колесами или древними колесами орудийных лафетов. Хайд прижал руки к бокам, чтобы согреться.
  - Это смертельно опасная игра, друг мой, - сказал Миандад после долгого молчания, нарушаемого только шумом ветра и их топающими шагами.
  - Я это знаю.
  — Он привлечет вас к ответственности, если вы не...
  “Я знаю это!” Хайд огрызнулся. Он остановился, повернувшись К Кей Джей Миандаду. “ Моя жизнь нигде в мире не стоит и ломаного гроша, если я не доберусь до Петрунина и не добьюсь от него правды. В таких обстоятельствах, приятель, легко давать экстравагантные обещания и ставить свои яйца на чашу весов!”
  “Очень хорошо. Но как вы помешаете Мохаммеду Джану казнить вашего русского сразу же, как только он будет схвачен, — при условии, что он вообще будет схвачен живым?”
  “ Пристрелю ублюдка, если понадобится— Господи, я не знаю! Просто надеюсь, я полагаю. Или пригрозить самому убить Петрунина, если мне не позволят с ним поговорить.
  - И как ты заставишь Петрунина заговорить?
  “ Черт его знает! Предложить ему выход? Давайте посмотрим правде в глаза, какой—нибудь ублюдок будет разочарован результатом - давайте просто надеяться, что это будем не мы!”
  -Очень хорошо.
  - Ты будешь в безопасности?
  Миандад кивнула. “ О да. Мохаммед Джан не причинит мне вреда. Видите ли, я представляю возможность получения оружия, боеприпасов и укрытия.
  “Боже, хотел бы я знать, что, черт возьми, делать!”
  “Возможно, тебе следует попросить вдохновения у Аллаха? Или у своего собственного бога?”
  “ Кто? Янус двуликий? Какая-то надежда.
  “Друг мой, не отчаивайся. Если мы найдем патруль и сможем захватить кого-нибудь из русских солдат, они достаточно легко заговорят. Они будут знать Петрунина — он легенда среди них, один из немногих, кто у них есть. Возможно, они будут знать о его передвижениях и расписании. Тогда тебе, возможно, придет в голову идея”.
  Хайд посмотрел на вьющиеся сосны и белые горы на фоне бледного неба. Он не мог избавиться от стойкого ощущения чужеродности этой страны. Его миссия была обречена на провал. Ему не следовало пересекать границу.
  Раздался голос на пушту. Они быстро обернулись, держа наготове русский автомат Калашникова. Патан в тюрбане настойчиво махал им рукой от главных ворот.
  Миандад сказал: “Они обнаружили патруль. Нам приказано поторопиться”. Он посмотрел на небо. “Осталось не более двух часов дневного света. Патруль должен очень скоро вернуться в Джелабад или Кабул. Пойдем, мой друг. Будем надеяться, что там много нового оружия, даже ракетная установка. Мохаммед Джан успокоится, если добыча будет хорошей ”.
  “Тогда ты больше ничего не можешь сделать - ты должен выбираться из этого”. Лицо Шелли было мрачным, когда Мэссинджер поднял глаза. Он не сводил глаз с телефона Хайда с тех пор, как тот положил трубку. Он все еще слышал, более пронзительно и трогательно, чем любые прогнозы и страхи Шелли, почти истерический отказ Маргарет видеть его, верить ему, заботиться о том, что с ним случилось. Он был ошеломлен тем фактом, что она могла бросить его.
  - Как я могу? - мрачно спросил он.
  “ Как ты можешь? Брось это, брось все это, чувак! Было очевидно, что Шелли умоляла его об их взаимной безопасности. Черепаховый кот встрепенулся, как будто электричество их страхов потревожило и потрясло его шерсть. Затем он снова устроился в углублении дивана рядом с Мэссинджером. - Тебе придется блефовать, чтобы выбраться отсюда.
  “ Вы ведь уже все обдумали, не так ли? - Спросил Мэссинджер. В его устах это прозвучало как обвинение, и Шелли опустил глаза, когда он ответил.
  “ Да, видел. Он снова вызывающе посмотрел на меня. Мэссинджер подумал, что, возможно, его взгляд упал на первую полосу "Санди таймс", и ему напомнили, что он бросает Обри. Судьба его старого вождя казалась решенной, неумолимой. Возможно, ничего нельзя было поделать.
  Он раздавил эту мысль, как надоедливое насекомое, наполовину боясь ее, как какого-то экзотического, порочного сексуального соблазна. Он не мог просто бросить Обри. Он покачал головой. “Я не могу”.
  - Ты должен! Послушай, я много об этом думал. Кто бы ни руководил этим шоу, он закрыл перед тобой все двери. Боже Милостивый, неужели ты не понимаешь, что случившееся в Хельсинки означает, что кто-то знал, чем я занимаюсь, почти до того, как я это сделал? Я сделала пару телефонных звонков, я встретила тебя в Кале - и это как если бы мы несли плакаты, объявляющие о наших намерениях ”. Голос Шелли был настойчивым и испуганным. “Пришло время посмотреть правде в глаза. Мы ничего не можем поделать. Мы не можем ничего скрывать от них. Рано или поздно они устанут от нас, как от назойливых мух, и тогда — шлепок! Ты, я... семьи... Голос Шелли затих.
  Мэссинджер грубо похлопал молодого человека по колену и тихо сказал: “Даже если бы я это сделал, как я мог заставить их поверить мне?” Ему казалось, что Обри слышит каждое его слово. И все же Маргарет оставалась светом в конце туннеля. Она увидит его, вернется к нему, позволит ему вернуться.
  “Это просто!” Быстро сказал Шелли. Мэссинджер понял, что заговор был согласован между ними. “ Вы должны убедить их, что вас интересует правда об этом — - Его палец постучал по газете. Лицо Обри уставилось на них. Влажный кончик пальца Шелли испачкался от отпечатка фотографии и заголовка —Значение государственной измены? Шелли потер палец о джинсы. “Не оставайся в укрытии - не просто прячься здесь. Иди к Баббингтону, Эвен, и расспроси его обо всем этом. Попросите поговорить с этим человеком, живущим на Гернси, которого здесь цитируют, — как его зовут, Мердок? Убедите их, что все, что вас интересует, все, что вы когда-либо хотели выяснить, это то, убивал ли Обри Каслфорда. Если ты сможешь это сделать, ты сможешь уйти из этого бардака. Голос Шелли оборвался на низкой, соблазнительной ноте.
  Мэссинджер знал, что это сработает. Бэббингтон принял бы это, и Маргарет тоже. "Санди таймс" открыла маршрут к границе дикой страны, в которой он оказался. К ночи он мог бы пересечь границу в безопасности.
  “ А предатель? - Пробормотал Мэссинджер.
  - Забудь о нем.
  - Но мы знаем, что он существует! Начал Мэссинджер.
  “И мы ничегоне можем сделать!” Шелли огрызнулась на него. “Мы должны остаться в живых. В любом случае, я хочу остаться в живых. Подозреваю, ты тоже.
  —Но...
  Вы не знаете, с чего начать. Вам нечего предложить, ни влияния, ни власти, ни знаний, ни рычагов воздействия. Вы даже не можете защитить себя. Откажись от этого!”
  Этим вечером он мог бы ужинать со своей женой. Он мог бы держать ее в своих объятиях в течение нескольких часов.
  Безопасно. Путь к границе был открыт. Безопасно—
  “А вы?” - спросил он. “Я позвоню этому человеку на Гернси - от вашего имени. Нерешительный заключительный жест, для проформы. Тогда я смогу вернуться в офис с чистой простыней. На щеках Шелли выступили два пятна стыда, но было очевидно, что он настроен решительно. Он бросил Обри и уже зарабатывал на жизнь ампутацией небольшой части своей совести. “Что касается вас, - добавил он, - почему бы вам не съездить и не повидаться с одним или двумя из тех людей, которых я откопал, которые были в Берлине в сорок шестом? Это убедит вас, мм?’ Шелли взяла с кофейного столика несколько листов бумаги. ‘ Да, почему бы и нет? Просмотрите один или два из них, а потом позвоните Бэббингтону. Попросите о встрече с ним — похоже, хотите, чтобы вас убедили. Звучит так, как будто вы хотите верить всему, что читаете в газетах. Натянутая шутливость Шелли была явно наигранной. Он приступал к своей новой роли. ‘Когда вы поговорите с Бэббингтоном, все, что вам нужно сделать, это убедить его, что вы удовлетворены. Обри убил Каслфорда. Их нужно заставить поверить, что ты в это веришь. Кто знает — возможно, старик так и сделал в порыве страсти...
  “Не говори глупостей!”
  -Извини.
  Наступило очень долгое, напряженное молчание. Мэссинджер перестал думать, почти перестал дышать. "Пересеки границу", - повторял он себе снова и снова.
  “Очень хорошо”, - сказал он в конце концов. “Это единственный способ. Я согласен”
  Когда Шелли вздохнула с облегчением, Мэссинджер увидел силуэт старого и сморщенного Обри в конце длинного, плохо освещенного коридора, заброшенного и одинокого. Мэссинджер сжал кулаки и с усилием переключил свои мысли на жену.
  Нелепо, сказал себе Обри, что я должен угощать своего дознавателя, когда он наиболее опасен, воскресным обедом из жареного фазана и бутылкой хорошего кларета. Он наблюдал, как Элдон наколол на вилку порцию горошка и поднес к губам, прежде чем снова наполнить бокал мужчины из корабельного графина с серебряным горлышком. Обри внимательно следил за тем, как вино наливается в бокал Элдона. Рука была твердой. Он оправился от шока, вызванного статьей Insight, задолго до того, как Элдон позвонил и был приглашен на ланч. Миссис Грей сочла их совместный обед актом безумия или ереси, но приготовила один из своих лучших обедов, а на второе - яблочный пирог. Обри нужна была нормальность мероприятия, какой бы фальшивой она ни была, чтобы усилить драму небрежного безразличия и легкого отрицания, которую, как он знал, ему придется разыграть для Элдона.
  Внутри него, контролируемое, но очевидное, смятение приближающегося кризиса нарастало подобно тропическому шторму. Возникла тема Клары Элзенрайт, и Обри знал, что они будут искать ее. Он также знал, что должен добраться до нее первым, несмотря ни на какой риск.
  “ Кажется, она совсем исчезла, ” говорил Элдон. “ О, спасибо вам, сэр Кеннет. Как я уже сказал, превосходный кларет.
  “Я уверен, вы считаете большим сожалением, что я не продолжил нашу связь до сегодняшнего дня”, - заметил Обри. Он аккуратно разрезал бедро фазана, аккуратно положив мясо между губами. Он хорошо вошел в роль и был уверен, что сможет сыграть ее до конца интервью — несмотря на растущую усталость, растущее отчаяние и новый и внезапный страх того, что ему придется сделать какой-то шаг. Дневник, который Клара вела для него тридцать пять лет, должен быть уничтожен. Теперь он вполне мог стать последним звеном в цепи, которую они использовали, чтобы связать его. Они почувствовали, что теперь у них есть мотив —действовать втроем, подумал он с отвращением, — и его признание в убийстве Каслфорда попало в руки женщины, проходящей по делу. Найдите ее, и они найдут его признание.
  Глаза Элдона изучали Обри. Он слегка улыбнулся.
  - По крайней мере, сэр Кеннет, вы признаете саму связь.
  “ Конечно. Мердок был не единственным, кто знал об этом.
  - И эта женщина тоже была любовницей Каслфорда?
  Лицо Обри сузилось, и он поджал губы. - Она не была.
  — Но... - Элдон указал вилкой на комнату, в которой где-то находилась газетная статья и утверждения Мердока.
  - Мердок исходил из этого факта.
  -Как и другие?
  -Естественно.
  Элдон наморщил лоб. “Интересно, почему это должно быть так”, - задумчиво произнес он.
  “ Потому что репутация Каслфорда в таких делах была хорошо известна. Потому что он... активно преследовал Клару Эльзенрайт.
  “ Значит, у вас не было причин для сексуальной ревности? Вы действительно были победителем, единственным обладателем благосклонности и расположения леди? Тон Элдона был легким, саркастичным, язвительным. Борьба за дело, за женщину в деле, была довольно раскрепощенной.
  - Был, - спокойно ответил Обри.
  - Нам придется попросить леди подтвердить это.
  - Когда ты найдешь ее, - неосторожно заметил Обри.
  “Есть ли какая-то причина, по которой ты должен надеяться, что мы этого не сделаем?” Резко спросил Элдон, откладывая нож и вилку.
  Обри покачал головой, пригубив кларет. - Абсолютно никакого.
  - Вы не имеете ни малейшего представления, где ее можно найти?
  “Как я уже говорил, "Леди" в значительной степени относится к более раннему периоду моей жизни. Эпизод, который я давно считал закрытым”, - добавил Обри с неприкрытой горечью. “Я понятия не имею, где ты можешь ее найти”. Элегантная квартира напротив "Стефансдома", над шикарным обувным магазином, - подсказала его память, как будто он произнес эти слова вслух. Он снова отхлебнул кларета. Он мог ясно представить себе, не концентрируясь, комнаты квартиры, большую часть мебели и многие украшения, убранство гостиной и гостевой спальни, где он иногда спал. Клара владела магазином под квартирой. Там продавалась обувь, произведенная небольшими компаниями, к которым у нее был интерес во Франции и Италии.
  Слава Богу, сказал он себе, что она никогда не называла свой модный дом своим именем, ни замужней, ни незамужней. Слава Богу хотя бы за это.
  Каслфорд преследовал ее, да. Каслфорд стал безумно ревновать, когда обнаружил, что ее влечет к другому мужчине. Он чувствовал себя обманутым Обри, оскорбленным успехом более бедного физически экземпляра, триумфом молодого человека. Он умолял Клару, пытался принуждать и шантажировать, подкупать - обладать. Каслфорду нужно было обладать женщинами, использовать их и наслаждаться ими, а затем, покончив с ними, отставлять в сторону, как пустые бутылки. Клара ненавидела его, хотя Обри был уверен, что ради собственной выгоды она стала бы любовницей Каслфорда, если бы он не появился на сцене. Кларе пришлось бы самой заботиться о себе. В Каслфорде она могла бы получить документы, еду, деньги, одежду, защиту. Вместо этого все это предоставил Обри.
  Да, Каслфорд ревновал. Сначала Обри ревновал Каслфорда, подозревая, что тот в то время не пользовался успехом. Но сексуальность не была мотивом убийства f & Castleford.
  Нет, не секс, не деньги и не власть...
  - Вы, кажется, задумались, сэр Кеннет?
  Черт.
  “ Вовсе нет. Еще кларета? Элдон замялся, прикрывая бокал ладонью. “ Тогда я позвоню миссис Грей. Мы будем есть десерт.
  Я должен спасти себя. Только я могу спасти себя, повторял разум Обри под звон серебряного колокольчика в его руке. Я должен отправиться в Вену. Я должна уничтожить этот дурацкий, дурацкий дневник, прежде чем...
  Он спокойно посмотрел в лицо Элдону.
  Прежде, чем он это увидит!
  “ Ну же, Майк, ты, конечно, можешь рассказать мне, как ты вышел на этого парня, Мердока? Голос Шелли был напряжен от грубоватого веселья.
  “ Послушай, Пит, я же говорил тебе. Этот человек пришел к нам. Ты же знаешь, это происходит постоянно.
  “ И ты ему поверила? Шелли, сидя на диване, прижав трубку к щеке, наблюдал, как его дочь терпеливо катает по саду растущий снежок. Элисон, словно чувствуя, что ребенок нуждается в тщательной личной защите, стояла в своем меховом пальто, крепко скрестив руки на груди, пристально наблюдая за их дочерью.
  “Ты же не думаешь, что мы не проверили, старина?” - послышался шутливый, надменный, знающий голос на другом конце провода. Голос как будто насмехался не только над наивностью Шелли, но и над невинностью сцены за эркером. Новые двери во внутренний дворик внезапно показались очень ненадежными — слишком много стекла. — Нет...
  “ Ну, мы долго и упорно говорили с ним. Мы даже согласовали это с вашими людьми. Не то чтобы у нас была в этом необходимость, но мы это сделали. Они назвали нам еще пару имен. Общеизвестно, старина. Обри и Каслфорд месяцами бились об это, как молоток о щипцы, оба пытались расколоть эту нацистскую вдову. Жаль, что мы не смогли ее выследить. Не могу представить, чтобы твой босс так сильно увлекался чем-то другим, а ты? Майк рассмеялся.
  “Нет”, - печально ответила Шелли. Он доверял Майку. Он был журналистом, которого SIS использовала раньше, подкармливала или накачивала по мере необходимости. Ему можно было доверять. И он, вероятно, передал бы факт расследования Шелли. И свое согласие с нанесенным ему гневом. Если повезет, Шелли начнет свою профессиональную реабилитацию. Я просто навел кое-какие справки ради Мэссинджера,подумал он. “Значит, ты в это веришь?” добавил он.
  “ Я верю. А ты нет?
  “ Полагаю, да. Боже, хотя это требует некоторого внимания.
  “ Самые невероятные люди могут распалиться из-за секса, старина. Я думаю, твой бывший босс все—таки человек. Майк снова расхохотался. Он начинал раздражать Шелли, как будто веселье было направлено на его очевидную нелояльность.
  - Полагаю, что да.
  - Есть какой-нибудь шанс получить первый намек, когда ему предъявят обвинение?
  “Я— да, конечно”. Шелли почувствовал, как вдоль линии волос выступил пот. Он даже не подумал об этом! Обвинения. Старику предъявят обвинение со дня на день. “Да, да, я буду на связи”, - добавил он. “Увидимся”.
  Он поспешно положил трубку. В саду становилось темно. Внезапно ему захотелось, чтобы жена и дочь больше не выходили на улицу. Он быстро подошел к дверям во внутренний дворик рядом с эркером. Лабрадор, устроившийся на коврике перед камином, с надеждой приоткрыл один глаз. Снелли раздвинул стеклянные двери.
  “ Давайте, вы двое, ” позвал он с фальшивой веселостью. Элисон немедленно изучила его.
  “ Минуточку, папа, ” окликнула его дочь, сосредоточенная на снежке, почти таком же высоком и тяжелом, как она сама. Она потянула его, и он пополз к клумбе с розами.
  “ Осторожнее, ” предостерег он. О, заходи, заходи, умоляли его мысли.
  “ Закройте дверцы, ” проинструктировала Элисон. - Вы выпустите наружу все это дорогостоящее тепло.
  Он закрыл двери. - О, черт! - взревел он. Он подтвердил свое алиби. Мердок на Гернси неохотно подошел к телефону, поговорил с ним, подтвердил его заявления в газете. Майк, автор статьи Insight, очевидно, удовлетворил свое любопытство. По сути, Шелли была удовлетворена мотивом смерти Каслфорда и доказательствами вины Обри. Он сдался, сделал себя безвредным — обезвредил себя как угрозу.
  Он был несчастен от своего позора. Он бросил Обри навсегда.
  Главное шоссе между Кабулом и Джелалабадом лежало под ними. Перекрученное, как канат, между обвалившимися, покрытыми снегом утесами, оно, казалось, извивалось, как живое существо. С самой последней осени здесь проехал снегоочиститель. На другой стороне дороги, между ее насыпью и серой лентой реки, которая выглядела такой же просмоленной и посыпанной гравием, как и сама дорога, заснеженные останки сгоревшего бронетранспортера обрели невинный вид. Рассвет мягко скользил по склону противоположных скал.
  Советский патруль предпочел провести ночь в разбомбленной, опустевшей деревне, чтобы не рисковать попасть в засаду в темноте на шоссе. Разведчики почти радостно сообщали о беспокойстве и неспособности заснуть, а также о численности, транспортных средствах и вооружении патруля. Мохаммед Джан решил подождать до рассвета, пока патруль не вернется на шоссе, чтобы отправиться обратно в Кабул. Теперь патаны прятались по обе стороны узкого шоссе, высоко в скалах. Со своего наблюдательного пункта Хайд видел не более полудюжины из них и чувствовал, что они были конкурентами в гонке. Он не верил, что кто-то из них оставит русского солдата в живых на время, достаточное для допроса. Ему нужен был офицер, желательно. Но любой...
  Если он будет достаточно быстр. Даже тогда все, что он мог предложить этому человеку в обмен на информацию, - это быструю пулю, а не нанесение увечий. Отсюда и его напряжение, когда он прятался в скалах. Миандад рядом с ним была, по-видимому, более застенчивой и расслабленной. Под ними, почти прямо под ними, поперек шоссе были разбросаны камни и более крупные валуны, эффективно блокируя движение. Такой же небольшой оползень был подготовлен дальше по шоссе, чтобы перекрыть любое отступление.
  Темный воздух был ужасно холодным. Хайд чувствовал себя так, словно ему никогда не было тепло с тех пор, как он сел в старый военный транспорт в Карачи. Холодный солнечный свет скользнул дальше по скалам. Зеркальный свет подал сигнал об их местонахождении. Мохаммед Джан встал и помахал в ответ.
  “ Теперь меньше чем в полумиле отсюда, ” пробормотал Миандад. Он просто кивнул. Миандад изучал светлеющее небо над ними. “Интересно, пришлют ли они вертолет из Кабула”.
  - А обычно они так делают?
  Год назад каждый патруль сопровождался вертолетом. Но как — кто может сказать? В этой части страны большую часть зимы было тихо. Русские предполагают, что они контролируют это шоссе. Возможно, вертолета не будет — во всяком случае, до тех пор, пока мы не закончим наши дела.” Миандад улыбнулся, затем бессознательно подкрутил усы, пародируя британского офицера.
  Хайд снова обратил внимание на дорогу. Менее чем через три минуты из-за ближайшего поворота выкрашенный в зеленый цвет разведывательный БТР-40, двигавшийся, казалось, с преувеличенной осторожностью. Его маленькая башня и наведенный на палец пулемет поворачивались из стороны в сторону. Машина, казалось, сама по себе обладала нервным напряжением. Затем за машиной-разведчиком появились два бронетранспортера БМП на гусеничном ходу, приземистые, зеленые и тяжело бронированные. Каждый из них был вооружен ракетной установкой и 73-мм пушкой. В каждом находилось по восемь человек, и все они могли вести огонь с помощью перископов, пока машина продолжала двигаться. Красные звезды на бортах машин были едва различимы в медленном рассвете. Вторая разведывательная машина замыкала небольшую колонну.
  Хайд дрожал от холода и напряжения. И все же, сколько бы он ни напоминал себе о броне и вооружении людей и транспортных средств, которые их содержали, он не мог избавиться от впечатления, что этот медленно движущийся патруль был напуган и уязвим. Четыре бронированных автомобиля — две ракетные установки и две тяжелые пушки, установленные на БМП, два пулемета на машинах-разведчиках, от шестнадцати до двадцати автоматов Калашникова АКМ внутри четырех машин, возможно, четыре или пять пистолетов, гранаты, возможно, один или два пулемета типа ПК или RPK . . . .
  Каталог ничего не значил. Он не мог помешать этим русским призывникам испытывать страх каждый момент, когда они прятались за своей броней, трусцой возвращаясь в Кабул. Тридцать патанов со старыми винтовками, краденым русским оружием и американскими, или британскими, или чешскими, или русскими гранатами представляли гораздо более серьезную угрозу. Местность и фанатизм принадлежали им обоим.
  Ведущая разведывательная машина начала снижать скорость, находясь далеко по дороге от небольшого преднамеренного оползня. В этот момент офицер, командующий разведывательной машиной, должен был действовать исходя из предположений. В такой ситуации и с его нервами он предположил бы, что оползень был преднамеренным и что он был задуман как часть засады. Возможно, меньше минуты на то, чтобы принять решение и сообщить по радио...
  Разведывательная машина неуклюже развернулась на шоссе и направилась обратно к двум БМП. Следовавшая за ней разведывательная машина тоже развернулась, направляясь к повороту дороги. Хайд предположил, что патруль уже вызвал вертолет из Кабула, менее чем в тридцати милях к западу от их позиции; для боевого вертолета Ми-24 это, возможно, десять-пятнадцать минут подлета.
  Две БМП начали очень медленно поворачиваться, маневрируя взад-вперед на своих гусеницах, неподвижная машина-разведчик стояла рядом с ними, как овчарка. Казалось, больше ничего не двигалось ни на шоссе, ни поблизости от него. Хяэ услышал отдаленный грохот, который мог быть раскатом грома или эхом выстрела. Предположительно, второй оползень. Его рука непроизвольно нервно дернулась, когда он положил ее на холодный пластиковый приклад своего украденного автомата Калашникова. Остатки наклейки — он не заметил ее раньше, но теперь она была светлее — все еще были прикреплены к пистолету. Она была желтой, круглой, и на ней были изображены разорванные останки улыбающегося мультяшного лица. Кириллическая команда улыбаться была частично удалена. Этот образ взволновал Хайда, усилив фальшивую, но напряженную нервозность, которую он испытывал как зритель почти невинной сцены, изображенной ниже.
  Движущаяся фигура, ползущая по придорожной канаве? Он не был уверен. Вторая разведывательная машина, та, что выехала обратно на шоссе, теперь, казалось, снова скрылась из виду, на обочине дороги поднялись брызги слякоти, когда она на скорости проехала поворот. Рука Хайда накрыла оторванную улыбающуюся наклейку, и он слегка наклонился вперед, привлеченный вступительной сценой драмы, которая была столь же неизбежна, как ранее увиденная трагедия. Краем глаза он увидел, что тело Миандад приняло ту же позу. У него не было сомнений. Ему рассказали концовку этой пьесы.
  Цифра, да —
  Одетый в коричневое патанец соскользнул на четвереньках на серую ленту дороги, что-то перекатил, затем нырнул обратно в дренажную канаву. Хайд затаил дыхание. Он был пленен. Через четыре секунды граната взорвалась под машиной-разведчиком. Пламя охватило ее борта и колеса, но почти сразу погасло. Машина-разведчик казалась неповрежденной, если не считать подпалин на ее оливково-серой краске. Хайд разочарованно опустил бинокль. Миандад толкнула его локтем и указала пальцем.
  Часы-одуванчики. Он навел бинокль. Часы-одуванчики. Они плавно, изящно, невинно спускались с самых низких скал к автомобилям на дороге. Одна БМП развернулась, другая стояла поперек шоссе, в то время как между всеми четырьмя машинами продолжалась несомненная и яростная радиосвязь. Перед ними открывалась ловушка. Граната была своего рода сигналом? Возможно, это просто бравада.
  Часы из одуванчика—
  Внезапно он понял, что это такое. Советские противотанковые гранаты RKG, бросаемые вручную и способные пробивать пятидюймовую броню. Толщина брони БМП составляла 14 мм, у машин-разведчиков - 10 мм. Белые лоскутки, напомнившие ему о часах-одуванчиках, были маленькими стабилизирующими парашютами, которые гарантировали, что после броска гранаты кумулятивный заряд попадет в носовую часть первым.
  Одна из БМП выпустила ракету "Саггер" с ярким разливающимся пламенем. Камни, снег и пыль полетели прочь от внезапно скрывшегося холма над дорогой. И над Патанами тоже. Валуны начали скатываться к нижним склонам. Эхо шума оглушило Хайда.
  Пробили первые часы в виде одуванчика, затем вторые. Один разорвался на поверхности дороги, другой - на задней части машины-разведчика. Броня вспыхнула, как нарыв, затем раскололась, как будто с машины расстегнули молнию. Что-то, шатаясь, выбралось из руин, охваченное пламенем, и рухнуло под шепот винтовочного огня. Хайд не мог слышать криков на своей безопасной высоте. Другие гранаты попали в одну из БМП. Пламя, шум, разрыв брони. Хайд никогда не осознавал всю отвратительность звука раскалывающейся брони. Казалось, он взывает от имени пассажиров бронетранспортера.
  Еще один "Сагер" был выпущен неповрежденной БМП. Пушка на крыше первого бронетранспортера также открыла огонь. Скалы и склон холма вскипели и разлетелись вдребезги. Узкое ущелье наполнилось дымом и неистовым шумом. Поверхность серой реки была изрыта падающими камнями и металлом. Люди в форме бежали, другие лежали неподвижно, распластавшись по бортам машин, или на гусеницах, или на слякоти и сером гудроне шоссе. Хайд слышал, хотя и не мог больше различать, стрельбу обеих 73-мм пушек с БМП. Пламя осветило облако дыма и пыли изнутри — мерцающее пламя от стрельбы, более устойчивое пламя от горящей одной из разведывательных машин.
  Рев холма, разрываемого очередной ракетой, стрекот пулемета. Затем раздался грохот только одной из двух пушек и новый, более яркий источник света в облаке дыма и пыли.
  Миандад толкнул его локтем, наклоняя к нему голову. 44 Нам пора действовать! ” крикнул он. “Иначе в живых не останется никого, кого можно было бы допросить!”
  Хайд побледнел, глядя вниз, на кипящее, плотное облако, ярко освещенное пламенем. Он ни на мгновение не мог избавиться от ощущения дистанции между собой и происходящим внизу. Затем он кивнул. Вместе они спустились по рыхлому склону, войдя в облако дыма и пыли. Хайд замотал лицо шарфом, сильно кашляя, из глаз у него текли слезы. Он видел Миандад только как тень рядом с собой.
  “ Где? - крикнул он, вдыхая полный рот едкого дыма. Он чувствовал запах горящего бензина, кордита и плоти. Он выбрался из канавы — теперь он мог слышать крики — налетел на члена племени патан, а затем оказался на дороге, хрустя обломками металла и камня.
  “ Сюда! Миандад схватил его за руку и потянул влево. Хайд последовал за пакистанцем. Где-то впереди них взметнулся сноп пламени, и Хайд почувствовал его жар на своей коже. Мимо них проскользнули другие патаны, неподалеку промелькнула униформа, но она была в огне, и Хайд не обратил на это внимания. Всего несколько минут, и он начал думать, что уже слишком поздно. “ На другой стороне дороги, да? - Крикнула Миандад ему в ухо. Хайд кивнул.
  Ведущая разведывательная машина была разбита и лежала на боку. Из переднего люка вывалилось тело, словно из-за утечки топлива. Миандад склонился над бессмысленной фигурой, затем поднял взгляд. Хайд видел, как блестели его глаза, их белки были напряженными.
  - Что? - заорал он.
  “Кто—то выбрался - кто-то, должно быть, выбрался!”
  -Где? -спросиля.
  Очередь из пулемета, раздавшаяся совсем рядом с ними, со свистом отразилась от перевернутого кузова разведывательной машины.
  “ Там! - Крикнул Миандад.
  Глубокий, грохочущий взрыв, за которым последовал грохот раскаленных осколков и осколков металла на дороге вокруг них. Один осколок порезал и прожег овчинную куртку Хайда, другой обжег ему руку. Очевидно, взорвалась одна из БМП. Теперь их не могло остаться много. Патанец в тюрбане, пошатываясь, ударился о машину-разведчик и упал на Миандада. Пакистанец почти брезгливо оттолкнул тело. В наступившей тишине Хайд услышал, как кто-то визжит, как кролик. Затем пулемет снова открыл огонь, простреливая дорогу слева от них. Очевидно, офицер, командовавший им, решил, что любой, кто еще может выйти из водоворота дыма и пыли, будет врагом. А если нет, то лучше не рисковать только ради одного или двух необученных призывников.
  -Пойдем!-позваля.
  Миандад отошел вправо, и Хайд последовал за ним, неуклюже пригнувшись, двигаясь так быстро, как только мог. Показался край дороги, серый цвет сменился землисто-коричневым и грязной слякотью. Затем они оказались в мокрой канаве, снег пропитал мешковатые брюки и рукава Хайда.
  Слева от себя Хайд увидел — в тот момент, когда услышал возобновившуюся трескотню, — мерцающее пламя на дуле ручного пулемета. Больше стрельбы почти не было. Достаточное отсутствие шума, чтобы было слышно движение. Крики тоже были слышны.
  Повсюду умирающие люди —
  Закрыть.
  Хайд в паническом страхе схватил Миандад за руку. Впереди, не более чем в двадцати ярдах, пулемет перестал стрелять. Облако, казалось, тоже рассеялось. Сопротивляющиеся люди. Группа, командовавшая пулеметом, была найдена, ее убивали —
  Хайд побежал, Миандад на шаг позади него, они оба брели по неровной, усыпанной камнями канаве. С края дороги на них смотрело лицо с пустыми глазами. Хайд даже не обратил внимания, что ниже плеч от человеческого облика мало что осталось. Затем он оказался среди дерущихся. Кто-то оттолкнул его в сторону. Он увидел, как блеснул серебром армейский штык, затем в дело вступил кривой нож. Миандад налетела на него, затем, казалось, метнулась в сторону. Голова Хайда моталась из стороны в сторону в растущем отчаянии. Он искал что-то такое же маленькое, как нашивки на воротнике или погоны. Ему нужен был офицер.
  Миандад боролся с чем-то на земле, тащил это по канаве, прислоняя к придорожному откосу. Он наклонился, чтобы поднять неподвижные ноги, и в этот момент из редеющего облака появился патан с винтовкой на боку и ножом в руке. Он колебался лишь мгновение, увидев, как Миандад борется с обмякшими ногами русского, а затем поднял нож. Хайд не знал, предположил ли этот человек, что на Миандада напали — на такого же патана, - или ему было все равно. У него было время только на то, чтобы сделать один шаг и взмахнуть прикладом "Калашникова". Жесткий пластиковый приклад попал патану чуть выше левого глаза, и он отлетел от Миандада и русского, выронив при этом нож.
  “ Быстрее! - Потребовала Миандад, поднимая глаза.
  Теперь видимость быстро улучшалась. Хайд мог разглядеть, наверное, дюжину представителей племени патан, которые двигались среди обломков и тел. Он видел, как тело одного русского солдата выгибалось и извивалось, когда ему отрубали руки. Мужчина не кричал, потому что уже был без сознания.
  “ Помоги мне оттащить его подальше в скалы! Добавил Миандад.
  Хайд вскинул винтовку на плечо, и вместе они оттащили русского — молодой человек без сознания, синяк на виске, легкие ожоги на щеках и челюсти, нашивки на воротнике, офицер!—выбираемся из канавы и спускаемся по склону к реке.
  Они поплыли по мелководью, русский офицер поддерживал их, и укрылись за скалами у подножия крутых утесов. Дыхание Хайда вырывалось огромными глотками, и он согнулся почти вдвое, опираясь на колени, как будто его рвало. Рука Миандад лежала на его руке. Небо над головой было бледно-голубым. Они выбрались из пыли и дыма, которые теперь рассеивались, обнажая, подобно отступающему приливу, обломки на берегу шоссе.
  Миандад указала на груду обломков камней.
  “Помоги мне перенести его туда”, - сказал он. Хайд понял, что больше не кричит. В этом больше не было необходимости. Ущелье теперь отдавалось эхом только от криков все меньшей интенсивности и ужаса и редких винтовочных выстрелов. Вспышка оглушительного огня, когда взорвались какие-то боеприпасы, затем только крики, которые начали больше походить на крики птиц-падальщиков, чем на крики умирающих или изувеченных людей. Хайд кивнул. - У тебя не так много времени, - добавил Миандад, снова поворачивая голову в сторону дороги.
  “ Ладно. Пошли.
  Они потащили русского, который по-мальчишески обиженно застонал, к скалам и спрятались за ними. Они были примерно в семидесяти или восьмидесяти ярдах вверх по склону и в сотне ярдов от дороги.
  “ Работай быстро! - Скомандовал Миандад, поднося к губам молодого русского серебряный “аск". Мальчик закашлялся, и его глаза открылись. Открыл и испугался в тот же момент, когда увидел перед собой голову Хвде в тюрбане.
  “ Замолчи! Хайд рявкнул по-русски. Глаза мальчика расширились еще больше от удивления и шока. Он повернул голову и увидел узкие темные черты лица Миандад. “Теперь, ” продолжил Хайд, — если ты хочешь продолжать жить, говори тише ...“ лейтенант, - добавил он, взглянув на нашивки на воротнике и погоны.
  “ Кто вы? Хайд не был уверен в акценте, но он звучал по-украински. Лейтенанту было немногим больше двадцати-двадцати двух.
  “Это не имеет значения. Ты мой пленник, а не патаны! Ты понимаешь разницу” Лейтенант кивнул, проглатывая страх, который подступил к горлу. “Хорошо. Дайте мне ваши документы — быстро!”
  Лейтенант поколебался, как будто документы были каким-то талисманом, затем полез в карман пиджака и достал их. Его рука дрожала, когда он передавал их Хайду. Раздался пронзительный крик, и все его тело дернулось в отголоске агонии человека на дороге. Хайд открыл папку с документами. Крошечная монохромная фотография молодого офицера, неулыбчивого и, возможно, немного напыщенного. Официальные штампы, публичные подробности. Лейтенант Азимов. Да, из Киева на Украине. Призван в армию два года назад, после окончания военной академии. Его первой должностью был Афганистан. Сергей Азимов. Белое, обожженное, покрытое синяками лицо, выглядящее чужим в чужом месте.
  Лист бумаги, сильно сложенный и развернутый, упал на землю. Глаза молодого человека жадно следили за ним. Хайд поднял его. В маленькой пачке бумаг, засунутой в потрепанный бумажник, который, возможно, когда-то был собственностью отца мальчика, почти семейной реликвией, тоже был снимок. Хайд прочитал письмо.
  Дорогой Саша,
  Я так люблю тебя и скучаю по тебе. Мы провели так мало времени вместе. Мне очень тяжело думать о своей работе, о чем-либо, кроме тебя. Я все время беспокоюсь о твоей безопасности ....
  Хайд оторвался от чтения. Девушка была круглолицей, незапоминающейся красавицей, ее волосы были собраны сзади. Жена Азимова, Надя-Хайд, почувствовала, что он допытывается. Он поспешно передал письмо и снимок лейтенанту, который прижал их к груди своего форменного кителя. Теперь он дрожал от толчка и холода.
  “ Хорошо, лейтенант Азимов, вы можете остаться в живых, если расскажете мне то, что я хочу знать, понимаете? Одинокий крик, едва ли человеческий, подействовал на Азимова как стимулятор. “Вы поняли?” Азимов кивнул. “Хорошо. Я хочу знать о полковнике Петрунине — понятно? Полковник Тамаш Петрунин. Все, что вы знаете, все, что можете вспомнить. Я хочу знать, где он сейчас, каков его распорядок дня, где его можно найти. Помоги мне, и я спасу тебе жизнь.
  Ты лживый ублюдок, сказал себе Хайд.
  Миандад снова наклонил фляжку. Мальчик сглотнул, прочистил горло и сказал: “Спасибо, спасибо...” Хайд просто кивнул. Мальчика, очевидно, не интересовало, кто он такой, верность, продиктованная его униформой, что угодно, кроме фантазии о том, что он будет продолжать жить. Хайд поднял голову и посмотрел поверх камней вниз, на дорогу. Облако рассеялось. Холодный солнечный свет, словно потухшая волна, накатывал на серую дорогу. Река блестела, как полированная сталь. Изуродованные тела были выброшены в канавы по обе стороны дороги. Патаны собирали оружие и боеприпасы — пулеметы, винтовки, гранатомет РПГ, Патан, ликующе размахивающий им над головой, ящики с боеприпасами, вытащенные из горящих обломков. Двое мужчин даже разбирали пулемет, установленный на перевернутой машине-разведчике.
  У них было, наверное, минут десять.
  Он уже начал терять интерес к молодому офицеру, внезапно охваченный идеей. Ракетница, если повезет, в комплекте с ночным прицелом, способна пробить более двенадцати с половиной дюймов брони — или сплошную стену.
  Униформа, неразбериха, маскировка...?
  “ Спроси его, ” приказал он Миандад. “ Спроси его обо всем. Если— если он— - Его волнение было очевидным. Он рявкнул на офицера: “Где сейчас Петрунин — сегодня, завтра? Вы знаете? Вы можете сказать мне, где он?”
  - Вот ублюдок, - пробормотал молодой офицер.
  “ Да, этот ублюдок. Где он? Он почти кричал на Азимова, который вздрогнул от шума и настойчивости его голоса.
  - Он в посольстве...
  - Вы имеете в виду военный штаб?
  “ Нет, посольство. Он из КГБ, не забывай. Он не будет пользоваться военной связью — слишком небезопасно для него.
  “ Почему в посольстве? - Огрызнулся Хайд.
  Кто знает? Кого это волнует? Какая-то чистка государственной службы, правительства, армии. Кому какое дело, почему? Я слышал, он будет там всю неделю.
  Да, да, да...
  “ В чем дело? - Спросила Миандад, вставая рядом с ним.
  “ Выясни все. Попроси его нарисовать тебе карту посольства. Я буду оттягивать Мохаммеда Джана столько, сколько смогу.
  - У тебя есть план?
  “ Думаю, да. Если он знает так много, как кажется. Выясни. Я буду держать их подальше от тебя”. Гранатомет РПГ-7 был почти благоговейно передан Мохаммеду Джану, который принял его как некий символ власти. "Да, — яростно подумал Хайд, - да..."
  “Я очень мало говорю по-русски, ты не говоришь на пушту. Я подожду, пока ты допросишь мальчика. Хайд поколебался, затем кивнул.
  “ Хорошо. Дай мне десять минут.
  “ Я постараюсь. Миандад отвернулась, затем снова посмотрела на Хайда. “Вы понимаете, ” тихо сказал он, его глаза были сосредоточены за спиной Хайда, на Азимове, - вы не можете позволить ему уйти или оставаться здесь в бегах. Если прилетит вертолет, он знает слишком много. Хайд бесстрастно кивнул. “ И вы не можете передать его— ” Хайд покачал головой. — Значит, ты понимаешь...
  “Да”, - сказал Хайд шепотом. “Я застрелю его, когда он скажет мне то, что я хочу знать. В этом забытом Богом месте быстрая и чистая смерть равносильна убийству из милосердия!”
  OceanofPDF.com
  8
  Захват
  Мисс Кэтрин Доусон подпрыгивала и суетилась вокруг птичьего стола в своем саду, очень похожая на одно из крошечных созданий, которых она пыталась сохранить с помощью беконного жира, пакетиков арахиса и хлеба. На ней были резиновые сапоги и старая палевая шубка, а ее седые волосы выбились из-под платка. С однообразно серого утреннего неба мягко падал снег. Мисс Доусон, казалось, вполне могла сдержать свое нетерпение по отношению к посетительнице.
  Мэссинджер предположил, что ей было почти семьдесят, что делало ее женщиной под тридцать, возможно, даже больше, когда ее направили в Берлин в качестве переводчицы Контрольной комиссии сразу после окончания войны в Европе. Она работала в штате Каслфорда больше года, прежде чем этот человек исчез.
  Мэссинджер впервые позвонил накануне днем. Ответа не было. Он звонил несколько раз, но получил ответ от мисс Доусон только поздно вечером. Весь день она навещала друзей. Да, он, безусловно, мог позвонить на следующее утро. В десять? Конечно. Таким образом, Мэссинджер остался в квартире Хайда на ночь. Он понял, что, хотя у него был безопасный маршрут через границу, для его дальнейшей безопасности было крайне важно, чтобы он выглядел убедительным и убежденным, когда отказался от своих поисков истины. Ему нужно было поговорить с этой женщиной, возможно, с другими выжившими, прежде чем он сможет отказаться от возложенной на себя задачи и заявить, что удовлетворен своими открытиями и фактом вины Обри в убийстве.
  Он мало спал. Ему было стыдно, что нетерпение отправиться с Маргарет беспокоило его больше, чем чувство вины за то, что он бросил друга. И вот теперь, в начале одиннадцатого утра — Терри Воган прощался по транзисторному радиоприемнику, проходя через кухню вслед за мисс Доусон, — он находился на задворках модернизированного коттеджа в оксфордширской деревне, разыгрывая шараду, которая могла спасти его брак и его жизнь. Несмотря на недостаток сна, он чувствовал себя свежим, нетерпеливым и все более оптимистичным. Возможно, более легким, поверхностным человеком, чем он чувствовал себя в течение некоторого времени. Однако он чувствовал, что переводит часы вспять, переупорядочивает удовольствие и счастливую жизнь, как дополнительные припасы для обнадеживающей экспедиции. Мягкие крупные хлопья снега падали на его непокрытую голову, таяли на плечах плаща. Они приятно холодили его гладко выбритые щеки. Ему почти захотелось высунуть язык, чтобы попробовать снежинки на вкус, как ребенку.
  “ Очень мило с вашей стороны, что вы нашли время повидаться со мной, ” снова обратился он к покачивающейся спине мисс Доусон. “Я понимаю, что, должно быть, вторгаюсь”.
  “ Обязательно? - Ответила мисс Доусон, поворачиваясь к нему лицом. - Что, по-вашему, могло так меня занять, что посетитель был бы нежеланным? Ее голубые глаза блеснули. Ее вставные челюсти были фальшиво белыми, но демонстрировали искреннюю, почти озорную улыбку. Он задавался вопросом, было бы неправильно, даже покровительственно, сожалеть о ней из-за того, что она так и не вышла замуж.
  - Прости, - пробормотал он.
  Она закончила возиться с птичьим столом и подошла к нему. Почти сразу же на столе появилась малиновка. За ним последовали две желтогрудые синицы, сразу повисшие на слегка раскачивающемся пакете с орехами. На красную пластиковую сетку приземлились воробьи. Мисс Доусон повернулась и некоторое время созерцала эту сцену, как довольная Спасительница, затем повела его в дом, как будто только в этот момент поняла, что идет снег и он с непокрытой головой.
  “ Кофе—какао? - спросила она, указывая ему на один из кухонных стульев с прямой спинкой. Он опустился на него, чувствуя боль в бедре. Казалось, что его ноющая боль вернулась с новой силой с тех пор, как он принял решение реабилитироваться перед женой и Бэббингтоном, как будто он носил свою совесть в кобуре на бедре.
  “ Кофе было бы неплохо, ” сказал он. Мисс Доусон наблюдала за его неловкими движениями.
  “ Тебе следует сделать операцию, ” пробормотала она, возясь с антипригарной кастрюлей на плите. — Я так и сделал - обоими бедрами.
  “Да, я должен”, - ответил он. Разговор состарил его — по крайней мере, что-то произошло. “Может быть, после лета...”
  Она налила молоко в кастрюльку. Газ зажегся. Она сняла резиновые сапоги, пальто и платок, пригладила седые волосы. Ее глаза были яркими и проницательными.
  “ Ты хочешь поговорить о дорогом Роберте Каслфорде — вероятно, из-за вчерашних газет? Он кивнул. Его насторожил резкий тон в ее голосе. “Мне так жаль вашу жену”, - добавила она как предупреждение. “Чем я могу вам помочь?”
  Он немного помолчал, затем положил руки на поверхность кухонного стола. Клетчатая скатерть в тон занавескам. Затем он выпалил, лишь отчасти притворяясь: “Я — я должен знать правду. Видите ли, я был другом— Кеннета Обри в течение некоторого времени— женат на дочери Каслфорда, вы можете представить мою дилемму...?” Он посмотрел ей в лицо, поджатое, узкое и сосредоточенное.
  “ Понятно. Вы американец, мистер Мэссинджер? - спросила она, как мне показалось, очень уместно.
  -Да.
  “ Дилемма? В ее голосе прозвучало презрение. “ Не понимаю почему. Что говорит ваша жена?
  — Она... не знает, что и думать.
  — Тогда вы можете передать ей от меня, что ваш друг Кеннет Обри, вероятно — почти наверняка - убил ее отца!
  Мэссинджер был поражен сморщенным, злобным выражением лица мисс Доусон. Казалось, она сбросила какую-то безобидную маску с помощью шарфа и ботинок. Теперь она была злой королевой с отравленным яблоком, а не старой женщиной со сладким голоском. Мэссинджер предположил, что она несла какой—то факел для Каслфорда - очевидно, все еще горящий.
  “ Как— как ты можешь быть в этом уверена? ” спросил он. “ Так уверена после стольких лет? Мисс Доусон стояла к нему спиной, снимая молоко с плиты и наливая его в две круглые, покрытые краской кружки.
  - Сахар? - спросила она весело, сбивая с толку.
  —Пожалуйста,одну.
  Она вернулась с кружками и села. u - Как я могу быть уверена? ” тут же повторила она. Как я могу быть уверена? Потому что они постоянно ссорились, когда бы ни встретились. Потому что Обри ненавидела мистера Каслфорда — ненавидела его успех, ненавидела его значимость, его обаяние, фактически все, что было в нем связано. Размешав сахар, Мэссинджер отхлебнул горячего кофе. Во вспышке гнева женщины было что-то отрепетированное. Тем не менее, он не мог игнорировать это. Он даже не мог рассматривать это как часть пьесы, в которой он действовал в интересах Бэббингтона — и в интересах предателя тоже. Человек с Гернси поверил в это — мисс Доусон тоже. Почему? “Обри не уважал правила, мистер Мэссинджер, но я полагаю, вы это знаете. Исходя из прошлого опыта, если вы друг. Мэссинджер просто пожал плечами. “Он был честолюбив. Он стоял в тени мистера Каслфорда. На самом деле, мистер Каслфорд назвал его человеком, которому слишком поздно воевать, который хотел бы, чтобы война все еще продолжалась. Вы понимаете это?”
  Мэссинджер кивнул, разглядывая свой кофе. “ Да, ” сказал он. Отец Маргарет — был ли он похож на нее? Эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и все же теперь она казалась решающей для всего дела. Если бы он был... “Он был мягким человеком?” - внезапно спросил он, не в силах сдержать вопрос.
  “ Мистер Каслфорд? Да — внимательный, добрый, благодарный. Обаятельный, конечно, амбициозный, полный энергии ... Но он никогда бы ни с кем не поступил грубо ... Настоящий джентльмен старой школы. Класс, конечно, — селекция выйдет победителем, как говорится.
  Женщина, казалось, снова изменилась, обнаружив неожиданное происхождение и предрассудки. Она смотрела на Каслфорда снизу вверх, как всегда. Она была снобом по отношению к нему, даже сейчас. И все же рядом с ней этот человек казался Маргарет.
  Что, если бы он был таким? Как он мог быть человеком, которого Обри могла игнорировать или принять? Был бы он из тех мужчин, которые пробуждают ревность, возможно, создали бы в Обри темную сторону треугольника? У Мэссинджера перехватило дыхание от быстрых мыслей, которые теснились у него в голове, ложились на грудь, как гири. Он отхлебнул еще кофе.
  “ Итак, вы считаете, что его мог убить Кеннет Обри? - Что? - мрачно спросил Мэссинджер.
  “Безусловно, хочу”, - горячо ответила она. “Пожалуйста, передайте вашей жене, что я в этом убеждена. Если это знание принесет ей хоть какую-то пользу. Должно быть, это очень огорчает ее.
  “ Да, это так. Он поднял глаза. - Но зачем ему было это делать?
  Она долго молчала, а потом вздохнула. “ Я должна это признать, - сказала она. “ Вы, без сомнения, догадались сами. Я была влюблена в Роберта Каслфорда. По уши влюблена. Мне было тридцать, я была привлекательна и деловита. Но...
  - Он думал о вас как о человеке, который работал на него?
  Она кивнула. Прядь седых волос упала ей на лоб там, где в морщинах между бровями виднелась пудра.
  “ Да, ” неохотно признала она. “ Он никогда не замечал меня — в этом смысле. Ее- да, но не меня.
  —Ты хочешь сказать...
  “ Да. Та немка в деле. Обеспечение ее будущего. Она довольно быстро переключилась с Обри на мистера „Каслфорд - в конце концов, он больше ничего не мог для нее сделать, не так ли?” Ее лицо снова исказилось злобой. Тридцать семь лет спустя она не собиралась прощать Клару Эльзенрайт.
  “ Понятно. Значит, она была любовницей Каслфорда. Вы уверены в этом? После того, как она познакомилась с Обри? Мисс Доусон кивнула. Прядь волос яростно дернулась. Ее маленькое тело было сжато, сгорблено от гнева, от вечно неискоренимой ревности. Остерегайтесь зеленоглазого монстра....
  И все же он мог понять это, ощутить силу этой эмоции. Он знал это еще в старших классах школы, даже в колледже. Он не думал, что вырос из этого, как разновидность прыщей; скорее, у него не было причины. Но если кто-то забрал Маргарет ...?
  - Вы уверены? - снова спросил он.
  Мисс Доусон снова кивнула. “ Да, ” повторила она, сжав губы. “ Да. Он... он рассказал мне о ней, о том, что она приходила к нему.
  -Сказал тебе?
  Щеки мисс Доусон вспыхнули. Она опустила глаза. “ Я подслушивала. Я подслушал - он рассказывал одному из своих коллег, неряшливому коротышке, который спросил его напрямик. Он рассказал ему. Сказал ему, что увел ту женщину у Обри, даже... Она не продолжила. Через некоторое время она сказала: “Я кое-что уронила в соседней комнате. После этого дверь закрылась, и их голоса стали тише. Больше я ничего не слышал.
  Мэссинджер вдохнул. Звук прозвучал как стон ветра. Он изучал лицо мисс Доусон. Он обнаружил совершенно неожиданное в месте, куда вошел с закрытыми глазами, ничего не ища. Не более чем остановка в легком путешествии, обман. Его тянуло поверить показаниям мисс Доусон, даже если не принимать во внимание ее ревность, ее восхищение Каслфордом, ее неприязнь к Обри и этой женщине. Она подслушала. Каслфорд украл женщину у Обри.
  Его охватил огромный прилив облегчения, подобный ледяному ветру или волне холодной воды. Теперь он мог вернуться к Маргарет, просить, умолять ее понять, простить его. Почему-то он не сомневался, что они помирятся. Он тоже почувствовал прилив гнева. Гнев на Обри — за то, что она обманула его, за то, что чуть не разрушила его брак, за то, что поставила его под угрозу.
  - Обри разозлился?
  Несколько дней спустя произошла ожесточенная ссора. Я не слышал, о чем шла речь, но мне сказали, что были угрозы. Мистер Каслфорд казался очень расстроенным, очень обеспокоенным в течение всего дня - в течение нескольких последующих дней. Она сглотнула. - На самом деле, до того момента, как он исчез.
  - Обри угрожал ему?
  -Да.
  “ Из-за женщины? Его голос был настойчив. Он не смог удержаться, чтобы не добавить: “Это очень важно для меня”.
  “ Что еще это могло быть? Мистер Каслфорд был очень, очень обеспокоен.
  Мэссинджер допил кофе. Он чувствовал, что должен уйти, у него должно быть время подумать. Он бесцеремонно встал.
  “ Спасибо, что уделили мне время, ” сказал он. “ Спасибо за кофе. Извините, что побеспокоил вас.
  “ Я помогла? - спросила она.
  “ Я— не знаю, ” признался он. “ Возможно, и так. Что ж, до свидания, мисс Доусон. Нет, не беспокойтесь, я сам найду выход. Еще раз благодарю вас”.
  Женщина смотрела, как он повернулся и вышел из кухни. Она прислушалась, и, когда входная дверь за ним плотно закрылась, ее тело слегка дернулось от шума. Она продолжала прислушиваться, словно прислушиваясь к шепоту в воздухе, и кивнула, когда услышала, как завелась машина, а затем отъехала от коттеджа.
  Она вздохнула и расстегнула кардиган. Она сняла с пояса крошечный микрофон и размотала его провод. Она улыбнулась, посмотрев на него, и, прежде чем положить на стол, сказала: “Надеюсь, это было удовлетворительно”.
  Сэр Эндрю Бэббингтон отложил сложенную пачку немецких утренних газет на край своего стола. Элдон наблюдал за твердым, удовлетворенным выражением лица своего начальника. Большинство граждан Германии ознакомились с историей Гюнтера Гийома из вчерашней Sunday Times и отнеслись к ней всесторонне, единодушно предположив о роли Обри в скандале с Гийомом. Как Элдон твердо верил с тех пор, как впервые появилась Слеза, Обри был кротом в британской разведке, который пытался предупредить восточногерманского двойного агента о его предстоящем аресте. Дыма без огня не бывает.
  “ Боюсь, ничего нового, ” прокомментировал Бэббингтон. - Впрочем, это не имеет большого значения.
  -Сэр?-спросиля.
  - Тысяча девятьсот семьдесят четвертый — не главная наша забота, Элдон.
  “ При всем уважении, сэр, я действительно думаю, что нам следует заняться этим. Полное сотрудничество BFV ...? Баббингтон уже качал головой. Элдон сохранял бесстрастное выражение лица. Костяшки пальцев на бедрах побелели. Черт возьми, Бэббингтон просто не мог видеть этого !
  “Я так не думаю, Элдон. То, что мы могли бы случайно раскопать, по всей вероятности, не стоило бы затраченных усилий. Нет, давайте, как говорится, обойдемся тем, что у нас есть. Последние два года - период реальной активности Обри. И ради моего личного удовлетворения и ради призрака Роберта Каслфорда — найдите эту проклятую женщину, которая была связана с ними обоими в Берлине ! ”
  “Я бы подумал, что она не была нашей главной заботой, сэр Эндрю”, - бесстрастно заметил Элдон. Бэббингтон изучал черты его лица, его ноздри сжимались и раздувались от сдерживаемого гнева.
  - Нет? - беспечно спросил он.
  - Что она может знать? - спросил я.
  “ Кто, например, убил Каслфорда? Сарказм был очевиден. Бэббингтон тут же посмотрел на часы. “Я должен встретиться с министром иностранных дел в одиннадцать”. Элдон заметил тень удовлетворения в уголках рта Бэббингтона. На этой встрече также будут присутствовать сэр Уильям Гест в качестве председателя JIC и министра внутренних дел. Эта небольшая группа людей ратифицирует создание нового Разведывательного управления безопасности и утвердит Баббингтона в качестве его первого генерального директора. Бэббингтон находился менее чем в часе езды от абсолютной тайной власти.
  Элдон не испытывал зависти к этому человеку — просто испытывал благодарность за то, что SIS наконец-то окажется под эгидой службы безопасности - в будущем ее работа будет должным образом контролироваться. И Элдон почувствовал глубокую благодарность за то, что они раскрыли Teardrop—Aubrey. Ущерб, который он смог нанести, не был необратимым, по всей вероятности, не окончательным. Это может занять год или два, но они отсеют всех, кто работал с ним, и сделают его предательства относительно безвредными.
  Да, это было завершение, за которое я глубоко благодарен.
  “Очень хорошо, сэр Эндрю”, - ответил он. “А как насчет Шелли и Пола Мэссинджера?”
  “ Мм. ” Было очевидно, что Баббингтон уже принял решение и просто притворялся, что размышляет. “Я почти уверен, что Шелли в будущем будет хорошим мальчиком. Я думаю, что его несколько ввела в заблуждение старая преданность ... и, конечно, Мэссинджер оказывал на него давление ”. Бэббингтон сцепил пальцы домиком, поставив локти на стол. “ Что касается Мэссинджера, то его разговор с мисс Доусон вызвал у него серьезные сомнения. Я думаю, мы можем предсказать, что он очень скоро откажется от этого дела. В конце концов, он начинает верить, что Обри совершил грязное дело ”.
  - Вы уверены в этом, сэр Эндрю?
  “Нет, Элдон, я не уверен. Я просто не думаю, что нам нужно делать что-то еще. Нам нет необходимости делать все это еще более запутанным из-за необдуманных действий. Мэссинджер не хочет терять свою жену. Все, что убедит его или поможет убедить в том, что Обри виновна в убийстве своего отца, будет прижато к его груди с чрезмерным рвением. Просто позволь делу идти своим чередом”.
  “ Очень хорошо, сэр Эндрю. А Хайд?
  “ Должно быть, он где—то под прикрытием - скрывается на Континенте, как должник. В конце концов, он выйдет на свет. С ним проблем нет. Кстати, какая-нибудь деятельность КГБ?"
  -Никаких.
  “ Они сократили свои потери. Значит, бросили Обри на произвол судьбы?
  - Похоже на то, сэр Эндрю.
  “ В любом случае, мудро с их стороны. Очень хорошо, Элдон. Генеральный прокурор хотел бы получить документы к середине недели. Естественно, после того, как с ними ознакомятся премьер-министр и генеральный прокурор по этому экстраординарному делу. Может ли ваш департамент справиться с этим? ” , “Да, сэр Эндрю. Официальное обвинение сэру Кеннету может быть предъявлено на этой неделе”.
  -Хорошо.
  - Вы знаете, где он сейчас?
  “ Да, товарищ генерал-резидент. В данный момент он возвращается из Оксфорда. Он за рулем...
  “ Неважно. Просто убедись, что они не потеряют его в Лондоне. Вы предполагаете, что он планирует вернуться в квартиру этого человека?
  - Мы предполагаем именно так, товарищ генерал-резидент.
  “ Очень хорошо. Избавьтесь от него — сегодня утром. Как можно скорее и как можно тише. Наш друг, похоже, чересчур уверен в безвредности Мэссинджера. Я не убежден. То, что он уже знает, слишком опасно. Он может — просто может— поговорить с кем-нибудь, кто ему поверит. Кто-то вроде полковника Элдона, например. Нет, это слишком опасно. Мэссинджер представляет слишком большую угрозу. Они потеряли Хайда в Вене —мы нашли Мэссинджера. Мы сделаем это наверняка. Отдай приказ — убей Мэссинджера. Я подпишу разрешение.
  — Благодарю вас, товарищ генерал-резидент...
  - Ты же не думала, что я оставлю тебя с ребенком на руках, правда?
  - Прошу прощения, товарищ генерал-резидент.
  “Очень хорошо— продолжай в том же духе. Жаль”
  - Прошу прощения, товарищ?
  “ Неважно. Просто проследи, чтобы это было сделано.
  Кабул потряс Хайда, он почувствовал отчуждение. Они приблизились к столице вскоре после полудня, просачиваясь в город небольшими группами, назначая встречу на одном из старейших и наиболее воинственных базаров города, устроив штаб-квартиру на задворках магазина ковбоев. Его владельцем был, по-видимому, родственник Мохаммеда Джана. Он оплакивал потерю сыновей Яна, ронял ритуальные слезы, предоставил свои ресурсы в распоряжение вождя патанов.
  После того, как они съели ароматный, неудобоваримый нан-хлеб и блюдо из риса с бараниной и изюмом, Мохаммед Джан и Миандад отправились с Хайдом на разведку зданий советского посольства. Город был переполнен, его бедные пригороды и базары были неподвластны времени, антикварны. Несколько древних автомобилей, горстка военной техники, казалось, вторглись в ряды ослов и ручных тележек. Женщины в вуалях, мужчины в тюрбанах или мужчины в расшитых бисером шапочках с золотой нитью; затем, внезапно, отель "Интерконтиненталь" и высотные офисные здания. Земля под ногами превратилась в гудрон. Контраст ошеломил Хайда. Продавец ковров, перекинув образцы своего товара через плечо и положив у ног на тротуар, стоял перед универмагом. Хайд ухмыльнулся, и Миандад ответил ему тем же.
  - Ничего не меняется, - пробормотал пакистанец.
  Запах проезжающих мимо ослов, перегруженных бензиновыми парами. Шум проезжающего русского грузовика. Кто-то выходит из очень длинного черного американского седана перед отелем; мужчина в хорошо сшитом пальто с меховым воротником, женщина в мехах. Скрип тележных колес, шум одноэтажного автобуса. Женские свитера с высоким воротом в ближайшей витрине магазина.
  Машина или грузовик произвели ответный выстрел. Хайд сразу увидел лицо Азимова в тот момент, когда он произвел единственный выстрел из пистолета. Мальчик знал — даже когда он боялся, даже когда он испытал ужас осознания и был раздавлен его тяжестью, он знал. Его глаза сохраняли некое подобие спокойствия. Если в этом взгляде и было прощение, даже благодарность, Хайд не мог на это положиться. Возможно, он это выдумал.
  Несмотря на то, что Мохаммед Джан спорил, требовал мальчика, Хайд не хотел, не мог отказаться от него. Затем по приказу Мохаммеда Джана один из патанов двинулся, чтобы наложить руки на Азимова, а Хайд просто повернулся и выстрелил, почти не целясь. Один выстрел в лоб отбросил мертвое тело мальчика на камни. Сохранив жизненно важную, бесценную советскую военную форму нетронутой, незапятнанной, без пятен крови.
  - Он был моим пленником!Хайд разозлился на вождя патанов. Несмотря на круги от подводки вокруг своих темных глаз, Мохаммед Джан признал притязания Хайда одним движением век. Тогда Хайд, успокоившись, объяснил необходимость быстрой и чистой смерти состоянием униформы. Мохаммед Джан смирился с его хитростью.
  Он также принял его план связаться с Петруниным, выслушав то, что Хайд узнал от мальчика. О, мальчик был информативен. Он многое знал, многое помнил и все рассказал Хайду, потому что тратил монеты, которые гарантировали ему жизнь. Он подкупал представителя племени патан, который говорил по-русски, у которого были светлые глаза и более светлая кожа, чем у остальных. Все время, пока он говорил, он прижимал свое письмо и фотографию жены к груди форменной куртки без опознавательных знаков. Хайд положил его вместе с письмом обратно в потрепанный бумажник.
  “ Хайд? - Спросила Миандад, ткнув его локтем в плечо.
  -Что? -спросиля
  Мохаммед Джан уже удалялся от них, направляясь к главной площади Кабула, где главный фасад отеля "Интерконтиненталь" возвышался над высотными офисами и жилыми комплексами и выходил на территорию советского посольства.
  “Мы не должны мешкать”, - проинструктировал Миандад. Два солдата с автоматами Калашникова на плечах заняли позиции по обе стороны от главных дверей "Интерконтиненталя". Двое других охранников, теперь сменившихся, направились к военному транспорту, затем забрались под прикрытие его брезента. Грузовик с ревом умчался, из выхлопных газов вырывались черные клубы дыма. “Хорошо”
  Они последовали за высоким патаном, пересекая площадь. Машин было больше, многие из них российские, с маленькими жесткими флажками на капотах черных седанов. Другие, в основном кремовые или белые, все еще имели официальный вид. Автобусы были переполнены. Уличные фонари начали мерцать в послеполуденном воздухе, а некоторые неоновые вывески загорелись ярче. Рекламные щиты с товарами народного потребления соперничали со строгими правительственными портретами и афганскими и советскими флагами.
  Флаги на здании советского посольства. За высокими черными перилами, на заснеженной лужайке шириной в сорок ярдов, низкие бунгало комплекса были разбросаны по белому фасаду здания посольства. Уродливая современная пристройка из бетона и стекла располагалась рядом с главным зданием, как приземистое утилитарное транспортное судно, пришвартованное рядом с элегантным, пришедшим на смену парусному судну. Пристройка выглядела достаточно современной, чтобы быть достроенной после российского вторжения. По обе стороны от главных ворот стояли охранники и красно-белый столб заграждения. Десятью ярдами дальше на площади стоял большой бетонный бункер - сторожевой пост.
  Хайд прислонился к фонарному столбу, в то время как Мохаммед Джананд Миандад начал торговаться с продавцом ковров, который установил свой прилавок на маленьком, лишенном травы островке посреди уличного движения, напротив ворот посольства. Хайд знал, что они будут оценивать расстояния, огневые позиции, углы, укрытия. Их знания о Кабуле и о том, как убивать русских, были обширными и впечатляющими. Что касается его самого, то на данный момент он был просто экскурсантом. Его работа лежала за черными перилами, надевая форму Азимова. Машины и автобусы сновали между Хайдом и оградой посольства. На площади за его спиной было шумно.
  Вождь патанов гарантировал, что выведет их из города, как только Хайд завершит захват Петрунина. И Хайд повторил свое обещание, пока адреналин от убийства Азимова все еще подстегивал его.отдам тебе Петрунина, за твою справедливость — будь ты проклят, я отдам тебе Петрунина! Тебе не нужен был этот бедняга — я отдам тебе его самого! Миандад не потрудился перевести, и Мохаммед
  Ян, не теряя ни лица, ни достоинства, повернулся к нему спиной и спустился по склону к дороге. Хайд наблюдал за ним в сердитом, нервном и неуверенном настроении.
  Хайд украдкой взглянул на часы, скрытые мешковатым рукавом блузы. Четыре. Воздух темнел. За зданиями посольства, где равнина заканчивалась и горы Киндукуш вырисовывались в сорока милях к северу от города, покрытые снегом вершины светились розовым, в то время как склоны гор тускло отсвечивали, уже погружаясь во тьму. Мальчик сказал, что обычно он приходил в это время.
  Дорогой Саша...
  Не Дорогая Саша, только более формальное знакомство, на которое претендует Дорогой— уважаемый сэр.
  Дорогой Саша…Надя даже не получила бы обратно письмо и снимок — если только они не вернули их после того, как сняли с его тела, а не с обнаженного и спрятанного в камне трупа Саши. Она никогда точно не узнает, что произошло. Она, несомненно, будет опасаться худшего.
  Незамеченный Мохаммед Джан оказался рядом с ним. Хайд подпрыгнул, когда патан заговорил.
  “ Твое обещание? - спросил он с легким акцентом на английском, пародируя Миандада, который появился с другой стороны от патана.
  “Это все еще в силе”, - ответил Хайд.
  “Ты можешь это сделать?” Миандад спросил мгновение спустя, переводя с пушту Мохаммеда Джана.
  “ Сможет ли он вызвать достаточное замешательство, когда я пройду ворота? Воинственно ответил Хайд, глядя в лицо вождю. “Вы можете управлять ракетной установкой — сможете ли вы попасть по посольству отсюда и убить охрану в том бетонном бункере? Сможете ли вы задержать русских на пятнадцать минут после этого? Потому что, если вы двое не сможете сделать то, что нужно, то все мои обещания не будут стоить и ломаного гроша, не так ли? Просто имейте это в виду — Вм тот, кто рискует, идет туда и полагается на вас двоих. Напомните Ганга Дину об этом важном факте, хорошо?”
  Хайд отвернулся, когда Миандад начала переводить. Он весь зудел от нервов, по его коже бежали мурашки от растущего напряжения, выступили маленькие колючие капельки пота, даже когда температура упала до нуля. Он знал, что с ним все будет в порядке; он сможет справиться, пройти через это. Он должен был, в любом случае. Это была бы своего рода компенсация, извинительный риск доказать, что он не всегда убивал безоружных мальчиков, чтобы спасти их от пыток и увечий.
  Теперь Петрунин, мысли и воспоминания о нем больше не вызывали у него страха. В конце концов, именно Петрунин был действительно виноват в смерти мальчика на холодном, залитом рассветом склоне холма. Именно Петрунин был действительно виноват в том, что случилось с Обри. Это был Петрунин, который был действительно, действительно виноват в опасности Хайда, в его присутствии в этой чужой стране, и в том факте, что даже его собственная сторона убила бы его, если бы нашла. Он очень сильно хотел заполучить Петрунина.
  Комендантский час начинался в десять. Стемнело еще до пяти.
  Черный автомобиль сопровождали мотоциклисты с автоматами Калашникова за спинами, а перед ним и позади него - два других черных седана. Стекла всех трех машин были тонированы и затемнены. Машины были тяжелыми, громоздкими, бронированными, судя по виду, даже с нижней стороны шасси, чтобы предотвратить травмы от выкатившейся гранаты или фугаса. Это был приезд, или так показалось Хайду, какого-то ненавистного местного деспота или Властелина. Петрунин. Машина без флага, сказал мальчик. Никаких эмблем, ничего. И сопровождающие.
  Шлагбаум поднялся, ворота открылись электронным способом, и без малейших колебаний или замедления скорости небольшой кортеж въехал на территорию посольства. Хайд вел машины до тех пор, пока они не остановились возле уродливой пристройки, затем его взгляд переместился на лес антенн на крыше нового здания, затем, наконец, на окна третьего этажа. Он сосчитал.
  Кабинет Петрунина. Мальчик не знал, сколько охранников, какая сигнализация, какие мины-ловушки. Там, оказавшись снаружи здания, он окажется один, сам по себе, изолированный и без посторонней помощи.
  “ Ты увидел достаточно? Тихо спросила Миандад. В темнеющем воздухе кружились снежинки. “Мы уладили наши дела”.
  Хайд кивнул. “ Да, я увидел достаточно. Он никогда не спит, по крайней мере, так говорят, сказал ему мальчик. Нечистая совесть. Он даже улыбнулся этому. Он постоянно принимает бодрящие таблетки. Он не может уснуть, поэтому работает всю ночь. “Да, я увидел достаточно”, - повторил Хайд. “Пошли”.
  Мэссинджер остановил машину и заглушил двигатель. С изгиба Уилтон-Кресент сошла большая часть снега. Он припарковался почти напротив своей квартиры. Подняв голову, он почти ожидал увидеть Маргарет в одном из окон — столовой, гостиной, любого из высоких окон.
  Он держал руки на руле взятого напрокат "Форда Гранада", боясь, что они начнут дрожать, с которыми он не сможет совладать в тот момент, когда освободит их. Перевалило за полдень. Он ехал по центру Лондона, просто ехал без цели, в плотных пробках понедельника, наверное, около часа. Его разум был полон черных и горьких взаимных обвинений. Он винил Обри, и более того, он винил себя. Он воспринимал прошедшие дни, начиная с того утра, когда впервые навестил Обри, как своего рода бред: что-то обостренное, лихорадочное, нереальное. Потерянная неделя, период вне времени — дни, украденные из его жизни.
  Обри был вором своего времени. Обри -убийца.
  Не то чтобы он был убежден.... Нет, он не был убежден, еще раз сказал он себе. Но он не мог избавиться от подозрения, что это правда, может быть правдой, возможно, окажется правдой....
  Мэссинджер покачал головой, как старое, измученное животное, почуявшее запах уже пролитой крови стада.
  Он знал с мрачной уверенностью, что начал процесс продвижения к убеждению в виновности Обри. И на данный момент облегчение от того, что все закончилось, облегчение от того, что он мог покончить со своей жизнью в тот момент, когда положил ее, как сверток, — все это было менее важно, чем ползущий ужас от того, что Обри убил отца Маргарет. Сделал, он ” сделал это"—
  Даже мысль о том, что они с Маргарет будут такими, какими были — до всего этого дела, до его визита к Обри, — меркла перед предательством, которое олицетворяла вина Обри. Обри— из всех людей, из всех преступлений, Обри?
  Он не мог отойти от машины. Устало, с отягощенными гравитацией какой-то огромной, злобной планеты конечностями, он протер запотевшее лобовое стекло.
  Хайд, подумал он, но мысль потеряла форму, затихла. Хайд?
  Вероятно, мертв.
  Предатель?
  Личность не установлена.
  Сам?
  Он воспринимал концепции как слова, и они представлялись ему такими же ясными и лишенными значения, как если бы они мелькали на экране компьютера. И его ответы были точно так же лишены важности. Это были механические ответы компьютера.
  Сам?
  Безопасно...
  Да, в безопасности. Он мог пересечь улицу Кресент, войти в свою квартиру, поздороваться с женой, пообедать сухим шерри, а затем позвонить Бэббингтону с чистой, удовлетворенной совестью.
  Несколько минут, много слов, почетная жеребьевка. Все довольны. Ему не было стыдно — Обри, вероятно, сделал это по каким-то безумным причинам ревности.
  Маргарет примет его обратно. В этом Мэссинджер был еще раз уверен.
  Тогда вылезай из машины....
  Он чувствовал слабость. Фасады Уилтон Кресент манили к себе. Боже мой — Обри почти удалось разрушить все, все, что ему когда-либо было дорого, все, что придавало смысл! Серый голубь уселся на подоконник в его гостиной. В четырех футах от него, на внутренней стене, висели два оригинальных Тернера, один над другим. Они стояли за спиной Бэббингтона с самого начала этого бизнеса.
  Голубь тяжело поднялся с подоконника, набрал высоту, казалось, стал стройнее, обтекаемее, поднялся и полетел на фоне серого неба.
  Мэссинджер открыл дверцу и выбрался из "Гранады" с еще большей решимостью. Да, все будет хорошо.
  Он запер дверь и посмотрел в окно гостиной. В одном из окон соседней квартиры было лицо — старой, богатой мисс Ваггонер, а затем в нужном и ожидаемом окне появилось лицо Маргарет. Он не удержался и помахал рукой. Ее рука затрепетала возле уха, затем коснулась губ, как будто она сожалела о непроизвольном действии и вспоминала прошлую неделю. Он снова помахал рукой и поспешил вперед, постукивая палкой перед собой. Он не смотрел себе под ноги, как привык делать, а продолжал смотреть в окно, на ее лицо. Молодой любовник, намного моложе, приезжает — ему следовало купить цветы, жаль, что он этого не сделал теперь, когда черные моменты остались в прошлом.
  Она отвела от него взгляд, затем снова посмотрела на него. Ее рот — он мог видеть его совершенно отчетливо, раскрывшийся в виде черной круглой буквы О — казалось, пытался предупредить его —
  Шум автомобиля, резкое ускорение.
  Приближающийся шум машины, предупредила его какая-то юношеская, тренированная часть его сознания.
  Он повернул голову.
  Отчетливый образ темно—синей "Кортины" -темно-синей "Кортины"— и колющая, неохотная боль в бедре. Ощущение полированной рукояти своей трости, крепко зажатой в руке. Осознание того, что он застрял посреди Уилтон-Кресент. Двадцать ярдов, пятнадцать, десять ярдов.
  Размытый силуэт кошки, мчащейся через дорогу, исчезающей под колесами "Кортины", даже не покачнувшейся машины, ничего, кроме кошачьего визга. Он беспомощно посмотрел на круглую темную дыру во рту Маргарет, зная, что она начала кричать, словно ожидая, что она каким-то образом поможет ему, изменит его обстоятельства. Затем он заковылял, пошатнулся, упал, покатился....
  Боковая часть "Кортины" отскочила от более прочного кузова "Роллс-ройса". Приближающийся маленький красный "Рено" врезался в бордюр, прижав свой и без того тупой нос к багажнику низкого спортивного автомобиля. Мэссинджер лежал в канаве, кровь из ссадины заливала его левый глаз. Его правый глаз затуманился от слез или пота, когда он наблюдал, почти из-под передних колес "Роллс-ройса", за профессиональным лицом в "Кортине". Зазубренный, покореженный кузов находился достаточно близко к его лицу, чтобы быть не в фокусе.
  Слишком много людей, уже слишком много людей. Его бедро адски болело, как будто кто-то пытался оторвать ему ногу - Его рука и плечо были в синяках от "Роллс—ройса" - серебряная леди порвала рукав его плаща — и он поцарапал лоб. Но он был жив.
  Лицо профессионала мгновение изучало его. Мгновение тянулось, и Мэссинджер начал смутно осознавать, ”что он не в безопасности, что это не конец. Водительское окно начало открываться, медленно опускаясь.
  Пистолет?
  Затем сцена была перекрыта; кто-то стоял на коленях у переднего колеса "роллс-ройса", между его телом и мужчиной в "Кортине". Мужское колено, голос соседки, бормочущей что-то потрясенное и заботливое. Он хотел предупредить мужчину, но почувствовал, как вся энергия и напряжение покидают его, когда двигатель "Кортины" бешено взревел, шины взвизгнули, и машина скрылась за поворотом полумесяца.
  Он кивнул в ответ на все, что сказал мужчина. Затем он снова смог видеть. Он наблюдал, как удаляются ноги соседа. За пределами тесного обзора шасси "Роллс-ройса" он увидел мужчину, встревоженно, даже серьезно опустившегося на колени рядом со раздавленным телом кошки. Это был соседский кот; теперь он узнал его.
  Женщина, сидевшая за рулем маленького "Рено", жаловалась собравшейся аудитории высоким, пронзительным, разъяренным голосом. Мэссинджер застонал от облегчения.
  Он посмотрел в лицо Маргарет, когда она коснулась ссадины у него на лбу. Он лихорадочно схватил ее руку, поднес к своей щеке, прижавшись лицом к ее ладони. Он снова застонал, осознав это.
  — В чем дело, дорогая, что произошло.
  Он покачал головой. “ Помоги мне подняться, дорогая. Она приняла на себя часть его веса. Он подтянулся, опираясь на палку, которую она протянула ему, воткнув ее, как шест для прыжков, в угол водосточного желоба. На мгновение у него закружилась голова; кто-то незаметно пробормотал вопрос, который Маргарет парировала. Она помогла ему перейти тротуар, подняться по трем ступенькам в дом. Первый этаж занимал кто—то другой, кинопродюсер, который почти никогда не бывает дома, а второй и третий этажи принадлежали Маргарет - им, поправил он себя.
  Он позволил своему телу прижаться к ней, пока они поднимались по лестнице на первый этаж. Влюбленные возвращаются...
  Он вздохнул и шепотом выругался.
  “ Вы ушиблись? - Спросила Маргарет. - Мне позвонить доктору
  Эванс?”
  Он покачал головой. “ Нет. Я... я только что понял, что ничего не зависит от расстояния.
  - О Боже! - яростно выдохнула она.
  - Это не было несчастным случаем.
  Она распахнула дверь квартиры. “ Я— поняла шляпу, ” с трудом произнесла она. “ Вот, сними этот плащ. Я принесу горячей воды и йода. Есть еще повреждения?” Она была грубоватой, компетентной медсестрой — играла роль с узким кругозором ради минутной передышки.
  Она направила его в гостиную. “ Выпей виски. Я ненадолго. Она яростно сжала его руку, затем отпустила и исчезла в спальне. Мэссинджер посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, в свой кабинет, как будто ему больше нужна была музыка, чем выпивка, но затем он прошел в гостиную.
  Наливая большую порцию виски, он стукнул графином о стакан. Он жадно сглотнул, закашлялся и прислонил свое ноющее тело к буфету. Он несколько раз медленно и глубоко вздохнул.
  Они не отпускали меня. Шелли была неправа, он был неправ, веря в иллюзию побега. Он знал слишком много, хотя знал мало. Он мог говорить. Кто-нибудь, в конце концов, мог бы и выслушать.
  Мертвым ему было безопаснее.
  Маргарет была рядом с ним. Йод обжигал, как и его мысли, вызывая слезы. Виски согревало грудь и живот. Несколько минут спустя они изучали друг друга на ковре, примостившись на краешках своих стульев, как люди в незнакомой комнате, крестьяне, которым неприятно достался в наследство дворец. Руки Маргарет сцепились друг с другом на коленях, отражая какую-то внутреннюю борьбу. За исключением рук и выбившейся пряди светлых волос, она обладала полуденной внешностью женщины ее происхождения и достатка: ухоженной, уверенной в себе, желанной.
  Но теперь уязвимый, как и он сам.
  — Я... почти верю... — начал он.
  “ Что случилось? - Что случилось? - выпалила она в тот же момент.
  Обменялись улыбками, сменившимися беспокойством с ее стороны и отсутствием решимости с его. Она жестом попросила его продолжать. Вместо этого он ответил на ее вопрос.
  Запах йода, наводящий на мысль о ранах...
  - Они пытались убить меня.
  “ Кто— ради Бога, дорогая, кто? Между ними больше не было преграды. Он вернулся домой, но не тем маршрутом, который планировал.
  “ Я не знаю. Тот, кто считает, что я знаю слишком много.
  - А ты веришь?
  Он покачал головой. “ Не думаю, что понимаю. Я встречался с Хайдом и Веной, но он ничего не знал, кроме того, что Венский вокзал, 111 полностью или частично, работает на русских”.
  На мгновение ее глаза, казалось, воспротивились тайному миру, затем она просто кивнула. Она хотела, чтобы с ней считались, чтобы она стала новообращенной.
  - Продолжай.
  - Они пытались убить его.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  — Афганистан... Но я не знаю, жив он или мертв.
  —Но...ты?
  “Есть кое-кто, ” начал он, “ кто-то высокопоставленный в разведывательной службе этой страны, и это не Кеннет Обри—” Он поднял руку, продолжая протестовать, но на лице Маргарет не отразилось никакой реакции на это имя. Ее белые руки остановили их прерывистую ссору. “Кто-то, кто является русским агентом, кто-то, кто боится, что Хайд и я будем на стороне Обри ...” Он вздохнул. “Я расскажу тебе все, что знаю”, - сказал он.
  Она слушала, не перебивая. Обри, Вена, Хельсинки, Оксфордшир. Раз или два, когда тема ее отца проступала сквозь кожу, как сломанная кость, ее черты лица морщились или поджимались. В остальном она ничего не выражала, ее глаза были прикованы к Мэссинджеру, ее страх за него был более очевиден, чем любое другое беспокойство. Время от времени ее руки возобновляли свою борьбу на коленях, на светло-сине-серой юбке.
  После заключительной паузы он объявил: “Очевидно, они убьют меня, если я не выясню, кто они. Кто он такой. ” Затем он допил остатки виски. В горле у него пересохло от слов и вновь возникшего страха. Он объяснил ей все это бесстрастно, с простой ясностью. Теперь, так тщательно и ясно разложив части головоломки, он увидел, что она обладает большей силой, большей способностью пугать, чем толпа смутных, неоформленных предчувствий или ночных кошмаров.
  Странно, подумал он, что, когда он сказал ей, что начал верить в виновность Обри в убийстве Каслфорда, она почти ничего не выказала. Он сделал паузу, чтобы дать ей возможность прокомментировать, но она лишь махнула ему, чтобы он продолжал свой рассказ. Теперь, ожидая, когда она заговорит, он долгое время молча изучал его. Под слоем косметики ее щеки казались румяными, а над переносицей залегла небольшая морщинка. Затем она встала, подошла к буфету и налила себе выпить. Она вернулась к его креслу и встала рядом с ним — как сделала неделю назад, когда Элисон Бернет ошеломила их новостью об аресте Обри и выдвинутых против него обвинениях, а лицо ее отца заполнило экран телевизора.
  Она сжала его руку. Он не поднял глаз. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по ее руке, и сжал ее пальцы. Она нежно пожала его руку. Он услышал, как стакан коснулся ее зубов, когда она пила из него.
  - Что же нам тогда делать? - спросила она.
  Он вздохнул. Она еще раз нежно пожала его руку. Он действительно был дома. Но, вернувшись, обнаружил, что за время его отсутствия его дом превратился в крепость. Он больше не был одинок, но он привел за собой врагов, которых нажил. Теперь они угрожали не только ему, но и его жене.
  Используя номер одной из кредитных карточек Обри и телефон ближайшего ресторана, миссис Грей купила смену одежды, нижнее белье, туалетные принадлежности и чемодан для хранения покупок. Ее подруга забрала одежду, туалетные принадлежности и чемодан и оставила их в камере хранения на вокзале Виктория, отдав миссис Грей ключ.
  Теперь все, что ему нужно было сделать, - это пристроиться к своему новому и невидимому багажу. Билет до Дувра — это все, чего не хватало в его планах, - не более минуты у окошка кассы. Ему нужно было только выскользнуть из дома, найти такси, сесть в него, заказать его Виктории, забрать чемодан...
  Приготовления снова и снова прокручивались в его голове, как будто что-то беспокоило его, пока он все еще был на грани сна. Он не мог проснуться в достаточной степени, чтобы избавиться от этого или разгадать головоломку, которую оно представляло.
  Потому что такое повторение было всего лишь слепотой, самообманом. За этим крылась крайняя трудность, практическая невозможность незаметно покинуть его квартиру. И под этим, в геологии его страхов, лежало огромное и все еще растущее ощущение его неминуемой гибели — отчаяние от возможного обнаружения его дневника до того, как он сможет его уничтожить - Сорок пять лет службы, почти семьдесят лет его жизни “ будут сведены к полному краху. "Для этого человека было бы лучше, если бы он не родился", - твердила ему память в течение всего дня. Он не мог рассматривать подобную идею как мелодраму, преувеличенную или несоразмерную. Он понял, что его профессиональный крах будет значить для него так много. Он бы, заранее зная об этом, предпочел не начинать, не существовать.
  Он должен был уйти.
  Он знал, что не сможет успокоиться, если отправит сообщение Кларе. Он доверял ей, но не был уверен, что сможет обрести душевный покой, не бросив дневник в огонь или не разорвав его на мелкие кусочки и не выбросив в мусорное ведро. Уничтожая его. Он написал полный и правдивый отчет о смерти Роберта Каслфорда, потому что его проклятая педантичная совесть не позволила ему оставить правду незарегистрированной. Все выглядело так, словно когда—нибудь, далеко впереди, он ожидал, что его попросят отчитаться за убийство Каслфорда - как это и произошло сейчас.
  Но сейчас, сейчас он не хотел правды, она была ему ни к чему. Правда будет расценена как ложь, его мотивы не будут замечены или отвергнуты. Теперь только грубый факт имел бы значение. Элдон сказал бы с торжеством в голосе: Значит, ты это сделал? Мы знали, что ты это сделал. Что касается остального — сущая чушь. Написанное вашей рукой признание в убийстве...
  Он должен был увидеть, как эти страницы сгорают или смываются прочь! Другого выхода не было, ничего не поделаешь. Он должен был совершить путешествие, сбежать из Англии.
  Даже эта мысль причиняла ему боль — невыносимую, жгучую боль в груди. Он, вынужденный бежать из своей собственной страны, стране, которой он преданно служил большую часть своей взрослой жизни, в войну и мир, объявил войну и необъявленную войну.
  Он посмотрел на часы. Почти шесть. Оживленное движение на улице, вспышки проезжающих фар на потолке затемненной комнаты. За окном, если приподняться в кресле, чтобы увидеть это, Риджентс-парк погрузился во тьму. За парком огни Примроуз-Хилл уходили вдаль к северу под оранжевым зимним небом. На небе появились первые звезды, твердые и хрупкие. В комнате все еще было тепло; он сидел в кресле в своем темном пальто, шляпа лежала у него на коленях, как будто он больше не мог оплачивать счета за отопление.
  Он был готов уйти. Ему нужно было только набраться смелости, чтобы начать, сделать первый шаг. Он готовился к этому моменту, возможно, с тех пор, как они заперли его в квартире.
  Навязчиво, без определенной цели, но со всем своим профессиональным чутьем, он изучал команды наблюдения: характеры наследников, их распорядок дня, их слабости ... Большую часть их растущего, неизбежного самодовольства.
  Он уговорил миссис Грей, во многом против ее воли и к ее большому отвращению, начать снабжать различные команды чашками чая и кофе. Затем с теплыми пирогами или рыбой с жареной картошкой, которые они купили. Чтобы при случае приготовить бутерброды. Чтобы стать их матерью ...
  Жестко, сердито, она выучила свою роль и смягчилась. Он, тем временем, наблюдал за их перестановками, особенно за теми, которые происходили после наступления темноты. Особенно этот, в шесть. Он смотрел его каждый вечер.
  Неряшливый. Самодовольный, ленивый, неряшливый — все больше с каждым днем и ночью. Наверху только один старик, о котором можно беспокоиться ... Спокойно, уютно...
  Сегодня было карри из индийского ресторана на вынос. Миссис Грей охладила светлое пиво, которое они пили с ним, в своем холодильнике. Она только что принесла им это, достаточно банок для двух команд, новой и старой. Она несколько минут по-матерински болтала, действуя как еще одно успокоительное. Затем, когда она считала это безопасным, улавливала подходящий момент, она возвращалась к двери и звонила в колокольчик, призывая его отправляться в путь.
  Был только момент, когда он мог незамеченным проскользнуть через улицу на более темную парковую сторону террасы. Тогда он мог бы дойти до угла, потом до Мэрилебон-роуд, часа пик и такси ....
  Они не ожидали бы...
  Раздался звонок в дверь, пронзительный в тишине квартиры. Тело Обри дернулось, словно от удара током. Его руки вцепились в подлокотники кресла. Его шляпа упала на ковер. Как автомат, он выпрямился, наклонился, чтобы поднять шляпу, затем неуклюже направился к двери. Он не взглянул ни на мебель, ни на новую одежду императора, которая была не более чем иллюзией, но покинул квартиру почти незаметно. Он спустился на первый этаж. Входная дверь была слегка приоткрыта. Он мог видеть миссис Грей на крыльце, скрытую от машин наблюдения глубокой тенью. Она обернулась, когда его рука коснулась щеколды. По взгляду, который она бросила на него, и по тому, как она тут же обеспокоенно нахмурилась, Обри мог сказать, что его лицо, должно быть, выражает очевидность и неадекватность. Он неловко похлопал ее по руке, как очень старый и дряхлый человек. Она казалась неуверенной. Он прошел мимо нее. Она понятия не имела, куда он направляется, только за границу, спасаясь — то, чего она не знала, она не могла сказать ошибочно.
  Он не посмотрел ни направо, ни налево, а пересек дорогу твердым, слепым, порывистым шагом. Он достиг противоположного тротуара. Когда он обернулся, фасады домов Нэша мерцали оранжево-белым в свете уличных фонарей. Обри направился прочь от припаркованных машин двух групп наблюдения. миссис Грей даже не успела сказать ему, что все четверо мужчин сидели в одной машине и ели. Он зашагал дальше, мелодраматический актер в своем старческом маразме, пародирующий походку слепого.
  С ним заговорила женщина с собакой. Он приподнял шляпу, не видя и не узнавая ее. Позади послышался шум машины, но это не вызвало страха. Он просто шел дальше, пока не дошел до конца террасы и не повернул направо, к Мэрилебон-роуд.
  Светофоры, движение. Его ноги казались слабыми, почти без энергии, парализованными. Его тело стало очень тяжелым, словно липким, сдерживая его эмоциональное стремление к скорости, к полету. Он заставил себя пошевелиться. Шум уличного движения усилился. Он добрался до Мэрилебон-роуд.
  Такси, taxi, таксист—
  Оно трескалось, как маска на коже. Когда его решимость и воля иссякли, маска начала трескаться.
  Такси остановилось. - Куда едем, шеф?
  Вопрос был подобен глотку живительного воздуха. Он возился с дверной ручкой, бормоча “Виктория” сдавленным голосом. Он почти упал вперед, в салон такси, успев сесть как раз перед тем, как у него подкосились ноги и горячая волна охватила все его тело. Он вздохнул, расстегнул пальто и лег на спину.
  “Сегодня вечером пробки плохие”, - услышал он чей-то голос, предположительно водителя такси, но у него не было желания отвечать. Сейчас он просто хотел отдохнуть и позволить реакции и слабости наступить, а затем оправиться от них.
  Он сделал это, сказал он себе. Выбрался из своего плена, как ребенок или слепой. Он сделал это.
  Элисон Шелли была очарована женщиной, сидевшей напротив нее в гостиной, все еще в шерстяном пальто и держащей шляпу в дрожащих руках. Женщина была лет на десять старше ее, растерянная, бледная от разнообразных и противоречивых страхов, уставшая. И все же она обладала чувством уверенности, которое можно было назвать только властью, и Элисон позавидовала. Маргарет Мэссинджер, в силу своего воспитания, богатства и социального окружения, никогда не испытывала ни малейшего интереса или потребности в феминизме или равенстве женщин. благоприятная возможность.
  Она также изучала своего мужа, пока он разговаривал с Маргарет Мэссинджер. Питер боялся и продолжал бросать в ее сторону лукавые виноватые взгляды, но какая-то тайная часть его была заинтригована, озадачена, побуждала к действию. Элисон знала, что он был на грани того, чтобы связать свою судьбу с Мэссинджерами, и она знала, что сама, скрепя сердце, поступила бы так же со своим мужем. Она присоединилась бы, потому что знала, что его нынешняя бессонница и раздражительность проистекают из презрения к самому себе и неспособности подавить свою лояльность.
  “ У нас нет другого выхода, миссис Мэссинджер... Говорил Питер, беспомощно разводя руками. - Я бы только хотел, чтобы они были. Перед носом вашего мужа захлопнули все двери. Боюсь, дело обстоит именно так. - Шелли выглядела мрачно-раскаявшейся, как ищейка.
  “ Это не очень-то помогает миссис Мэссинджер, ” тихо заметила Элисон, изучая свой бокал с шерри, а затем лицо Маргарет. Маргарет Мэссинджер, казалось, была благодарна ей за вмешательство, возможно, понимая ее мотивы.
  На лице Питера Шелли отразилось сомнение, затем его хмурое выражение разгладилось. Он тоже понял цель ее восклицания, хотя и не мог ничего предпринять. Он пожал плечами. “Я знаю, что это не так”, - сказал он. “Но это также правда, дорогая”.
  “ Наверняка есть какой—нибудь способ... - начала Маргарет, опустив глаза на смятую шляпу, лежавшую у нее на коленях, и ее голос дрогнул. Она была расстроена и, очевидно, чувствовала себя неспособной противостоять опыту Шелли, его инсайдерскому опыту. Через мгновение она добавила, не поднимая глаз: “Пол не может вечно сидеть взаперти, мистер Шелли”.
  — Я... не знаю, что сказать, - был единственный ответ Шелли.
  “ Почему мы не можем поговорить с Эндрю Бэббингтоном? выпалила она.
  Шелли помолчал, затем покачал головой. Я не знаю, ” тихо сказал он. - Мы не знаем, кто это. И кто бы это ни был, он может услышать... Тогда... Он мрачно поспешил продолжить: “У нас нет никаких доказательств, нам не поверят”.
  - А что насчет этого человека, Хайда?
  “Один Бог знает, где он. Он прибыл в Пакистан - с тех пор никаких контактов”.
  “Ты что, ничего не можешь сделать?” Спросила Элисон напряженным голосом. Она встала и принялась расхаживать по комнате перед пылающим камином, в ее бокале с шерри играли блики. “ Должно же что-то быть, Питер. Жизнь мистера Мэссинджера в опасности. Он прячется в своей квартире, как преступник. Ему нужна твоя помощь!”
  “ Что я могу сделать? - Взмолилась Шелли, возмущенная тем, что ее прервали. Он заерзал на своем стуле почти с заискиванием обвиняемого маленького мальчика.
  “Я не могу указывать тебе, что делать, Питер ...” - продолжила она, теперь патрулируя границы гостиной, как неопытный, нервничающий охранник. Sunday Times—проницательность. “Я не знаю, что предложить....” Газета, оставшаяся в беспорядке со вчерашнего дня, свисала с подлокотника кресла с розовой обивкой. Sunday Times—Проницательный взгляд. Элисон отошла от первой полосы. Вчерашние новости. Она не раз внимательно просматривала статьи, намеренно и очевидно, но после того, как Питер сделал несколько телефонных звонков, он неохотно обсуждал это. Поэтому она отказалась от этого дела.
  Она поняла, что Маргарет Мэссинджер выжидающе смотрит на нее. Элисон привлекла ее внимание протестом и движением; теперь она возмущалась этим, понимая, что скомпрометировала Питера.
  Кого еще предали? Жирный шрифт, строчные буквы. Это она тоже читала. Она прошла мимо костра, и его тепло внезапно коснулось ее икр, напомнив верхней части туловища, что ей стало холодно от нерешительности, беспомощности. Питер мрачно уставился сквозь переплетенные пальцы на ковер перед диваном. Буфет, стандартная лампа, дверь, книжные полки — английская классика Питера и книги по парусному спорту, ее собственные биографические вкусы — затем снова газета. Она снова патрулировала границу комнаты. Кого еще предали? она прочитала.
  “ Питер?.. - Медленно спросила она.
  “ Да? ” нетерпеливо ответил он, уловив ее тон. Он всегда признавал ее интуицию законной интеллектуальной деятельностью. В своей работе он нуждался в интуиции. Интуиция Обри его действительно восхищала.
  “ Тысяча девятьсот семьдесят четвертый, ” медленно произнесла она. Каждый слог даты был растянут, наполнен добродушной, почти взволнованной тайной. - То дело в Бонне.
  “Я знаю”, - сказала Шелли. “И что из этого?”
  “ Это просто газетные сплетни? Ее рука потянулась к газете, но она просто переложила ее так, чтобы не пришлось читать первую страницу вверх ногами. 1974 год. Bonn. Гюнтер Гийом, старший советник Вилли Брандта, восточногерманский шпион. Слухи о попытке британского офицера предупредить его и даже убрать.
  “Нет, это не так. В то время это было чертовски круто. Сегодня в офисе все говорят об этом. Конечно, Обри сейчас главный подозреваемый, потому что он был в Бонне, консультируя немцев по вопросам антитеррористической безопасности на Чемпионате мира — после той катастрофы на Играх в Мюнхене. Конечно, это чушь. Но грязь, без сомнения, прилипнет, - закончил он со вздохом.
  Элисон стояла перед ним. - В этом была хоть капля правды?
  “ Мы никогда не признавали, что это было. МИ-5 поработала над нами точно так же, как мы поработали над нашими собственными людьми. Ничего. Только следы древесного дыма, но определенно никакого огня. Он слабо улыбнулся, затем покачал головой. - Жаль, что мы не можем спросить Гийома, теперь он вернулся к своим людям.
  “ Неужели больше никого нет? Элисон разочарованно выпалила, наполовину испуганная легкостью, с которой ее без сопротивления втянули в этот тайный мир. Ее отношения с мужем теперь были такими же интимными, как занятия любовью, но при этом полностью интеллектуальными. Ее тело горело от напряжения. Она обнаружила, что устроилась рядом с креслом, в котором сидела Маргарет Мэссинджер.
  “ Спросить? Шелли задумалась. - Сомневаюсь.
  “ Если— Питер? Элисон прижала пустой стакан ко лбу и провела другой рукой по густым волосам. “Нет, просто послушай — Я думаю, у меня есть интуиция —” Шелли невольно улыбнулась. “Послушайте, если бы в семьдесят четвертом был кто-нибудь — британский агент, работавший, чтобы помочь этому Гийому . . • не мог ли он быть тем, кто сейчас помогает погубить Обри? Она казалась неубежденной, когда ее слова затихли.
  “ Да?.. - Спросила Шелли, явно разочарованная.
  — Ты имеешь в виду, что точно так же, как они обвиняют мистера Обри... - Маленький поджатый рот обозначал отвращение, затем Маргарет продолжила: - Если вы предполагаете, что он невиновен... Она опустила глаза, раздвоенная, затем: ‘Значит, так и есть — тот, кто мог действовать тогда, в 1974 году, мог быть тем же самым человеком и сейчас. Вы понимаете, что мы имеем в виду. Мистер Шелли?
  Шелли потер щеки своими длинными пальцами и некоторое время молчал. В конце концов, когда напряженное дыхание обеих женщин стало слышно сквозь редкое потрескивание поленьев в камине, он поднял глаза и сказал: “Это тонко, это очень тонко —
  “ Как ты думаешь, мистер Икс существовал в 1974 году? - Спросила Элисон.
  “ Нет, но я верю, что он существует сейчас, и он не Кеннет Обри, миссис Мэссинджер. Она пренебрежительно отмахнулась от этого утверждения.
  “Я разделяю две его вины”, - объявила она спокойно, ледяным тоном. “Именно это дело угрожает Полу, а не убийство моего отца”.
  Шелли кивнула. “Очень хорошо”.
  “ Если он существует сейчас, он должен быть где-то высоко, не так ли? - Спросила Элисон.
  Шелли снова кивнула, но на этот раз в ответ на какой-то внутренний образ или осознание. “Да, он бы так и сделал”, - пробормотал он. - Он бы действительно так и сделал.
  “Если он помогает русским сейчас — тогда немогt он помогать им в 1974 году?” Элисон почувствовала, как ее руки сжались в кулаки по бокам, почувствовала, что доверяет своей интуиции мужу. Фрагментарное представление о сохраняющейся проблеме Маргарет Мэссинджер - личности убийцы ее отца - было отвергнуто, как только оно появилось.
  “Он мог бы"…”он действительно мог", - сказал Шелли, затем: “Хотя это очень маловероятно”. Он посмотрел на Маргарет. “Но это позволило бы Полу на некоторое время уехать из страны — в Германию. Там он был бы в большей безопасности. Вы двое можете это сделать?”
  Маргарет кивнула и спросила: “Но где? Почему?”
  “Немецкая служба безопасности, BfV, сотрудничала с Обри и нашими людьми, позже с расследованием МИ-5. У них есть файлы. И у нас есть человек, которого Пол может спросить”.
  -Кто?-спросиля.
  “ Немец— ” Он ухмыльнулся, как подросток. “...который обязан Обри своей невиновностью, своей карьерой, своим уважением... Практически всем”.
  -Кто?-спросиля.
  “Wolfgang Zimmermann.”
  — Этот человек... - начала Элисон.
  “ Человек, которого КГБ пыталось выставить двойным агентом, когда рухнул Берлинский договор. Теперь он может отплатить Обри за его усилия. Пора требовать ссуду.
  - Но разве предыдущий канцлер не уволил его?
  - Он подал в отставку.
  Маргарет знала, что Питер и Элисон Шелли не обращают на нее внимания. Она завидовала их легкому общению, их интуитивному, быстрому сотрудничеству. Они представляли собой образ, контрастирующий с трещиной, которая превратилась в пропасть между ней и Полом. Сейчас она воспользуется этим шансом и поедет с ним в Германию. Ее отцу придется подождать, как он ждал под развалинами разрушенного дома в Берлине в течение пяти лет, разлагаясь....
  Она покачала головой. Ее спутники ничего не заметили, так как их разговоры бурлили. Ей пришлось забыть о нем. Кто-то пытался убить Пола. Она должна была помочь Полу, сохранить ему жизнь. Она не могла вынести мысли о его смерти, об этой новой, полной, окончательной потере — потере человека, который заменил ей отца.
  “Да, ” говорил Шелли своей жене, когда она снова присутствовала, “ когда заговор был раскрыт, канцлер не взял его обратно на работу, но назначил специальным советником BfV. У этого человека много власти — он может залезть в старые файлы, порыться в них для вас ... даже организовать для вас некоторую защиту ”.
  “ Ты сможешь все это сделать? Маргарет смущенно спросила.
  “ Да. Я могу поговорить с ним. Он сделает это. С тех пор как его собственные люди сообщили ему о долге, который он задолжал Обри, а не себе за то, что был оправдан, он хотел получить шанс начать все с чистого листа. Он сделает это. ”Лицо Шелли потемнело, затем он добавил: “Кто знает, Элли, возможно, мы найдем твоего мистера Икс таким образом. Я думаю, мы, возможно, только что нашли еще одну потайную дверь в крепость. Врата Иуды”. Он прямо, обезоруживающе улыбнулся Маргарет. “Тебе следует собрать вещи для поездки — незаметного отъезда, я думаю. За тобой, вероятно, наблюдают. Квартира, безусловно, будет находиться под наблюдением. Он помолчал, затем добавил: “Поверьте мне, миссис Мэссинджер, вы не будете помогать человеку, который убил вашего отца. Кеннет Обри не мог этого сделать, даже из личных побуждений. Клянусь, он не мог”.
  Маргарет Мэссинджер резко встала. “ Спасибо, мистер Шелли. Большое вам спасибо. По ее глазам было видно, что она не поверила клятве Шелли, свидетельствующей о невиновности Обри.
  Взрыв завывающей поп-музыки из неосвещенного окна верхнего этажа, дальше по переулку. Чей-то смех, затем хриплый плач ребенка. Запах еды, навоза и отбросов. Даже когда тяжелые шины бронетранспортера БТР-60 заскрипели, когда машина медленно въехала на площадь, Миандад вернулся в свое детство. Все, чего не хватало из знакомых запахов, - это горячего, зловонного запаха, доносящегося из устьев реки Инд. Здесь, в Кабуле, ночи были холоднее, и знакомые запахи сменились резкостью в его ноздрях. В Карачи—
  Нет, все было по-другому; иллюзия не могла сохраняться. Теперь бронетранспортер был прямо на него в тусклом свете пожара в инфракрасном прицеле ночного видения. За черным отверстием 14,5-мм пулемета, установленного на приземистой башне над двумя приоткрытыми смотровыми окнами, виднелась голова в плоском шлеме. Резиновый окуляр ночного прицела давил на глазницу его правого глаза. Он чувствовал, как пот становится холодным под мышками и по спине. Позади него ждал Хайд, одетый в форму мертвого мальчика — воскресший лейтенант Азимов. Мохаммед Джан тоже был позади него с двумя другими патанами. Остальные его люди — теперь, после нападения на патруль, их было не более семнадцати — были на своих позициях вокруг площади. "Семнадцать", - снова подумал он. "Достаточно, но, возможно, только чуть-чуть". Фанатизм увеличивал их число.
  БТР-60 приближался к ним, огибая ярко освещенную площадь мимо магазинов и отеля, как будто он тоже чувствовал, что ему здесь не место. Теперь это было не более чем в семидесяти ярдах от неосвещенного переулка, где ждали он, Хайд и Мохаммед Джан. Где-то пробил колокол. Три, четыре -четыре утра. Правая рука Миандада напряглась вокруг переднего приклада, его палец мягко сжал спусковой крючок ракетницы. Левой рукой он удерживал тонкий ствол на плече с помощью заднего приклада. Снаряд, похожий на миниатюрный закрытый зонтик, ждал на конце ствола. Подъехал бронетранспортер. Если не считать машины, площадь была пуста; она напоминала сцену без артистов, огромный стадион, на котором бессмысленно сверкал и тлел белый свет.
  Кроме него. Для него квадрат был красным. Тускло-красный, как остатки пожара, сквозь который приближалась темная фигура, состоящая из колес, люков, пулеметов. Его цель. Теперь до нее сорок ярдов.
  Он нажал на сопротивляющийся спусковой крючок гранатомета РПГ-7. Трубка на его плече дернулась; его окутал шум. В ночной прицел он увидел, как у снаряда сработала собственная внутренняя ракета, затем проследил за струей пламени, движущейся по короткой, ровной, точной траектории к корпусу БТР-60.
  ТЕПЛОВОЙ снаряд попал в бронетранспортер чуть ниже приоткрытых смотровых люков, пробив 10-миллиметровую броню сразу после удара. Вспышка взрыва была похожа на просмотр видеозаписи выстрела в обратном порядке. Пламя от снаряда поглотило корпус носителя, который в тот же миг прогнулся, раздулся, как зеленая приземистая жаба, а затем взорвался — в два, три, четыре раза больше своего размера, затем отскочили всего лишь колеса, борта распались на листы разорванного металла, башня открылась, как плоть, срезанная острым ножом. Дым, грохот взрыва, первый звон и треск разбитых окон и падающих осколков. Что-то похожее на манекен, руки в боки, было отброшено примерно на сотню футов без нижней части туловища. Еще два муляжа были выброшены из смотровых люков, как чертики из коробок. Взрывающиеся боеприпасы наполнили площадь наводящей панику огневой мощью.
  Миандад вставил второй снаряд в конец раскаленной трубки РПГ-7. Он взглянул на Хайда. На территории посольства зазвучал сигнал тревоги. Невероятно, но кто-то кричал в разрушенном водовороте пламени. Миандад вздрогнул, затем поудобнее устроил свое тело на корточках. Он навел прибор ночного видения. Светлый бетон бункера охраны за воротами посольства находился, возможно, чуть более чем в ста ярдах от того места, где они спрятались в переулке.
  “Начинайте”, - сказал Миандад Хайду. Двое русских солдат, ошеломленные и напуганные, вышли из укрытия в бункере охраны. Миандад могла видеть их удивленные, отчаянные, испуганные лица, очень бледные, хотя и покрасневшие от ночного видения. Они казались очень молодыми, как Азимов. Мальчишки с фермы или рабочие с фабрики, не профессиональные солдаты. “Удачи”, - добавил пакистанец.
  Хайд похлопал себя по свободному плечу, а затем побежал по переулку, чтобы выйти на площадь ближе к воротам посольства. Миандад настроил прицел. Резиновый окуляр был влажным от пота. Мохаммед Джан стоял рядом с ним неподвижно, словно презирая современность их атаки. Прежний Ли Энфилд баюкал его на руках.
  Миандад сместил баланс гранатомета на плече. Офицер приказывал солдатам направляться к сгоревшему бронетранспортеру. Они, казалось, неохотно подчинились. Все они были еще достаточно близко, чтобы погибнуть от удара. Он нажал на спусковой крючок.
  Воспламенение, струя пламени движется прямо и ровно. Сто ярдов, треть секунды, замедленная перспективой ночного видения и приливом адреналина, - и вот столкновение. Бетон над мешками с песком поглотил пламя, и крыша бункера обрушилась дождем бетонных глыб. Стены рухнули наружу, похоронив под собой тех, кто покинул бункер. Поднялась пыль, чтобы скрыть насилие и убийства. Терпеливо, быстро, умело Миандад установил третий снаряд. Он обжег запястье о горячий ствол РПГ-7, пососал его на мгновение, затем прижал сложенный зонтик снаряда к себе. Он отрегулировал прицел, почувствовал, как пот выступил у него на лбу, впитался в неопрятные складки тюрбана, почувствовал, как напряглась спина от того, что он делал — так легко убивал стольких людей, — а затем взвалил трубу гранатомета на плечо, чтобы ему снова было удобно.
  Когда пыль начала оседать, огни посольства вспыхнули, как огромные звезды. Бетонный бункер все еще наполовину стоял среди своих обломков. Тела на полу, один или двое шатаются прочь, части их явно отсутствуют. Он признал, что это было видение инфернала в тусклом свете ночного видения. Крики, перемежаемые взрывами боеприпасов. Ярко освещенный стадион был полем боя.
  Сейчас.
  Он нажал. Зажигание, треть секунды, удар. Все произошло быстрее, потому что он устал. Адреналин заканчивался, как раз когда Хайд нуждался в нем. Он достаточно долго наблюдал в ночной прицел, чтобы увидеть, что ворота пьяно болтаются на петлях, почти сорванные с опор, огромная красная звезда разбита на искореженной брусчатке. Затем он передал РПГ-7 в сторону, и патан взял его у него со смешком удовольствия и восхищения. Миандад услышала первые выстрелы из "Калашникова" и вой сирены, перекрывающий шум других сигналов тревоги, затем встала. Теперь Хайд был предоставлен сам себе. У него было ровно пятнадцать с половиной минут с момента взлома ворот.
  Оставалось уже меньше пятнадцати минут.
  Рука Хайда вцепилась в перила. Он удержался на ногах, вздрогнув от беспорядочной, опасной стрельбы из-за взрывающихся боеприпасов в разрушенном бункере. Двое мужчин беспомощно смотрели на это. Красно-белый барьер был сорван с петель. От дыма и пыли он закашлялся. Он посмотрел на свои ботинки — на размер больше, набитые тряпьем, — и с удовлетворением увидел, что они покрыты пылью, которая осела на них, пока он пробирался вдоль перил. Он коснулся кожаной кобуры у себя на бедре, в которой находился 9-миллиметровый пистолет Макарова ПМ. Затем он наклонился, чтобы поднять крошащийся осколок бетона, на мгновение замер, затем яростно провел им по лбу и вниз по левой щеке. Он поморщился и сгорбился от боли, которую это оставило после себя. Он коснулся лба и щеки кончиками пальцев, отбрасывая от себя кусок бетона. Кровь, когда он посмотрел. Кровь, пыль и потная грязь. Он прихрамывал и прошлепал последние пятнадцать ярдов к разрушенным воротам территории посольства.
  Бетонный бункер охраны был похож на раскрытый, разрушенный цветок, поднимающийся из него дым заслонял большую часть резкого белого света, льющегося с площади за ним. Тела. Некоторые мужчины еще держатся на ногах, но контужены или в шоке. Раненые тоже. Сигналы тревоги, сирены, рев машин, взрывающиеся боеприпасы. Нанесенные самому себе раны нестерпимо болели.
  Он добрался до ворот. Он уже мог слышать шум вертолета вдалеке, вой и биение несущих винтов, разносящиеся в холодном ночном воздухе. Эвакуация. Поддержка, оборона, эвакуация — в порядке вещей. Хайд посмотрел на часы. Четырнадцать минут тридцать до того, как патаны покинули площадь и отступили к базару, прежде чем на рассвете покинуть Кабул.
  На него налетел солдат. У него не хватало челюсти, а глаза умоляли. Хайд прислонил его, как доску, к перилам и проскользнул в ворота. Никто не бросил ему вызов. Он был чисто выбрит, несмотря на пыль и кровь, вооружен и одет в полную форму лейтенанта Красной Армии. Впереди огни в пристройке посольства горели, как огни приближающегося лайнера. Тяжелобронированная БМП прогрохотала на гусеницах вокруг главного здания посольства, увеличивая скорость по гравийной дорожке, скрипя и хрустя, направляясь к нему. Его пушка и установка для ракет "Саггер" были четко обозначены на фоне фасада здания. Хайд бросился бежать.
  Бежали и другие люди — растерянные, напуганные, брошенные вызовом люди, которые чувствовали, что их слишком мало и они находятся в чужой стране. Его ботинки хрустели по гравию, его тень мчалась впереди, отбрасываемая огнями на площади и горящим бункером. Затем тень начала растягиваться позади него, словно предупреждая повернуть назад, когда он вошел в поле света в блоке КГБ. БМП с воем пронеслась мимо него, орудие вращалось, как глаза педагога, выискивающего кого—то маленького, кого можно наказать первым, и он наткнулся на дверной проем из стекла и бетона, который напомнил ему о... о...
  Внезапно это стало важным, как переориентация, как маскировка и блеф, когда охранник навалился на него всем телом в дверном проеме.
  Чешское посольство в Кенсингтоне, среди всех этих старых, изящных и разрушенных зданий, самое уродливое и современное.
  Он привлек охранника по стойке "смирно", поправил фуражку, вытер свои поверхностные раны и свирепо уставился на него.
  — Полковник Петрунин требует отчета -немедленно! С дороги! В глазах охранника исчезла подозрительность через мгновение после того, как его автомат Калашникова разрезал его лицо пополам по стойке смирно. Затем в его глазах появился страх, и Хайд осознал, насколько он молод. Как в 1914 году — русские посылали своих самых молодых, свою молодежь.... “Так-то лучше”, - рявкнул он, проходя мимо охранника и направляясь к лестнице из искусственного мрамора с железными перилами, которая уже начала отходить от стены рядом с ними.
  Он почувствовал запах горящей бумаги. Кто-то запаниковал и уже начал сжигать секретные материалы, компрометирующие файлы, как будто там, на площади, стояла армия освобождения. Он вспомнил шутку из дома SIS, когда толпы аятолл перелезли через забор посольства США в Тегеране. Единственная молитва, которую вы могли услышать, была о еще одном коробке спичек ....
  Он удержался на ногах у поворота лестницы. Адреналин вышел из-под контроля, разливаясь, как пьянящее вино. Он не мог сдержать свои мысли. Это было делом рук Петрунина. Даже когда он увидел рукав своей форменной куртки, он представил себе, как разбитая, кровоточащая голова мальчика — маленький тоненький ручеек крови - ударяется о камни, прежде чем мертвое тело сползает в кучу. Он потер щеку, напоминая себе о жгучей боли. Прекрати это, прекрати это —
  Его рука дрожала, когда он вцепился в холодные железные перила. Контрпродуктивно, сказал он себе. Неуправляемо. Он убьет тебя в таком состоянии....
  Шум вертолета приближается снаружи —
  Вертолеты, несущие черные яйца, которые раскрылись, выпустив заряд, подожженный Петруниным, — пятьдесят человек погибли, обуглившись, как подгоревшее печенье, не более чем за мгновение. Красный вертолет, который злорадно спускался обратно в долину —
  Он может убить тебя в таком состоянии!
  Мимо него прошли двое мужчин в штатском с суровыми лицами, в руках они сжимали пачки папок. Они даже не взглянули на него. Они выполняли приказ покинуть корабль, который еще не был отдан. Шум вертолета стал еще громче. Он посмотрел через окна на территорию комплекса. Один вертолет — пока только один, его огни размазывали красно-сине-белые пятна по снегу на лужайке, красно-сине-белые, когда он снижался.
  Через пять минут Петрунин будет на пути обратно в штаб армии и потеряется навсегда.
  Он с грохотом преодолел оставшийся лестничный пролет, помчался по коридору, план здания, который он нарисовал для себя по описанию мертвого мальчика, был ясен в его сознании, как будто он вызвал его на экран. В обостренном состоянии своих чувств и воображения он почти мог видеть себя движущейся точкой на этом экране. Другой конец здания — этот пустой коридор за углом...
  Из кабинета вышла девушка в узкой юбке. Хайд сбил ее с ног, когда ворвался внутрь и пронесся мимо нее. Он услышал, как его ботинок раздавил ее потерянные очки, услышал, как она заплакала, когда он завернул за очередной угол. Снаружи, теперь, когда винты первого из вертолетов замедлили ход, он мог слышать стрекот автоматических винтовок, на который более отдаленно отвечали пушки патанов с площади.
  Он посмотрел на часы. Осталось двенадцать минут — то есть меньше -. Примерно за четыре минуты до этого коридор, в котором он колебался, как заблудившийся посетитель, был заполнен спасателями, готовыми сопроводить Петрунина к первому вертолету в сопровождении советского посла.
  Охранники в следующем коридоре. Он слышал нервные перебранки между ними, похожие на ставки игроков. Он завернул за последний угол. Внезапно вместо линолеума появился ковер. Кабинет Петрунина в КГБ. Он выглянул в затемненные окна вдоль одной из стен коридора. Охранники прижались носами к стеклу, как дети на ярмарочной площади.
  - Возвращайтесь на свои посты! - рявкнул он.
  Солдаты бежали по поросшей мхом заснеженной лужайке к главному зданию посольства. Один из них упал, убитый пулей, которая могла быть выпущена с любой стороны. Другие солдаты поспешили из-под работающих на холостом ходу винтов транспортного МИ-8 к зданию КГБ.
  Три минуты.
  Солдаты уже угрюмо вернулись на свои посты, почти выстроившись в церемониальный караул для проверки, когда н6 прошел по коридору к главным двойным дверям в конце - Один стражник, два, три, четыре —
  — Сэр, вход воспрещен, - сообщил четвертый охранник, снимая с плеча автомат Калашникова.
  Хайд повернулся и уставился на него. Он указал на свой лоб и щеку.
  “ Вы думаете, я пришел выпить кофе? - спросил он. “ Товарищ полковник Петрунин хочет получить полный отчет о ситуации у ворот. Я был у ворот, в отличие от вас, везучих ублюдков! Понимаете? Вы хотите отложить мой доклад товарищу полковнику?”
  - Нет, сэр.
  “ Тогда отойдите в сторону. И больше никого не впускайте, пока не увидите соответствующие документы.
  -Сэр.
  Хайд быстро прошел мимо, прежде чем у него успели спросить документы, которых у него не было. Он постучал один раз, громко и повелительно, в двойные двери, затем открыл одну из них и проскользнул в прихожую, его рука теребила клапан кобуры на рукоятке пистолета Макарова.
  Говоривший по телефону мужчина-секретарь немедленно поднял голову, его беспокоила только неспособность разглядеть черты лица, частично замаскированные порезами и кровоподтеками. Одна рука потянулась к верхнему ящику его стола. Его левая рука все еще сжимала телефон. Он продолжил свою настоятельную просьбу о дополнительной поддержке.
  Затем автоматический пистолет Стечкина оказался выше уровня стола, и на телефонный звонок никто не обратил внимания, и Хайд дважды выстрелил в него, все еще прижимая "Макаров" к бедру. Секретарь нырнул под стол, словно ища оброненные монеты. Телефонная трубка со звоном последовала за ним.
  Хайд быстро пересек устланную ковром, уютно обставленную приемную к двери Петрунина. Петрунин в его нынешних обстоятельствах был бы настороже, как кошка. Сколько их было в комнате, сколько оружия?
  Он дернул ручку двери, почувствовал сопротивление, затем навалился на нее плечом, осознавая, какой пустой, мягкий живот он подставляет под любую пулю, выпущенную через дверь. Раздался приглушенный крик, и он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь каблуком. Она захлопнулась, словно призывая к вниманию.
  Хайд обвел взглядом комнату.
  Петрунин был один. В форме, выглядел намного старше, намного хитрее. Распластавшись от толчка в дверь, он принял сидячее положение на круглом, измятом китайском коврике. До блеска отполированный деревянный пол, афганские, персидские, индийские ковры и гобелены на стенах. Экзотика. Не западный.
  Петрунин смотрел на него. И на "Макаров", приставленный к его животу молодым лейтенантом, прижатым спиной к двери. В этом было что-то знакомое....
  “Доброе утро, товарищ генерал Петрунин”, - сказал Хайд по-английски и не смог удержаться, хотя его тело сотрясала дрожь, а голос дрожал, выдавая почти мальчишескую улыбку.
  “Хайд!” - вот и все, что сказал Петрунин. А потом еще раз: “Хайд”.
  OceanofPDF.com
  9
  Заключенные
  - Хайд, - еще раз повторил Петрунин, затем добавил: - Ты прошел долгий путь.
  Он излучал легкую, фальшивую уверенность, когда сидел на ковре, словно приветствуя гостя на какой-то непринужденной, даже экзотической вечеринке. Хайд остался стоять спиной к двери. Снаружи не доносилось ни звука, но он остро ощущал присутствие мертвого тела секретарши за своим столом. Любой, кто войдет в соседнюю комнату, поднимет тревогу.
  - Товарищ генерал Петрунин, - подтвердил Хайд, услышав шум приближающегося второго вертолета.
  Через высокое окно за столом Петрунина он мог видеть, как солдаты в шинелях торопят людей к первому вертолету. Посол в темном пальто, наброшенном поверх пижамы, пробирался по пятнистому снегу в больших меховых сапогах; женщина, кутающаяся в халат, следовала за ним. У него было меньше десяти минут по расписанию, о котором они договорились перед рейдом. У него было чуть больше минуты в этом кабинете, прежде чем прибыли спасатели Петрунина.
  Петрунин медленно, небрежно поднялся. Казалось, он ничего не боится.
  Похоже, вы запутались в этой паутине довольно добровольно, ” заметил русский, приводя бахрому ковра в больший порядок носком правого ботинка. Хайд наблюдал за глазами и руками мужчины, за формой и намерением его тела.
  За спиной Петрунина спасенные люди карабкались или их заталкивали внутрь вертолета МИЛЯ. Шум приближающихся винтов теперь был громче.
  - Нам пора уходить, - сказал Хайд.
  “ Конечно. Тогда мы сможем встретиться с теми, кто пришел ко мне. ” Он указал на окно. “ Спасение посла - это вопрос правильной формы. На самом деле вертолет прилетел за мной. У тебя нет выхода”.
  “ Возможно— Пойдем. ” Петрунин улыбнулся, но не двинулся с места. В комнате было слишком жарко. Центральное отопление урчало и щелкало. Петрунин уставился на свой стол. Затем повернулся к Хайду.
  - Почему ты здесь? - спросил я.
  Хайд ухмыльнулся. “Ты знаешь, что я убью тебя, не так ли”, - сказал он. Это был не вопрос. “ Ты знаешь, что я убил бы тебя в Австралии, потому что знал, что должен был убить тебя в Англии. Ты уверен в этом.
  “ И поэтому вы здесь? Петрунин наблюдал за признаками растущего нетерпения. И все же он был встревожен.
  Хайд покачал головой. “Я здесь из—за Слезинки -Вот, я отдал тебе твой паспорт. Ты нужен мне живым.
  Петрунин громко рассмеялся. “ Значит, они сделали это? - взволнованно спросил он. “Я удивился, когда увидел этого Обри ... Но ты говоришь, что это Слезинка. Мой план. Его лицо потемнело. “Пока я гнию здесь!” - добавил он с черной и неподдельной горечью.
  - Пойдем.
  - Для тебя нет выхода.
  “ И для тебя тоже. Я убью тебя, если до этого дойдет. Ты знаешь это —быстро сейчас же!”
  Хайд придвинулся ближе, его глаза пристально следили за лицом Петрунина, когда он провел рукой по куртке мужчины, по его торсу. Затем он осторожно зашел русскому за спину, коснувшись линии его пояса, затем погладил его спину. У Петрунина не было оружия. Хайд указал "Макаровым" на дверь, и Петрунин, поколебавшись лишь мгновение, затем снял с вешалки свое пальто и взял с маленького столика кепку и перчатки. Он с уверенной беспечностью вышел из своего кабинета, Хайд последовал за ним, держа "Макаров" наготове, словно для защиты Петрунина.
  В приемную ввалился охранник. Со своего места Хайд мог видеть ноги секретарши, несмотря на крышку стола. Охранник отдал честь. Хайд приблизился к Петрунину, дотронувшись стволом "Макарова" до его поясницы. Затем он снова быстро отступил.
  “ Мой сопровождающий здесь? - Спросил Петрунин.
  “ Слушаюсь, товарищ полковник! Плечи Петрунина дернулись при упоминании его нынешнего ранга, как будто ему было больно оттого, что Хайд присутствовал и был свидетелем его стесненных обстоятельств.
  “ Тогда приступай к делу. Уйди с дороги!
  Лицо охранника было бледным, худым. Он придержал дверь открытой. Хайд жестом отослал его от двери и захлопнул ее за ними, как раз в тот момент, когда Петрунин, казалось, собирался отдать распоряжение охраннику — возможно, помочь своей секретарше? Хайд ухмыльнулся. Петрунин едва заметно пожал плечами, надевая пальто. Хайд посмотрел в окно. Россыпь огней на неровном снегу, шум снижающегося вертолета. В коридоре с окнами стояли трое солдат и офицер, солдаты в боевой форме и вооруженные автоматами АКМ. Отборные солдаты. Офицер отдал честь Петрунину.
  “Идемте скорее, товарищ полковник”, - приказал он. “Вертолет ждет вас”. Его взгляд скользнул мимо Хайда, но был удовлетворен формой. Петрунин кивнул, но ничего не сказал, затем быстро вошел в круг из трех солдат и вышел за его пределы, прикрываясь от Хайда тремя телами. Хайд понял, что потерял преимущество. Петрунин — этот Петрунин — обладал быстрой, бдительной хитростью животного. Одно слово — момент безопасности и быстрый приказ — могли убить его. Русские двинулись по коридору и завернули за угол. Хайд поспешил за ними, осознавая собственную опасность. Люди бежали, пахло горящей бумагой, пластиком и целлулоидом. Хайд почувствовал панику. Из-за территории посольства раздавалась спорадическая стрельба, когда второй военный вертолет, большой транспортный самолет, начал снижаться в поле зрения, примерно в тридцати ярдах над лужайками, его фары играли на траве, снегу и голых деревьях на другой стороне территории. Петрунин по-прежнему молчал. Этот человек не использовал ни малейшего шанса. Хайд догадался, что ситуация начинает ему нравиться. Он знал, что роли поменялись — что теперь у него был Хайд.
  Хайд добрался до верха лестницы. Люди отшатнулись, когда Петрунин и его небольшой эскорт двинулись вниз по лестнице, грохоча сапогами, ощетинившись винтовками, Петрунин оказался в центре их плотного круга. Хайд проклял себя. Он позволил себе момент уверенности, в который расслабился, и в этот момент Петрунин окружил себя защитной завесой из солдат. Вертолеты прибыли на несколько минут раньше, на несколько минут...
  Яркий ложный восход солнца ослепительно освещал окна рядом с лестницей, отражаясь белым светом на каждом потрясенном, озадаченном лице. Офицер, Петрунин, каждый из охранников, каждый из сотрудников посольства. Глаза Хайда были ослеплены.
  Петрунин оглянулся на ступеньки, отделявшие его от Хайда. Выражение его лица было шокированным. В данный момент этот человек был не в состоянии отдать приказ, который он мог бы отдать мгновением раньше. Двигайся, тогда...
  Первый вертолет прилетел на несколько минут раньше, он не учитывался Хайдом. Затем второй вертолет, большой транспортный...
  Куски пылающего металла, горящий корпус, вращающиеся лопасти винта, разбросанные по снегу и траве, и охранники вокруг первого самолета. Огромный церемониальный фейерверк. Миандад еще раз воспользовался ракетницей, возможно, потому, что взвесил шансы против Хайда. Теперь паника —
  Хайд двинулся, пропуская промежуточные ступеньки. Петрунин наблюдал, как он приближается, его рука в перчатке потянулась к руке офицера, чтобы обратить его и его ослепленное внимание к этой новой опасности — затем Хайд оказался рядом с Петруниным, и "Макаров" с силой уперся в бок военной шинели. Хайд ухмыльнулся.
  Останки транспортного вертолета горели, как разбросанный костер на лужайке перед посольством. Солдаты катались по снегу, туша охватившее их пламя. Одна или две зеленые шинели лежали неподвижно. Испуганные лица смотрели из окон уцелевшего MiL. Солдаты, окружавшие Петрунина, начали отходить к стеклянным дверям здания. Один из главных винтов транспорта, словно меч, вонзился в газон. Из взорвавшегося топливного бака поднялся огненный шар. Фойе залил свет. Большая часть стекла разлетелась вдребезги — Хайд почувствовал, как осколки покалывают его лицо и руки, — и в комнату ворвался холодный ночной воздух, последовательные волны тепла от камина теперь рассеивали холод - Хайд восстановил контроль.
  “Охраняйте вертолет!” Хайд закричал высоким, паническим русским голосом, полным отчаянной властности, прижимая пистолет к боку Петрунина, чтобы заставить его замолчать. Офицер, командовавший отрядом сопровождения, повернулся к нему. “Делайте это! Это единственный выход для полковника, вы, дураки. Шевелитесь!” Люди забирались в уцелевший MiL — гражданский персонал, солдаты, клерки и секретарши, цепляясь за него, как за единственную оставшуюся спасательную шлюпку с тонущего лайнера. “Высадите всех из вертолета, кроме посла и его жены!” Хайд крикнул по-русски. “Высадите их”
  И они двинулись. Офицер передал приказ Хайда - "Макаров" прижался к боку Петрунина, чуть ниже ребер. БМП, кряхтя, осторожно проехала мимо фойе, миновав припаркованную штабную машину. Петрунин повел руками, словно пытаясь остановить убегающих солдат, но ничего не сказал. Солдаты рассредоточились, направляясь к вертолету, винты которого начали набирать скорость. Послышались крики — из салона MiL вытащили женщину и бросили распластанной на растаявшей жиже.
  “Сейчас!” Хайд яростно прошептал на ухо Петрунину.
  Он подтолкнул мужчину с "Макаровым" вперед, к главным дверям. Холод усилился теперь, когда огонь с вертолета утих. У ворот все еще велась стрельба, их развалины были почти перекрыты развернутой поперек них БМП. Хайд увидел, как машина выпустила ракету "Саггер". Теперь у ворот стояли десятки солдат, а также два грузовика и бронетранспортер для личного состава. На ярко освещенной площади, казалось, горели здания.
  Они подошли к штабному автомобилю. Хайд открыл дверь. Охранники в нерешительности наблюдали за ними со ступенек. Петрунин оглянулся на них, затем на Хайда. Он покачал головой.
  - Внутрь, - сказал Хайд, указывая пистолетом.
  Охранники, теперь уже подозрительные или обеспокоенные безопасностью Петрунина, начали спускаться по ступенькам. Петрунин почувствовал момент и поднял голову, как бы призывая их. Небольшой взрыв у ворот отвлек его и отвлек охрану. Хайд ударил Петрунина по виску стволом "Макарова" и затолкал его корчащееся тело в заднюю часть штабной машины, как можно аккуратнее уложив его на заднем сиденье. Затем он забрался на водительское сиденье. Ключи были в замке зажигания "Зила", и он включил двигатель. Шум вернул внимание охранников к нему. Он отмахнулся от них и помчался к воротам, задние колеса развернулись, затем врезались в гравий подъездной дорожки.
  В зеркале заднего вида было видно, что охранники, казалось, смирились с ситуацией. Группа сопровождения была занята освобождением MiL от нежелательных пассажиров, в то время как еще больше сотрудников посольства — многие из них явно были полуодеты или все еще в ночных рубашках — устремились к вертолету, как к святыне. Петрунин сидел, прислонившись к стене, без сознания позади него.
  Многие русские войска уже вышли за ворота. Хайд взглянул на часы. Его время истекло; патаны начали отступать, и теперь он мчался, чтобы догнать их. Он объехал грузовик, затем подогнал штабную машину к зеленому высокому борту БМП, из пушки которой на площадь вылетали снаряды. Он поднял голову и увидел плоские советские каски над бортом машины. Автоматы Калашникова создавали плотное поле огня перед БМП, которая начала выдвигаться на площадь.
  Ближние колеса штабной машины налетели на одни из разрушенных ворот. Внезапно появился пехотный офицер и наклонился, чтобы заглянуть в машину, затем показал, что Хайд должен опустить стекло. Два солдата преградили машине путь. БМП отъехала, осветив Хайда светом фар на площади, словно опустили занавес. Бетонный бункер все еще тлел, а у ворот лежало несколько тел. Большая часть площади была усеяна обломками, клубами пламени и дыма. Хайд опустил стекло. Лейтенант проверил личность пассажира. Хайд увидел, как отвращение исказило черты лица мужчины.
  “Этот ублюдок ранен — я вытаскиваю его!” Хайд объяснил, играя в азартные игры.
  Жаль, что он не мертв —ублюдки правы. Где твой сопровождающий?
  “Мы собирались воспользоваться вертолетом, но там, сзади, паника. Все хотят продолжить. Через пару минут они будут стрелять друг в друга за место!”
  “Гребаное КГБ!”
  “ Он слишком боится, что его подстрелит кто—нибудь из своих - он хочет уйти тихим путем. Если у них там есть гранатомет, они могли бы подстрелить его .... Давай, чувак! Если я не доставлю его, я с таким же успехом могу застрелиться!”
  “ Слишком верно. Бегает, как крыса, не так ли?
  “ Ты понял. Тогда я могу идти?
  “ Ладно, с дороги, вы двое! Лейтенант махнул Хайду, чтобы тот проходил. Он повел машину по обломкам вокруг ворот, подпрыгивая на обломках и телах. Петрунин медленно съехал в сторону позади него, пока не оказался лежащим на сиденье. Хайд проигнорировал его. БМП была впереди, ее поле огня было сосредоточено на темных улицах за пределами фонарей. Ответного огня, похоже, не было. Пехота следовала за БМП пешком, вооруженная, осторожная. Через все еще открытое окно, сквозь шум пламени и стрельбы, он мог слышать приближение других вертолетов. Убедившись, что Петрунин все еще без сознания, он нажал на акселератор, повернул машину на узкую улочку, на углу которой Миандад присел на корточки с РПГ-7, и открыл ему дорогу. Штабная машина подпрыгивала на неровной брусчатке. В зеркале заднего вида маленький кусочек площади, который он мог видеть, был заполнен солдатами и светом. Атака была отбита.
  Он расстегнул тунику и полез во внутренний карман за картой Кабула, которую они ему дали. Он остановил машину на узкой, тихой улочке, которая была немногим больше переулка, и включил свет над головой. Он изучал реку, лабиринт узких улочек, широкие советско-западные магистрали, пригороды, дорогу на Джелалабад.
  Низко над зданиями, выстроившимися вдоль улицы, пролетел вертолет, напугав его. Его палец дернулся на карте там, где он отмечал местоположение базара, точки его встречи с патанами и Миандад.
  Узкая улица теперь была серой, а не черной. Веревки с бельем торчали из невыразительных профилей многоквартирных домов. Во многих окнах горел свет. Вертолет еще раз пролетел над улицей в направлении площади. Он положил карту на пассажирское сиденье, еще раз проверил, в сознании ли Петрунин, и прибавил скорость. В его голове развернулась карта городской сети проспектов, улочек и переулков. Он потянулся к красной лампочке, чтобы прикрепить ее к крыше, и поискал выключатель сирены служебной машины. Это было бы несложно. Он двигался в направлении штаба армии, сворачивая в лабиринт базарного района только в последний момент, возвращаясь обратно по холодным, мерзким, извилистым переулкам и утрамбованным земляным улочкам к мастерской ковровщика.
  Он высунулся из окна и закрепил красную лампочку на крыше. Нью-Йорк, подумал он. Играем в копов. Позади него что-то пробормотал Петрунин, и Хайд обернулся, снова почувствовав опасность. Рука, все еще державшая красный огонек, дернулась, затем отпустила кажущуюся игрушкой, которая напомнила ему целлулоидных полицейских и холостые патроны. Он остановил машину в конце переулка и повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на русского, как будто впервые.
  Мужчина все еще был без сознания. В слабом сером свете первых лучей рассвета черты его лица казались болезненными, некормлеными. На его щеках, лбу и возле губ пролегли глубокие морщины. Он выглядел намного старше; он выглядел уязвимым и одиноким, человеком, который состарился и больше не в состоянии радовать Хайда. Но это была всего лишь маска спящего. Хайд был потрясен изменениями, которые он увидел на лице Петрунириса в тот момент, когда тот захлопнул дверь своего кабинета. Старше, хитрее, глаза затравленные, даже совершенно пустые, пока не наполняются мимолетным страхом, а затем неистовым стремлением к самосохранению. Он столкнулся лицом к лицу с диким, дегенеративным человеком, с кем-то, кто часто и без разбора отнимал жизни, — и научился наслаждаться этой властью, желая ее и нуждаясь в ней. Он был уверен в этом с того самого момента, как красный вертолет завис в воздухе, наблюдая за сжиганием пятидесяти членов племени в узкой, занесенной снегом долине. Изменившееся, искаженное лицо Петрунина подтвердило уверенность Хайда.
  Хайд покачал головой. Он потер горло в том месте, где воротник униформы натер ему кожу после свободных одежд его патанской маскировки. Петрунин превратился в дикое, опасное животное, а не в высокопоставленного офицера КГБ, связанного неписаными правилами, регулирующими конфликты между разведывательными службами. Подобно патанам, которых он преследовал и уничтожал, он был лишен эмоций и милосердия.
  Хайд понял, что он никогда не сможет доверить патанам Петрунина. Это означало бы, что ему придется ехать в грузовике производителя ковров в Джелалабад, когда он покинет Кабул в течение следующих получаса, спрятавшись на заднем сиденье вместе с русским. Без него Петрунин превратился бы в труп к тому времени, когда налетчики отправились в горы.
  Петрунин снова застонал, ему снились кошмары. Хайд повернулся спиной. Отвращение к самому себе, которое он не мог не почувствовать в этом низком стоне, охладило и встревожило его. Он снова ощутил реальность чужой страны и людей вокруг себя. Петрунин был пленником войны, в которой он сражался. Он стал, по сути, светлокожим патаном. Как бы ему, думал он, заставить этого Петрунина заговорить? Какие пытки...?
  Нанесение увечий с последующим предложением быстрой смерти — пришлось бы ему прибегать к этим угрозам, к этим взяткам? Он отбросил мысль о патанах.
  Яростно он нажал ногой на акселератор и вывел штабную машину из переулка на широкую магистраль, которая могла бы быть в любом городе Восточной Европы, отстроенном советами после войны; даже в Москве она была бы знакомой. Широкая дорога тянулась вдоль реки, мрачный серый шарф в первых лучах солнца. Вдалеке Гиндукуш отливал ярким золотом. Хайд ускорил шаг. Горы казались невероятно высокими, бесконечными и чужими, как улицы Кабула.
  Обри покинул главный пассажирский салон парома, потому что небрежно распростертые тела спящих свидетельствовали о его поражении, а высокие голоса групп школьников казались насмешливыми. Огни тоже были жесткими и несимпатичными. На палубе дул резкий, порывистый и холодный ветер. Тем не менее он направился к корме. Задолго до того, как он достиг этого, он почувствовал себя старой, крадущейся фигурой, перемещенной и изгнанной. И как будто они собрались, чтобы засвидетельствовать его отъезд из Англии, он мог видеть огни Брайтона вдоль побережья, скрывающиеся за паромной переправой в Дьеппе.
  Он избегал Дувра почти суеверно, подозревая, что любые поиски его будут сосредоточены именно там. Он не позвонил миссис Грей — ему было невыносимо узнать, что охота окончена. Его путешествие из Виктории прошло без происшествий, поиски ограничивались беспорядочной и изломанной территорией его мыслей. Его страхи преследовали его по всему ландшафту его воображения.
  Он ухватился за кормовой поручень, и тотчас же холод пробрался сквозь перчатки. Брайтон, город, который ему никогда особенно не нравился, теперь казался бесконечно желанным — последнее спасательное судно, пришвартованное в его стране, залитое светом. От ветра у него слезились глаза. Он отказывался признавать, что это были за слезы. Вместо этого он попытался сосредоточиться на легкости своего побега. Одного скучающего полицейского в Виктории, казалось, больше интересовали выходки двух пьяниц, чем поиски кого-то похожего на него. Паспорт, который он всегда продлевал на вымышленное имя, сослужил ему хорошую службу. SIS ничего не знала об этой лжи. Это было личное дело. Почти у каждого в разведывательной службе была по крайней мере еще одна неофициальная личность. Для Обри это был приступ недоверия в самом центре животного, которое всегда было готово к возможности обмана. Было подсознательное утешение в обладании тайной и неиспользованной новой личностью. Тайный мир формировал привычку, возможно, неизлечимую.
  Он убегал из Англии. Ветер теперь казался плотным занавесом, задернутым между ним и огнями Брайтона. Кильватерный след парома уходил в темноту, как утраченная надежда.
  Тогда он подумал о них. О других. О тайных других. О печально известных, большинство из которых он знал, встречал или допрашивал когда-то. Уильям Джойс, сидящий отстраненно и даже забавляющийся на скамье подсудимых Олд-Бейли после войны. Лорд Хоу-Хоу, безмолвный. Затем Фукс, затем Берджесс, Маклин, Филби, Блейк и Блант, а за ними и другие. Это было так, словно он стал сном, по которому они шествовали, подобно тому, как герцог Кларенс видел призраки тех, кого он помогал убивать своему брату в ту ночь, когда они пришли, чтобы утопить его в бочке с вином. Он видел своих собственных призраков, которые, казалось, хотели причислить его к своим. Предатели.
  Обри осознал, что жалеет себя. Он посмотрел вниз на неспокойную, взбаламученную воду, как будто она предлагала спасение, затем громко шмыгнул носом. Он тоже был полон гнева. Более сорока лет верности. Когда Джойс и Мосли стали фашистами, а Блант и остальные тайно стали коммунистами, он поступил на службу своей стране.
  И теперь его страна исчезала за горизонтом, и только дымка огней напоминала ему о ее положении, о ее существовании. Он отправлялся в изгнание. Когда они обнаружат, что он исчез, они будут искать его, а затем ждать, пока крот не высунет голову над землей в Москве, чтобы получить свои медали и государственную пенсию.
  И в темноте он услышал смех своего отца, тот уродливый, ликующий лай по поводу чужих неудач, который служил ему источником удовлетворения столько, сколько Обри себя помнил. Служитель ненавидел тайную жизнь, и Обри часто подозревал, что он сбежал в нее, чтобы воздвигнуть окончательный барьер между собой и своим отцом. Возможно, он не смог бы скрыть это от своей матери, но она умерла, когда он еще учился в школе. Его все более редкие визиты к отцу были наполнены тем непреходящим удовлетворением, что вся его взрослая жизнь была тайной от мстительного родителя. Теперь, спустя годы после его смерти, его смех над падением сына был слышен в "Темном ветре".
  Шум подростковой возни — кто-то, как ему показалось, угрожал выбросить кого—то за борт - прервал его размышления. От ветра и компании по телу снова пробежал холодок. Один из группы налетел на него, пошатнувшись от прыжка одного из своих товарищей. Обри отпрянул от соприкосновения. Он сжал губы, чтобы не издать стон протеста.
  “Извини, дедушка”, - сказало черное лицо и исчезло, смеясь. Обри почувствовал, что дрожит всем телом. Он яростно вцепился в поручень. Кильватерный след, казалось, затихал рядом с кораблем. Брайтон превратился в пятно огней, не более. Он содрогнулся от холода, жалости к себе и страха. Англия продолжала погружаться в море, как поврежденное судно.
  Он повернулся к ней спиной и снова пошел вперед, навстречу огням, шуму и спящим в гостиной.
  Самолет British Airways Trident вынырнул из низких, плотных серых облаков всего в сотнях футов над взлетно-посадочными полосами Flughafen Кельн-Бонн. Не более чем через несколько минут Мэссинджер и его жена спешили по двадцати ярдам холодного асфальта к зданию аэровокзала от самолета. Следуя за Мэссинджером, который двигался быстро, но без особой цели, Маргарет была озадачена его странным, замкнутым настроением, его постоянными полуулыбками с оттенком виноватой грусти, его ободряющими похлопываниями по тыльной стороне ее руки. Казалось, он хотел утешить ее — или это было желание пообещать что-то? Маргарет была сбита с толку. Пол казался скорее рассеянным, чем напряженным или взволнованным. Что касается ее самой, то она была расслаблена после напряженного перелета из Хитроу. Она действительно не могла поверить в тщательно продуманные меры предосторожности Пола, гарантирующие, что они не будут соблюдены. Тайком выбираться из дома, пока не стемнело, добираться до аэропорта на поезде, а не на такси, бронировать билеты индивидуально на стойке регистрации, садиться в самолет отдельно .... Все это было нереально, даже несмотря на то, что продолжающееся напряжение Пола начало сказываться на ней, когда Трезубец поднялся в анонимность серого облака, а затем поднялся в однородно голубое небо над белым облачным ковром. Затем, выпив джин с тоником, она начала расслабляться.
  Но Пол? Она не могла сказать, что им двигало. Большую часть ночи он провел в квартире австралийца в Эрлс-Корт, разговаривая по незадействованному телефону с Вольфгангом Циммерманом. Шелли тоже была там. Маргарет не могла отдохнуть. Она собирала и перепаковывала вещи, пытаясь заняться самолечением, пока Пол не вернулся в Уилтон Кресент.
  В пассажирском зале ожидания было тепло, как и в багажном отделении. Их чемоданы медленно продвигались к ним по ленте конвейера; здание вокруг них шептало и урчало от своей эффективности. Пол Мэссинджер стоял рядом со своей женой, остро ощущая ее присутствие, даже когда сосредоточился на их чемоданах, раскачивающихся, как мишени, натянутые на проволоку в тире. Теперь, когда он, казалось, благополучно покинул Англию, его чувство вины резко возросло, подобно возвращению вируса. Он знал, что должен установить правду о смерти Каслфорда и что он должен убедить Вольфганга Циммермана помочь ему. Он должен был знать. Только знанием, только правдой он мог отплатить за верность своей жены, за ее решение связать с ним свою судьбу, веря, как и она, что он помогает человеку, убившему ее отца. Чтобы отплатить это...
  Был только один способ. Правду, даже если правда проклинала Обри.
  “ Мистер Мэссинджер? ” спросил голос с легким акцентом рядом с ним. Он подпрыгнул от неожиданности. Он обернулся. “Я Вольфганг Циммерманн”, - представился высокий мужчина, протягивая Массинджеру его удостоверение личности с выражением, казалось, удивления. Затем немец снял меховую шапку и протянул ее Маргарет. “Миссис Циммерманн". Мэссинджер — добро пожаловать в Федеративную Республику”. Его идентификация политической реальности Западной Германии была формальной, но напряженной. Неуверенность Циммермана, как предположил Мэссинджер, была не более чем поверхностной. Мэссинджер тепло пожал ему руку.
  “Спасибо, что встретились с нами, спасибо за ваше предложение помощи”, — сказал он, улыбаясь.
  Циммерманн отпустил его руку. Он был примерно на два дюйма выше американца. Мэссинджер разглядел в нем способности и обаяние, которые в свое время сделали его незаменимым для экс-канцлера Фогеля. Он также увидел следы бессонной ночи в темных кругах под его проницательными голубыми глазами. “Я начал”, - сказал Циммерманн. “Как вы можете себе представить, предстоит осветить очень много материала. Моя машина стоит снаружи. Я отвезу вас в отель. Я подумал, что мы могли бы устроить здесь нашу штаб-квартиру. И снова в Циммерманне чувствовалось какое-то тайное веселье, как будто крушение его политических надежд в связи с крахом Берлинской конференции оставило его в стороне от выходок политического органа и забавляло их: “Если, конечно, у миссис Мэссинджер нет возражений?” он добавил—
  Маргарет улыбнулась и покачала головой. Затем она сказала: “Я пришла помочь, если смогу. Жизнь Пола в опасности, пока это дело не прояснится. - Она спокойно посмотрела на Циммермана:
  “ Вполне, ” согласился он с легким поклоном. “ Пойдемте, я возьму один из чемоданов, и мы отправимся на парковку. Он взял бледно-голубую кожаную сумку Маргарет и пошел впереди них.
  За зданиями аэропорта дул холодный ветер. В воздухе висел снег. Циммерманн подвел их к серому "мерседесу" и, открыв заднюю дверцу, жестом пригласил садиться.
  Минуту спустя он повернул машину на юго-запад, на автобан, ведущий к Рейну и Бонну. Рядом с собой на пассажирском сиденье Мэссинджер увидел аккуратную стопку папок, конвертов и скоросшивателей. Словно почувствовав его любопытство, Циммерманн похлопал по куче.
  “Небольшое предварительное просеивание”, - объяснил он со смешком. “BFV, к счастью, не хранит столько бумаг из прошлого, как когда-то абвер. Вы, мистер Мэссинджер, были слишком молоды для G-2?”
  “Только послевоенный опыт”, - согласился Мэссинджер.
  “ЦРУ. Несколько выдающийся послужной список”.
  - Вы, конечно, проверили.
  “ Приношу свои извинения. Мое любопытство, а не моя подозрительная натура. Моему старому знакомому Обри повезло, что у него есть ты. Некоторое время он молчал, словно изучая плотное полуденное движение, затем добавил: “Как и мне, повезло, что у меня был он, человек такого мастерства и такой преданности. Я был очень опечален — даже встревожен — тем, что недавно произошло. Наверняка ваша МИ-5 на самом деле в это не верит? Это совершенно нелепо”.
  “Как и ваша собственная подстава со стороны китайцев - и американцев”, — отрезал Мэссинджер, наклоняясь вперед в своем кресле.
  “Это запрещено, прошу прощения”, — сказал Циммерманн.
  - Я приношу свои извинения.
  - Не стоит упоминать об этом.
  Некоторое время они ехали в сторону Бонна молча. Мимо них промчался автобус аэропорта. Как всегда, новизна большинства машин поразила Мэссинджера. Их носили на дорогах и автобанах страны как знаки отличия и успеха, даже когда экономика Германии переживала рецессию.
  Очевидно, Циммерманн считал свой собственный опыт дословным, хотя он почти совпадал с опытом Обри. Кто-то подставлял главу SIS точно так же, как кто-то пытался подставить Циммермана как российского агента. Циммерманн выжил отчасти потому, что Обри разоблачил подставу, но Обри не выжил бы в этой ловушке. Если только Циммерманна во время его кризиса не назвали вторым Гюнтером Гийомом. И это были последние дни свободы того самого Гюнтера Гийома, которые могли содержать правду о Слезинке. Могли. Вполне возможно.
  Циммерманн заговорил еще раз.
  “...ряд областей, представляющих интерес, мистер Мэссинджер. Чемпионат мира был, конечно, временем детального сотрудничества. Моя служба была больше всего озабочена тем, чтобы избежать повторения событий семьдесят второго года в Мюнхене — любой ценой предотвратить еще одну подобную трагедию. В течение нескольких недель, даже месяцев, в Бонн приезжали и уезжали из него несколько человек, не считая мистера Обри. Кроме того, как я понимаю, в британском посольстве проводилось какое-то внутреннее расследование относительно счетов или финансирования — я не уверен в деталях. Однако никаких последствий для безопасности...
  Мэссинджер слушал с вежливым, ни к чему не обязывающим полувниманием, обдумывая, как бы ему поднять тему Берлина и убийства Каслфорда. Наверняка в BfV все еще должны были быть люди, которые могли быть там, люди, которых использовал Обри? Он должен был это сделать. Теперь, больше, чем когда-либо, он был в долгу перед Маргарет.
  Они пересекли Рейн через Кеннедибрике. Река была бурно-серой под свинцовым, заполненным снегом небом. Мэссинджер заметил, что дворники "Мерседеса" работали с перебоями, убирая первые хлопья снега. В зимнем тумане группа зданий, составлявших федеральный парламент, Бундесхаус и резиденции канцлера и президента, казалась белой и изолированной в своем парке на дальнем берегу. Мэссинджер наблюдал, как Циммерманн резко повернул голову, затем выпрямился и снова посмотрел вперед. Это был взгляд изгнанника.
  Минуту спустя Циммерманн сворачивал с Аденауэралле во двор отеля "Кенигсхоф". Через десять минут они втроем уютно устроились в просторном номере, окна которого выходили на реку — длинные черные баржи скользили по приятной на ощупь серо-стальной воде, - а на большом низком кофейном столике была разложена куча папок и конвертов. Циммерманн, отнесший документы в их номер, не выказал ни малейшего желания уходить. Мэссинджер чувствовал, что играет подчиненную роль — факт, за который он испытывал странную благодарность, как будто его бремя было облегчено. Маргарет, казалось, была готова начать работать под руководством Циммермана, как человек, призванный выполнять неприятную, даже противную работу. Кто-то, кто стоически решил довести дело до конца.
  Она налила им напитки — джин с тоником и два виски. Затем они расселись вокруг сваленных в кучу папок, словно собираясь вскрыть свертки со своими запоздалыми рождественскими подарками.
  “ Ну что, начнем? - Спросил Циммерманн, вынимая блокнот из стопки. “ Вы понимаете, это всего лишь предварительная подборка материала. У меня работают несколько очень увлеченных, но не обязательно опытных молодых людей. Я думаю, мы можем сделать работу лучше” чем они. Он положил пальцы на верхнюю папку. “ Мистер Мэссинджер?.. он пригласил.
  “ Что мы ищем? - Спросила Маргарет, ставя стакан. На реке Грей послышался гудок баржи. Мокрый снег таял на окне, оставляя следы улиток на огромном стекле. - Вам известно о фактическом аресте этого человека, Гийома?
  Лицо Циммермана скривилось; Мэссинджер не был уверен, была ли эта реакция личной или какой-то национальной неприязнью или обидой. - Да, - ответил он.
  “ Тогда, как вы думаете, был ли здесь кто-то, кто пытался помочь Гийому? она выпалила.
  Циммерманн кивнул. “ Да. И я не думаю, что это был Обри. Кстати, что касается вашего отца... — Циммерманн уже повернулся к Мэссинджеру, который нетерпеливо подался вперед.
  “Я здесь не для того, чтобы обсуждать это”, - отрезала Маргарет. Окно теперь было скрыто улиточьими следами, которые сами прерывались или прокладывали новые пути, когда крупные хлопья снега бесшумно разбивались о стекло. Реку на расстоянии было едва различимо. В комнате было тепло за двойным остеклением. - Я здесь, потому что на карту поставлена безопасность моего мужа.
  Двое мужчин обменялись недовольными взглядами, а затем Циммерманн сказал, слегка кивнув головой: “Мне очень жаль. Позвольте мне прояснить события апреля семьдесят четвертого. Гийом был арестован офицерами BfV - нашей службы безопасности, подобной MI 5 в Англии, — в ночь на двадцать третье апреля. Некоторое время до этого он находился под подозрением. BfV рекомендовала канцлеру Брандту оставить его на своем посту в качестве одного из его ближайших советников, надеясь, что этот человек в конечном итоге предаст свою сеть и свой контроль — свой канал в ГДР или даже в Москву ....” Массинджер кивнул. Маргарет, подперев подбородок кулаком, внимательно слушала, как нового и интересного учителя. Мэссинджер понял, что она выглядит почти по-детски. Он понял, что ее невозмутимое, восхищенное лицо выдавало, насколько большая часть ее личности и ее прошлого была похоронена в тот момент. Она работала только с поверхностью своего разума и чувств. “... Я бы этого не сделал. Однако это означало, что, хотя канцлер продолжал использовать Гийома, даже доверять ему, потому что он игнорировал большую часть показаний BfV в течение многих месяцев до апреля “семьдесят четвертого”, сам человек был взят под очень пристальное наблюдение".
  “ Итак, у вас есть полный отчет о его передвижениях, контактах — обо всем? - Спросил Мэссинджер.
  “ Действительно. BfV называет официальный отчет провальным, потому что Гийом, должно быть, догадался, что он под подозрением. Он ни к чему нас не привел. Его арест стал неизбежным, потому что больше ничего нельзя было добиться, позволив ему бежать. BfV знала, что Брандт все еще неохотно верит или действует, поэтому дождалась, пока канцлер посетит Каир с визитом, а затем произвела арест...” В глазах Циммермана блеснул огонек, когда его голос затих.
  Мэссинджер, понимая, что его интуиция подвергается проверке, быстро сказал: “Однако это не совсем так, не так ли? BfV пришлось спешить в последнюю минуту, я полагаю?”
  Циммерманн кивнул ему в знак комплимента. “Совершенно верно. Его телефон прослушивался, за его передвижениями следили. Он, как обычно, занимался своими делами. Мы ожидали, что мышка поиграет, пока кота-канцлера не будет дома — простите меня, кстати, за столь вольное использование термина "мы". В то время я, конечно, не был связан со службой ”. Немного оглядываясь назад, он продолжил: “Он забеспокоился и стал трясти хвостом. Это он делал дважды за неделю до ареста. Он старательно держался подальше от своей сети, своих курьеров и своего контроля. Похоже, их нужно было беречь. Но он встречался с кем-то. Кто-то, кого мы не знали, очевидно, помогал ему. Предупреждал его. ” Он полистал свой блокнот, затем кивнул. “ Да, двадцать второго апреля. Голос, говоривший по-немецки с сильным английским акцентом, позвонил Гийому, и его предупредили, чтобы трубку отключили. Гийом немедленно покинул свою квартиру и направился к телефонной будке-автомату. К счастью, мы установили "жучки" на всех в пределах определенного радиуса. Достаточный радиус ”. Циммерманн наслаждался собой, как будто рассказывал особенно приятный эпизод из собственной биографии. Какие бы разочарования он ни испытал за последние два года, он, очевидно, беззаветно отдавался своей роли специального советника немецкой службы контрразведки. Это было так, словно он полностью и свежо вспомнил свое абверовское прошлое.
  -Ичто?
  “ Возникли проблемы. Заминки. Сплетни BfV, однако, были переданы Гийому — сплетни, которые могли исходить только от нас или от людей, поддерживающих связь с BfV в рамках исследований безопасности чемпионата мира ”. Циммерман выглядел мрачным. “Документы были оформлены, машина взята напрокат. Было несколько звонков в разные телефонные будки, но мы так и не смогли отследить звонившего. Перелет в ГДР - на машине с фальшивым паспортом — должен был состояться двадцать четвертого. Итак, Гийома арестовали предыдущей ночью”.
  - Всегда один и тот же абонент?
  Циммерманн кивнул. “ Всегда. Англичанин с хорошим, корректным немецким, которому учили в школе. BfV была уверена, что он профессиональный оперативник разведки и передает инструкции хозяев Гийома. Кем бы он ни был, он работал на Восточную Германию или КГБ. И, вероятно, до сих пор им является”.
  Закончив свой рассказ, Циммерманн отхлебнул виски и ободряюще улыбнулся Маргарет. Мэссинджер увидел, что ее сосредоточенный взгляд разгладился. Однако черты ее лица все еще оставались гладкими. Она спрятала или иным образом временно избавилась от целых частей себя, чтобы сосредоточиться на его безопасности.
  Снегопад прекратился, и за окном постепенно прояснялось. Баржи двигались, как плоскоспинные киты.
  - Были ли какие-нибудь улики, указывающие на конкретного человека?
  Циммерманн покачал головой. “К сожалению, нет. Отследили фирму по прокату автомобилей — описали невзрачного мужчину. Билеты на поезд — предположительно, в качестве запасного варианта, — которые мы нашли в квартире Гийома, были куплены кем—то, чей немецкий звучал немного странно - описания нет. Нет, там не за что было зацепиться”.
  - И сколько подозреваемых? - спросил я.
  “Консервативно, возможно, двадцать или двадцать пять. Там было очень много советников, а также обычный персонал посольства”
  - У вас есть список имен?
  “ Вот. - Циммерманн протянул Массинджеру лист машинописной бумаги. Список имен был аккуратно выровнен по центру страницы. Шрифт мог принадлежать компьютеру.
  “ Что ж, ” вздохнул Мэссинджер, “ до сих пор никто нигде ничего не нашел. Что нам терять?
  “У меня есть для вас еще одно имя”, - сказал Циммерманн и был удивлен голодным, виноватым выражением лица Массинджера. Он взглянул на Маргарет, затем снова на Мэссинджера. Он увидел их взаимную любовь, ощутил муку, еще не растворившуюся между ними. Сцена была моментом обнаженности, от которого он хотел оставаться отстраненным. Тем не менее, чувствуя надвигающийся кризис, он передал Мэссинджеру небольшой сложенный листок, который достал из нагрудного кармана. “Сейчас он на пенсии”, - объяснил он.
  Маргарет сразу поняла значение слов Циммермана. “Кто это?” - сердито спросила она. - Какое еще имя?
  Плечи Мэссинджера ссутулились, когда он начал свое объяснение. — Это связано с...
  “ Мой отец? Это все, не так ли? Вы просили герра Циммермана помочь мне”
  — Не вы -мы.
  “ Нет! ” Циммерманну стало больно от ее страданий. Она внезапно стала выглядеть старше, измученной заботами. Преследуемая.
  “Я не оставить это!”, - говорю я.
  — Я не хочу, чтобы ты...
  — Я должен...
  “Оставь это в покое!”
  Циммерманн поколебался, затем сказал: “Я не думаю, что вы обнаружите, что это было...”
  - Мне все равно! Я не хочу знать, - причитала Маргарет.
  - Это не может быть Обри.
  “ Почему бы и нет? Почему нет?
  “ Я верю, что этого не может быть. ” Циммерманн взглянул на Мэссинджера, затем снова на свою жену, затем снова на Мэссинджера. Хриплым голосом он сказал: “Но вы верите, что это мог быть Обри, мистер Мэссинджер. Вы верите, не так ли?”
  — Я не знаю, что и думать...
  — Ты ошибаешься...
  “ Прекрати! Прекрати! Я не хочу, чтобы ты продолжал, Пол, я хочу начать забывать об этом. Неужели ты не можешь этого понять? Пожалуйста...
  “ Я должен, ” пробормотал он, разворачивая газету. Маргарет чопорно встала и вышла из комнаты. Мгновение спустя они услышали журчание крана в ванной и звон стакана.
  Мэссинджер почувствовал на себе пристальный взгляд Циммермана, почувствовал враждебность этого человека, расхаживающего по комнате, как офицер на допросе. Он застенчиво поднял глаза.
  — Если бы я знал, - начал Циммерманн, - что вы придерживаетесь такого мнения...
  Мэссинджер поднял руку. “ Пожалуйста, - сказал он. “ Пожалуйста. Я должен знать. Маргарет должна знать. Господи, я не знаю, во что я верю!”
  - Но вы подозреваете?..
  Мэссинджер с несчастным видом кивнул. - Да.
  Циммерманн неловко заерзал на своем стуле, словно был обезоружен неосторожным проявлением горя американцем. “ Я не понимаю, ” пробормотал он наконец. - Я не понимаю, почему у вас возникли эти — подозрения. Но теперь у вас есть адрес, какую бы пользу это вам ни принесло. Я попросил BfV разыскать эту женщину, которая, как вы утверждаете, была связана с Обри и отцом вашей жены. Человек, чье имя у вас есть, был одним из людей, нанятых Обри в Берлине, одним из многих таких, кто позже стал хорошим офицером BfV. Союзники обучили многих наших лучших людей ловить других немцев ”. На лице Циммермана не отразилось никакого выражения. “ Этот человек живет в Кельне. Тебе понадобится машина.
  Мэссинджер поднял голову. - Что? - ошеломленно спросил он.
  “ Чем скорее вы покончите с этим делом, тем скорее я смогу начать помогать вам и вашей жене - и Обри, и, возможно, даже Англии. Я не знаю. Я подозреваю, что ваша жена не захочет вас видеть, когда она — устранит повреждение? Он насмешливо улыбнулся. “ Полагаю, ты позволишь мне развлечь ее за обедом, пока ты преследуешь своего демона в Кельне. Тогда, возможно, этим вечером ты сможешь помочь мне, а я тебе? В последних словах был тонкий, быстрый порез ножом, и чувствовалось знание. Мэссинджер почувствовал, как его нерешительность, его эгоизм, его вина предстали в резком свете и были препарированы.
  - Вы разговаривали с этим человеком, не так ли? - предположил он.
  Циммерманн улыбнулся. - Возможно.
  - Тогда скажи мне!
  - Нет, послушайте сами.
  Какое-то время Мэссинджер смотрел на Циммерманна, как злобная марионетка, затем неуклюже встал. Его бедро кольнуло, как и совесть. Была еще надежда, если Циммерманн презирал свои сомнения относительно Обри…. Он не мог сказать наверняка. “Очень хорошо”, - сказал он. “Очень хорошо. Я сделаю, как ты предлагаешь.
  “ На ваше имя забронирована машина. Вам нужно только спросить у портье. ” Красивое лицо Циммермана презрительно исказилось. - Я не стану желать тебе удачи, - едко добавил он.
  Заместитель председателя КГБ Капустин наблюдал за движением на площади Дзержинского под своим окном, держа в руке расшифровку кодированного сигнала из Кабула, сжав большим и указательным пальцами тонкий лист бумаги. Его неровный верхний край свидетельствовал о том, с какой поспешностью его вырвали из блокнота и поспешили отнести старшему секретарю в приемную. Небольшой кортеж из черных официальных седанов "Чайка" выехал с площади под вихрем падающего снега в сторону Кремля. Председатель и несколько его старших советников присутствовали на специальном заседании Политбюро. Капустин недоумевал, почему он должен чувствовать себя мальчиком, которого не пригласили на вечеринку. Возможно, правильнее было бы сказать, что он был похож на мышь, собирающуюся поиграть в отсутствие кошки.
  Снег повалил на площадь еще гуще. Напротив окна его третьего этажа горели огни - ранним днем — в собственном эксклюзивном магазине КГБ "Берегиня", который сиял, как подсвеченный склад. Повернувшись к старшему секретарю, который принес сообщение, он бросил на него взгляд, полный подобающего гнева, и подавил нарастающее чувство возможной неудачи и сопровождавший его страх.
  “Насколько достоверна эта идентификация?” спросил он.
  - Группа полковника Петрунина очень тщательно допросила охрану, товарищ заместитель.
  — Ты проверил...
  “ Сэр. Шифровальщик проинформировал своего начальника — состоялся полный обмен сигналами с Кабулом, прежде чем сообщение было отправлено наверх.
  “И...”
  “Кабул приходит к выводу...”
  - Кто в Кабуле? - спросил я.
  “Старший капитан КГБ Петрунин — наш человек”.
  “ Очень хорошо. Его выводы?
  “Похититель полковника Петрунина, несомненно, был британским агентом”. Госсекретарь, казалось, чувствовал себя неловко, чувствуя, что находится в затруднительном положении.
  “ Ничего более конкретного? Тяжело спросил Капустин.
  - Наш человек думает, что знает его.
  “Исходя из поспешных впечатлений — из приведенного здесь описания?”
  Секретарь кивнул. “ Я сам позвонил, товарищ заместитель. Я счел задержку ... оправданной, учитывая последствия.
  -Последствия?
  — Сэр, заместителем Петрунина было наше назначение. Когда полковник Петрунин был опозорен, он попросил одного из своих ближайших соратников сопровождать его, когда его отправят в Кабул. Вы, сэр, сочли более разумным послать кого-то, кому мы могли бы доверять.
  Смех Капустина был похож на собачий лай. “Я помню!” - воскликнул он. “Бедняга. Я помню выражение его лица”. Затем его настроение омрачилось, и он добавил: “Ну?”
  “Он утверждает, что человек, замешанный в этом деле, является британским агентом. Он утверждает, что опознал его при допросе солдат, дежуривших во время похищения. Он говорит, что этого человека зовут Патрик Хайд ”.
  Капустин казался озадаченным. - Кто?
  “ Хайд был с Обри в Хельсинки и Вене. Он был с ним во время многих ваших встреч.
  Глаза Капустина расширились. “ Он? - выдохнул он. “ В Кабуле? Я в это не верю. Он скрывается где-то в Европе....”
  “Наш человек уверен — он знает этого человека. Сэр, если есть хоть малейшая возможность...
  - Слеза. Ты думаешь, он...
  “ Я не знаю, сэр. Однако мы не можем позволить себе рисковать. По моему мнению, сэр.
  Капустин изучил его лицо, затем лист бумаги в его руке. Затем снова поднял глаза. — Вы проверили...перепроверили?
  “ Да, сэр. Наш человек держит свое слово.
  Некоторое время Капустин молчал. Затем он сказал: “Тогда есть только одно решение. Жаль, ” это чувство прозвучало вопиюще неубедительно— “ но у нас нет выбора. Не должно быть ни малейшей возможности .... Очень хорошо. Отдайте этой чертовой армии ее приказы. Скажи нашему человеку, чтобы он принял полное командование. Избавься от Петрунина, Хайд — найди их и избавься от них всех.
  -Сэр.
  Элдону было очевидно, что сэр Эндрю Бэббингтон наслаждался поздравлениями, которые, по долгу службы и искренности, Элдон должен был высказать своему начальнику. В то утро Бэббингтон был утвержден в должности первого генерального директора Управления безопасности и разведки. Элдон знал, что встанет вместе с Бэббингтоном, но это никак не повлияло на тот настрой, с которым он высказал свои добрые пожелания. Был только один маленький элемент личного расчета — Элдон был смущен и разгневан исчезновением Обри и хотел отвести от себя то, что, как он ожидал, вызвало бы подобный гнев Бэббингтона. В остальном он считал сказанное удовлетворительным нововведением, а Бэббингтона - его естественным генеральным директором.
  “Спасибо тебе, Элдон. Жаль, однако, что наша эйфория должна быть неполной из-за небрежности, проявленной вашими людьми по отношению к Обри.
  “ Вы помните, сэр Эндрю, что изначально я предложил более тщательный метод наблюдения? Элдон заметил с нарочитой легкостью.
  Бэббингтон на мгновение впился в него взглядом, затем махнул рукой, отметая эту тему так же легко, как крошки с белой льняной скатерти. Обеденный зал клуба был почти полон, но столик Бэббингтона находился на приличном расстоянии от ближайшего соседа. Элдон мог припомнить случаи, когда Бэббингтон, начинающий послушник в тайном мире, не заслужил бы такого уединенного уголка столовой. Это воспоминание позабавило его. В какой—то степени дерзость побега Обри тоже позабавила его - точно так же, как морально взбесило то, что этот человек избежал суда и осуждения.
  “ Очень хорошо. Пока Кеннет найден, взаимных обвинений не будет. Шелли, очевидно, ни при чем. Кеннету не хватило удачи, нервов и времени. Но, Элдон, по поводу СКАЗАННОГО... — В тоне был элемент обольщения.
  - Да, сэр Эндрю?
  “ Я хочу видеть вас заместителем генерального директора. Вторым заместителем, разумеется. Мне придется повысить Уортингтона — временно.
  “ Я понимаю, сэр Эндрю. Спасибо. Элдон нарезал баранью котлету. Бэббингтон отхлебнул свой кларет. “Я не ожидал...” — Элдон почувствовал себя обязанным признаться, удивленный собственным отсутствием волнения.
  “ Ты никогда этого не делаешь, не так ли, Элдон? Баббингтон почти усмехнулся. - Временами ты кажешься совершенно лишенным должных амбиций.
  “Мне очень жаль, сэр Эндрю”, - спокойно ответил Элдон, пережевывая кусок баранины, его взгляд был ровным и безмятежным. Бэббингтона раздражало самообладание своего подчиненного. Его собственный восторг был омрачен исчезновением Обри, но только на том основании, что его непринужденность отразилась на нем самом. Обри, как таковой, больше не имел значения. Он проиграл, был потерян.
  “Очень хорошо, Элдон”, - отрезал Бэббингтон, раздраженный отсутствием удивления и удовольствия в голосе Элдона, а затем отбросил эмоции. Элдон был хорош, надежен, эффективен, неамбициозен — идеальный DDG 2. Где-то в Хэмпшире была жена, которая, без сомнения, восприняла бы повышение в должности в более грубых и приятных выражениях, чем ее муж. - Как ты думаешь, где сейчас дорогой Кеннет?
  Элдон изучал кларет так, словно его винтаж и происхождение были не более чем легендой. Затем он пригубил его и кивнул. “ Направляется на Восток, сэр Эндрю. Без сомнения, в свое время он появится в Москве — на церемонии награждения. Элдон, казалось, говорил без всякой иронии.
  “ Полагаю, что так, - согласился Бэббингтон. - Все равно чертовски неприятно.
  - Возможно, опрятнее, - пробормотал Элдон.
  Теперь корень и ветвь, Элдон. Твоя первая работа. Все старые дружки Обри, его лакеи, распорядители встреч и времени. Я хочу, чтобы они все вышли”.
  “ Конечно. В этом есть смысл.
  Когда Бэббингтон собирался ответить, подошел официант. Принесли серебряный поднос. Бэббингтон взял запечатанный конверт. Он вскрыл конверт протянутым ножом для вскрытия писем, приподняв красный тисненый воск, затем жестом отослал официанта. Элдон наблюдал за ним, пока тот читал, — наблюдал также за своими собственными эмоциями. Изучил отсутствие удовольствия, вспомнил воскресный обед, который он разделил с Обри, и почувствовал в своих эмоциях невольное и неожиданное сравнение Бэббингтона и Обри. Бэббингтон был лишен теплоты, за исключением тех случаев, когда он предпочитал проявлять ее. Обри был очарователен. Одаренный, обладающий интуицией, и он сказал бы, что честен, пока события не доказали, что эта идея не более чем обман. Обри был тем, кем Элдон, возможно, воображал себя, за исключением того, что Обри был доказанным предателем. Однако Элдон не хотел быть Бэббингтоном.
  Он наблюдал за тяжелыми чертами лица Бэббингтона. Возможно, жестоко красив. Элейн восхитилась бы силой характера, которую они демонстрировали, даже в нарастающем гневе, как сейчас. "И страх тоже", - быстро подумал он, хотя про себя улыбнулся впечатлительности своей жизни в отношении поверхностных черт человеческого характера. Это было так, как если бы он с подсознательной обдуманностью женился на ком-то, кто никогда не смог бы соперничать с его собственной способностью к проницательности или подражать ей.
  Страх?
  Почему?
  Бэббингтон поймал взгляд Элдона, и в нем был только гнев. Элдон сохранял внешнее спокойствие. Бэббингтон скомкал бумагу в кулаке.
  “Послание с Континента”, - объявил он с тяжелой иронией. “Мэссинджера видели в Бонне” .
  “Один из первых плодов САИДА”, - заметил Элдон.
  “Это не шутка, Элдон!”
  — Мне очень жаль...
  “ Что, черт возьми, Мэссинджер делает в Бонне? Элдону показалось, что он уловил элемент блефа или уловки в этом замешательстве. Как будто Бэббингтон знал ответ.…Элдон отмел его догадку. В некоторых случаях лучше быть как Элейн, предупредил он себя. Паранойя следователя. “Какого дьявола он не может бросить это чертово дело?” Бэббингтон продолжил. “Его нужно остановить”.
  “ Это имеет значение? Можно мне? ” Элдон протянул руку. Баббингтон неохотно передал ему бумажный шарик. Элдон разгладил его на скатерти и прочитал. В конце концов, он сказал: “Я не вижу, что мы можем сделать, поскольку он с Циммерманом. Спросить вежливо, я полагаю?
  “ Так сделай это. И — найди Обри. Я хочу, чтобы он предстал перед судом — я хочу, чтобы Обри оказался на скамье подсудимых в Олд-Бейли!”
  Элдон снова уловил страх, скрывающийся под гневом, как змея под цветком. Элдон тоже сжал лист блокнота в комок в кулаке.
  То, что Хайд добрался до заброшенного афганского форта до наступления темноты, показалось ему выигранной гонкой. День вымотал его. Не столько из-за расстояния, сколько из-за напряженности, которая окружала его и его пленницу. В живых оставалось одиннадцать патанов, включая Мохаммеда Джана, и все они вожделели Петрунина так же, как если бы он был инкрустирован драгоценными камнями. Даже сейчас, в полумраке пустых, продуваемых всеми ветрами комнат форта — ветер, который срывал небольшие снежинки с углов и полов комнат, кружил их, как новый ливень, — Хайд чувствовал, что их взгляды постоянно обращены к русскому, их голод был очевиден.
  Миандад тоже почувствовал приближение какого-то кризиса, потому что встал рядом с Хайдом и Петруниным, его маленькое тельце согнулось и напряглось. Мохаммед Джан, расставив дозорных, расхаживал по форту с видом магната, приобретшего особняк, требующий капитального ремонта. В нем чувствовалась как настоятельная потребность в переменах, так и уверенное чувство собственности. Петрунин был его позиция и движения были объявлены. Он принадлежит по праву, его нужно забрать.
  Они оставили грузовик, чтобы продолжить свой путь в Джелалабад, менее чем в пяти милях от того места, где они устроили засаду патрулю и Хайд убил лейтенанта Азимова. Патаны, которые выскользнули из Кабула на фургонах, велосипедах, автобусах и даже пешком, встретились с ними еще до полудня. Хайд был потрясен, обнаружив, насколько их было мало. У производителя ковров не было времени о чем-либо спросить Миандада, поскольку пакистанец поспешно усадил его в кузов грузовика вместе с уже пришедшим в сознание Петруниным, а затем присоединился к водителю в кабине. Служебную машину увез один из сыновей ковроткача и, предположительно, выбросил на свалку.
  Грузовик не обыскивали. Они ускользнули от сети, возможно, не более чем на десять-пятнадцать минут. Неразбериха все еще помогала им, и Петрунина, возможно, еще не хватились.
  День был наполнен шумом вертолетов после того, как они поднялись в горы — их шумом и похожими на акул очертаниями боевых вертолетов MiL, темнеющими на фоне заснеженных склонов холмов. Патаны защищали Петрунина как самое дорогое, чем он и был, признал Хайд. Он был кошельком, в котором хранилась валюта их ненависти и мести. Яркие золотые монеты. Они избегали обнаружения с кажущейся легкостью, пробираясь через узкие ущелья или используя скрытые, едва заметные тропы, которые цеплялись за отвесные склоны холмов, пока не добрались до форта, где Хайд и Миандад отдыхали два дня назад.
  С наступлением темноты они продолжат свой путь. Миандад ожидал, что они пересекут границу с Пакистаном до рассвета. Переезд и часы до него ассоциировались у Хайда только с кризисом, а не с безопасностью в конце путешествия.
  Ненависть. Даже при такой минусовой температуре ее воздействие согревало тело Хайда. Почти три четверти патанцев погибли при поимке этого человека, последнего из них на площади, погребенного под расшатанной ракетами каменной кладкой или изрешеченного пулями. Некоторые из них еще могут умереть от ран, истощения или гангрены.
  Их усилия и потери потребовали увечья Петрунина и его медленной смерти в качестве компенсации. Чтобы удовлетворить свою ненависть, они рискнули бы быть схваченными и умереть, оставаясь здесь на два или три дня только для того, чтобы убивать его медленно и с бесконечным удовольствием.
  Прежде всего, Петрунин сжег пятьдесят человек Мухаммеда Джана; сжег двух его сыновей.
  “ Друг мой, ” пробормотала Миандад по другую сторону явно спящего Петрунина, “ что ты собираешься делать? Ты уже решил?”
  Ветер взметнул снег из угла комнаты без крыши, в которой они сгрудились вокруг маленького мерцающего костра, создав крошечную метель, длившуюся не более мгновения. Рукава шинели Петрунина были запорошены снегом. Голова русского по-прежнему лежала у него на груди. Петрунин не ответил ни на один из вопросов Хайда. Он осознал свою ценность для австралийца и положился на защиту Хайда. Петрунин так же ясно, как и патаны, осознавал свою ценность как товара. Он знал, что Хайд не продаст его Мохаммеду Джану, даже ценой его собственной безопасности.
  Хайд покачал головой. “Я не знаю”, - пробормотал он. “Господи, я не знаю!” Петрунин, казалось, пошевелился во сне. Хайд злобно ткнул русского локтем в бок. “ Просыпайся, ублюдок! ” прорычал он. Как будто патаны были большими кошками, сгрудившимися вокруг них, раздалось бормотание, когда Петрунин сел - гортанный, жадный, голодный звук. “Ты ублюдок, ты ублюдок...” - Бессильно повторил Хайд.
  “Вы не можете угрожать мне ими”, - спокойно заметил Петрунин, хотя по его лицу было видно, как на него подействовало бормотание патанов. “ И я тебе не скажу, потому что тогда ты отдашь меня им. И ты не можешь выдать меня и надеяться остановить это, если я заговорю — они тебе никогда не позволят.
  “ Так как же, по-вашему, мистер Хайд защитит вас, если их так сильно следует опасаться? - Спросила Миандад.
  Петрунин сердито посмотрел на пакистанца.
  - Вы можете переправить нас через границу? - Спросил Хайд.
  “ Отсюда — да, но я сомневаюсь, что мы сможем ускользнуть незамеченными, друг мой. — Черт...
  “ Боюсь, я уже скомпрометирован, - продолжал Миандад. - Мне не повредит, если я помогу вам сбежать. Но я не вижу, как мы могли бы обогнать Мохаммеда Джана, а ты можешь?
  “ Нет, я не могу. Мы вляпались в это дело благодаря этому ублюдку.
  “Я не просил, чтобы меня похищали”, - заметил Петрунин с наигранной легкостью, которая, казалось, на мгновение вернула ему прежние время и место, даже характер.
  “Обри не просил, чтобы его подставляли!” Хайд огрызнулся. Патаны снова зашевелились. Дикие, большие кошки. “Я не просил, чтобы в меня стреляли со стороны моих же людей, или чтобы я был здесь”.
  “Я всего лишь создал Teardrop— я им не пользовался. Это было интеллектуальное упражнение, не более того”.
  -Какова была его цель?
  “А”, - самодовольно ответил Петрунин и улыбнулся. Хайд мог видеть его лицо в угасающем свете, каким-то образом смягчившееся и помолодевшее. Конечно, оно было изможденным от усилий и страха. Но оно принадлежало Петрунину, которого Хайд знал раньше. Это было лицо инвалида, оправившегося от сильной лихорадки. И лицо все еще опасного врага.
  “ Послушай, ” сказал Миандад, склонив голову набок. - Я думаю, вертолеты вернулись.
  Глаза Петрунина блеснули в свете костра, когда он поднял лицо к темнеющему небу. Хайд прислушался, понимая, что Петрунин все еще надеется на спасение каким-то чудом. Мохаммед Джан появился в дверях, затем повернулся и быстро ушел при первых звуках наверху. Хайд поднялся на ноги. Большинство патанов были начеку, они стояли или уже отступили в тень по углам комнаты. Кто-то потушил огонь. Улыбка Петрунина была почти неразличима. Хайд вытащил "Макаров" и ткнул русского стволом в бок. Шум винтов стал громче, и Хайд наклонился к уху Петрунина, чтобы тот услышал его.
  “ Спиной к стене. Не будь глупым на старости лет. Петрунин кивнул и сделал, как приказал Хайд. Они отступили в тень. Хайду показалось, что он различает тонкую струйку дыма, поднимающуюся от разбросанных остатков костра, но, возможно, это был только запах костра, который остался. Снег начал подниматься и кружиться с пола, углов и комнат за ними. Шум ротора был оглушительным, очень низким и близким.
  “ Смотри, ” услышал он крик Миандад. Хайд поднял голову.
  Боевой корабль MiL нависал над комнатой без крыши. Непроизвольно тело Хайда начало содрогаться, как будто роторы били по утрамбованной земле у него под ногами. Вертолет присел в воздухе, похожий на жабу, и они наблюдали за ним, как за пескарями из-под чистой воды. Темная, уродливая фигура. Снег кружился в нисходящем потоке, покрывая их одежду, прилипая к коже и попадая в глаза. В комнате было туманно от слежавшегося, пыльного снега. Хайд, посмотрев вверх, понял, что вертолет все еще снижается. Он находился, наверное, не более чем в пятидесяти футах над комнатой, в которой они прижимались к холодным стенам, и медленно увеличивался, как будто жаба раздувала саму себя. Снег, казалось, засасывало в него через открытую крышу. Словно сама крыша, вертолет заполнял пространство вечернего неба.
  Появился Мохаммед Джан, бочком протиснувшийся в дверной проем, прижимаясь к стене. Затем в комнату ударил белый луч прожектора. Хайд замер. Он услышал, как Мохаммед Джан закричал сквозь шум винтов, затем Миандад тоже закричала.>
  “ Солдаты! Дозорные докладывают, что войска движутся вверх по склону холма, чтобы окружить нас!
  Хайд ткнул Петрунина стволом пистолета. “Нет!” - предупредил он. Петрунин, казалось, пожал плечами. Свет разлился по полу к их ногам. Патаны уже выскальзывали из дверного проема, крадучись вдоль стен. Снежная воронка закружилась и затуманилась, ярко освещенная прожектором. Небо над ними исчезло. Вокруг ореола света было только темное брюхо MiL. “Шевелись!” Приказал Хайд. “Шевелись, ублюдок!” Он толкнул Петрунина вдоль стены.
  Снова небо. Свет, подобно водопаду, хлынул через дверной проем в соседнюю комнату, а затем обратно. Патан, застывший в его свете, поднял голову, неподвижный и испуганный. Хайд различил шум других вертолетов. Снаружи, в главном дворе форта, возможно, за стенами, стреляли. Миандад обогнала сопротивляющегося Петрунина. Свет, удерживающий Патана, пролился на них. Вертолет начал изменять угол зависания, и его бортовой фонарь ускользнул от них. Другой свет, предположительно от прожектора, установленного под его носом, освещал помещение за ним.
  “ Сейчас же! - Крикнул Миандад. Хайд подтолкнул Петрунина вперед, и они проскочили мимо оцепеневшего патана в конус света, исходящий от носа MiL. Пули из пулемета царапали утрамбованный земляной пол. Хайд навалился на Петрунина, заставляя его бежать. Они чуть не споткнулись о тело патана. Пули рикошетили от каменных стен.
  Они, спотыкаясь, вышли во внутренний двор, освещенный движущимися прожекторами. Что-то темное упало с одной из стен форта. Пулеметный огонь еще с двух вертолетов MiL прошелся по открытому пространству. Хайд увидел убегающие фигуры, неподвижные формы.
  Паника, шум, смерть. Три, четыре тела — еще один падающий патан, затем свет зафиксировал их, удержал. Хайд с удивлением осознал, что Миандад стоит на коленях. Казалось, он кашляет. Вертикальный конус света, затем второй, более скользящий луч. Казалось, внутренний двор превратился в сцену, и прожекторы сфокусировались на трех крошечных фигурках.
  Петрунин смотрел вверх, на свет. Его тень отбрасывала через двор носовой фонарь второго вертолета, который приближался в темном воздухе. Стрельба возобновилась. Одна из полуразрушенных стен старого форта прогнулась внутрь, и Хайд мельком увидел фигуры и огни, движущиеся к ним вверх по внезапно обнажившемуся склону холма.
  Петрунин махал рукой. Хайда отвлек надрывный кашель Миандад. Снег кружился вокруг него, но снег прямо перед его сгорбленной фигурой был красным в резком свете. Пятно ярко-малинового цвета. Хайд двинулся к нему. Петрунин махал рукой вертолету. Миандад посмотрела на него снизу вверх, когда он схватился за плечи, попытался улыбнуться, глубоко закашлялся, забрызгав кровью овчинную куртку Хайда спереди, окрасив его руку, поддерживавшую Хайда. Затем пакистанец рухнул на него, его глаза с расширенными зрачками уставились в луч прожектора. Хайд позволил телу мягко упасть на землю. Вертолеты зависли над ним. Он чувствовал биение винтов. Он повернул голову.
  Петрунин махал рукой и кричал. Вертолет приблизился. Что-то налетело на Хайда и упало. Зеленый тюрбан Мохаммеда Джана был размыт из-за его близости. Мертвое лицо мужчины упало мимо него; на снегу блеснул кривой нож. Хайд вытащил "Макаров", прижимая его к животу.
  Петрунин посмотрел в открытую боковую дверь MiL, воздев руки, словно в молитве. Он тоже посмотрел в направленное на него дуло "Калашникова". Хайд взмахнул "Макаровым", подсознательно осознавая всю ситуацию, зная, но не понимая. Петрунин отступил на шаг. Стрелок прислонился к металлической раме боковой двери; MiL был абсолютно ровным, абсолютно неподвижным. Автомат Калашникова выстрелил — Хайд увидел язычок пламени — и затем Хайд выстрелил. Стрелок вывалился в открытую дверь, раскинув руки, выронив винтовку перед собой. Его тело с глухим стуком упало на снег.
  Хайд побежал. MiL отлетел в сторону, охваченный пламенем. Один из выживших патанцев использовал ракетницу, 6r в остальном это был удачный выстрел из винтовки. Танк врезался в стену форта и взорвался. В зловещем свете, пламя которого отражалось от его сетчатки, Хайд перевернул тело Петрунина, понимая, что он потерял все.
  OceanofPDF.com
  10
  Путешествие к границе
  Кварталу роскошных апартаментов было не более нескольких лет, и он стоял на восточном берегу Рейна, откуда открывался вид на старый город Кельн. Даже сидя в глубоком кожаном кресле, Мэссинджер все еще мог видеть за окнами верхушки трех шпилей собора, закопченные на фоне свинцового неба. Виски, которое ему предложили по прибытии, вызвало у него громкое урчание в животе, и хозяин немедленно предложил приготовить бутерброды. Тарелка с аккуратными послеобеденными треугольничками хлеба и немецкой колбасой теперь стояла между ними на длинном кофейном столике.
  Герхардт Диш был энергичным, умным, бдительным. Недавно вышедший на пенсию, он также недавно овдовел. Фотографии его жены — горы, горнолыжные курорты, пляжи, горизонт Нижнего Манхэттена за ее спиной — были гораздо более заметны на стенах, сервантах и шкафах, чем фотографии его детей и внуков. Большая, удобная, теплая комната была заставлена тяжелой мебелью, по большей части антикварной, что свидетельствовало о том, что когда-то он занимал более просторные помещения. В квартире также царила почти сверкающая опрятность, что свидетельствовало о привередливости человека, у которого слишком много свободного времени. Только одна или две уступки были сделаны спонтанности. Мэссинджер обратил особое внимание на очень старое увеличенное изображение сепией, воткнутое под углом в раму богато украшенного зеркала над газовым камином. Молодая женщина, предположительно покойная жена Диша, смотрела в объектив на яркий солнечный свет, щурилась и улыбалась. Мэссинджер подозревал, что Диш нашел старую фотографию, когда паковал или распаковывал вещи во время своего недавнего переезда. Что это было — первый совместный отпуск, медовый месяц, просто однодневная поездка? Ее платье было послевоенным. Самому Дишу было немногим больше шестидесяти; Мэссинджер предположил, что его жена была, возможно, на несколько лет моложе.
  Он взял один из крошечных бутербродов и откусил от него, кивнув в знак приветствия. Диш, казалось, был чрезвычайно доволен тем, как его кухня подействовала на гостя.
  “ Полагаю, герр Циммерманн уже разговаривал с вами? - Что? - спросил Массинджер, покончив с сэндвичем.
  Диш кивнул. “Совершенно верно”. Его английский был хорошим, акцент более выраженным, чем у Циммермана. Его голос грохотал. “Но только на мгновение — и спросить, не могу ли я вам помочь. Я знаю Вольфа Циммермана уже несколько лет. Я был прикреплен к отделу безопасности канцелярии, вы понимаете?” Мэссинджер кивнул. “ Конечно, я рад, если могу помочь. Он печально покачал головой. “Печально, что они говорят о мистере Обри — мои извинения, сэр Кеннет Обри — и, конечно, это смешно”.
  Мэссинджер почувствовал, как сердце екнуло в груди, словно его охватило чувство огромного облегчения. Однако сомнение немедленно вернулось.
  “Пожалуйста, продолжайте”, - сказал он. “Я так понимаю, вы работали с Кеннетом в Берлине после окончания войны”.
  “ Ах— это то, что вас интересует? В глазах Диша горел вопрос. Мэссинджер почувствовал, что его изучают, взвешивают. Отставка не притупила профессиональных инстинктов или способностей этого человека. “ У вас есть какие-то сомнения по этому поводу? Резко спросил Диш. - Мне этого не говорили.
  “ Извините, но я думал— ” начал Мэссинджер. Диш изучал его с ярким подозрением в глазах. Немец поднял руку. “Что вам сказал герр Циммерманн?” Мэссинджер настаивал.
  “ Только то, что вы хотели поговорить со мной. Он, конечно, объяснил, кто вы такой. И что вы пытались помочь своему другу, сэру Кеннету Обри.
  Массинджеру стало жарко от смущения. Поколебавшись, он сказал: “Я здесь не под ложным предлогом, герр Диш”. Даже для него самого это прозвучало чопорно. Он был удивлен лояльностью немца к Обри. Этому чувству было почти сорок лет, и оно все еще не атрофировалось. С циничной усмешкой Мэссинджер осознал, что это была та же самая преданность, которая заставила его навестить Обри на следующее утро после рокового выпуска новостей.
  “ Интересно? - Спросил Диш. Он провел рукой по оставшимся прядям седых волос. Его лицо было херувимского цвета и формы, а сейчас от сдерживаемого гнева оно казалось почти лягушачьим. - Да, герр Массингер, я удивляюсь вашим мотивам.
  Мэссинджер отказался от объяснений, как будто чувствовал, что использование имени Маргарет и ситуации было бы уклонением от ответа. И все же он не был готов признать, что именно его сомнения должны быть удовлетворены. Его нелояльность...
  - Пожалуйста, расскажите мне о Берлине, - взмолился он наконец.
  Диш продолжал изучать его, затем осторожно спросил: “И это поможет? Это поможет сэру Кеннету?” Мэссинджер кивнул, его лицо ничего не выражало. “Что с ним будет?” Тогда спросил Диш.
  Мэссинджер пожал плечами. “Я не знаю. Если повезет — очень повезет, - его имя, возможно, удастся оправдать. Я не знаю, что будет потом”.
  “ Понятно. Диш был похож на человека, охраняющего драгоценный клад, подозревающего в каждом посетителе потенциального вора. Он потер свой круглый подбородок и прижал щеки к воротнику, превратив их в лягушачьи выпуклости, как будто наклонил голову, чтобы понаблюдать за своим посетителем поверх очков-половинок. - Понятно, - тихо повторил он.
  Мэссинджер подавил раздражение и напряжение. На него снизошло озарение. За дружелюбием и хорошими манерами скрывались ум и профессиональная подготовка. И эти черты характера Диша были тревожными. Вопросы Мэссинджера таили в себе какую-то угрозу. Значит, в этом был секрет. В голове Диша таилось подозрение. Насчет Обри ...?
  ДА. Об Обри. Диш был по-своему нелояльен, возможно, только с тех пор, как Циммерманн заговорил с ним. Циммерман казался уверенным в себе, но Мэссинджер понятия не имел о моральных принципах Циммермана. Этот человек был в долгу перед Обри и хотел расплатиться. Возможно, он сделал скидку, не придав значения тому, что Обри мог натворить в Берлине. Но Диш сделал. Диш знал или подозревал что-то во вред Обри.
  - Пожалуйста, расскажи мне, - попросил он.
  Диш широко пожал плечами и попытался улыбнуться. “ Очень хорошо, ” сказал он с чем-то похожим на облегчение. “Но сэр Кеннет, я уверен, невиновен в выдвинутых против него обвинениях. Он не русский агент....” Он поспешил продолжить: “Я снова работал с ним в семьдесят четвертом, когда он был в Бонне. То, что предположила пресса здесь и в вашей стране, - чепуха!"
  - Но насчет Берлина? - спросил я.
  Диш кивнул и сглотнул. Он был явно подавлен. Мэссинджер должен был заметить это раньше, сыграть на этом. В поведении Диша внезапно появилась какая-то исповедальность.
  - Да, да, - сказал он, почти задыхаясь.
  — Кеннета схватили в Восточном Берлине и держали несколько дней, а потом он сбежал.
  “Я верю, что он все-таки сбежал”, - запротестовал Диш, рассерженный и в то же время испытывающий какое-то облегчение оттого, что его допрашивают. “Все остальные предложения - чепуха”.
  “ Зачем он поехал в Восточный Берлин? Разве это не было опасно? Это была его работа. Глупый вопрос. Было трудно думать об Обри как о молодом человеке, оперативном агенте. “Мне сказали, - добавил он, - что одной из его сетей угрожали”.
  Диш кивнул. - Да, - тяжело произнес он, - мы согласились на это.
  “ Согласен? Значит, это была неправда?
  Диш энергично замотал головой. — Я этого не говорил...
  - Кто согласился?
  — Сэр Кеннет... и остальные... нас четверо.
  В голосе звучало чувство вины. Мэссинджер был потрясен. Что это был за заговор?
  “Почему было необходимо согласиться?”
  — Я не имею в виду, что согласен— Я имею в виду, мы... О, как бы вам сказать, сэр Кеннет сказал нам, что именно поэтому ему пришлось пойти ... велел сказать, что... Его голос затих. Значит, там была суматоха. Как долго? Сорок лет или только с тех пор, как Циммерманн поговорил с Дишем?
  -Почему? -спросиля.
  “ По соображениям безопасности. Это была легенда для прикрытия... — выпалил Диш. “ В этом нет ничего необычного. Это была наша легенда с самого начала ”.
  “ Но почему? Почему он ушел?
  Диш неловко поерзал в кресле. Кожа скрипнула в напряженной, теплой тишине.
  “ Очень хорошо. Я продолжаю верить— ” Мэссинджер мягко отмахнулся от возражений. Диш продолжил. “ Да. Легендой прикрытия, скрывающей истинную причину операции, было то, что сэр Кеннет подозревал двойного агента в одной из своих сетей в Русском секторе...? Мэссинджер кивнул. “Вы знаете, что мы также искали нацистов?” Спросил Диш с очевидной непоследовательностью.
  -Да.
  - Это была его настоящая причина.
  “ Но я не понимаю, герр Диш. Зачем ему понадобилась легенда для прикрытия такой миссии? Тогда все искали нацистов”.
  “Я согласен. Также многие немцы участвовали в охоте — как и я”.
  - Да, - смущенно признался Мэссинджер.
  Диш улыбнулся. “Тебе не нужно беспокоиться. Моя семья была убита русскими во время бомбардировки города. Все они.” Он покачал головой. “Мне был двадцать один год, и я умирал с голоду. Я сжег свою форму и скрылся. Я не сдавался союзникам, пока город не был разделен на четыре сектора. Я не был нацистом или коммунистом, хотя мой отец сочувствовал мне, пока не увидел, что русские делают с его страной и его городом. Сэр Кеннет нашел меня интернированным. Он расспросил меня, не являюсь ли я российским предприятием. Затем, поскольку я проработал в российском секторе год и знал людей и места, он взял меня к себе на работу. Он хорошо обучил меня. Моя история была историей многих людей — в ней нет ничего необычного”.
  “ Понятно. Продолжайте, пожалуйста.
  “История для прикрытия — да. Это было необходимо, потому что мы работали — долгое время работали — над тем, чтобы выяснить, как стольким нацистам все еще удавалось бежать из Берлина, даже из Русской зоны моей страны. Сэр Кеннет полагал, что они получили помощь изнутри самой Контрольной комиссии...”
  Голос Диша затих. Его лицо покраснело от смущения, вины, подозрительности. Он не хотел больше ничего говорить.
  “ Кто? - Спросил Мэссинджер хриплым голосом.
  Диш покачал головой. “ Мы не знали. Но сэр Кеннет получил сообщение от одного из наших людей в Русском секторе — некоторые новости об источнике помощи скрывающимся нацистам внутри Контрольной комиссии. Связаться не удалось — сэр Кеннет немедленно принял меры для прибытия в русский сектор”. Диш покачал головой. “По возвращении он сказал нам, что ничего не узнал. Сигнал был для него не более чем хитроумной ловушкой.
  Мэссинджер разочарованно спросил: “Значит, ничего не было? Вы ничего не знаете?” Диш просто пожал плечами. Затем он наклонился вперед и выбрал один из крошечных сэндвичей. — Но ... что Кеннет заподозрил, прежде чем подошел к столу?
  - Что этот человек был британцем и занимал высокое положение, - поспешно сказал Диш, что-то невнятно бормоча сквозь хлеб с сосисками во рту, используя сэндвич так, словно это могло помочь скрыть правду от Мэссинджера.
  Мэссинджер открыл рот, чтобы заговорить, когда до него дошел смысл заявления Диша. Без уклончивости немца и уверенности Мэссинджера в том, что у этого человека были свои подозрения, это заявление мало что значило бы для него или вообще ничего.
  - Британец? - спросил он наконец.
  Глаза Диша превратились в щелочки. Он кивнул.
  “ Он занимал высокое положение. Но сэр Кеннет сказал нам, что он ничему не научился в русском Секторе, что это была всего лишь ловушка для него!”
  — Вы же не верите в это, герр Диш...
  — Я уверен, что здесь нет никакой связи...
  - Но ты действительно в это веришь! Вы думаете, что этим высокопоставленным сторонником нацистов был Каслфорд и что Обри убил его по возвращении из Русского Сектора.
  “ Нет! Диш слабо запротестовал.
  “Боже мой, чувак, ты действительно в это веришь! С тех пор как вы поговорили с Циммерманном, вы думали об этом. Диш побледнел, затем кивнул. “ Вы ведь верите в это, не так ли? Что Обри убил Каслфорда, потому что тот помогал нацистам бежать? Разве нет?”
  В тишине включилось центральное отопление. В комнате, казалось, было жарко. Шпили собора высились на фоне серого неба, такого же унылого и невыразительного, как ландшафт в воображении Мэссинджера.
  “ Да, ” наконец признался Диш тихим, слабым голосом. - Да, я верю в это.
  Второй вертолет взмыл вверх и улетел прочь, его брюхо зловеще покраснело от пламени первого. Взорвался топливный бак, и шар белого пламени взмыл в воздух, почти коснувшись нижней части уцелевшего MiL. Весь двор был освещен. Мертвые патаны, беспорядочное движение, тело Миандада, зеленый тюрбан Мохаммеда Джана на снегу всего в нескольких ярдах от нас. Хайд перевернул тело Петрунина и распахнул шинель и куртку под ней. Спереди на его форменной рубашке расплывалось пятно. Из уголка закрытого рта Петрунина потекла тонкая струйка крови. Хайд застонал, как будто его тоже ранили.
  Пламя от разбившегося вертолета погасло, и он почти не заметил, как дрогнули веки русского. Но он увидел это и услышал стон боли. Оно было густым, как будто проходило сквозь жидкость. По щеке Петрунина потекло еще больше крови.
  Хайд рывком привел Петрунина в сидячее положение, затем перенес вес русского себе на спину и выпрямился сам. Петрунин был тяжело задрапирован и неподвижен — возможно, потерял сознание, возможно, уже мертв?— в лифте для пожарных. Пошатываясь, Хайд свинцовой трусцой пересек двор. Луч прожектора второго МиГ возвращался, двигаясь в сторону источника попадания ракеты, уничтожившей его спутника. Стрельба почти прекратилась. Затем четырехствольный пулемет на носу боевого корабля открыл огонь, обстреливая другую сторону двора.
  Хайд остановился, сориентировался, перенес вес Петрунина на спину, чтобы ему было удобнее, а затем побежал трусцой через разрушенные ворота форта. Сразу же его ноги провалились в более плотный снег, а дыхание стало более затрудненным. Поле его зрения было ограничено, но он не видел солдат. Он начал карабкаться вверх еще до того, как полностью осознал этот факт, делая один неуверенный и усталый шаг за другим, его лицо почти уткнулось в снег под его ношей. Он услышал стон, но не почувствовал никакого движения в теле Петрунина. Огонь осветил снег вокруг него, тускло и угасающе. Ему показалось, что он слышит приказы, выкрикиваемые сквозь шум его сердца и дыхания, но он не был уверен, что это не его собственный голос, призывающий его к еще большим усилиям. Свет на снегу исчез, и он понял, что находится среди деревьев над фортом. Он прислонил их общий вес к шероховатому стволу ели, затем позволил телу русского принять сидячее положение, пока сам отдыхал, положив руки на колени и глубоко вдыхая морозный воздух. Когда он повернул голову, Петрунин, казалось, невидяще наблюдал за ним, и Хайд мог только пожелать, чтобы это был Миандад, все еще живой, и которого он вынес из форта. Возможно, дрожь в его конечностях была вызвана ненавистью или просто слабостью. Подбородок Петрунина был в крови. Хайд опустился на колени рядом с ним, удерживая его в вертикальном положении, держа руку за спиной. Она была липкой, и он понял, что пуля прошла сквозь тело русского. Он также понял, что пуля пробила одно из легких Петрунина и что этот человек вот-вот умрет.
  Он изучал местность под ними. В свете зависших вертолетов двигались фигуры — теперь их снова было двое — проверяли тела. В центре двора стояли трое патанов в тюрбанах. В холодном воздухе он отчетливо услышал выстрелы, которые убили их. Разбившийся вертолет почти догорел. Он насчитал более двадцати русских солдат, не считая того, сколько их было в двух милях. Он вернул свое внимание к Петрунину, который слегка повернул голову и смотрел прямо в лицо Хайду. Русский попытался улыбнуться, но только закашлялся кровью. Хайд медленно и деликатно вытер подбородок мужчины рукавом своей свободной блузы. Он увидел, что кровь запачкала его рукав почти по локоть. Петрунин умирал.
  Петрунин кивнул, как будто угадал мысли Хайда.
  “У них был приказ убить тебя”, - сказал Хайд. “Ты сейчас по уши в дерьме, как и я”. Петрунин снова кивнул. “ Они не стали бы рисковать, не так ли? Только не с твоей чертовой Слезинкой. Как только кто-то дотрагивался до тебя, это единственное, что их беспокоило — любой ценой помешать тебе говорить. Хайд снова тяжело дышал и наклонился к русскому. Затем он встал. “О, черт возьми”, - прорычал он. Он снова посмотрел на Петрунина. “Ты хочешь продолжать жить — или остаться здесь?”
  Петрунин поднял безвольную руку. Хайд опустился рядом с ним на колени. Затем он сказал: “Брось их в дерьмо, парень. Расскажи мне о Слезинке. Петрунин покачал головой - едва заметное, но очень определенное движение. Хайд пристально посмотрел на него, затем пожал плечами. Сейчас не было времени. Возможно, позже —
  Он перекинул руки Петрунина себе за спину, взвалил тело — Петрунин застонал один раз и тут же стал мертвым грузом — себе на плечи и поднялся с корточек. Он пошатнулся под тяжестью и внезапным приступом собственной усталости, затем снова начал карабкаться, медленно и осторожно переставляя одну ногу перед другой: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь...
  Огибая деревья, отдыхая через каждые двадцать шагов, потом пятнадцать, потом двенадцать, он карабкался в темноту и тишину леса. Часто ему приходилось опускать бесчувственное тело Петрунина в снег и отдыхать, ожидая, пока дрожащая слабость не покинет его конечности и он не сможет восстановить дыхание, хотя бы отчасти нормальное. Затем он снова поднимал его, предварительно проверив трепещущий, затухающий пульс и количество крови, пропитывающей форму, и продолжал подъем.
  Двести сорок три... четыре, пять, шесть ... семь ... восемь, девять, десять ... одиннадцать... Он снова опустил тело. Когда он пришел в себя достаточно, чтобы осмотреться, форта не было видно, а лес был безмолвен и тих. Где-то вдалеке он услышал шум винтов вертолета, летевшего, возможно, в другом мире или времени. Это едва затронуло его сознание и не вызвало в нем чувства опасности. Его тело было способно чувствовать только слабость, возмущаться тяжестью, которая давила на него. Хайд был неспособен на эмоции.
  Семьсот шестьдесят два, три... тысяча пятьдесят, нет, семьдесят, восемьдесят три... тысяча двести восемьдесяттри... четыре... четыре... пять, шесть... три тысячи сорок один... один, два, три.... шесть, семь...
  Хайд покачнулся и упал. Деревья были поменьше, более разлапистые, перевернутые вверх ногами. Что-то мягкое падало ему на лицо и руки. Он полз, цепляясь руками, отталкиваясь ногами. Он коснулся снега, потянул за него, как за спасательный круг, почувствовал под собой камень, вцепился в него, словно в отвесную скалу.
  Он дрейфовал ... пришел в себя ... дрейфовал ... проснулся. Его дыхание стало спокойнее, тело онемело. Петрунин лежал, глядя вверх, в нескольких ярдах от него, на пологом склоне. Он ничего не заметил в изменившейся местности. Более тонкие деревья были низкорослыми из-за высоты. Хайд повернулся на спину. Скала нависала над ним, огромный выступ, чернее неба. Он напугал его, прежде чем медленно обрел свойства безопасности и укрытия. Он прислушался. Его затихающее сердцебиение, его дыхание, свист ветра, зов животного. Затем наступила тишина. Чего не хватало? Какого шума —
  Не было слышно шума винтов. Он хлопнул ладонями по снегу в знак аплодисментов. Конечно! Никаких вертолетов. Никакого шума. Он не мог понять, как ему повезло, или в каком направлении, или почему никто не обнаружил его следов. Он посмотрел на свое покрытое снегом тело и облизал мокрое лицо. Он моргнул. Звезд не было. Облако?
  Шел снег. Он не осознавал этого, пока порыв ветра не сдул снег под навес и ему на лицо. Он поднял голову. Снег медленно покрывал Петрунина, как саваном.
  Саван—
  Хайд встал на колени и быстро подполз к Петрунину, тряся его за лацканы, как только добрался до него. Кашель, кровь, подергивание век...
  “ Давай, ублюдок! Хайд яростно выдохнул. “ Выбирайся из этого чертова снега! Он хихикнул про себя, затаскивая Петрунина под навес. Он прислонил его к скале и поплотнее запахнул пальто, отчасти для того, чтобы скрыть окровавленную рубашку. Лицо Петрунина было белым, осунувшимся. Он умирал, был уже близок к смерти.
  Неудача наполнила Хайда, как будто его измученное тело было заливом, который просто ждал, когда волна этих эмоций поглотит его. Единственный человек, который понимал Teardrop, который ее создал, умирал рядом с ним. Истекая кровью, он умирал с абсолютной уверенностью. Хайд ничего не мог поделать.
  Он сжал руки в кулаки, которых не чувствовал, даже ногти впились в ладони. Холод или изнеможение, он не мог сказать. Он не мог различить ничего, кроме острых краев скалы за спиной и падающей снежной завесы, которая раскачивалась под порывами ветра, отходила в сторону, снова падала. Он ничего не мог поделать.
  Кроме как слушать.
  Говорил Петрунин. Его голос звучал спокойно, без бреда, но был слабым и прерывался кашлем. Хайд оторвал часть подола своей блузы и вытирал подбородок мужчины после каждого приступа кашля. Это было так, как если бы слова были набитыми ртами пюреобразного детского питания, а кусок ткани - средством для удаления того, что ребенок не проглотил. Петрунин уставился на снежную завесу, которая, должно быть, скрыла их следы от преследования и скрывала их сейчас, и заговорил. Было очевидно, что он знал, что умирает.
  “Я ненавижу это место”, - говорил Петрунин. Скорее, говорил его голос; он был каким-то образом отделен от человека, почти последней уцелевшей частицей его. Тон был усталым, отстраненным, почти наигранным. Хайд при других обстоятельствах отмахнулся бы от этого как от недостатка ресурсов у посредственного актера. “Я ненавижу это место”. Было очевидно, что он повторял эту фразу снова и снова, пока она не привлекла внимание его собеседника. “Я ненавижу это место....”
  “Да”, - тихо сказал Хайд. Этого показалось достаточным, потому что странный, спокойный, объективный голос Петрунина продолжил:
  “Я ненавижу так заканчивать. Я знаю, что умираю, Хайд. Я знаю...” Он слегка вежливо кашлянул. Хайд вытер маленькую струйку крови с подбородка русского. “Я так— так зол...” Это был усталый гнев трупа. И все же Хайд знал, что глубина чувств Петрунина потрясла бы здоровое тело. Он не посмотрел на русского, а просто кивнул. Он почувствовал, что проваливается в сон, погружаясь в мелкую холодную воду и выныривая из нее. Он покачал головой и сел прямо, прижимаясь спиной к острым выступам скалы. Рука Петрунина слабо махала в сторону колышущейся завесы снегопада. “Там. Сортир, Хайд. Ничего подобного, что ты мог бы знать ...” Жестикулируя, он говорил по-английски, но его голос был таким же невыразительным, как у переводческой машины. Он попеременно говорил по-английски и по-русски, иногда разделяя одно и то же предложение или фразу на два языка. “Такого, как ничто из того, что я знал...”
  Хайд знал, что время уходит так же быстро, как Петрунин приближается к своему последнему отступлению. И все же он не мог допросить этого человека, даже направить его монолог в более плодотворное русло. Петрунин мог просто сдаться, умереть в тот момент, когда его прервут. Хайд понятия не имел, сколько времени осталось. Он был зол, но все же просто слушал.
  “Так много трупов — никаких правил — о да, они знали, что делали”, — Хайд вытер мужчине подбородок. Лицо было серым, зубы подчеркнуты темной кровавой тушью. Хайд отвел взгляд. Петрунин хрипло продолжил: “Капустин, Никитин и самодовольные, улыбающиеся некоторые другие — они знали, что делали. Мальчик стал слишком умным, слишком большим для своих ботинок. Давайте бросим его прямо в дерьмо .... Теперь в голосе звучала серая жалость к себе, хотя тон все еще был отстраненным. “Давайте отправим умника в Афганистан. Это могло бы даже спасти нас от пули! Хайд вытер подбородок мужчины, но крови было совсем немного. Теперь он начал беспокоиться, что кровь остановится, что начнется окончательное внутреннее кровоизлияние, и Петрунин утонет еще до того, как закончится его рассказ. Он сменил шок на жалость к себе. Хайд мог только гадать, когда он станет более доверительным, готовым к голосу Хайда — нуждающемуся в компании, нуждающемуся в утешении.
  “Два года — два года я это переживал... Боже. Ты знаешь, как много я узнал об убийстве, о резне, о нанесении увечий! И повстанцы научили меня всему. Меня вырвало, когда я впервые увидел наш патруль, подвергшийся нападению повстанцев .... ” Никакого кашля. Ничего, кроме громкого, сдавленного глотания. “Напалм, сожги их, как крыс, как темных тварей в углах, как вшей. Ты можешь сжечь их всех, если сможешь их найти ....”
  “Иисус плакал”, - выдохнул Хайд, но, возможно, им двигало не более чем нетерпение. Более сильный ветер налетел снегом и припорошил их. Хайд попробовал его, затем размазал по лицу, словно хотел умыться, освежиться. Его борода зашелестела. Ее рост казался чем—то большим, чем просто щетина - сменой личности. Петрунин тоже пережил перемены. Да, они знали, что делали, когда отправляли его в ссылку, в Кабул.
  “Вы могли бы сжечь их всех, если бы смогли найти, если бы у вас было достаточно напалма”, - повторил Петрунин. “Капустин — я как сейчас вижу его хитрое крестьянское лицо — сидит слева от Никитина и говорит мне, что я перегнул палку ...” Теперь его английский был более ровным, тон более резким, образованным, как будто перед смертью этот человек возвращался к какому-то прежнему, более вежливому "я".
  “ Давай, ” прошептал Хайд. Снежная завеса закачалась, замерцала, покачнулась и упала.
  “Перегнул палку... Даже тогда он, должно быть, гладил Слезинку по голове, как только что приемного сына... Даже тогда... крестьянин!” Его шипящий голос прервался кашлем. Хайд почти прикрыл рот окровавленным куском рубашки, предотвращая утечку. Губы Хайда беззвучно шевелились, как будто он молился. В конце концов вздымающаяся грудь Петрунина успокоилась. Когда Хайд снял ткань, щеки и подбородок русского были измазаны более темными пятнами и полосами: маской животного, напоминающей символы, украшавшие его кроваво-красный вертолет, когда он парил над горящими соплеменниками. Хайд откинулся на спинку стула, и почти сразу усталость заставила его закрыть глаза. Он резко очнулся, уставившись на падающий снег. Его ботинки и брюки были прикрыты тонким белым одеялом. Он услышал, как у Петрунина стучат зубы, и понял, что больше не может позволить этому человеку блуждать в пейзаже жалости к самому себе.
  По-русски он сказал с нарочитым уважением: “Они плохо с вами поступили, товарищ генерал, эти партийные писаки”. Слова вырвались почти прежде, чем он успел обдумать и взвесить их; и все же он знал, что они были правильными. Он вспомнил голос Массинджера с заднего сиденья "Мерседеса", допрашивавшего венского резидента. Что—то в этом роде - последнее наваждение для умирающего, одурманенного своей раной. — Вы правы, сэр, все оникрестьяне.
  Наступило долгое молчание, затем он услышал отдаленный, тихий голос Петрунина. “ Ты хочешь знать, не так ли? - спросил он. “ Хайд? Ты здесь, чтобы это выяснить, не так ли?
  “Да”, - не мог не признать Хайд. Каким-то образом близость смерти Петрунина обезоружила его.
  Петрунин рассмеялся; закашлялся, так что Хайд тут же схватил кусок ткани; продолжал смеяться. Его веселье казалось таким же глубоким, как его горечь, таким же глубоким, как его бесчеловечность.
  “Почему бы и нет?” - сказал он наконец. “Почему бы и нет?” Затем, после долгой паузы: “Действительно, почему бы и нет?”
  Хайд взглянул на выступ скалы, словно на небо. Его руки сжались по бокам, снимая напряжение.
  “Это должна была быть твоя идея”, - сказал он. “Чертовски хитрая”.
  — Ты не знал... Ты узнал, но не догадался?
  “Нет”.
  “Хорошо. Но да, это была моя идея. Я создал Teardrop. Капустин просто украл его. После того, как он не сумел спасти меня — позволил мне утонуть на глазах у Никитина в соку моего провала, — он просто пришел и поднял все это дело”.
  -Почему? -спросиля.
  “Почему? Потому что время было подходящее, вот почему. Обри был главой службы — время было подходящее. Для всех в Центре Москвы настало подходящее время ”. Тон голоса Петрунина был тонким и неярким, как отдаленные звуки детского дисканта, доносящиеся из скрытого хора. Неземной. И все же было удовлетворение, которое не могла уменьшить даже его близость к смерти. Его план с позором положил конец карьере Обри. Месть Петрунина была завершена. Высокий, слабый тон голоса походил на долгое "аминь". Петрунин казался умиротворенным.
  “Но — только ради мести? Вы создали это только для того, чтобы опозорить Обри?” В словах Хайда прозвучало разочарование.
  Только не Обри—свит. Любой. Генеральный директор того времени ... Были и другие сценарии ... но лучший, самое лучшее принадлежало Обри. Все сходилось ... и 1946 год был бонусом. О, я был заядлым читателем биографии Обри. Я знаю о нем больше, чем кто—либо на земле - возможно, даже он сам. Милый...”
  “ Почему? Какова была настоящая причина? Хайд настаивал. Снежная завеса теперь казалась светлее, почти прозрачной. Петрунин долго молчал. Хайд чувствовал сильный холод, особенно онемели левая рука и плечо. Потом он понял, что это вес Петрунина навалился на него сбоку. Глаза мужчины были закрыты, челюсть отвисла, а губы приоткрылись среди полос и пятен размазанной, засохшей крови. Хайд громко застонал. Это был почти вопль. Он потряс тело за плечи, но веки Петрунина не дрогнули.
  Затем Хайд услышал отдаленный шум вертолета.
  Вольфганг Циммерман почувствовал странную благодарность за то, что Маргарет Мэссинджер, казалось, с такой готовностью погрузилась в пачки отчетов и сводок наблюдения, которые он ей дал. Он понимал, что эта женщина каким-то образом держит себя в узде, как будто легко переворачивает страницу за страницей свое прошлое, альбом со старыми фотографиями, которым она почти не уделяла внимания — чужие снимки, история другого человека. Казалось, она была полна решимости занять себя работой.
  Циммерманн чувствовал, что Маргарет понимает, что он не верит в невиновность Обри в смерти ее отца. Он изо всех сил старался скрыть правду о своих догадках и подозрениях, когда она расспрашивала его о Дише, но женщина была проницательна и внимательно искала доказательства вины Обри. Он не думал, что достаточно хорошо замаскировал свою интуицию, чтобы обмануть ее. Он не хотел верить в виновность Обри, но казнь Каслфорда как скрытого нациста, помогавшего военным преступникам скрыться, не противоречила его знанию характера Обри. Он украдкой взглянул на часы. После ленча они работали уже почти два часа, а Мэссинджер все еще не вернулся. Циммерманн почти боялся его приезда.
  Маргарет краем глаза заметила едва заметные движения Циммермана, когда он повернул запястье, чтобы посмотреть на часы. Она не подняла глаз. Пол. Что узнал Пол? Боялся ли он возвращаться? Знал ли он ? Она стиснула зубы, уверенная, что этот шум был слышен, и отогнала все мысли об отце на задворки своего сознания. Большую часть времени — особенно всякий раз, когда она напоминала себе об опасности, угрожавшей Полу, — она была способна поверить, что беспокойство по поводу правды о смерти ее отца стало для нее менее важным. Но в моменты, когда она была застигнута врасплох, например, когда Циммерманн сверялся со своими часами, оно набрасывалось на нее с неослабевающей силой. И все же ей пришлось подавить это, пришлось...
  — Я... извини, Вольф... - Циммерман поднял глаза и улыбнулся. Ее немецкий был грамматическим, жестким, хорошо выученным и недавно утратил силу. — Я... я составил список того, что вы могли бы назвать “отлучками без отпуска" в период с февраля по апрель семьдесят четвертого. Их было много.
  Она наклонилась вперед, вытянув руку. Циммерманн тоже наклонился к кофейному столику и взял листок почтовой бумаги. Он осмотрел его, по очереди кивая и качая головой. Затем поднял глаза.
  Я согласен. Это плохой комментарий к защите, которую мы предложили нашим гостям. Да, я боюсь, что в те недели персонал SIS не учел много времени. Он вздохнул. “Жаль, я не уверен, сможем ли мы многое из этого проверить спустя столько времени”. Он задумался, затем спросил: “Вы обнаруживаете здесь закономерность?”
  Маргарет покачала головой. “Некоторые были более жестокими преступниками, чем другие — я записала их имена. В основном ночное время не учитывается”. Она улыбнулась. - Это может что-нибудь значить?
  “ Возможно. Мы должны попытаться.
  “ А ты? Ты что-нибудь нашел? Ее взгляд был прямым, почти свирепым. Он виновато опустил взгляд на стопку папок, лежащих у него на коленях. Он сохранил материалы Обри для собственного изучения — его передвижения, контакты, допросы, последующие допросы тех, кому было поручено его защищать от BfV. В нем, как он и ожидал, он ничего не нашел. Он мягко, мудро покачал головой. Черты Маргарет сморщились от покровительственной манеры.
  “Нет, я этого не делала. Я и не ожидала”, - холодно ответила Циммерманн в ответ на выражение ее лица. Подозрения женщины внезапно вызвали раздражение. “То, что могло произойти или не произошло в 1946 году, не имеет никакого отношения к 1974 году или к настоящему времени”, - педантично сказал он. “Я уверен в этом. Здесь нет ничего, что связывало бы Обри с Гийомом или кем-либо еще”.
  - Вы говорите это только потому, что вы у него в долгу, герр Циммерманн?
  “ Нет, ” сердито ответил он. “ Я у него в большом долгу. Это правда. Но было бы неверно превращать это в обвинение. Вы забываете, что вы и ваш муж, возможно, оба в опасности? Он, безусловно, в опасности. Настоящий враг где-то здесь, в этом лабиринте, во всех этих старых бумагах. Твой отец мертв - он мертв уже почти сорок лет.... Ваш муж жив”.
  Лицо Маргарет покраснело. Она стиснула руки на коленях. - Вам не обязательно читать мне нотации, герр Циммерманн.
  - Приношу свои извинения.
  “Я—мне очень жаль. Это... просто так тяжело помогать человеку, который мог убить моего отца!”
  “Тогда помоги своему мужу!”
  “ Очень хорошо! Что ты хочешь, чтобы я сделал?
  Циммерманн встал, сжимая пачку папок обеими руками. Он бросил их на диван рядом с ней. “ Вот! Вы думаете, что этот человек убил вашего отца —вы нашли что-то против него. Я не могу! Причина, по которой я не могу, в том, что нечего искать ”. Циммерманн заметно дрожал, когда стоял перед ней. Она проигнорировала досье на Обри.
  “ Мне очень жаль. Я продолжу ... свою собственную работу здесь.
  “ Как пожелаете, ” холодно заметил Циммерманн, отворачиваясь от нее и подходя к окну. Снегопад прекратился, но тяжелое небо угрожало еще больше. Циммерманн злился на себя за то, что потерял самообладание. Маргарет Мэссинджер была в большом напряжении.
  Он чуть не повернулся, чтобы извиниться, но не смог. Лучше оставить ее на время, чтобы она пришла в себя. Он слышал, как она перебирает бумаги, и знал, что сейчас она не посмотрит, даже мельком, на материалы об Обри. Через минуту ему следует вернуться к ним.
  Где был Мэссинджер?
  Он удержался от того, чтобы еще раз не взглянуть на часы. На улице уже начало темнеть. Баржи были похожи на длинных черных слизней на сером пути Рейна. Нет, там был один, на котором даже в такую унылую морозную погоду было вывешено белье, вытянувшееся в ряд, как морские сигналы приветствия или бедствия.
  Где был Мэссинджер?
  Циммерманна охватили нервы, еще не сформировавшиеся, но нарастающие страхи. Он должен был обеспечить этому человеку сопровождение, защиту.
  Говорила Маргарет Мэссинджер.
  - Что? - резко спросил он.
  - Я не знала, что Эндрю Бэббингтон был в Бонне в тот период, - повторила она, ничуть не смущенная его тоном.
  “Ох. Да, он возглавлял группу офицеров-допрашивающих, которую прислала МИ-5 через несколько дней после ареста Гийома, - рассеянно ответил Циммерманн, наблюдая, как баржа с разноцветными сигналами движется вверх по реке в сторону Кеннедибрике.
  “Нет, он был здесь до этого”, - продолжила Маргарет. “Какое—то внутреннее расследование в канцелярии британского посольства - здесь говорится о незаконном присвоении средств”.
  Циммерманн отвернулся от окна. - В этом нет ничего необычного.... - начал он с тяжелым юмором.
  Дверь открылась, и появился Пол.
  “ Ну? Маргарет почти сразу спросила, затаив дыхание. Циммерман увидел уверенность на лице Мэссинджера и внутренне содрогнулся. Мэссинджер верил в виновность Обри, это было очевидно. Так же, как было очевидно, что он хотел скрыть это убеждение от своей жены. - Что ты выяснил? - зловеще спросила она.
  Мэссинджер повесил свой плащ на спинку стула и сел рядом с ней. Казалось, у этого человека не осталось масок; Циммерманн видел, что любая попытка обмануть его обречена на плачевный провал.
  “Это не более чем предположение”, - начал он.
  “ Что такое? Маргарет резко спросила.
  “ Твой отец. Это безумное предположение. Обри ошибался, я уверен в этом....
  - Что? Ее тон был ледяным.
  Циммерманн снова повернулся к окну. Баржа с поднятым бельем теперь скользила под Кеннедибриком, потеряв цвет. Не более чем еще одна черная капля на сером. Снова пошел снег. Он вспомнил, что седые волосы Мэссинджера блестели от влаги, когда он входил в дверь. Циммерманн хотел извиниться; он внутренне напрягся, ожидая ответа Мэссинджера. Это была бессмыслица, что такая участь могла быть незаслуженной. Если бы это было правдой, Обри знал, был бы уверен.
  “Нет!” - Маргарет почти кричала. “Нет, нет, нет, нет!” Пятно было слишком большим, мазок. То, о чем Циммерман догадался из своего собственного разговора с Дишем, стало ясно и Мэссинджеру. Возможно, сам Диш, поразмыслив, тоже пришел к этому выводу. Теперь Маргарет Мэссинджер пыталась отвергнуть подозрение, которое они все разделяли. Не это — прежде всего, не то…Ее отец не мог быть заодно с шестимиллионными массовыми убийцами, маньяками, палачами, маргиналами, головорезами и палачами — тогда Циммерманна, как немца, не мог не возмущать ужас в ее голосе, хотя и сочувствовал ей.
  Теперь она рыдала; он бормотал бесполезные утешения, причинив ей боль. Циммерманн надеялся, что Диш, возможно, скрыл то, что он подозревал, но не верил, что он это сделает.
  - Нет, нет, нет, нет... - бормотала она.
  Прекрати, подумал он. Прекрати. Было бесполезно подозревать, еще бессмысленнее верить, еще бесполезнее знать. Это было почти сорок лет назад. Она должна была избавиться от этого. Они оба должны были изгнать дух ее отца. Это могло быть вопросом жизни и смерти. Их ...
  Снег, снова следы улиток на окне, длинные, медленные баржи, стальная река. Баржа с бельем и ее слова в этот момент, как раз перед тем, как баржа скрылась из виду под мостом и за ним...
  Бэббингтон. Сэр Эндрю Бэббингтон. Генеральный директор МИ-5.
  Прочтите завещание, подумал он. Когда тело обнаружат в библиотеке и богатую старую леди объявят убитой, прочтите завещание! Кто выиграет больше всего? Кому это выгодно? Кто становится богатым?
  Он улыбнулся. Рыдания Маргарет и мягкие, умоляющие слова ее мужа больше не действовали на него. Он испытывал лишь нетерпение поскорее ознакомиться с досье.
  Бэббингтон. Прочтите завещание, инспектор, прочтите завещание....
  Сэр Кеннет Обри не мог думать ни о чем другом, кроме уничтожения дневника, находившегося во владении Клары Элзенрайт. Дальнейшее существование этого было пугающим и болезненным для него, но любая другая мысль пугала и причиняла боль еще больше. За уничтожением его признания в убийстве Каслфорда ничего не было. Пустой пейзаж. Возможно, он мог бы прятаться с Кларой несколько дней, даже недель. Однако после этого ничего не было. Только его исчезновение, акт сознательной маскировки, анонимности, отрицания своего прежнего "я". Ему придется искать место, где можно было бы прятаться под именем герра Джонса, или месье Смита, или синьора Смита, или сеньора Джонса всю оставшуюся жизнь. Он никогда больше не сможет стать Кеннетом Обри.
  Один из французов, которые делили с ним купе, снял обувь и вытянул ноги. В слишком теплой и сухой атмосфере пахли его носки. Спящая девочка в самом дальнем углу купе что-то пробормотала, пошевелилась. Ее мать поудобнее обняла ее. Экспресс находился менее чем в часе езды от Страсбурга. На следующий день он должен был быть в Вене.
  Во французских газетах ничего не сообщалось о его исчезновении из Англии. Очевидно, это не было предано огласке. Конечно, ходили истории о необычных и остроумных галльских жестокостях в отношении него самого, британской разведки, самой Британии. Но ничего о его нынешнем местонахождении. Секретность его не утешала. Вместо этого он увидел в этом указатель на пути к своему неизбежному исчезновению в другой личности. Пресса уже потеряла его из виду, и это было только начало. В отличие от предателей, для него не существовало даже Москвы, куда он мог бы приехать в безопасности и остаться самим собой.
  Все, что он смог сделать, это уничтожить письменные доказательства своей вины. Надеяться больше было не на что. Раннее издание "Франс Суар", которое он купил в Париже, все еще лежало раскрытым у него на коленях. Миттеран был в Лондоне, чтобы встретиться с премьер—министром по поводу бюджета ЕЭС - снова. Он мог прочитать заголовок и подпись к фотографии в коротких, мимолетных огнях сельской станции. Усталая фамильярность этого спора отозвалась физическим ощущением боли в груди. Он, Кеннет Обри, мог позвонить, чтобы проинформировать премьер-министра, менее чем через час после окончания переговоров с Миттераном. Или на следующий день, или еще через день после этого ...
  Теперь он никогда больше этого не сделает.
  Он не любил власть. Нет, он сопротивлялся этому вкрадчивому обвинению, которое всплыло из темноты на задворках его сознания. Нет. Но прошло сорок пять лет с тех пор, как он начал служить своей стране, с тех пор, как он начал быть тем человеком, которым считал себя. Теперь он должен был отказаться от этой страны, от этого человека.
  Экспресс прогрохотал по переулкам, покачнулся, затем тронулся в зимнюю ночь. Огни другой сельской станции. Служащий железной дороги — какой-нибудь охранник, или носильщик, или начальник станции, или связист - наблюдал за проходящим поездом. Обри осознал, что он может стать тем безымянным человеком, мимо которого мир промчится и исчезнет вдали.
  Слезы защипали его усталые глаза. Сон не приходил. Запах носков француза смешивался с запахом полурастаявших конфет из противоположного угла купе.
  Глаза Петрунина открылись. Казалось невероятным, что они распахиваются сами, а не открываются при поднятии век. Лицо мужчины было осунувшимся и серым, но единственная видимая кровь на его лице была старой и засохшей. Дыхание Хайда вырывалось прерывистым, протяжным стоном облегчения. Шум вертолета вернулся, а затем снова стих, когда он сидел, сгорбившись, рядом с человеком, которого считал мертвым, и прислушивался к предательскому биению сердца под влажной блузкой Петрунина. Снегопад почти прекратился. Хайд мог разглядеть черные ветки ближайших низкорослых деревьев на фоне белизны земли. Но Петрунин был жив. Просто.
  “Почему?” Хайд спросил сразу, видя, что глаза русского остаются расфокусированными, устремленными куда-то внутрь. “Почему?" В чем была причина этого?”
  Петрунин долго молчал. Ветер шептал, вздымая снег с подветренной стороны навеса. Хайд онемел от холода. Затем русский пробормотал отстраненным голосом, который стал знаком Хайду: “Я не хочу, чтобы меня запомнили как кабульского мясника”. Это было незамысловатое, бесстрастное, но полное жалости к себе. Хайд еще не добрался до того места, куда отступили остатки Петрунина. “Я не хочу, чтобы меня запомнили как кабульского мясника”, - в точности повторил Петрунин. Хайд даже не думал, что ему дали такое прозвище. Он описывал состояние своего самопознания.
  “Почему?” Хайд закричал. “Зачем тебе понадобилась Слеза?”
  “Меня использовали уже тогда”, - сказал Петрунин, приведя Хайда в замешательство. “В 1941 году, во время ”девятисот дней"..." Его голос затих. Хайд понятия не имел, что он имел в виду. “Даже тогда, в разведке, принося сообщения. Мне было не больше тринадцати лет, когда началась война. Я был у них в кармане с тринадцати лет. С Ленинграда...”
  Хайд похолодел от этого взгляда в прошлое Петрунина. Будучи еще совсем мальчиком, он испытал лишения и ужасы немецкой блокады Ленинграда, которая длилась девятьсот дней.
  - Да, - сказал он.
  “ В их карманах. Их мужчина, их вещь...
  —Но...почему?
  Что-то напомнило Хайду обратить внимание на реальность за пределами крошечной кучки его самого и Петрунина. Тишина, если не считать тихого шелеста ветра. Снег все еще падал, но уже слабее. Он не слышал шума винтов вертолета.
  Петрунин не ответил на его вопрос. Вместо этого его холодный, отстраненный голос произнес: “Ленинград...” Это был вздох. Его значение стало талисманом для Петрунина, который, возможно, защищал его от воспоминаний о более недавнем прошлом. Хайд чувствовал себя полностью отождествленным с русским, соучастником заговора в мире врагов. Опознание было настолько близким, что Хайд не мог представить себе границу или предвидеть свой побег.
  “ Почему? он снова спросил тихо и без надежды на какой-либо ответ.
  “Почему?” Петрунин повторил. “Почему?” Он снова заговорил по-английски, с более резкими, веселыми нотками в голосе. “Поместить его. Поместить нашего человека на вершину, на пике, когда бы мы ни пожелали. Когда придет время...” Легкое покашливание прервало Петрунина. Его глаза закрылись, словно отгоняя боль. Хайд посмотрел на него. Прошло всего несколько минут. Затем Петрунин, казалось, собрался с новыми силами. “Время пришло”, - объявил он. “Сэр Уильям был председателем JIC, он прислушивался к мнению вашего премьер-министра. Ваша новая служба, объединяющая разведку и безопасность, может быть создана прямосейчас! Время было подходящее ... и приятное ... ” Он кашлянул, затем добавил: “Для нашего человека...”
  Хайд услышал только последнюю фразу, поскольку голос Петрунина затих, как слабый радиосигнал.
  Их человек. Хайд почувствовал, что его охватывает неудержимая дрожь. До ответа оставалось мгновение, еще одно предложение, и осознание его близости заставило его острее осознать свое окружение и ситуацию. Как только он получил это знание, он должен был остаться в живых, выбраться отсюда —
  “ Кто? ” спросил он и, прежде чем получил ответ, прижал ладонь ко рту Петрунина. Глаза русского расширились. Хайд не был уверен, что русский мог видеть солдата, медленно передвигающегося по снегу в сорока ярдах от них, одетого в зимний боевой камуфляж, с автоматом Калашникова на груди, со снегоступами, которые поднимались, комкали и разравнивали снег.
  Хайд почувствовал, как губы Петрунина коснулись холодной плоти его ладони. Возможно, это было имя предателя; возможно, это был протест против того, что ему заткнули рот кляпом. Возможно, это был какой-то последний, бесполезный эпитет. Хайд сильнее зажал рукой рот Петрунина, поскольку солдат продолжал исчезать из поля их зрения.
  OceanofPDF.com
  11
  Прибытие
  Еще двое солдат вышли из-за чахлых деревьев, показавшись в поле зрения, когда они поднимались по последнему участку пологого склона. Оба они, прижав винтовки к груди, казалось, направлялись прямо к Хайду и Петрунину, способным разглядеть их скорчившиеся фигуры под навесом. Тело Петрунина снова прижалось к Хайду, почти заключив его в объятия, и Хайд понял, что этот человек все еще жив, потому что его губы продолжали беззвучно что-то бормотать ему в ладонь. Его рука была согрета слабым дыханием русского, но это был порывистый ветерок, грозивший исчезнуть каждый раз, когда он щекотал его ладонь.
  Первый солдат скрылся из виду, и двое его товарищей двинулись за ним. Их торопливые шаги взметали легкий снежок. Не было слышно ни звука вертолета. Петрунин дрожал, прижавшись к нему. Десять секунд, пятнадцать, двадцать, минута. Время тянулось. Хайду хотелось закричать, завизжать, когда нервы натянулись по всему его телу, как будто холод сковал его судорогой и пронзил иголками. Полторы минуты...
  Они остановились, оглядываясь по сторонам. Хайд был уверен, что с поразительной ясностью видит небольшие углубления, оставленные его тяжелыми следами на снегу. Ему показалось, что он смог разглядеть неглубокую впадину, по которой он скользил, таща русского за собой к выступу. Это должно быть видно солдатам.
  Они двинулись дальше, как будто наполовину боялись отстать от своего товарища. Дыхание Хайда отдавалось в ушах. Он слышал свое сердце, просто чувствовал неглубокое, неровное дыхание Петрунина. С глаз долой, с глаз долой. Продолжай, продолжай....
  Еще несколько ярдов, да, три, два, еще шаг...
  Они ушли. Он услышал, как один из них позвал первого солдата. Он услышал ускоряющееся скольжение их снегоступов. Теперь снег за выступом выглядел гладким и нетронутым, за исключением тех мест, где они прошли. Мягко, словно извиняясь, Хайд убрал руку ото рта Петрунина. Губы все еще беззвучно шевелились, не столько в поисках слов, сколько выражения — возможно, удара.
  “ Ваш человек? - Спросил Хайд. - Кто он?
  “Бэббингтон”, - ответил Петрунин после небольшого колебания. На его губах появилось что-то вроде согласия, затем имя и, наконец, улыбка. “Бэббингтон”.
  “Господи, значит, это сработало!”
  “Конечно”. Голос снова звучал отстраненно, но в надменной олимпийской манере. “Конечно”.
  “ Господи Иисусе, - выдохнул Хайд. - Он?
  “Он”.
  — Когда... как долго, ради всего святого?
  Петрунин пренебрежительно, слабо махнул рукой, как будто считал, что Хайд тратит то немногое время, которое у него осталось, на неправильные вопросы. “ Долгая история, ” пробормотал он. “ Так всегда бывает. Теперь — что ты будешь делать?
  Хайд потер лицо. - Бог знает.
  Петрунин захихикал и закашлялся. Крови не было, но голова мотнулась, как будто тело во что-то погружалось. Или наполнялось. Все его тело выгнулось. "Балласт смещается", - подумал Хайд, затем: "Ничего…У меня нет ... Даже бумаги, ни кассеты, ни записей, ничего...
  Русский словно прочитал его мысли. “ Видишь? - спросил он. “ У тебя нет доказательств. У тебя ничего нет. Я думаю, ты даже не сможешь сбежать... Он откинулся назад, словно пытаясь вжиться в скалу. Лицо его было бесцветным; расфокусированные глаза изучали скалу над их головами.
  “Тогда помоги мне”, - в отчаянии ответил Хайд. “Помоги мне трахнуть этих ублюдков. Помоги мне трахнуть людей, которые хотят твоей смерти — которые уже сделали это для тебя. ” Он наклонил голову к Петрунину, так что их лица почти соприкоснулись. Он не чувствовал дыхания русского, согревающего его щеку. “ Помоги мне. Они убили тебя. Помоги мне испортить их чертову игру.
  “Как?” - Спросил Петрунин, и затем осознание того, что сказал Хайд, охватило его. Он испугался. Даже зная, он не желал слышать, как это произносится. Хайд приговорил его. “ Нет— ” пролепетал он. Кровь хлынула из его губ, окрасив подбородок, окрасив Хайда. Это было тепло, уродливо и окончательно. Хайд схватил русского за руки, почти прижимая его к себе, как любовника.
  “Давай, ты, умный, хитроумный ублюдок, где доказательства? Скажи мне, где доказательства, и я испорчу им их гребаную игру. Давай....” Теперь он держал Петрунина, прижав голову мужчины к себе, прижавшись губами к уху Хайда. Мокрые. Его подбородок покоился на плече Хайда. “Давай”, - настойчиво прошептал австралиец, боясь, что в следующие несколько мгновений время совершенно растает. Осталось всего несколько минут. Возможно, меньше...
  “Это все на компьютере — вы не могли до него добраться ... только я мог это сделать, находясь внутри советского посольства ....” Хайд застонал. Он хотел оттолкнуть тело Петрунина в знак протеста, но какой-то инстинкт заставил его удержаться. Или, возможно, это было просто сочувствие. Петрунин, не замечая и не смущаясь, продолжал что-то бормотать на ухо Хайду. Его губы были влажными от пены. Хайд вздрогнул. В животе у него стало пусто от отвращения и разочарования.
  Бэббингтон был неуязвим — он, как и Обри, был сотрудником британской разведки. У Хайда не было ничего. Само по себе, без доказательств, знание было бесполезным. Баббингтон был человеком в высоком замке. Непробиваемый. Петрунин продолжал, словно произнося какую-то исповедальную литанию. По его отдаленному нечеловеческому шепоту было очевидно, что он насмехается над Хайдом, хотя и хотел, чтобы тот знал и мог что-то сделать. Месть и развлечение.
  “Доступ строго ограничен”, - сказал он. “Вы должны быть мной, чтобы получить его. Understand—understand? Только я могу достать его — ты должен быть мной! Понимаешь?”
  - Да. - Хайд не понял.
  “ У меня... у меня есть файл, спрятанный в компьютере. Я понял преимущество наличия страхового полиса.…. Я подкупил программиста создать секретный файл, который хранился у них под самым носом. В нем есть все — грязь, операции, даже твоя драгоценная Слеза — моя драгоценная Слеза. Ты меня понимаешь?”
  “Да”. Хайд все еще не понимал. Он просто смирился с тем, что должен слушать Петрунина до тех пор, пока тот не сможет больше говорить. Держите мужчину до тех пор, пока он не почувствует, что его тело окончательно обмякло и стало бескостным.
  “Получите доступ к нему с любого удаленного терминала, связанного с Центром Москвы ... из любого посольства за границей или в Восточном блоке .... Если бы вы знали каждый из паролей, вы могли бы его найти. Только я знаю их — только я .... Он сделал паузу, его тело резко дернулось, как будто какая-то последняя часть его человеческого груза сдвинулась с места во время шторма. Он сел прямее, и его лицо казалось затравленным. Теперь он видел конец, необходимость бороться с собственным слабеющим телом. “Я убил программиста, конечно, для безопасности — перед тем, как они отправили меня сюда. Это должно было стать моей страховкой, даже моим билетом на Запад. Я был бы самым ценным перебежчиком на земле, имея всего лишь компьютерную кассету .... ” Теперь его голос звучал тише, но быстрее, настойчивее.
  “Послушай меня, послушай ... Ты должен получить доступ к истории назначений в Личных файлах компьютера ... Получить доступ к моему файлу ....” Он сделал паузу, его глаза открылись и закрылись на щеке Хайда, как будто он пытался сфокусировать взгляд. Или вспомнить. Затем он сказал: “Перед этим нужно запомнить пароли. Слушай. Слушай... доступ к Главному меню осуществляется по паролю K-2-U-7, штрих, R-S-4-K. Повтори это мне!” Хайд так и сделал, затем еще раз про себя. ДА. “Для персонала доступ осуществляется по другому паролю, снова буквы и цифры ... C-7-3-5, штрих, D-W, штрих, P-R-X.... Повторите это ...” Петрунин вздохнул с выражением, которое могло быть усталостью или удовлетворением, когда Хайд повторил пароль. “Хорошо, хорошо...” Рука Петрунина похлопала Хайда по плечу с силой падающего снега. “В истории заданий есть пароль "Белые ночи", "Белые..."Русский, Белый медведь, без перерыва.... После этого вы запрашиваете историю моих заданий. Затем —затем используйте мои последние три публикации в обратном порядке — в обратном порядке, без перерыва, чтобы получить доступ к секретному файлу. Ты, ты — далее появляется стихотворение — похоже на поврежденный файл данных, оно предназначено для того, чтобы отпугивать людей ...Не отменяй его! Пусть все идет своим чередом, все четырнадцать lines...to девушка, которую я когда—то знал ... Потом выходит все-все ....”
  Он сделал паузу, ожидая ответа Хайда. Хайд не понял ничего, кроме срочности сообщения. Но он запомнил его. Подобно записывающему устройству, он мог бы воспроизвести информацию, если бы его попросили. Если бы он когда-нибудь поговорил с кем-то, кто понимал.
  “Есть короткий путь к Teardrop... короткий путь ко всему ... возможно, у меня не будет много времени, чтобы срезать и запустить ... нужно было убедиться, что я смогу добраться до самого сочного ...Слеза особенно...Кратчайший путь! Он закричал, как будто увидел приближающегося врага. Хайд вздрогнул, почти повернувшись, чтобы проверить спину. Петрунин начал кашлять. Шея и щека Хайда были мокрыми, скользкими. “Нет, нет!”
  — Кратчайший путь... - подсказал Хайд, легонько пожимая руку Петрунина.
  Правая рука Петрунина яростно похлопывала Хайда по лопатке, подчеркивая слова, которые австралиец не мог расслышать. Затем его руки вцепились в овчинную куртку Хайда, словно цепляясь за край пропасти. Его голос булькал.
  “Кратчайший...короткий...путь...шор...ку—т... "
  “Да, да!”
  Тело Петрунина упало на Хайда, обмякшее, а затем почти сразу окаменевшее. Как будто он был мертв уже несколько часов, окоченел. Хайд прижал его спиной к скале. Его рот все еще был перепачкан кровью, подбородок окрашен в темный цвет. Мазки на щеках и шее. Его лоб был белым и мертвым. Его руки все еще были похожи на когти.
  Бессилен. Его информация была так же мертва, как и Петрунин. Каждое советское посольство в любой точке мира. Единственные места, где был доступ к главной компьютерной системе в Центре Москвы. Это было безнадежно. Бессмысленно и безысходно. Он был почти рад, что Петрунин мертв, что эти усилия сократили его жизнь, пусть всего на несколько минут.
  И все же он испытывал странное нежелание отпускать тело, как будто его озябшие руки каким-то образом примерзли к материалу шинели Петрунина. Русский безжизненно уставился на него и мимо него, на все еще падающий снег и чахлые деревья. Затем Хайд убрал руки, и тело скользнуло немного вбок, чтобы небрежно, как забытая игрушка, упасть на камень. Хайд несколько раз глубоко вздохнул, затем выполз из-под навеса. Ветер и снег, бившие в лицо, были скорее свежими, чем ледяными. Он почувствовал, что выходит из легкого транса, дезориентированный и внезапно испуганный этим странным местом. Он остался стоять на четвереньках, как собака, нюхающая воздух. Солдат он не слышал, но был слышен отдаленный шум вертолетных винтов, неясное жужжание, похожее на звук телевизора, оставленного включенным после окончания последней программы.
  Инстинкт спас его прежде, чем шум насторожил его. Инстинкт, или память. Он вспомнил, что выкрикнул последний из трех солдат, проходивших мимо их укрытия. Что-то о расстоянии, об ограничении их патрулирования, о времени и о том, чтобы сообщать в...
  Он покачал головой, но не смог вспомнить нужных слов. Его подсознание, однако, отметило чувство предела или возврата....
  Они бы хотели, чтобы он вернулся—
  Хайд с трудом поднялся на ноги. Умирающие образы сочувствия к Петрунину поблекли в его сознании. Человек, который хотел разбомбить и поджечь свой путь обратно к фавору в Москве, человек, которому пришлось столкнуться с диким животным в самом себе, тень вежливого, интеллигентного, чрезмерно гордящегося собой человека. Он начал двигаться на вялых, почти подгибающихся, сведенных судорогой конечностях. Он спотыкался, как пьяный, шатался, затем начал обретать способность передвигаться. Детали описания Петруниным Слезинки стали неважными в тот момент, когда он услышал первый голос — призыв к кому-то поторопиться, который почти сразу же превратился в вопль удивления, команды и восторга. Он услышал скрежет включаемого передатчика, затем бормотание по-русски, когда передавали его местоположение. Он побежал по глубокому снегу на краю поляны, почти сразу же придя в себя, когда склон над выступом стал круче. До него донеслись звуки: крик об обнаружении, выкрик приказа преследовать, более отдаленный и нечеловеческий шум ответа от радиоуправляемого аппарата, который использовал первый солдат. Он согнулся почти вдвое, колени подтягивались к подбородку, руки при каждом шаге упирались в мягкий снег, чтобы стабилизировать свой свинцовый натиск на склоне. Карликовые деревья столпились вокруг него, как будто он бежал по игрушечному лесу. Снег летел, когда он задевал колючие ветки; его лицо саднило от их отдачи. Он заметил пистолет у себя за поясом. Сзади послышались новые звуки, полу-крики, голоса, надрывающиеся от физических усилий. Они карабкались за ним.
  Он был примерно в четырех или пяти милях от границы. Он остановился, его дыхание окутывал дым, рот был открыт, как у измученной собаки, и поднял голову. Гора, казалось, тянулась бесконечно, белая, с серыми складками голых уступов и крутыми скалами. Он не мог разглядеть пик или складку возле пика, по которой они пересекли долину, чтобы спуститься к форту. Снег, казалось, был окутан чем-то вроде серости приближающегося рассвета. Шум винтов казался громче.
  Первая пуля пробила низкие, плотно прилегающие ветки рядом с его головой. Он отполз на четвереньках, затем снова перешел на неуклюжий бег. Снег был глубоким и рыхлым, и он барахтался, ступни онемели, грудь вздымалась, сдавленная стальным жгутом. Еще два выстрела, оба мимо цели. Страх заставлял его ощущать каждый дюйм плоти на своей спине и ягодицах, хотя он и не знал, нужен ли он им живым.
  Он повернул направо и побежал, как ярмарочная мишень, вдоль горбатого гребня, который поднимался к плечу горы. Под снегом, как заверил его Мохаммед Джан, были следы, тропы патанов. Хайд знал, что он следует по маршруту, которым они шли, когда пересекали границу Афганистана, но следов не было. Он не мог поверить в след, не выбирал сознательно свой путь. Какая-то подробная, тренированная память направляла его, подсказывала изменение курса, движение вверх. Еще удары, снова мимо цели. Он слышал, как пули свистят в воздухе, отскакивая от голой поверхности утеса в двадцати ярдах от него. Он слегка приподнялся, уперев руки в бока для равновесия. Ему казалось, что он бежит по натянутому снежному канату. По обе стороны хребта гора обрывалась — футов на сорок или больше слева от него, на тысячи футов справа. Он поплелся вперед, боясь замедлиться, потерять равновесие.
  Он снова карабкался вверх, гребень расширялся, как летящий контрфорс, в точке смыкания с собором. Он заставил свои онемевшие, налитые свинцом ноги приложить больше усилий. Раз, два, три, четыре, забираясь все глубже, он вспомнил этот участок, гребень и за ним узкую тропинку через скалу, затем извилистый, медленный подъем к складке в горе, которая скрывала вход в длинную, узкую долину, где Петрунин сжег патанов до смерти.
  Десять, одиннадцать, двенадцать...
  Его левая нога глубоко увязла в снегу, по самый пах. Его правая нога согнулась, уравновесив его, и он оттолкнулся ею, переваливаясь налево, через край гребня, снег водопадом лился вместе с ним, когда он падал, голова кружилась — звезды, снег, серость, снег, снег в его глазах и ноздрях, в каждом отверстии и трещине в его одежде. Он попытался обрести равновесие, затем, словно вышедшее из-под контроля судно, ударился о занесенный снегом камень и лежал, задыхаясь, сознание приходило и уходило, его тело было неспособно к дальнейшим усилиям.
  Он остановился в потайной темноте на узкой лестнице и подумал, заметил ли его появление призрак старой незамужней тети. Даже не незамужней тети, напомнил он себе. Наверху лестницы находилась квартира, принадлежавшая затворнице, старой деве, у которой не было живых родственников...
  Она умерла в полном одиночестве. Ее смерть не была оплакана, даже не зафиксирована. Ее имущество так и не было продано. От кошки и канареек, разумеется, избавились. Квартира представляла собой идеальное место для встреч, надежный дом. На первом этаже располагались офисы небольшого и неудачливого импортера пластиковых новинок с Дальнего Востока для рождественских крекеров. Обложка КГБ.
  Он уже чувствовал запах затхлости из малоиспользуемой квартиры, доносящийся до него с лестницы. Нафталиновые шарики, давние мочеиспускания сменявших друг друга кошек-компаньонов, запах неизмененных и нечищеных птичьих клеток, запах нафталиновых шариков от старых твидовых юбок, вышедших из моды платьев и потертых пятнистых меховых шуб. И все же он ждал на лестнице. Наверху его должен был ждать связной. Не то чтобы ему не хотелось начинать встречу. Отнюдь. Остановившись на мгновение между шумом уличного движения снаружи и проникающими сверху запахами старой девы, Бэббингтон был уверен в себе. Предательство было подобно старому раненому слону. Оказавшись под угрозой, он был вынужден прибегнуть к собственной защите, неспособный действовать быстро или решительно. Вырезы, перепады, контакты, почтовые ящики - все эти тонкие средства связи - препятствовали скорости и решительности. Безопасность — безопасность, созданная для его защиты, — была помехой, когда требовалась скорость. Однако слону требовалось всего лишь передвижение — несколько мгновений, чтобы собраться с силами и заставить своих врагов, а не себя самого, казаться тщедушными и ранеными. Конечно, произошла непредвиденная задержка.
  И тот факт, что план Петрунина был слишком умным. Он предупреждал их об этом. Ослепительно умный. Обри, каким бы одиноким он ни был, никогда не испытывал недостатка в друзьях, в заботливых руках. Который ввел в игру Мэссинджеров, Хайда и Шелли, а теперь и Циммермана.
  И все же работа заняла всего несколько часов — признает ли он потную, неуверенную, напряженную природу этих часов теперь, когда он снова в безопасности? Возможно, да, просто немного нервирует, но всего на несколько часов, чтобы восстановить баланс, восстановить благосостояние правления.
  Выслеживание Мэссинджеров было приоритетом КГБ — ему пришлось позволить им взяться за это задание из-за этой проклятой потребности в секретности и его охватил гнев. Он желал проявить свою власть. Он мог легко сокрушить их, всех их, и ему больше никогда не будут угрожать! Но он не мог, как бы сильно они ни бесили его. Он не осмеливается открыто выступить против Мэссинджеров, Шелли, этой Эльзенрайт. По крайней мере, пока. Скоро, но не сейчас. КГБ нашел Мэссинджеров в Бонне. И также нашел женщину по имени Элзенрайт. Знала ли она правду об убийстве Каслфорда? Это старое убийство, этот распущенный шов, который еще может распутать всю Слезинку. Теперь, когда он знал, где находится Клара Эльзенрайт, он знал также, что Мэссингеры отправятся к ней. Слава Богу, они нашли ее! Циммерманн тоже выследил эту женщину. Массинджер скоро получит информацию. Итак ... Рука Баббингтона медленно сжалась в кулак ... в ловушку. Венский вокзал принадлежал ему; он мог ими воспользоваться. Мэссинджер и его жена, если он правильно понял глупый американский характер Мэссинджера, отправились бы к этой женщине, чтобы узнать правду о кончине Роберта Каслфорда. Они попали бы в аккуратную и несомненную ловушку: завершение их расследования. Точка. Точка, как мог бы выразиться Мэссинджер.
  Бэббингтон улыбнулся про себя в темноте. Обои были старыми, в дюжине мест покрытыми влагой и временем. Циммерманн сдерживался до тех пор, пока кто-нибудь достаточно сильно пугал его. И Обри — да, Обри тоже мог бы отправиться в Вену, к той женщине, с которой у него когда-то был роман....
  Бэббингтон покачал головой. Возможно, это был слишком оптимистичный взгляд. Как бы то ни было, Обри скоро найдут —
  И замолчал.
  Все было бы хорошо, все было бы хорошо, если бы он действовал быстро. И он это сделал.
  Он посмотрел вверх, на верхнюю площадку лестницы и дверь, ведущую в затхлый коридор квартиры. Олег был бы там, с раздражающим портативным кассетным плеером на коленях, с узкими наушниками в ушах, проводя время с Малером и современным джазом в ожидании его прибытия. Мужчина, сидящий в замкнутом молчании в едва обставленной комнате, нуждающейся в украшении.
  Олег. Его контакт на протяжении многих лет. Шофер посольства в Лондоне. Сейчас временно исполняет роль резидента. Павел Козлов был освобожден от своих обязанностей, хотя и остался в Лондоне, чтобы сообщение о его возвращении в Москву не вызвало какого-либо интереса. Павел, который опрометчиво приказал убить Мэссинджера, убедив этого самодовольного обманщика в том, что Обри, в конце концов, невиновен - Как раз тогда, когда Кэтрин Доусон навсегда сбила его со следа! Грудь Бэббингтона сжалась от гнева. Павел практически все испортил —
  К счастью, теперь он был вне игры. Олег командовал, и Олег дал указание московскому центру не вмешиваться в это дело по двум веским причинам. Во-первых, они не должны компрометировать или даже разоблачать его насильственными действиями. А во-вторых, Олег расценил бы это как испытание. Сможет ли Бэббингтон справиться с этой чрезвычайной ситуацией? Теперь, когда их человек обладал силой, мог ли он использовать ее, чтобы защитить себя?
  Бэббингтон снова улыбнулся про себя, приблизившись на один-два шага к началу лестницы. Центр Москвы был бы ничем иным, как прагматичным местом. Даже им можно было рискнуть, чтобы проверить его качества. Что ж, он сделал это. Этот небольшой кризис, просто заминка, продлится не более двадцати четырех часов - особенно если они убьют Петрунина и Хайда в Афганистане, как следовало сделать с Петруниным в первую очередь.
  Ему нравился Тамас Петрунин, когда тот был постоянным жителем Лондона. Он был из тех кадровых офицеров КГБ, которыми можно восхищаться, признавать равными по уму, вкусу и преданности делу. В отличие от крестьянина Капустина. Тем не менее, сантименты не помешали бы. В тот момент, когда Teardrop был активирован, на этом все должно было закончиться. Никаких оброненных улик, никаких оборванных нитей. Петрунин бы исчез.
  Бэббингтон добрался до верхней площадки лестницы и посмотрел вниз. Снаружи доносились приглушенные звуки уличного движения и похожее на крысиное поскребывание где-то в кладовке на первом этаже за офисами импортера. В остальном - тишина. Все было бы хорошо. Не было никакой реальной чрезвычайной ситуации. Только отдельные укусы, не рой. С доски нужно было убрать фигуры небольшой ценности — мелочь с той силой, которой он теперь обладал.
  Но тихо, очень тихо. Олегу нужно было бы дать понять — головорезам, отдававшим его приказы, нужно было бы дать понять, — что на это требуется время. По эту сторону Занавеса о гангстеризме не могло быть и речи. Он не мог просто сжечь Шелли и его семью в их доме, допустить, чтобы Мэссингеры сбросили свою машину с обрыва, а Циммерманн попал под поезд. Каким бы сладким все это ни было, это вызовет подозрения. А для него подозрение могло оказаться смертельным, как укус змеи. Требовалось время. Олег бы это понял. Как только пройдет достаточно времени и он убедится в своей невиновности и своей власти, тогда он избавится от них всех.
  Бедный глупый московский Центр. Они верили, что теперь он доволен своей тайной властью, своим достижением вершины, но они никогда не понимали его мотивов и не интересовались ими. Жадность, жажда власти, удовольствие от секретности, денег, недовольства — эти вещи они понимали. Но не он.
  Он присоединился к ним после захвата Суэца. В 1956 году. Они предположили, как делали всегда, когда речь не шла об идеологии и деньгах — как это было не в его случае, — что ответом была власть. Тайная, запутанная, игровая власть, которой наслаждались Филби, Блант и другие, каковы бы ни были их идеологические заявления. Их удовлетворение было не его. Его голос был более тонким, утонченным.
  Тепло самовосхваления разлилось по его сильному телу. Он мог потакать этому, заставить Олега подождать еще немного.
  Это было сделано для того, чтобы не быть могущественным третьесортным способом. Чтобы не быть не более чем секретным, мощным винтиком в механизме третьесортной мировой державы. Он презирал вершину тайной власти на вершине горы, где те, кто правил, считали уместным и славным последним ходом в Великой игре повторное вторжение на Фолклендские острова. Шумиха, вызванная этим инцидентом, вызвала у него отвращение — даже заставила его дрожать от смущения сейчас, когда он стоял наверху лестницы, — и более чем когда-либо утвердила его в избранном им тайном пути.
  Он, возможно, никогда бы не изменил своим убеждениям, родись он столетием раньше. Тогда Англия смогла бы предложить ему все, что он хотел. Он был бы жизненно важен, решающим для первоклассной державы, для the мировой державы....
  В пятидесятые годы он не мог обратиться к Америке — будь она врагом, в ряды которого он мог бы тайно завербоваться, он бы так и сделал — и поэтому он повернул на Восток, в Москву. Для Советского Союза, для КГБ он был так же важен, как Капустин, так же важен, как Председатель, почти так же важен, как первый секретарь Никитин. Ради этой тайной вершины, ради того, чтобы ему придавали такое значение, он ждал почти тридцать лет. Ради этого он работал, ради этого он сделал свой первоначальный выбор. Он был одной из самых важных фигур в иерархии сверхдержавы. Англия, ставшая теперь банкротом и смешной, каждый день доказывала, к его огромному удовлетворению, что он сделал мудрый выбор.
  Он почти беспечно пересек узкую, покрытую линолеумом лестничную площадку и открыл дверь. Затхлый коридор не был освещен, но из гостиной за ним лился тусклый свет. Да, Олег сидел бы там в своих дурацких маленьких наушниках, возможно, постукивая ногой в такт.
  Бэббингтон улыбнулся. Двадцать четыре часа, не больше. Это то, что Олег хотел бы услышать, и это то, что Бэббингтон чувствовал себя в состоянии гарантировать.
  “Бэббингтон сыграл нехарактерно незначительную роль в последовавшем расследовании. Его отлучки, его манера поведения — все это с легкостью можно было бы расценить как подозрительное, мой дорогой друг.
  Циммерманн наблюдал, как Массинджер аккуратно нарезает свою порцию апфельштруделя маленькой кондитерской вилкой. Американец намеренно не поднимал глаз, как и его жена. Это приводило в бешенство. Даже их совместный выбор домашнего немецкого десерта казался своего рода оскорблением.
  Столовая "Кенигсгофа" была почти пуста. Они были одними из последних гостей, наслаждавшихся — нет, не этим —поздним ужином. Позади них река сверкала огнями, отражавшимися от обоих берегов Рейна. Навигационные огни двигались по реке, по-видимому, без каких-либо твердых форм под ними. Дождь барабанил в огромные окна.
  Когда Мэссинджер не ответил, Циммерманн продолжил: “Я сделал очень много телефонных звонков этим вечером, с тех пор как расстался с вами”. Он неприличным образом выбежал из теплицы того гостиничного номера, спасаясь от напряженных, бурных эмоций, вспыхнувших между американцем и его женой. Он погрузился в погоню за своей интуицией, рассматривая Бэббингтона как погружение в холодный, освежающий бассейн. У Бэббингтона был короткий роман с замужней женщиной во время его пребывания в Бонне в 74-м году; это было идеальное прикрытие, если это вообще было прикрытием. "В Кельнской тюрьме сидит женщина...."
  Мэссинджер поднял голову. Взгляд его был рассеянным, едва сфокусированным. - Что? - вот и все, что он сказал.
  Маргарет Мэссинджер продолжала уделять все свое внимание десерту, без аппетита ковыряясь в нем. Циммерман понял, что женщина настроена решительно. Для нее больше не существовало решений. Все они были сделаны. Циммерманн еще раз проклял себя за то, что дал им адрес Клары Эльзенрайт в качестве предложения мира, когда вернулся в Кенигсхоф, чтобы присоединиться к ним за ужином. Мгновенный жадный огонек в их глазах потряс его. Они едва ли хотели слышать его заверения в том, что КГБ, вероятно, понятия не имело о ее местонахождении, едва ли проявляли интерес к старым файлам, в которых содержалось ее имя, и были явно раздражены его рассказом о том, по какому холодному следу пошли некоторые из его увлеченных молодых людей. Теперь Мэссинджеры знали, где находится Клара Эльзенрайт, и хотели отправиться к ней. Таким образом, в этом разговоре он был не более чем скучным педагогом в последний день семестра, настаивающим на неустанной учебе, пока за окном светило солнце и впереди тянулись каникулы.
  “ Тюрьма. Она была арестована два года назад по обвинению в... военных преступлениях. Она до сих пор не предстала перед судом. Я намерен ее увидеть. Она была секретарем, приставленным к Бэббингтону во время его пребывания здесь. Он использовал ее квартиру для ... своих свиданий, понимаете. — Циммерманн говорил без пауз, как будто скорость и акцент могли привлечь их более пристальное внимание.
  Мэссинджер без особого интереса уставился на него через стол. Циммерманн мог сказать, что Маргарет была настороже, но упрямо отказывалась признать важность затронутой им темы.
  - Чему ты надеешься научиться?
  “ Правдивость истории Бэббингтона — что же еще? Циммерманн огрызнулся. Он промокнул губы салфеткой, его собственный десерт - чизкейк - был готов.
  - Вы думаете, Бэббингтон - тот самый человек?
  - Я не думаю, я просто подозреваю.
  “ Но это же чепуха! ” взорвался Мэссинджер, как будто все, что ему было сказано, только что задело его разум. “Это слишком фантастично, чтобы быть правдой”.
  Маргарет подняла глаза, качая головой. “Идея о том, что Эндрю был предателем, нелепа”, - сказала она спокойно, с абсолютной, пренебрежительной уверенностью. “Невозможно”, - добавила она, увидев, как выражение его лица сменилось гневом.
  Циммерманн вспомнил снова и снова повторяемые шепотом обещания, которые американец дал этой женщине. Теперь он понял, насколько это ослепило и определило их. Завтра они отправятся в Вену, чтобы повидаться с Кларой Эльзенрайт.
  Циммерманн никого не посылал, сам с женщиной не разговаривал. Он признал, что это была трусость. Он не желал этого знать.
  Но они знали. Больше всего на свете. Больше, чем безопасность, больше, чем дружба, больше, чем будущее, они должны были знать. Кто убил Каслфорда и почему.
  Циммерманн понимала эту женщину. За всем этим стояла она. Всем своим существом она отвергала саму мысль о том, что ее отец мог быть нацистом. Чтобы опровергнуть эту чудовищную выдумку, она должна была узнать от Клары, что если он был убит Обри, то это было преступление на почве страсти. Что она примет смерть своего отца как прелюбодея. Но никогда не нацистом, не одним из чудовищ прошлого.
  Это было безнадежно. Ему никогда не убедить их.
  “ Вы обещаете мне вернуться, как только поговорите с фрау Эльзенрайт, и помочь мне? - взмолился он.
  Даже сейчас они колебались, как будто не могли заглянуть так далеко вперед. Осторожные инвесторы в неопределенное будущее - машины, запрограммированные на выполнение одной простой, неотложной задачи. Как будто они оба предполагали, что все закончится, как только они узнают правду о Берлине 1946 года. Он вздохнул про себя. Почему они не могли видеть?
  “Мы — да, но мы не можем обещать, пока мы... мы не побываем в Вене”, - неубедительно ответил Массинджер после долгого неловкого молчания. Маргарет коснулась его руки, словно желая укрепить слабеющую решимость.
  Боже, подумал Циммерманн, Боже на Небесах!
  “ Понятно, ” холодно сказал он, давая им отпор. Он положил салфетку на стол. Он хотел быть жестоким и добавил: “Помните, что вас знают в Вене. Будьте осторожны. Воспользуйся своим старым профессиональным чутьем, друг мой. Он встал, слегка натянуто поклонился Маргарет, которая хранила молчание, затем объявил: “Я немедленно отправляюсь в Кельн. Я заинтересован услышать историю этой женщины. Спокойной ночи — и удачи.
  Мэссинджер сделал движение, словно собираясь встать. Циммерманн жестом пригласил его вернуться на стул и вышел твердым военным шагом.
  Снег забился ему в рот и ноздри, он задыхался. Его глаза были забиты снегом, и он был слеп. Он почистил их, открыл, откашливаясь от снега и чихая. Он быстро сел, чтобы прочистить нос, сильно высморкавшись. Он был белым с головы до ног, покрытый коркой снега.
  Солдат стоял над ним, направив автомат Калашникова в середину фигуры Хайда. Австралиец поднял глаза, ища на бледном молодом лице нервозность, предчувствие, сомнение и потребность в немедленной поддержке. Он нашел все, что искал, и медленно перевернулся, зажимая правую руку левой и постанывая.
  “ Не двигайся, ” предупредил молодой солдат. Хайд продолжал медленно перекатываться, пока его правая рука не оказалась скрытой телом. Растаявший снег стекал по его спине, как след страха. Его грудь и живот заледенели от талого снега, который он проглотил. Он осторожно потянулся за спину и вытащил автоматический пистолет Макарова, который когда-то, давным-давно, принадлежал молодому лейтенанту, которого он убил. Он сел, прикрыв пистолет бедром, затем дважды выстрелил в русского солдата: один раз в живот, заставив его голову наклониться вперед, затем второй раз в лоб, чуть выше левого глаза. Тело русского отскочило от него, словно пораженное электрическим током, и неподвижно лежало на снегу.
  Он убил человека без расчета. Он посмотрел на борозду на потревоженном снегу, которая указывала, где он споткнулся и упал. Возвышающийся выступ хребта тянулся вверх и в сторону от него, и на нем не было других войск. Затем они разделились, вероятно, по приказу с ближайшего вертолета; он слышал, как один из них с грохотом взлетел по склону горы, все еще значительно ниже его собственной высоты. Небо теперь было однообразно серым.
  Он с трудом поднялся на ноги и побрел вверх по склону, поскальзываясь и шатаясь в глубоких сугробах, в конце концов снова добравшись до гребня. По-прежнему никого. Он обогнул скрытую расщелину и взобрался по контрфорсу до того места, где он соединялся со склоном горы. Медленно, с осторожностью, которую подсказывала память, он пробирался по узкому, скрытому снегом выступу, который взбирался по склону горы, не шире козьей тропы, точные размеры которой были увеличены и замаскированы снегом. Двигаясь, он для надежности прислонился спиной к скале.
  Постепенно он скрылся из виду с того места, где упал, где лежал мертвый русский. Он находился примерно в паре сотен футов над выступом, где оставил тело Петрунина. Он был виден над линией деревьев. Через двадцать минут он смог разглядеть более отдаленные и высокие вершины, за пределами Парачинара и в Пакистане, окрашенные золотом. Небо утратило свинцово-серый оттенок. Облако было тонким, и снегопад прекратился. Уступ перед ним расширялся, превращаясь в тропу, по которой могли бы идти рядом двое мужчин, круто взбираясь к острому выступу горы, открывавшему доступ к длинной узкой долине, на другом конце которой лежал Пакистан.
  Теперь он двигался быстрее, жалея, что не украл R / T мертвого русского и таким образом не мог поддерживать контакт со своими преследователями, отслеживая их продвижение, расстояние до него. Он был согнутым и измученным, наклонившись вперед во время беспорядочной пробежки, его голова начала наполняться звуками собственного сердцебиения и дыхания, вытесняя все остальное. Петрунин, компьютерное извлечение, которое было не более чем несбыточной мечтой, если только вы не были самим Петруниным или заместителем председателя КГБ, Миандад, Мохаммед Джан, патаны, мертвый молодой русский под хребтом, чей Автомат Калашникова он забыл, как и свой R / T, свои последние шаги, шум вертолетов ...
  Все стихло. Каждый шаг сопровождался многочисленными ударами сердца. Один прерывистый вдох каждый раз, когда поднималась и двигалась нога — снег здесь был тоньше, потому что ветер срезал его с тропинки, как нож, пронизывая и его насквозь, замораживая — и почти десять торопливых ударов его сердца, прежде чем каждый шаг был завершен и начался следующий. Он поднимался все медленнее, время от времени спотыкаясь, в те моменты, когда ему не удавалось достаточно быстро опустить ногу, чтобы сохранить равновесие. Его дыхание становилось все более и более учащенным, потому что воздух казался таким разреженным. Он не мог наполнить свои легкие достаточным количеством этого вещества за один глубокий вдох, и в то же время не хотел дышать глубоко из-за жгучей боли, вызванной его холодом. Его щетина была покрыта инеем там, где его дыхание замерзло на коже и волосах. Он не смотрел на часы — он даже не замечал запястья на конце своей левой руки, если только эта рука не была ему нужна, чтобы продолжать движение, чтобы восстановить равновесие, погрузиться в тонкий снег и подтолкнуть свое тело вперед.
  Все звуки снаружи стихли. Тропинка обогнула гору, когда он поднимался. Его руки были мертвенно-белыми в первых лучах солнца; снег начал блестеть, отчего глазам стало больно. Он был почти на месте. Тропинка сузилась, но он все еще мог свободно двигаться по ней, к стене горы слева от него часто прикасались его руки, царапали костяшками пальцев для уверенности или хватали напряженными, похожими на когти пальцами для поддержки, когда у него кружилась голова или он терял равновесие.
  Сам того не осознавая, он прошел через складку, узкие ворота в долину. Он снова начал спускаться в тень, подальше от первых лучей солнца. Затем он остановился, стоя на четвереньках, и посмотрел перед собой, за пределы Афганистана.
  И внезапно понял, что в его воображении не было образа спасения. Он не думал, не обдумывал, что это значит, что он потерял Миандад, своего курьера, своего секретаря. Хайд не знал, как все было устроено.
  Склон гор быстро обрывался, словно глубокий разрез от огромного ножа, к покрытому снегом дну узкой долины примерно в двухстах футах под ним. Она тянулась, как извивающаяся змея, через высокие горы, возможно, три или четыре мили, пока местность снова не поднялась к перевалу, по которому он мог добраться до Парачинара и лагеря патанов.
  Он знал, что не может вернуться в лагерь один. Он не осмеливался. Что-то, казалось, оборвалось внутри него, что-то более жизненно важное, чем простая физическая энергия. Он дрожал от слабости, стоя на четвереньках, измученное животное. Затем он упал на скалу, вжимаясь в нее, как в родительскую юбку, как в утешение любовника. Его дыхание было похоже на рыдания, даже для него самого ....
  Пока все это не утонуло в шуме винтов вертолета, быстро приближающегося сзади, ударяющегося о скалу, заставляющего его тело содрогаться от нисходящего потока, когда он поднялся в поле зрения и повис там, его тонированное лобовое стекло напоминало угрожающую маску, а оружейные отверстия - ухмылку. Она накренилась вбок. Он мог видеть лица в открытых боковых дверях. Он мог видеть тяжелый пулемет ПКМС на поворотной установке в дверном проеме, направленный на него. Он поднялся со всех четверенек на колени, прижимаясь к скале. Вертолет приблизился, примерно на тридцать футов над ним, где склон горного пика позволял его винтам приблизиться без опасности. Похожий на паука, огромный, оглушающий, боевой вертолет MiL навис над ним, заполняя утреннее небо, его грохот отражался от горы. Он очень медленно опускался к нему. Хайд не мог пошевелиться.
  Его окутал снежный вихрь, подхваченный и раскиданный нисходящим потоком. Вертолет опустился в создаваемое им клубящееся облако снега. Хайд прижался лицом к скале, чувствуя давление нисходящего потока в своих руках — пальцы все время соскальзывали, неспособные удержать хватку, достаточно врасти в камень, - затем в своем теле, которое содрогалось с возрастающей скоростью и силой, когда он приседал спиной к винтам, затем в коленях, икрах и ступнях, которые содрогались, скользили, начали двигаться по узкому выступу к краю и обрыву за ним. Его приводили в движение, как смесь в банке химика, которую встряхивают, превращая во что—то другое - в тело, падающее с высоты.
  Он держался, пытаясь обхватить камень. Он попытался сесть, затем лечь плашмя. Его ноги соскользнули с него, как у неконтролируемого ребенка. Их потащило к краю дорожки, к обрыву. Он почувствовал, что его тело тоже скользит. Он перевернулся на спину и уперся пятками, но не смог удержаться от движения. Земля под ним казалась живой и песчаной в своем бедствии, вертолет казался огромным черным жуком, парящим над ним, облако взметнувшегося снежного покрова скрывало все остальное.
  Его ноги шарили в пространстве, затем свесились с края, согнув колени. Его ягодицы переместились к краю. Он не мог снова перевернуться, его руки не могли ухватиться.
  Паук скользнул в сторону. Голубое небо там, где он был, затем что-то черное, спускающееся с него на веревке. Паук поменьше, или только нить паука. Он лежал на спине, свесив ноги через край, снег кипел вокруг него, покрывая его, когда за ним прилетел лебедчик вертолета. Двадцать футов, пятнадцать, десять — казалось, он приближается к Хайду, которому оставалось только ждать его. Он выровнялся, нависая над обрывом, затем MiL начал подталкивать его боком к выступу.
  Что-то подсказывало ему, что еще сто ярдов, двести. Не больше, прежде чем доберешься до укрытия. Затем три мили, сообщил кто-то еще. По меньшей мере три мили.
  Двести ярдов, - ответило другое нечто.
  Шесть футов, пять, четыре, отмечали его глаза. Сапоги лебедчика заскребли по краю, нашли опору, его тело слегка отклонилось в сторону, затем выпрямилось. Он был на выступе. Хайд ударил ногой, и человек с лебедкой отскочил в сторону, когда MiL слегка сдвинулся, марионетка на проволоке, которая опускала его. Он медленно качнулся назад, как маятник, снова заскреб ногами, затем обрел опору, винтовка уже снималась со своего места, перекинутая через его спину. Хайд подкатился к лебедчику, и милиционер снова оттащил его в сторону. Хайд порылся в снегу, нашел замерзшую землю, вонзил в нее ногти, остановил движение тела к краю. Он был измучен и напуган, неспособный на большее. Человек с лебедкой отскочил назад, снова слегка коснувшись ногами выступа. На этот раз он ухмылялся и держал пистолет направленным.
  Он был им нужен?
  На некоторое время — прежде чем они убьют тебя...
  Он сделал вид, что собирается снова перевернуться, и ноги мужчины начали танцевать вверх — Господи, пилот был хорош, и они уже проделывали этот трюк раньше, — а затем он завис, как будто выполнял странное, замороженное блюдо в армейских ботинках. Ботинки оставались примерно в футе над тропинкой. Пока мужчина ждал, снежная пудра осела вокруг ног. Хайд перекатился, ноги его взметнулись вверх, и Хайд выхватил "Макаров" из-за спины и выстрелил. Улыбка лебедчика стала кривой и источала кровь — как у Петрунина — и Хайд больше не смотрел. MiL отскочил от выступа, а Хайд развернулся и побежал. Вертолет прожужжал позади него, приближаясь. Он услышал ужасный крик, затем скрежет металла, плоти и костей о стену горы. Они даже не затащили мужчину внутрь лебедкой, просто оставили его там, живого, швырнув об утес, поймав в ловушку, положив конец танцу.
  ПКМ открыли огонь, разбрасывая пули вдоль трассы позади него, разрушая очертания камня, который в предыдущий момент находился рядом с его головой. Хайд спрыгнул в извилистую, зазубренную, скрывающую желоб из камней, который вел на дно долины, страх заставлял его тело течь почти так же легко, как ручей, который, должно быть, когда-то достигал долины по этому резко обрывистому руслу. Хайд, его тело сотрясалось, он был в синяках и трясся, продолжая быстро спускаться.
  Он оглянулся, всего один раз. Вертолет находился на высоте ста футов, и мертвого лебедчика поднимали наверх. Его изломанное тело гротескно повисло под боевым кораблем. Хайд соскользнул вниз, отчаянно желая достичь дна долины до того, как MiL возобновит игру.
  “ Можно было бы предоставить свидетельские показания, фрау Шредер. Я уверен, что ваш адвокат понимает меня...? Циммерманн произнес это заявление небрежно, повернув голову так, чтобы видеть реакцию юрисконсульта женщины. Моложавый мужчина в толстых очках в золотой оправе, придававших ему ученый вид, который никак не вязался с дорогим, модного покроя костюмом и яркой рубашкой. Он был бы немногим старше младенца, когда женщина Шредер совершала зверства, в которых ее обвиняли.
  Адвокат кивнул, чтобы он продолжал давать взятки. Маргарет Шредер наблюдала за Циммерманом из-под тяжелых век. Ее гнев и возмущение были очевидны, из-за чего ее лицо казалось слишком юным для обрамляющей его копны седых волос. Она пожала плечами, как будто Циммерман наскучил ей, но в ее глазах мелькнул расчет и настороженная хитрость. Последние два года она провела в тюрьме в своем родном городе, чтобы родственники могли с удобством навещать ее в ожидании суда, который, возможно, никогда не состоится. Она была охранником в лагере Майданек. В показаниях, которые были представлены против нее, перечислялись ее деяния. Она убивала младенцев, детей, женщин в порядке вещей — нечто более пугающее для Циммермана, когда он впервые прочитал показания, чем беспричинный, отвратительный характер ее деятельности, выходящий за рамки служебного долга: выбивание мозгов на бетонных полах или о деревянные стены хижин, слухи об абажурах из кожи, коллекция увеличенных фотографий, украшавших ее квартиру.
  Циммерманн встречал их раньше — выживших эсэсовцев и гестаповцев. Он по-прежнему не испытывал никаких других эмоций, кроме болезненного, тихого ужаса перед ними, перед их национальностью и историей.
  Эта женщина была в отпуске с группой таких же пенсионерок во Флориде, когда одна из выживших на Майданеке увидела и узнала ее. Маргарет Шредер никогда не отрицала обвинения, просто отклонила их как несущественные. Она не признавала их преступный характер. Однако теперь Циммерманн полагал, что она хотела положить конец своему заключению. Ее возмущало чувство вины, порицания, которое окружало ее, — возмущало глубоко и горько. Он мог предложить ей быстрое и безобидное судебное разбирательство, даже если надеялся, что не имел этого в виду, предпочитал думать, что откажется от любой сделки. Однако все это было на потом.
  “Я бы взял на себя обязательство, ” продолжил он, нарушая тишину, нарушаемую лишь легким шумом гудящей ленты, — гарантировать, что судебное разбирательство будет перенесено - рассмотрено в этом году ...” Глаза Шредера следили за ним, горящие, подозрительные и испуганные. Циммерман попытался ободряюще улыбнуться. “Мы могли бы добиться очень мягкого приговора благодаря некоторым новым показаниям, которые противоречат тем, которыми располагает Федеральная прокуратура, — приговор, который, учитывая ваше заключение в течение последних двух лет, фрау Шредер, обеспечит ваше освобождение до следующего Рождества”.
  Затем он подождал. Шредер посмотрела на своего адвоката, который, казалось, тщательно обдумывал сделанное предложение. Он снял очки, сразу став чуть больше похожим на мальчика, протер их шелковым носовым платком, затем водрузил на место, придав своему лицу ученый вид.
  “Никаких заметок не будет”, - заметил он. “На данный момент это не следует рассматривать как заявление какого-либо рода”.
  - Конечно, нет.
  “Вы не будете задавать фрау Шредер никаких вопросов, касающихся периода с 1941 по 45 год. Вы согласны с этим?"
  “ Естественно. Эта часть жизни фрау Шредер меня не интересует, для меня это не важно, - поправил он себя, не желая раздражать женщину. Он снова попытался улыбнуться в ее сторону. Она смотрела на своего адвоката, который кивнул ей. Она повернулась к Циммерманну. Ее голос был глубоким и хриплым. Ее руки, лежащие на голом, покрытом пластиком столе, были большими и без маникюра. Циммерманн мог бы почти назвать их мужскими руками, если бы не осознал, насколько это банально, и не осознал, каким образом он заставляет ее соответствовать стереотипу. На самом деле не было ничего, с чем можно было бы сравнить Шредера и всех остальных.
  - О чем ты хочешь меня спросить? - неохотно спросила она.
  “ Благодарю вас, фрау Шредер. Циммерманн сел на противоположной стороне стола. Шредер закурил сигарету и выпустил дым в гудящую лампу striplight. В комнате для допросов было тепло, сухо и не использовалось. Тюрьма была современной, чистой и просторной, как огромное офисное здание, что наводило на мысль о том, что здесь нельзя встретить преступников. Как и большинство зданий, построенных в Германии после войны, тюрьма всегда казалась Циммерманну мрачной стилизацией отеля Costa Brava.
  “ Я хочу вернуть вас в 1974 год, когда вы работали . . Она пренебрежительно кивнула. Она знала, зачем он пришел. ‘...для офицера британской разведки во время его пребывания в Бонне. Вы были секретарем человека по имени Эндрю Бэббингтон?
  -Да.
  - Я хочу задать вам несколько вопросов о нем.
  “ Я всегда была хорошей секретаршей — очень эффективной. Не было никаких обвинений— ” Она слегка покраснела, но в основном от злости на саму себя. “Я уверен, что никаких сообщений о неэффективности нет”.
  “ Конечно, фрау Шредер. Конечно, нет. Я знаю, что мистер Бэббингтон был очень доволен. Я хочу поговорить не о вас, а о нем. Вы понимаете, что в данный момент я не могу сказать вам почему?”
  Она взвешивала его заявление, пока Циммерманн смотрел на адвоката, который в конце концов кивнул в знак согласия. Циммерманну не было необходимости предупреждать кого-либо из них об аспектах безопасности своих расследований. Он снова обратил свое внимание на Маргарет Шредер. Она затушила первую сигарету и почти сразу же закурила вторую. Она кивнула. Очевидно, она смирилась с тем, что это не было какой-то тонкой уловкой, косвенным и сухопутным путем к Майданек и ее преступлениям, даже если она не могла понять, какое значение придавалось англичанину в 1974 году.
  “Я полагаю, что у мистера Бэббингтона был роман с замужней женщиной, которая впоследствии умерла от рака, пока он был в Бонне?” Он изучал Шредера. “ Вы, конечно, знали об этом деле? Тон его был тщательно рассчитан. Это подразумевало смутную связь между ними, сходство отношения к делу, о котором они говорили, но было кратким и авторитетным, наводя на мысль, что Циммерманн был кем-то вроде старшего офицера в той же организации, в которой служил Шредер. Она отрывисто кивнула в ответ. “Хорошо. Итак, как часто они встречались? Где они встречались?” Сразу же возникло чувство вины, чувство соучастия, которое теперь могло подвергнуть ее опасности. Сигарета задрожала у нее в губах. Она закашлялась. “Ну же, Шредер, ты не сделал ничего плохого. Где они встретились?”
  “В— моей квартире”, - призналась она тихим голосом. “Обычно в моей квартире”. Повторение прозвучало более вызывающе. Она подняла голову.
  “ Почему? Для безопасности? - небрежно спросил он.
  “Конечно”, - презрительно ответила она. “Эта женщина была женой государственного служащего, с которым он работал здесь, в Бонне”. Циммерманн спокойно кивал, уставившись на столешницу с едва заметными пятнами от кофе и карандашными каракулями, каракулями и сигаретными ожогами. “Они должны были быть осторожны. Меня попросили — я помог. Подразумевалось, что ей тоже заплатили. Бэббингтон, очевидно, покорил ее. Она откинула со лба прядь вьющихся седых волос. “Они встречались там два, может быть, три раза в неделю”.
  - Ты можешь точно вспомнить, когда это было?
  “В 1974 году, конечно”. И тогда ее гнев вырвался наружу. “Когда Гийома, предателя, арестовали. Теперь он вернулся на Восток, после того, что он сделал, чтобы предать Германию, а я здесь!” Циммерманн потянулся к ней, но она убрала свои широкие руки со стола. “Почему их все еще волнует все это?” - причитала она. Однако в жалости к себе было что-то железное.
  “Это было сорок лет назад — все забыли — люди не знают и не хотят знать! Почему я здесь?” - закричала она.
  Циммерманн встал, опершись костяшками пальцев о стол. “ Вы должны ответить на мои вопросы, фрау Шредер, чтобы помочь вам выбраться отсюда. Еще немного помощи, если не возражаете. Я очень занятой человек, и у меня нет времени тратить его на эти проявления жалости к себе”.
  Она перевела взгляд со своего адвоката на него, шмыгнула носом и вытерла глаза. Тон задел и произвел на нее впечатление. К тому же он подкупил ее. Она энергично закивала головой.
  “ Что я могу тебе сказать? Два или три раза в неделю никогда не было беспорядка, на кровати всегда меняли простыни, мыли бокалы для шампанского, любую еду ... Все было вымыто и убрано, когда они закончили. Мне никогда не причиняли неудобств. Когда я возвращался, квартира всегда была пуста”.
  - Вы знали эту женщину? - спросил я.
  “ Да. По имени. Я видел ее раз или два.
  - Но никогда в квартире?
  “ Нет. Они были...осторожны.
  Циммерманн задумался. Наконец-то он смог дегуманизировать ситуацию, очистить ее от связанных с ней ассоциаций. Маргарет Шредер была теперь не более чем возможным свидетелем событий 1974 года — секретаршей на пенсии с высоким уровнем допуска к секретной информации. Получатель пенсии за государственную службу.
  “ Вы можете уточнить даты? Когда начался этот роман — когда они начали использовать вашу квартиру для своих встреч?
  “ Я поступил на работу к мистеру Бэббингтону — О, в марте или, возможно, в начале апреля. Я не уверен. Сначала я не хотела участвовать в этом, но он был очень обаятелен, очень внимателен....”
  “ Конечно. А квартира?
  “ Возможно, недели через две. Сначала это должно было быть только один раз, потом он надавил на меня с такими извинениями ... и вот... Она подняла руки, почти улыбаясь. “ Тогда два или три раза в неделю. Она хрипло рассмеялась.
  “ Понятно. Они не могли воспользоваться отелями?
  “ Как вам известно, эта женщина была хорошо известна в Бонне. Ее могли узнать женщины ее круга. Для Шредера было самоочевидно, что такие меры предосторожности были необходимы.
  Циммерманн на мгновение замолчал, затем спросил: “У вас, конечно, в квартире был установлен телефон?”
  -Естественно.
  — На той неделе, когда был арестован предатель Гийом, мистер Бэббингтон пользовался вашей квартирой?
  “Часто. Он убедил меня, что я слишком много работаю, что мне следует взять отпуск на несколько дней. Я поехал в Баварию — весной там было красиво. Он купил билеты на поезд и забронировал отель... Хороший отель.
  Циммерманн сдержал нарастающее возбуждение. Квартира с неиспользованным, ничего не подозревающим телефоном находилась в распоряжении Бэббингтона в течение решающих нескольких дней. Периоды исчезновения Бэббингтона были объяснены его романом — они даже знали, где он был, как утверждали отчеты о наблюдениях и воспоминания. Бэббингтон обезоружил их, завязав роман и найдя укрытие для себя и женщины. Это оправдывало все его действия, придавая им вид супружеской измены, а не преступления. Телефонные звонки Гийому начались двадцать второго апреля.
  — Вы вернулись в Бонн - когда?
  - Двадцать пятого апреля.
  — И мистер Бэббингтон продолжал использовать вашу квартиру для встреч с этой женщиной, которая сейчас мертва?
  Маргарет Шредер покачала головой. Казалось, она даже опечалилась при этом воспоминании. “ Нет. Мистер Бэббингтон был очень расстроен. Он сказал мне, что ее муж что—то заподозрил — им пришлось расстаться, хотя он умолял ее...
  - Ты ему поверил? - спросил я.
  - Ты думаешь, я не распознаю несчастье, когда вижу его? - с вызовом спросила она.
  Итак, роман был окончен - и, конечно же, новая работа мистера Бэббингтона отнимала все его время. Он был способен полностью погрузиться в свои обязанности”.
  “ К счастью для него. Постепенно он, казалось, шел на поправку, приходил в себя.
  “ Фрау Шредер, он оплатил ваш очень высокий телефонный счет перед возвращением в Англию? - Быстро спросил Циммерманн, напугав и сбив с толку женщину.
  “Как вы...?” Затем она отбросила подозрение, что именно это было целью расспросов Циммермана, и сказала: “Да, он это сделал. Каждую марку и пфенниг.
  “ Счет был большой. Большинство звонков — местных — поступало, когда вы были в отпуске?
  - Да... Во всяком случае, я так думаю.
  “ Но до этого было много звонков - междугородних, даже международных? Она кивнула. - Но в основном местные, пока вы были в отпуске?
  “Никогда не было никакой попытки обмануть меня — мистер Бэббингтон объяснил, что брал работу на квартиру, что ему приходилось много разговаривать с Лондоном —до того, как пришел счет, он сказал мне все это”.
  “ Ах. Конечно. Ничего особенного. Он посмотрел на часы. Час ночи. Он почувствовал, как усталость и нервное возбуждение сдавливают грудь. Это было, по крайней мере, удовлетворительное начало. Теперь у него были метод и возможность — возможно, со временем он смог бы обнаружить и мотив. Он встал. Он небрежно пожал руку Маргарет Шредер. “ Спасибо, - сказал он. “ Спасибо. Я свяжусь с вашим адвокатом, герром Ганцером, в течение нескольких дней. Я уверен, мы сможем что-нибудь сделать, чтобы ваше следующее Рождество запомнилось надолго!” Он еще раз попытался улыбнуться, и ему почти удалось изобразить искренность.
  “Спасибо”, - смущенно сказала она. Циммерман коротко пожал руку адвокату Ганзеру, кивнул в знак согласия и ушел. Его шаги гулко отдавались по ярко освещенному, выложенному плиткой коридору.
  Проходя по коридорам и уровням тюрьмы к главным воротам и своей машине под длинными полосами прожекторов, он начал избавляться от всепроникающего чувства тюремного заключения. Это исходило от женщины, Шредер. Она была прошлым, которое заключило в тюрьму его и его страну.
  Он поспешил на холодный воздух внутреннего двора, подняв воротник пальто. Он с благодарностью забрался в "Мерседес", завел двигатель и поехал к воротам. Он показал свой пропуск, и ворота открылись. Он был свободен.
  Он почти добрался до подъездной дороги к автобану Кельн-Бонн, когда понял, что за ним следят.
  Бэббингтон ответил на телефонный звонок из Бонна и впервые представил себе город на другом конце провода. Он совершенно отчетливо помнил маленькую, тесную, опрятную квартирку Маргарет Шредер и телефон - десятки, даже сотни сделанных им звонков. Иногда рядом была эта женщина — бедняжка Ильзе, которая так мучительно умерла от рака, — но в основном он был один. Ильза была хорошим прикрытием, хорошей любовницей, но роскошью, от которой ему пришлось отказаться, когда время Гийома истекло. Он замел следы, но Слезинка была обречена воскресить призраков 74-го, и теперь, десять лет спустя, он был вынужден изгнать их.
  “ Все сделано, как вы заказывали. Хотите взглянуть на товар? Акцент был американским. Офицер КГБ, как и многие из них, выучил английский в Соединенных Штатах, вероятно, будучи студентом.
  - В чем дело? - спросил я.
  “ Он собрал все нужные файлы. Он был уже близко. Женщина в Кельне — он ее видел.
  - Вы уверены? - спросил я.
  -Да.
  “ Тогда будем надеяться, что сегодняшний вечер послужит ему уроком. Большое спасибо.
  Бэббингтон положил трубку и потер переносицу большим и указательным пальцами, словно прочищая носовые пазухи. Олег сидел напротив него в кресле с безвкусной обивкой, на широком подлокотнике покачивался бокал с солодовым виски. Он казался непринужденным. Баббингтон задумался.
  Циммерман действовал быстро, проявляя проницательность и талант.
  “О'кей”, - небрежно объявил Бэббингтон. “Дело сделано. Циммерманна ждет шок. Это должно заставить его замолчать — по крайней мере, временно.
  - Что вы от этого выигрываете?
  “ Время. Так же, как мы выиграем время, когда завтра Мэссинджер и его жена попадут в мои руки.
  -А Обри? - спросил я.
  — Мой ответ на это, Олег, таков:а Хайд?
  “ Не волнуйся. Он один — ему не выбраться.
  - Петрунин is dead?”
  Олег кивнул. Светлые волосы упали ему на лоб. Он откинул их в сторону. “ Да. Они уверены.
  “Опоздал на два года”.
  -Возможно.
  — Я имею право жаловаться - я иду сзади с метлой, Олег.
  “Центр стремится к большему проявлению безжалостности”, - сказал Олег почти извиняющимся тоном. “ Я хочу предостеречь вас от этого. ” Тон и манеры мужчины были доверительными, как у друга. Он не собирался обманывать, только давать советы. Бэббингтон кивнул в знак согласия.
  “Я не нуждаюсь в предупреждениях о негативной реакции”, - ответил он, улыбаясь. “Но спасибо. Я согласен, опасности слишком велики, риски слишком высоки.... Он стиснул зубы. “Хотя обычная безжалостность Центра является привлекательной альтернативой, Олег...?”
  Олег покачал головой, затем смахнул прядь выбившихся светлых волос. - Что вы будете делать с четой Мэссинджеров, когда найдете их?
  — Пусть их вернут - что еще я могу сделать?
  -А Обри? - спросил я.
  “ То же самое. У меня связаны руки. С точки зрения Центра, это место хуже даже Польши. Слишком многие знают. Вы не можете просто убивать людей, даже если они не католические священники, и предполагать, что никто не проявит к этому интереса. Ваш народ не в состоянии понять этого. ”Мысли Баббингтона бушевали, хотя его голос был спокоен. Теперь было бы легко использовать его огромные новые способности, слишком легко.... Будь проклят Центр, склоняющий его к насилию .... Вероятно, они посоветовали это, потому что хотели проверить его, не более того. Если бы он проявил неосторожность сейчас, то потерпел бы неудачу.
  Словно вторя его мыслям, Олег тихо сказал: “Это было бы легко. Как отмахиваться от мух. Проблема в том, что раздавленные мухи остаются на оконном стекле или на белой стене”.
  “ Мне не нужна лекция об осторожности, Олег! Бэббингтон огрызнулся. В уголке его рта начался легкий тик, и он замаскировал его стаканом, потягивая виски.
  “ Очень хорошо. Может быть, Обри тоже направлялся к этой женщине? Мы знаем, что он связывался с ней на протяжении многих лет ...
  “ Возможно. Зачем ему это?
  С другой стороны, почему бы и нет? Вполне возможно, что они все будут у нас в Вене”.
  - Что было бы удобно и мило. Женщина, в любом случае, неважна. Умно со стороны ваших людей отследить все звонки Циммермана и узнать старое имя, Эльзенрайт. Мои поздравления”.
  “ Не все они в Центре идиоты — во всяком случае, не те, что помоложе. ” Олег улыбнулся, сам выглядя молодым. “Не впутывай женщину — у нее хорошие связи в Вене”.
  “ Она меня не интересует... Только как ловушка для меда. Комнатное растение. Я позабочусь об этом, Олег. На этот счет не беспокойся. Не отмахиваясь от мух...
  Но, пообещал он себе, если кто-нибудь из них узнает, он прихлопнет их, как мух, которыми они были ... Если они знают, а не просто догадываются или подозревают, шатаясь по вечеринке с завязанными глазами в надежде дотронуться до кого-то, кого не могут видеть, то да поможет им Бог. Если бы они знали, а затем попытались действовать против него когда—нибудь в будущем - он бы их устранил ....
  Он почувствовал, как в груди и животе нарастает оправданный гнев. Centre’s fault, этом виноватЦентр!,
  “Если бы вы приказали убить Мэссинджера, когда он был последним в Вене, - веско заявил он, - я бы сейчас так не рисковал”.
  Олег кивнул. - Это было упущением, - вздохнул он.
  “Вы могли бы прикончить Мэссинджера и Хайда далеко от моего порога, который ваши люди все равно умудрились испортить ... Отсюда необходимость в осторожности сейчас! Если бы эти проклятые дураки их не потеряли!”
  — Я согласен... Они пытались исправить ситуацию...
  “ Точно так же, как это сделал Павел, в тот самый момент, когда я убедил Мэссинджера в виновности Обри! Он проглотил виски, затем выразительно помахал стаканом. “ Забудь об этом. Я не допущу подобной ошибки. Я также не позволю, чтобы моя работа снова пропала даром. Передайте в Центр, чтобы ждали моих инструкций, хорошо?
  Олег улыбнулся заговорщически и с неподдельным весельем.
  “ Конечно. Но тебе понадобится помощь?
  “ Когда я об этом попрошу. Помощь, а не вмешательство.
  Олег кивнул. “Согласен”.
  Если они когда—нибудь узнают или предпримут действия против него, повторил он себе, тогда...
  Мертв.
  “Еще один мертвец”, - сказал он, поднимая бутылку виски и обнаруживая, что она пуста.
  Циммерман вставил ключ в замочную скважину, и дверь распахнулась сразу же, еще до того, как он повернул ключ. Он сразу понял, что его ограбили. В коридоре никого не было; он никого не встретил на лестнице; никто не пользовался лифтом....
  Он прислушался. Ничего. Тишина. Запах спиртного, звон разбитых бутылок. Он вышел в коридор и нащупал выключатель. Когда зажегся свет, он увидел, что дверь в гостиную приоткрыта. Мебель была перевернута — маленький кусочек мейсена, разбитый возле двери, пастушка без головы — и запах разбитых бутылок из-под виски и джина усилился. Он по-прежнему ничего не слышал.
  Теперь он спешил. В гостиной царил беспорядок, и широко распахнутая дверь спальни, когда он проходил мимо нее, показала смятую кровать и ящики комода, раскрытые, как потрясенные рты. Его одежда была разбросана по комнате.
  Он сразу увидел, что серебряные изделия исчезли, как и фарфор. Картины были вырваны из рам, фотографии — среди них была одна из его собственного прошлого, в форме, в которой Обри запечатлел его в 1940 году, с ухмылкой из-под фуражки — были разбиты или растоптаны ногами. Бар со спиртным был опустошен — да, бутылки виски и джина без горлышка впитались в ковер.
  Он увидел, что маленький стенной сейф открыт, а рамка для картины, скрывавшая его, перекошена. Папки исчезли, все до единой, вместе с его сберегательными книжками, чековой книжкой, другими кредитными карточками, завещанием и остальными бумагами. И две тысячи марок банкнотами, которые он всегда хранил там.
  Но, конечно, дело было в файлах. Проклятые файлы...
  Он был скорее возбужден, чем оцепенел от шока. Он выглянул в окно, но преследовавшей его Ауди на улице не было видно. Он подошел к телефону, вытащил его из-под ковра и обнаружил, что сама трубка висит на спинке дивана. Он набрал номер отеля "Кенигсхоф". У него не было желания пить тонизирующий напиток. Разлитое виски действовало угнетающе и пьянящеее. Он был зол на ущерб — профессиональное проникновение, неуклюже замаскированное современным вандализмом. Очень зол.
  Он запросил номер комнаты Мэссинджера.
  “ Давай, давай... - пробормотал он, затем: - Ах, Пол, друг мой. Прошу прощения, что разбудил вас в такой час.
  “Wolfgang? В чем дело?”
  “Похоже, что меня ограбили. Документы изъяты. Я уверен, что они были объектом кражи со взломом. Я звоню вам, чтобы посоветовать соблюдать крайнюю осторожность завтра и во все последующие дни”.
  “Ограблен! Боже...”
  Пожалуйста, будь осторожен. Я не буду отговаривать тебя от поездки, потому что ты не послушаешь. Но будь осторожен, мой друг. Тебе могут понадобиться старые инстинкты, старая выучка. И поскорее возвращайся. Я... нам нужна помощь друг друга, в этом я уверен.
  “ Да, да, я так и сделаю. Через пару дней, не больше...
  - Тогда спокойной ночи.
  Он швырнул телефон на диван, словно желая, чтобы он оставался неотъемлемой частью разгромленной комнаты. Он потер лоб, расхаживая по заляпанному ковру. Вид у него был профессорский, и он собирался начать какой-то заумный спор. Его мысли, однако, были ясны и просты.
  КГБ. Движется, чтобы защитить, движется, чтобы убрать доказательства. Увоз на большую ферму разворотил навозную кучу, скрывающую алмаз. Защищая своих.
  Так и должно было быть. Бэббингтон. Они сразу же заняли позицию агрессивной защиты от его имени.
  Это означало осторожность. Крайнюю, почти усыпляющую осторожность, если он собирался действовать. В частности, это означало ничего не предпринимать, чтобы вызвать у них подозрения, пока он не привезет с собой Массинджера из Вены.
  Это также означает, внезапно подумал он и потянулся к телефону, это также означает, что фрау Маргарете Шредер может, просто может быть, угрожать какая-то непосредственная опасность. Взяв телефонную трубку, он начал набирать номер Кельнской тюрьмы, его глаза блуждали по разбитым остаткам мебели и украшений с усталым блеском мудрости и хитрости.
  Он бежал навстречу низкому, только что взошедшему солнцу, по-зимнемукрасному, его фигура чернела на фоне преследующих, его тень оставалась далеко позади. Его тень была осязаема для него, даже если он не мог ее видеть. Для его обостренных, истощенных, почти галлюцинаторных чувств, она тянулась за ним, как приманка для гончих. Он был легкой черной мишенью на фоне красного диска. Он слышал шум боевого вертолета MiL, готовящегося к новому налету, и осматривал скалы в поисках укрытия.
  Ловкость, ублюдки, ловкость, ловкость...! он беззвучно кричал вертолету, снова и снова, пока добирался до узкого, извилистого дна крутой долины и бросался бежать, пока экипаж MiL поднимал мертвого лебедчика. Он хотел, чтобы они поиграли с ним в кошки-мышки. Так он мог бы выжить.
  В узкой, как нож, долине местами наметало снега. Это заставляло его спотыкаться от страха, спешки и усталости, затем кожа становилась тонкой, как пудра, и он легко перебегал от камня к камню, уворачиваясь, разбегаясь, низко наклоняясь, а затем выпрямляясь, запрокинув голову, как спортсмен. Она была, пожалуй, не более четырех миль в длину, и он достигнет границы меньше чем через милю —
  Это было то, что он объявил себе между несколькими быстрыми, глубокими, подготовительными вдохами, которые он сделал у подножия неровного, усыпанного валунами склона, когда русский вертолет все еще был над ним и позади него.
  Меньше мили—
  Конечно, это было бессмысленно. Граница в том месте даже не была проведена; ее не существовало. Пакистан лежал на другом конце долины, как и Парачинар, которого ему приходилось избегать. И где-то была армия и люди, которые будут ждать Миандада в соответствии с инструкциями, которые мертвый пакистанский офицер никогда ему не разглашал.
  Меньше мили—
  И он бросился бежать. Наугад, быстро, неуверенно, согнувшись, выпрямившись, явно потеряв направление. Прозвучали один или два выстрела, которые затихли в сухом, холодном утреннем воздухе, их пули прошли довольно далеко. Ему приходилось избегать не автоматов Калашникова, а ракет, пушечного огня, пулеметных очередей, гранат, противопехотных мин - всего мощного вооружения боевого вертолета Ми-24.
  Через полмили, наверняка уже через полмили, воззвал он к своему здравому смыслу, услышав, как MiL перешел с зависания на сближение, словно хищная птица, готовящаяся к добыче. Звук гремел в разреженном сухом воздухе, отражаясь от камней. "Современная Штука", - услышал он какую-то неуместную часть своего осознания.
  Он повернулся и посмотрел на MiL. Он летел осторожно - нет, не осторожно, насмешливо было бы правильным описанием. Одно изменение ускорения, одно падение, и он мог накрыть его, как крышка гроба, не более чем за шесть-семь секунд. Но он хотел поиграть в кошки-мышки, потому что его команда была такой разъяренной и уверенной. Заставь его попотеть—
  Ужас, продвигающийся вверх по узкой долине, волоча за собой след из оглушительных, отдающихся эхом звуков. Ужас. Он слегка семенил из стороны в сторону, раскачиваясь, словно гротескно имитируя женскую походку. Он двинулся к тени Хайда, которая, казалось, распростерлась ниц при приближении вертолета. Хайд почувствовал, что его тело сотрясает неудержимая дрожь.
  Ужас.
  Он повернулся к нему спиной и снова побежал, лавируя так быстро и ловко, как только мог, среди разбросанных камней. Ноги налились свинцом; шум, казалось, лишил их сил. Затем он услышал запуск одной, двух ракет из подвесок под короткими крыльями МиЛа. Он нырнул за ближайший камень, почти кувыркнувшись над ним, и тут же спрятался за ним. Вспышки ракет ослепили его глаза; он чувствовал жар выхлопных газов. Две ракеты взорвались в двадцати ярдах перед ним, взметнув землю, камни и снег перед красным солнцем, заслонив его. Долина казалась темной. Хайд встал и побежал в клубящееся облако обломков, сквозь него навстречу яркому солнцу. Они играли с ним. Ему не суждено было умереть сразу, по крайней мере, пока.
  МиЛ скользил над дымкой оседающей земли и пыли, следуя за ним, двигаясь едва ли быстрее, чем он сам. Он перепрыгнул невысокий камень, чуть не подвернул лодыжку, приземлившись на шаткий валун, подпрыгнул, пока не восстановил равновесие, и пошел дальше, уворачиваясь и петляя в своем беге, меняя направление каждые несколько шагов. Бессмысленно он осознал, что, должно быть, уже пересек границу. Длинная, толстая тень Миса скользнула по нему, как ночь, и машина была немного впереди него. Ухмыляющееся лицо повернуло установленный пулемет в его сторону, появилась стая железных бабочек, выпала из брюха MiL, подпрыгивая и проносясь перед ним, как гвозди, расставленные для засады приближающемуся велосипедисту. Противопехотные бомбы, игрушечные штуковины, которые лишали детей рук, глаз и лиц в дюжине уголков мира. Поиграйте с красивой железной игрушкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет. Бах—
  Хайд вскочил на камень, когда одна из бомб с короткими крыльями покатилась к его ногам. Он прошел на цыпочках, как неопытный канатоходец, вдоль скалы, подбоченившись для равновесия, затем перепрыгнул на другой камень, прыгнул снова, разбежался и, перепрыгнув три шага, перепрыгнул на камень побольше —
  Одна из них лежала в складке скалы, и он дотронулся до нее носком ботинка, но потерял равновесие и упал на заснеженную землю, где кончики крыльев железных бабочек торчали из тонкого снежного ковра, вырастая подобно странным растениям. Он перекатился, застонав, и остановил свой порыв, упершись пятками. Он повернул голову и уставился на белые цифры на маленьком приземистом корпусе одной из бомб.
  Он не мог сказать, взорвутся ли они при соприкосновении или по истечении определенного количества секунд. Заплавленные или контактные?
  Затем один взорвался позади него, отколов от материнской породы кусок размером с буханку. Он поднялся на колени, затем встал и подпрыгнул. Смертельная игра в классики, одной ногой, сбоку, вперед, сбоку, вбок, на скалу — милиционер все еще был впереди него, пулеметчик ухмылялся, ожидая, когда он догонит игру — вдоль скалы, одной ногой, там свободное место, бомба там, быстро, быстро, бомба — чистая земля, яма в снегу, уклоняйся! —чисто, чисто, бомба, чисто...
  Он выбрался с маленькой капустной грядки, которую они засеяли для него, и земля была чистой. Почти сразу же начались небольшие взрывы, взметнувшие снег и коричневую землю. Он бежал, держась поближе к россыпи камней, его дыхание и конечности сбивались теперь, когда движение было инстинктивным. Он, должно быть, был не более чем в полумиле от конца долины. Он был по ту сторону границы — ближе к смерти.
  “Изящество, изящество, изящество”, - повторял он сквозь густую слюну во рту, сквозь стиснутые зубы. “Изящество, изящество...”
  Камни были обуглены, даже снег казался черным под своим легким, свежим покровом. Что-то сгорело...?
  Пятьдесят патанов —металлических шариков, странных яиц, которые лопались при ударе, — серебристый, мерцающий туман...
  Это было здесь. МИЛ был над ним. Он почти видел, как падают, лопаются яйца, чувствовал запах напалма —
  Яйцо, яйцо, три, четыре, шесть, десять—пятнадцать...
  Он мог видеть их!
  Половинки яиц, раскатываются, их содержимое уже вылилось. Вереница яиц, отложенных Мил. Они собирались сжечь его!
  Он почувствовал, как туман холодит его лицо. Он преломлял и искажал солнечный свет, увеличивал огромный красный диск перед ним. Было холодно, пронизывающе, устрашающе. Это цепляло. Это было выше, чем он был, он был в этом—
  Туннель из серебристого тумана, точно такой же, как раньше, мерцающий даже при дневном свете. Он очерчивал его руку, когда ветка покачивалась перед глазами, как огонь Святого Эльма. Она прилипла к его рукам, к коже его ладоней, к его патанской одежде, к каждой частичке его тела. К его лицу, бороде и векам —
  Ему хотелось закричать, остановиться и не делать ничего, кроме крика, когда MiL резко накренился и вернулся к нему.
  Он вспомнил сияние светлячка, которое видел падающим с кроваво-красного вертолета Петрунина ....
  Туннель, сгусток тумана, который превратится в сгусток огня, пожирающий его...
  Он потер одежду. Туман задвигался вокруг него, снова сомкнулся. Вертолет медленно опустился над ним, пулеметчик ухмыльнулся, подавая знак прощания в преувеличенном прощальном салюте. Он снова потер туман там, где чувствовал его на своей коже, взмахнул руками, затрясся и затанцевал всем телом, но туман лишь вяло шевельнулся, а затем сомкнулся, тяжелый и неподвижный, как длинные занавески на легком ветерке. Он окружал его. Он был в ловушке, уже мертвый. Туман образовал клетку с крышей, стенами, полом. И он поглотит все, что внутри.
  Внутри него?
  Искра?
  Он мог видеть искрув темном чреве MiL — вот-вот должно было сработать средство воспламенения.
  Внутри него он бежал. Туман шевельнулся, сомкнулся позади него, заблестел и замерцал, приглушая свет. Он бежал. Он бежал. Туман рассеялся, но не закончился. Его распространение было точно контролируемым. Из поля тумана, которое должно было превратиться в поле пламени, можно было выбраться, но он не знал, насколько оно широкое, глубокое и длинное.... Он не смотрел вверх. Он побежал.
  Свет, воздух, меньше холода на лице и тыльной стороне ладоней. Он побежал.
  Позади сгущался туман, впереди скала. Он побежал.
  Он все еще был покрыт ею!
  Он нырнул в укрытие за скалой, услышав рев тумана, когда тот превратился в пламя. Он покатился по снегу, пряча лицо и руки, прижимая их к телу. Он перекатился. Жгучая боль в руках, на лице. Он погружал их в снег, обжигая ноги, он катался и катался по снегу, вгоняя свое тело в сугроб на камнях, которые наполовину погребли его, заполняя его ноздри, рот и глаза и вытесняя все чувственные впечатления от жгучего тумана. Он не хотел знать о своих ожогах.
  Он не хотел ничего знать. С ним было покончено. Снег охладил его, заморозил. Он не мог пошевелиться. От снега онемели лицо и руки. Он открыл рот, выплюнул снег, вдохнул. Этого было достаточно. Воздух, пусть и с привкусом напалма, привел его в чувство.
  Но не более того —
  Он подождет.
  Он держал глаза закрытыми. Они были тяжелыми от снега. Он услышал шум вертолета, его тело напряглось. Он ждал.
  Шум — он мог чувствовать нисходящий поток воздуха от роторов — доносился со стороны долины, увеличиваясь и разрастаясь до двух, трех пар роторов. Может быть, пришли другие? Ему было все равно. Он больше не мог даже бояться. Скоро, уже скоро...
  Он оцепенел. Запах горящего напалма утихал, жар рассеивался. Он медленно открыл глаза. В них блестел наполовину растаявший снег. Вертолет завис над ним, черный, в ореоле солнечного света. В тридцати ярдах от него был еще один вертолет. Затем он услышал удаляющийся шум винтов. Удаляющийся...
  Кругляшки, зеленые и белые. Хайд был дезориентирован, все еще ожидая смерти. Полумесяц и одна звезда ислама на хвосте вертолета.
  Зелено-белый, без красной звезды на брюхе.
  Кругляшки...?
  Он не мог объяснить, что произошло, даже когда боевой вертолет Sikorsky S-61R пакистанской армии мягко опустился на обугленное дно узкой долины, обдав его тело снегом от нисходящего потока.
  OceanofPDF.com
  12
  Правда от Старика
  “Все это дело зашло достаточно далеко, чтобы превратиться в нечто вроде развала”. Сэр Уильям Гест, генеральный инспектор, председатель Объединенного комитета по разведке при Кабинете министров и бывший глава дипломатической службы, казалось, был доволен возможностью продемонстрировать свое старшинство. Его кожаное вращающееся кресло заскрипело под его значительным весом. Бэббингтон снова заметил, что у него были закрытые глаза толстяка и невыразительное лицо, что наводило на мысль о медлительности ума, даже глупости. Это была, конечно, маска. Сэр Уильям был его учителем, и его наставница обладала значительными интеллектуальными способностями. САИД был его детищем; его рождение было плодом его убеждения премьер-министра и соответствующих комитетов Кабинета министров. “Беспорядок”, - повторил сэр Уильям с сильным ударением. Затем: “Ты, наверное, помнишь, Эндрю, что я выступал против идеи отмены ограничений для прессы, и особенно против идеи судебного преследования за государственную измену в деле Обри”. Это было не упражнение по мытью рук, скорее выговор.
  “ Да, ” ответил Бэббингтон, выжидая. Ему и Московскому центру подходило то, что сэр Уильям и другие видели в нем будущего человека, усердно поощряли его продвижение по службе и добились его старшинства в МИ-5. Это был экспресс, как однажды вульгарно выразился Капустин, на вершину горы. Крестьянин, заместитель председателя КГБ, фамильярно рассмеялся над этим. Этому человеку всегда удавалось напомнить Бэббингтону, что он думает о нем как о человеке Москвы, собственности Москвы, создании Москвы.
  Бэббингтон подавил свои мысли. Густая правая бровь сэра Уильяма приподнялась, как будто он уже заметил какое-то выражение на лице Бэббингтона.
  Кабинет сэра Уильяма представлял собой удобную, хотя и уныло окрашенную часть лабиринта офисных помещений Кабинета министров на Даунинг-стрит. Как однажды сказал сэр Уильям: Вы можете называть это фабричным цехом — я предпочитаю называть это пристройкой к отелю. Когда он говорил это, его глаза, казалось, смотрели сквозь все двери, по всем извилистым узким коридорам, ведущим к главному зданию, Кабинету министров и личному кабинету премьер-министра. Затем его мысли, очевидно, с удовлетворением вернулись в его собственную комнату, как будто его описание местонахождения Кабинета министров было простым самоуничижением.
  Его стул снова скрипнул, когда он поерзал. - Я рад, что ты согласен, Эндрю. Это не похоже на выговор. На лацкане его темного костюма и на Старом итонском галстуке остался сигарный пепел. “Однако, как бы то ни было, сейчас мы в какой-то значительной степени скомпрометированы”.
  - Я не улавливаю вашей логики.
  “У газет есть нюх, и мы должны оставить их лаять на луну. Вы позволили Кеннету Обри, — в серых глазах, окруженных складками жира, промелькнул намек на веселье, — уйти, не придавая этому особого значения. Вы не знаете, где он, и мы предъявили ему обвинение в государственной измене. И моя крестница, да помогут ей Небеса, отправилась в Германию, чтобы узнать правду о своем отце!” Он воздел руки в воздух в притворном ужасе. Они с барабанным боем опустились на его стол. Он не улыбался, продолжая: “Я не предвижу большого счастья для нее там, какова бы ни была правда в этом вопросе ....” Казалось, он вспоминал далекие события, затем покачал головой. “Странный человек”, - пробормотал он. “Блестящий, но странный”. Затем его глаза снова стали внимательными. “Премьер-министр изменила свое мнение по этому вопросу”. В его голосе и выражении лица сквозило чувство разочарования, присущее государственному служащему, подчиняющемуся прихоти политика. “Больше никакой суеты. Обри нужно найти и убедить остаться за границей. Если только у него нет планов появиться в Москве в ближайшем будущем”.
  - Ему больше некуда идти, - едко заметил Бэббингтон.
  “ Как бы то ни было ... Мы не хотим, чтобы он возвращался сюда. Понятно? Бэббингтон кивнул, поджав губы. “ Хорошо. Теперь мы должны смотреть в будущее, и это будет вашим делом, по крайней мере частично. Чистка конюшен. Это и полное расследование. Это должно удовлетворить Палату представителей и прессу. Первый пуританский всплеск энтузиазма премьер—министра — нет, ее явное раздражение после того, как Блант и другие заявили, что со стороны разведывательной службы надвигается очередная непогода, - утих. Она прислушивалась к более мудрым советам сохранять спокойствие ”. Сэр Уильям, казалось, в этот момент сверкнул глазами. Бэббингтон, конечно, был одним из тех, кто охотился за головами. Премьер-министр выслушал с энтузиазмом и согласился. Теперь к совету сэра Уильяма прислушались.
  - Понимаю.
  “ Превосходно. Ты можешь вернуть Маргарет, как только пожелаешь — даю тебе на это мое благословение. Этот глупый мужчина, ее муж ... Но когда мы вообще могли ожидать зрелости от наших заокеанских кузенов, мм? Бэббингтону предложили улыбнуться, что он послушно и сделал. Его, по-видимому, все еще нельзя было винить. Он останется генеральным директором SAID, на вершине власти. А сэр Уильям, как и все остальные, по-прежнему будет ничего не подозревать о своей реальной власти. "Все могло быть намного хуже", - заключил он.
  За исключением Мэссинджера, Обри, Хайда и Шелли — маленькой группы верующих. Сэр Уильям сделал их неприкосновенными, но, возможно, их придется заставить замолчать.
  “Когда я вернусь из Вашингтона через несколько дней, я хочу подолгу беседовать со своей крестницей. Почему она не пришла ко мне сразу, я никогда не пойму! Он снова театрально всплеснул руками. “ Вот так умчался. На следующей неделе она должна была устраивать для меня небольшую вечеринку. Его полные губы скривились в снисходительной усмешке. Убежденный холостяк, он получил легкого, приносящего утешение суррогатного ребенка в лице Маргарет Мэссинджер, которая никогда не стоила сэру Уильяму денег, времени или слез и приносила ему некоторую степень легко обретаемого удовольствия. Отцовство без ответственности, кисло подумал Бэбингтон, образ собственного сына: галстук набекрень, смокинг в пятнах, дико пьяный - обычная картинка на страницах "Татлерс". Бывший Итон, бывший Оксфорд, бывший, бывший, бывший
  Внезапно он возненавидел Маргарет Мэссинджер и ее мужа. И почувствовал опасность, которую они представляли для себя. Что они знали или подозревали? Старые призраки 74-го года зашевелились. Если бы они знали. тогда...
  Даже если бы они подозревали.
  “ Я понимаю ваше беспокойство, сэр Уильям. Нарочитая холодная почтительность задела пожилого мужчину. Он нахмурился.
  “ Эндрю, ” сказал он тяжело, “ меня это не касается. Я хочу, чтобы это дурацкое дело закрыли, как фабрику без заказов, как старое досье. Закрыли. Покончено. Привезите их обратно. Посадите их на самолет домой — сегодня же”.
  “Очень хорошо, Уильям. — Наконец-то Бэббингтон начал чувствовать себя комфортно в своей роли перед этой аудиторией из одного человека. “ Да, ” продолжил он со вздохом, - я надеюсь, вы сможете убедить ее отказаться от этого дела. И ее мужа. Этот глупый человек упорствует в вере, что Обри, возможно, невиновен.
  “ Это смешно. Ты должен был суметь убедить его.
  “ Я пытался — Боже милостивый, я пытался. Эта американская страсть к investigation...it закрывает им глаза на самые очевидные истины ”.
  “ Совершенно согласен. Голос сэра Уильяма теперь звучал ленивее, более протяжно. Они были двумя влиятельными членами одного эксклюзивного клуба. Теперь между ними не было различий. Он благожелательно улыбнулся Бэббингтону.
  Ким Филби, подумал Бэббингтон. Или Гай Берджесс. Как они, должно быть, наслаждались —любили— моменты, подобные этому. Смеялись в рукав. Космическая шутка. Он доверяет мне, я на его стороне теперь, когда он продемонстрировал свою ничтожную власть. Мы снова друзья. Члены клуба на всю жизнь.
  Да, признался себе Бэббингтон, в таких моментах, как этот, есть какой-то привкус, букет. Закуска к застолью.
  “Но, если мы поговорим с ним вместе — запретим ему продолжать, я думаю, его можно будет привести в чувство”.
  “ Это не должно быть выше наших сил. Маргарет, безусловно, придется напомнить о ее долге. Он фыркнул. “ Ради бога, глупая женщина могла подвергнуть себя опасности. Любители! Это слово было произнесено с силой какого-то глубокого проклятия. Бэббингтон подумал: Ты невероятно напыщенный, слепой старик.
  Сэр Уильям поднял руки, на этот раз более вяло. “ Ну что ж, ” вздохнул он, “ теперь дело сделано. Осталось собрать всего несколько предметов — и твоя работа по уборке дома. Затем мы сможем двигаться дальше. Я хочу, чтобы все работало как часы, прежде чем я, наконец, освобожу это кресло ”. Голос промурлыкал и намекнул на личность следующего посетителя этого кресла и этого кабинета. Баббингтон отмахнулся от комплимента и в тот же момент с удовлетворением мысленно оценил перспективу. Это было выше смеха в рукаве, кивков и подмигиваний в знак тайного знания. В положении сэра Уильяма его предательство было бы выдающимся, бесценным для Москвы. По сравнению с этим Капустин был бы не более чем рассыльным.
  “ Я займусь этим, Уильям, до твоего возвращения из Вашингтона. Элдон может заняться уборкой.
  “ Давайте просто покончим с этим! Сэр Уильям заметил с внезапной раздражительностью. “Неприятное, отнимающее много времени дело... Давайте займемся им, а затем займемся более важными делами”. Его голос звучал мягко и властно. Бэббингтон, как надоедливый мальчишка младшего возраста, тратил драгоценное время Директора. Словно воплощая образ, пришедший в голову Бэббингтону, сэр Уильям добавил: “Давайте не будем проводить слишком много времени с юниорами и пренебрегать старшей командой, не так ли? Что в прошлом, то в прошлом”.
  “ Вполне. Бэббингтон был удовлетворен самообладанием, которое он продемонстрировал во время их встречи. Он посмотрел на часы. - У меня назначена встреча за ланчем, Уильям, - почтительно объяснил он.
  “ Конечно, мой дорогой друг. Собственно говоря, я тоже. Сэр Уильям встал и протянул свою большую руку с гладкими костяшками. Бэббингтон взял его и улыбнулся.
  Бэббингтон предвидел натянутый канат, острие ножа. Время было бы важным, смелость - решающей. Сэру Уильяму, возможно, придется довольствоваться тем, что в конце концов он узнает, что его крестница и ее муж подверглись той самой опасности, которой он всегда опасался. К сожалению, вмешательство дилетантов ...
  Что касается Обри — если бы они когда-нибудь подняли на него руку, его можно было бы отправить в Москву, и его предательство было бы выставлено там на всеобщее обозрение ... Прежде чем его тихо убили. Возможно, Обри все же совершил свою величайшую ошибку. В Лондоне он был в большей безопасности, чем в любой другой части света.
  ДА. "Кто посмеет, тот и победит", - иронично подумал он. "Кто посмеет, тот и победит".
  Пол Мэссинджер боялся. Не профессионально, а в более глубоком, личном смысле, который он не мог ни подавить, ни игнорировать. Предупреждение Циммермана использовать свою старую выучку и инстинкты было не более чем нерешительной попыткой избежать слежки в аэропорту Швехат, когда они прилетели в Вену. Его сознание было забито и утомлено образами бессонной ночи; ворочающееся тело Маргарет, лежащей на другой кровати и притворяющейся спящей. Он не смог заметить никакого наблюдения. Он заставил Маргарет дойти с американской парой до дверей зала ожидания, в то время как сам держался сзади, наблюдая за пассажирским залом, лестницей, дверями. Это было бесполезно — раздел математики, который он забыл и который больше не вернется. Он больше не был агентом.
  Он отказался от этой попытки и присоединился к Маргарет у стеклянных дверей на резком послеполуденном ветру, который, казалось, насмехался над ними, и они сразу же взяли такси.
  Маргарет тихо и увлеченно разговаривала на заднем сиденье такси. Время от времени Мэссинджер поглядывал в заднее стекло, но не видел машины "хвоста". Поворот его головы был скорее обязанностью, чем навыком. Голос его жены бесконечно опровергал обвинение в том, что ее отец мог быть нацистом. Конечно, был Кливден, он даже был знаком с Мосли. Но это было ничто, ничто....
  Ему не разрешили получить офицерский чин из-за его значимости на государственной службе военного времени. Никто не работал усерднее; никто не был более откровенен в необходимости победить Гитлера и нацистов. Люди доверяли ему. Черчилль. Сэр Уильям посмеялся бы над suggestion...it это должна была быть женщина ... Ответ был с женщиной.
  Бессмыслица. Нелепо. Мерзко...
  Мерзость, мерзость, мерзость...
  Голова Мэссинджера гудела от этого голоса, от его почти безумной интенсивности. Ничего не изменилось. Его жена по-прежнему была одержима смертью своего отца. Больше ничего не было. Больше ничего, совсем ничего, в его голове запели ее утверждения и опровержения. Больше ничего. Он признал, что на карту поставлен остаток их совместной жизни.
  Рыдания, похожие на отдельные, повторяющиеся приступы сильной зубной боли. Всю ночь. И все же всякий раз, когда он обращался к ней или садился в своей постели, она не отвечала, а притворялась спящей, затаив дыхание в темноте спальни, словно прислушиваясь к шуму незваных гостей. Пока он тоже не выработал регулярный ритм дыхания, имитирующий сон. Через некоторое время рыдания начинались снова, прерываемые вздохами и время от времени сдавленными стонами. Расстояние между двумя кроватями было пропастью. Он никогда не чувствовал себя таким отделенным от нее, и это ощущение ужаснуло его. Он испытывал отвращение к тому, что они могли найти в Вене, даже несмотря на то, что она страстно добивалась этого.
  Его звонок Кларе Эльзенрайт, когда он смотрел на Рейн, скрытый косыми струями проливного дождя, был одним из самых неохотных в его жизни. Женщина согласилась, почти с подозрением, встретиться с ними, но только потому, что он был другом Обри, чье имя она узнала. Она не обещала помощи или откровений.
  Дом Стефанов в центре Вены.
  Он не мог вспомнить, разве что с трудом, что это был город, в котором жил меньше недели назад, город накачанного наркотиками резидента КГБ, город опасности Хайда.
  Было трудно вспомнить Хайда. Он был. далекой, тонущей фигурой в волнах страданий Маргарет, его белая рука была поднята в мольбе о помощи. Он был, по всей вероятности, мертв.
  Такси остановилось, водитель повернулся и указал на внушительный фасад семнадцатого века на втором и третьем этажах здания, в котором располагался элегантный обувной магазин. За широкой витриной магазина виднелся мощеный двор, в котором должен был находиться вход в апартаменты. Мэссинджер расплатился, оставив чаевые с необычайной щедростью.
  Маргарет вышла на ветер, который растрепал волосы, которые она небрежно привела в порядок в такси. Она была сильно накрашена, и это скорее делало ее старше, чем скрывало усталый, осунувшийся вид. Холодный ветер придавал ее чертам выражение безнадежности. Он взял ее за руку и, когда такси отъехало от Штефансплац, провел под арку во внутренний двор. Порывистый ветер играл с небольшим фонтаном. Зеленые растения казались тусклыми и едва живыми.
  Мэссинджер нажал на звонок. Сразу же по громкоговорителю службы безопасности спросили его имя. Затем замок открылся, и они вошли в широкий коридор, устланный элегантным ковром, уставленный маленькими столиками, словно ненужными вещами. Богатство тихо и твердо заявляло о себе в холле и на лестнице. Мэссинджер крепче сжал локоть Маргарет, другой рукой приглаживая взъерошенные волосы. Картины, мебель, столы, диваны.
  Дверь открылась, когда они поднялись по лестнице. Женщина, седовласая, лет шестидесяти, была на четыре-пять дюймов выше Обри. Возможно, рост Каслфорда — почти такой же высокий, как он сам, понял Мэссинджер. Да, они с Каслфордом составили бы то, что можно было бы назвать “красивой парой”. Но Клара Эльзенрайт предпочла Обри, не так ли? Она была одета в рубашку и брюки, возможно, слишком молодежные по стилю, но в них чувствовалась определенная уверенность, даже щегольство. Ее глаза были умными, проницательными. Она улыбнулась, представившись.
  “ Я Клара Эльзенрайт. Вы Мэссингеры. Пожалуйста, проходите. ” Ее холодный голос мог бы принадлежать секретарше в приемной. Молодая горничная взяла их пальто и исчезла вместе с ними. Стены приемной были увешаны картинами, некоторые из которых Мэссинджер узнал. Ощущение богатства противоречило сложившемуся у него образу Клары Эльзенрайт, обездоленной, без гроша в кармане, искусной эксплуататорши людей. Она провела их через двойные двери в длинную гостиную с высокими потолками. Сусальное золото, позолота, множество картин и украшений. Высокий мраморный камин и высокие окна, сквозь которые были видны громада и башни собора. В комнате было тепло.
  Она указала на глубокие, удобные кресла, а сама уселась, скрестив ноги и обхватив колено, как гораздо более молодая женщина, на изящный стул с высокой спинкой, покрытый какой-то сильно расшитой синей с золотом материей. Ее рубашка была из шоколадно-коричневого шелка, а бежевые брюки элегантно сшиты. На ее маленьких узких ножках были золотистые туфельки на плоской подошве. Казалось, она с удовольствием наблюдает за ними. В ней не было никакого отвращения.
  - Я заказала кофе, - объявила она через несколько мгновений.
  “Спасибо”, - ответила Маргарет. Мэссинджер почувствовал, что женщина смотрит на них с высокомерным превосходством, как будто они были двумя дальними родственниками из провинции, впервые приехавшими в город с визитом.
  “Было приятно, что вы приняли нас так быстро”, - сказал он.
  Клара хранила молчание, пока горничная приносила кофе. Сервиз "Современный Розенталь", кофейник серебряный, старинный и ценный. Затем, когда горничная была отпущена, она сказала: “Мне было любопытно. Особенно с тех пор, как я узнала, что дорогой Кеннет тоже приезжает в Вену - и в то же время. Я не верю в совпадения.... Ее английский был с горловым акцентом, так что звучал почти фальшиво, трюк актрисы. “ А ты? Казалось, она была довольна замешательством и шоком Маргарет, как будто это был последний кусочек сложной головоломки, которую она только что разгадала. Она кивнула сама себе, словно подтверждая впечатление Мэссинджера.
  - Он придет сюда?
  “ Он— постоянный посетитель, фрау Массингер. Очень старый друг.
  Маргарет посмотрела на Пола, и по ее лицу было видно, что она готова выбежать из комнаты при малейшем подозрении о приходе Обри. Он попытался улыбнуться, чтобы развеять ее страхи, но было очевидно, что выражение его лица не помогло. Ее сильно возмутила информация о том, что Обри уже в пути. Сам Мэссинджер понимал, что ему следовало рассматривать это как убежище, в которое Обри мог бы убежать, если бы у него когда-нибудь была такая возможность. И, добавил он к этой мысли, если где-то здесь и была правда, то она существовала только в памяти этой женщины. Была ли эта правда опасна для Обри?
  Его взгляд блуждал по гостиной. Квартира была больше, чем их дом на Уилтон Кресчент, и обставлена более богато.
  “ Вам интересно, ” объявила Клара Эльзенрайт, проследив за его взглядом. “ Я начала с обувной лавки на первом этаже. Затем другие магазины, затем мелкие производители. Магазины продают мои дизайны, одежду и обувь, произведенные моими компаниями, по всей Европе ”.
  Мэссинджер кивнул, извиняясь за свое любопытство. Женщина казалась незаинтересованной. Она продолжила: “Вы друг Кеннета - я знаю о вас. Я понимаю, что вы, должно быть, пытались сделать ... Но я понимаю и то, что интересует вашу жену.
  “ Ты скажешь мне правду? Маргарет выпалила, теребя в руках ремешок сумочки. Ее лицо было резким, настойчивым, требовательным.
  Клара задумалась. - Какую правду?
  —Насчет моего отца...
  “ А, тогда что насчет него? Казалось, ее забавляли страдания Маргарет. Мэссинджер подозревал, что за холодными глазами скрывается глубокая неприязнь к Каслфорду. В двадцать или двадцать два года она была бы очень красивой, очень желанной. Уверенная, вызывающая сексуальность окружала ее даже сейчас. “Вы хотите знать, что случилось с вашим отцом? Он умер”.
  -Ичто?
  “ Больше я ничего не знаю. Если бы и знал, не мое дело было бы вам рассказывать.
  - Тогда ты действительно знаешь больше!
  “ Я сказала, что нет. Ее тон пресек вспышку гнева Маргарет. Клара привыкла к повиновению.
  “ Вы знали моего отца? Клара кивнула. “ Вы были его— любовницей? Мэссинджер остался сидеть в своем кресле, отделенный от нее, немногим более чем наблюдатель или свидетель. Ему не суждено было сыграть никакой роли в этой сцене.
  - Нет, не была, - ответила Клара, улыбаясь.
  —Но...
  “ Ты полагал, что так и должно быть. ” Она пожала плечами. “ Возможно, я могла бы стать его любовницей, если бы уже не встретила Кеннета. Она рассеянно провела рукой по волосам. “Кеннет смог организовать мой отъезд из Берлина. Позже он привел в порядок мои документы здесь. Он смог помочь во многих отношениях. Твой отец был более могущественным, да, но выбора у меня не было. Твой отец исчез — умер, теперь мы знаем.”Все было объявлено холодным, невозмутимым голосом. Мэссинджер не мог решить, играет ли эта женщина ту роль, которую они от нее ожидали, — бессердечную золотоискательницу, живущую за счет своего ума. Он чувствовал, что ее привлекла полезность Каслфорда, но...?
  “ Тебе не понравился Каслфорд? мягко спросил он.
  “Симпатия не входила в это дело, не в те дни, не в том месте”.
  “ Тем не менее, что-то вас оттолкнуло. Что это было?
  - Одержимость, - объявила она, внезапно рассердившись, пристально глядя на Маргарет.
  “ Обри и мой отец ненавидели друг друга? - Спросила Маргарет.
  - Они это сделали.
  “ И ты— ты был причиной. Одержимость, ты сказал.
  “ Нет— я бы льстила себе, если бы была причиной. В случае с вашим отцом, возможно ... Но, ” добавила она, поворачиваясь к Мэссинджеру, - вы знаете Кеннета. Я думаю, страсть не беспокоила бы его так сильно?”
  Мэссинджер вместо ответа пожал плечами.
  “Должно быть, так оно и есть!”
  “ Почему это должно быть? Клара спросила Маргарет. “ Почему? Неприязнь Кеннета к твоему отцу была—профессиональной. Он вмешивался в работу Кеннета.
  “ И Обри убил его. Маргарет сменила точку зрения. Теперь это было соперничество, профессиональная вражда.
  Клара, казалось, смотрела в дальний конец гостиной, в сторону алькова. Мэссинджер проследил за ее взглядом. В комнату вошел Обри. Обри, старый и усталый, в шелковом халате, из-под которого выглядывали пижамные брюки. Однако он был выбрит и ухожен. В квартире Клары Эльзенрайт он чувствовал себя как дома.
  “ Пол, ” тихо признал он. “ Миссис Мэссинджер, я...
  “ Ты? Это было похоже на проклятие.
  Обри подошел к креслу Маргарет и изучающе посмотрел на нее. Она сердито посмотрела на него, затем отвела взгляд в сторону. Обри продолжал рассматривать ее несколько мгновений, затем повернулся к Мэссинджеру. Выражение его лица было добрым, печально мудрым.
  “Готова ли ваша жена к правде, которую она пришла услышать? - спросил он Мэссинджера.
  “Да!” Маргарет огрызнулась хриплым голосом.
  Мэссинджер задумался, затем медленно кивнул. Клара посмотрела на часы.
  “ Кеннет, у меня назначены встречи сегодня днем. Я должна переодеться. Моя квартира в твоем распоряжении. На губах Клары появилась мимолетная улыбка. Обри кивнул. Казалось, что между ними что-то промелькнуло, короткое и тайное, как зашифрованное сообщение; по крайней мере, это была привязанность.
  “ Очень хорошо, моя дорогая. В любом случае, это моя ответственность. Я должен все объяснить. Мне нужна помощь этих людей, оба они мне дороги”.
  - Тогда будь осторожен, - предупредила Клара.
  “ Нет, время осторожности прошло. Беги, моя дорогая.
  Клара вышла из комнаты, лишь коротко кивнув в сторону Мэссинджеров. К ее удивлению, она легонько чмокнула Обри в щеку. Старика, казалось, потеплел этот жест. Когда дверь за Кларой закрылась, он опустился на диван, устремив взгляд на Маргарет. Затем без предисловий начал говорить.
  Циммерманн включил автоответчик. Его секретарша все еще была на обеде, а его самого не было в офисе почти час. Он услышал знакомый голос. Неожиданным было только его содержание — тревожащее и приводящее в ярость. Это был старший личный секретарь канцлера.
  “Ректор желает, чтобы вы взяли неделю отпуска, причитающегося вам в настоящее время, герр профессор. Это прискорбное дело о самоубийстве заключенной всего через несколько часов после того, как вы ее допросили, должно быть должным образом расследовано. Адвокаты и семья женщины готовы к постыдному публичному проявлению своих чувств — и своих подозрений в том, что характер ваших вопросов нарушил душевное равновесие женщины ”.
  Сообщение продолжалось. Ему не было приказано представляться секретарю или канцлеру или быть доступным для какого-либо расследования. Он должен был находиться вдали от места происшествия, пока не уляжется шумиха. Не было никаких упоминаний о какой-либо связи между самоубийством Маргарет
  Шредер в Кельне и кража со взломом в его квартире.
  Общественный шум вокруг высокопоставленного чиновника правительства, пусть и неизбранного, был единственным значимым событием.
  Циммерманн вспомнил другой автоответчик, много лет назад, и сообщение о том, что его жена умерла в больнице, нерешительно прозвучавшее из него официальным тоном. Было поздно, он устал как собака, готов был лечь спать, зная, что ему не следует избегать отдельной палаты еще одну ночь и день, где она медленно, но верно умирала, — а потом пришло сообщение. Боль и чувство вины были одинаковыми и мгновенными. Чувство вины оставалось, хотя боль ослабевала в течение нескольких месяцев после похорон.
  Теперь это сообщение было бессмысленным. Достаточным только для того, чтобы вызвать небольшой гнев. Кроме того, это была веревка, которая привязывала его к стулу, обездвиживая. Он понимал, что сейчас не сможет помочь Мэссинджеру и Обри.
  Кто-то убил Шредера; кто-то ограбил его квартиру. КГБ или те, кто связан с КГБ, должны были быть. Они были обеспокоены, и они хотели защитить не Обри. Это должен был быть Бэббингтон.
  Где Обри? его мысли требовали ответа, когда он выключил голос, напомнивший ему об одинокой смерти жены. Кома, в которой она находилась, не оправдывала его, тот факт, что она не заговорила бы, не узнала бы, даже не узнала бы его....
  Где был Обри? Если бы он мог поговорить с Обри, возможно, он все еще смог бы помочь.
  В противном случае надежды не было никакой.
  “ Я отправился в русский сектор Берлина, чтобы встретиться с мужем Клары, ” говорил Обри. “ Карл Эльзенрайт, ранее служивший в СС — точнее, в департаменте, занимавшемся внешней разведкой при Шелленберге, — а теперь работающий на новых хозяев. Русские. Для отдела НКВД. ” Обри некоторое время изучал аудиторию, затем продолжил свой рассказ, обращаясь к высокому потолку и люстре на длинной цепочке. “Карл Эльзенрайт не осмелился вернуться в Зону действий союзников или на Запад. Он был коренным берлинцем, и его часть Берлина, или то, что от нее осталось, была оккупирована русскими. Что касается его жены, я уверен, что он считал неудобством то, что они расстались, но он нашел утешение в своей потере в другом месте ”.
  - Русские доверяли ему? - спросил Мэссинджер.
  “Они использовали его. Они ценили его таланты. У него была удобная квартира, любовница, доход, неприкосновенность от его прошлой жизни и партнеров. На самом деле, его единственной проблемой были некоторые из этих не слишком приятных старых друзей, старшие офицеры, камерадены, которые время от времени появлялись с просьбой о помощи. Деньги, документы, выезд из Русского сектора, русской зоны Германии. Что он мог сделать? Он никогда не был уверен, что организация не уничтожит его, если он откажется, поэтому он начал помогать. Во время моего последнего визита в Русский сектор я отправился туда по его просьбе”.
  Обри сделал паузу, и Мэссинджер, посмотрев на Маргарет, спросил: “Почему?”
  Маргарет вздрогнула. Она полуобернулась в кресле, отвернувшись от Обри. Казалось, она погрузилась в какой-то свой собственный мир.
  “ Он слышал о моей связи с Кларой. Очевидно, она все еще была ему небезразлична ... По крайней мере, я так подумала, когда получила его сообщение. Он пообещал мне определенную ценную информацию, если я гарантирую, что сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ей, позаботиться о ней. Но он не мог, не осмеливался выйти — поэтому я перешел в Русский Сектор”.
  -Ичто?
  “Это был трюк. Я был ослеплен шансом на успех и благородством, которое я представлял для себя, давая обещания относительно моей любовницы ее мужу-нацисту!” Обри насмехался над собой. Затем он добавил: “Эльзенрайт был очаровательным, привлекательным, ядовитым молодым человеком. Я поняла, почему он привлек Клару, хотя он больше не носил эту непристойную и гламурную униформу, — и тогда я поняла, почему он на самом деле попросил меня прийти. Я становился слишком большой помехой для русских в вопросах разведки. Они хотели, чтобы меня исключили из правления — конечно, после того, как я мысленно назову им все имена ”.
  “ Но ты сбежал? - Я сбежал.
  -Какимобразом?
  С помощью. Люди, которые помогли мне, потому что не могли позволить себе видеть меня сломленным. Мои люди. Это было во время одного из моих переводов из тюрьмы в их штаб—квартиру - точнее, в офис Эльзенрайта. Машина попала в засаду, и меня тайком вывезли с места происшествия обратно в сектор Союзников”.
  “ И это все? - Спросил Мэссинджер. - Все?
  Обри мягко покачал головой, но Маргарет уловила его жест.
  - Что там еще? - с вызовом спросила она.
  “Моя дорогая, нет простого способа сказать тебе это. Информация, которую дал мне Эльзенрайт — которую он пообещал мне в качестве приманки и снабдил ради развлечения, поскольку предполагалось, что я никогда не смогу свободно ею воспользоваться, — была именем человека в секторе Союзников, на попечение и защиту которого он вверил тех камераденов, которые периодически ставили его в неловкое положение, появляясь с просьбами о помощи ”.
  Ненависть ясно читалась на лице Маргарет. “ И? И?
  - Моя дорогая, это был твой отец...
  “ Нет! ” простонала она, и все же Мэссинджер знал, что, услышав это от Обри, она сразу же начала в это верить. Считая его убийцей своего отца, она должна была поверить всему, в чем он признался.
  -Как онмог? Маргарет всхлипнула, но ей хотелось услышать только о возможности, а не о мотиве.
  “ Для него это было легко, моя дорогая. В его распоряжении было столько ценных бумаг. Сменить личность было несложно.
  -Тогда почему?
  “Потому что он был душой в муках”, - объявил Обри. Слова, сочувствие, с которым они были сказаны, ошеломили Мэссинджера. “Душа, испытывающая самые тяжкие муки”.
  - О Боже, - безжизненно вздохнула Маргарет.
  “ И? - Настаивал Мэссинджер.
  - Я убил его.
  Эти слова повисли в неподвижном, теплом воздухе комнаты, за ними последовала тишина, которая казалась бесконечной, неизбежной. Мэссинджер думал, что они навсегда останутся именно на этой стадии эмоций и знаний. Он не мог заглядывать ни вперед, ни за пределы.
  В конце концов Маргарет сказала неестественным, тусклым голосом: “Значит, вы его убийца?”
  Обри серьезно кивнул. “Во время борьбы именно мой палец нажал на спусковой крючок его пистолета. Да, моя дорогая, я виновен в смерти твоего отца.
  Маргарет казалась опустошенной. Она не пошевелилась и ничего не сказала в ответ. Ее лицо было обращено к креслу, ноги раскинуты, ступни неловко повернуты, как будто ее швырнули в кресло. Одна туфля была наполовину снята с ее ноги. Она могла бы быть костюмированной манекенщицей, отвергнутой модным магазином.
  Мэссинджер откашлялся и сказал: “Какую власть они могли иметь над ним, Кеннет? Как они могли заставить его сделать это?”
  Обри развел руками. “Довольно легко”, - сказал он. “Я поверил тому, в чем он мне признался. До войны он был знаком со многими видными немецкими дипломатами, солдатами и государственными служащими. Многие из них стали его друзьями, как и многие англичане его класса в тридцатые годы — наш век невинности. В Кливдене, в Лондоне — вечеринки, оперы, шоу, бордели, охота, побеги. Те же лица. Полные надежды, уверенные в себе светловолосые молодые люди. Каслфорд восхищался, подражал, сочувствовал. О, я не думаю, что он сделал намного больше, чем многие другие. Конечно, нет никаких предположений, что он лгал, когда была объявлена война, хотя он считал это безумием со стороны Польши и еще большим безумием, когда мы объединились с варварской Россией в сорок первом году.
  - Но до того, как...?
  Обри махнул рукой, чтобы Мэссинджер прекратил. “Я думаю, только неосторожность, пустые разговоры — никаких секретов. Не более чем друг при дворе, так сказать.
  — Итак, какой крючок они зацепили за него в 1946 году?
  “ Щедрый жест. Появился старый друг, один из светловолосых молодых людей из Кливдена и других загородных домов. Он узнал Каслфорда на улице. Он неделями рыскал по городу, как загнанный человек. Полагаю, вы слышите, как это льется? Мэссинджер кивнул. “Каслфорд помог ему с набором поддельных документов, удостоверяющих личность, в которых он описывался как поляк — бывший военнопленный, а ныне перемещенное лицо. Мужчина сбежал. И отправил своих друзей одного за другим. Бесконечная очередь, все требуют новые документы, новые личности. Видите ли, мы ловили много мелкой сошки, чьи документы были второсортными и плохо изготовленными. Им нужны были другие точки сбыта, свежие запасы. Английские бумаги, должным образом подписанные Каслфордом и людьми, которых он контролировал, которые не были в курсе. Эльзенрайт тоже посылал людей. Вероятно, он посылал таких же, как он, эсэсовцев, которые сейчас работают на русских. Я должен был заткнуть течь, заделать дыру. Я не знаю, был ли первый молодой человек, обратившийся к Каслфорду, — он с ним распутничал, стрелял с ним, ездил верхом, напивался с ним, я слышал все это от Каслфорда, — искренним или это была ловушка. В любом случае, он послужил ловушкой.
  - И так продолжалось?
  Почти год. Задолго до того, как я попал в Берлин. Я не знал, почему Каслфорд с самого начала так невзлюбил меня. Теперь я думаю, что он боялся меня. Клара — наше с ней знакомство — зашло в тупик. Она ничего не объясняет, кроме, возможно, увиденного Каслфордом шанса завоевать ее расположение и использовать, чтобы контролировать меня. До этого дело так и не дошло.
  “ Что произошло — в конце? Мэссинджер выдохнул. Он увидел, как Маргарет мгновенно насторожилась. В комнате уже становилось темно под свинцовым небом позднего вечера. Стекла слегка дребезжали от порывов ветра. И все же он совершенно отчетливо видел, как напряглись ее плечи, как выпрямилась голова.
  “ Борьба за пистолет. Мне показалось, что я слушал его часами. Я пришел предъявить ему обвинение, арестовать его. Даже когда я увидела пистолет, я представила его самоубийство, таким отчаявшимся и измученным он казался. Вместо этого он намеревался убить меня. Мы боролись, и пистолет выстрелил. Он умер почти сразу. Мне потребовалось много часов, почти до рассвета, чтобы спрятать тело в подвале и обрушить достаточное количество оставшейся каменной кладки, чтобы эффективно похоронить его. Вот что произошло. У меня есть, если вы хотите взглянуть, более полное письменное свидетельство, которое Клара хранила для меня почти сорок лет. Я пришел сюда, отчаянно желая уничтожить его. ” Он посмотрел прямо на Маргарет. Она наблюдала за ним, как за существом, готовящимся к прыжку. “ Теперь ты можешь забрать это, если хочешь. Я почти думаю, что это твое по праву....
  Маргарет вскочила со стула, чуть не наступив на свободную туфлю. Она стояла перед Обри, сжав кулаки, все ее тело дрожало, плечи были наклонены к нему. Ее маленькая фигурка угрожала ему. Обри сидел очень неподвижно, на его лице застыло усталое, но все еще печально-мудрое, извиняющееся выражение, которое было на протяжении большей части его повествования. Казалось, это сводило на нет любые физические намерения с ее стороны. Вместо этого она натянула на ногу отсутствующую туфлю и немедленно бросилась к дверям, словно спасаясь от пожара.
  Мэссинджер встал. - Маргарет!
  Она с силой захлопнула за собой дверь. Мэссинджер сделал вид, что собирается последовать за ней, но внезапно захромал из-за возобновившейся боли в бедре.
  “ Пол! - Предупредила Обри. “ Пол— не сейчас. Дай ей немного времени побыть одной.
  Мэссинджер был на полпути к дверям, прислушиваясь к звукам удаляющейся Маргарет, затем его плечи поникли, и он повернулся к Обри.
  “ Ты права, ” признал он. - Я бы не знал, что ей сказать.
  — Женщина из Эльзенрайта ушла - в доме, кроме наших друзей, только горничная.
  “ Мы не можем забрать горничную или ее любовницу, Уилкс, по крайней мере, на данном этапе. Они граждане Австрии. Вы уверены, что все трое там? Сам Обри там?” - Спросила я.
  - Все трое.
  “ Тогда тебе лучше заняться этим. Отнеси их в дом. Подержи их там, пока я не приеду.
  -Очень хорошо.
  “ Будь осторожен с горничной. И со своей легендой. На данный момент Мэссинджеров задерживают только в связи с их попытками помочь Обри. Не более того. Что бы они ни думали или ни говорили об обратном, это твоя история ”.
  “ Понятно. Когда ты будешь здесь?
  “ Завтра. У меня несколько важных совещаний и назначений. Просто придержи их до моего приезда.
  -Очень хорошо.
  Она была ошеломлена своим несчастьем и предательством, происходящим внутри нее; части ее разума — память, мысли, чувства, интуиция, чувство вины — уже были на стороне Обри, принимая ужасную, преследуемую фигуру, в которую в конце концов превратился ее отец. Она начала верить в борьбу с пистолетом, в намерение убить, которое Обри распознал слишком поздно ....
  Она натянула пальто, бросила сумочку в прихожей, подобрала ее и прижала к себе, возясь с пуговицами. Она толкнула дверь, затем вспомнила, что нужно задвинуть щеколду. Темнеющий воздух снаружи был холодным и пустым. Она вышла во двор. Порыв ветра бил фонтаном почти горизонтально; зеленые растения казались мертвыми, их листья неподвижно шевелились. Холодный ветер ударил ее, словно пытаясь загнать обратно в дом. Она видела тела, скатанные в братские могилы, засыпанные известью, на зернистых кадрах кинохроники, когда Обри говорил, как лезвие бульдозера кромсало белые, похожие на палки конечности и свисающие, похожие на черепа лица. Ужасная полосатая пижама и Звезды Давида...
  Теперь этот образ не покидал ее. Впервые она увидела его ребенком, в документальном фильме о войне по телевидению. Теперь это стало личным, присосалось к ней, как пиявка или болезнь. Она не могла избавиться от этого. Ее отец не заслуживал такого образа, по крайней мере теперь, когда она знала всю правду, но все, что было связано с ним, было ужасно, мерзко....
  Она юркнула под арку на Стефансплац. Громада собора казалась мрачной и закопченной в темном воздухе, темнота усиливалась из-за уличных фонарей. Ужасно. Душа в муках. Даже человек, который пошел арестовывать его, который убил его, сказал это. Все потеряно — он потерял все, помогая им!
  Голоса родственников преследовали ее по всей Штефансплац. Тети и дяди, бабушки и дедушки — даже ее бабушка по материнской линии - особенно она, потому что ее отец был антисемитом, это все, что она знала. Он восхищался нацистами, дружил с ними — да, это она тоже знала. В тридцатые годы он не был похож на многих других блестящих молодых людей — он избегал коммунизма с самого начала своих студенческих лет.
  Голоса сталкивались и повторялись в ее голове, и она опустила плечи и голову, словно пытаясь избежать их. Она выглядела так, словно спешила через площадь в начале часа пик, старая, слабая, преследуемая невидимой тучей жалящих насекомых.
  Самым тяжелым осознанием из всех было осознание того, что он был уничтожен задолго до того, как был убит. Это знание стерло все остальные его образы. Он больше не был тем мужчиной, которого она помнила, мужчиной, потеря которого свела с ума ее мать ... Мужчиной, улыбающимся в камеру и солнцу или идущим в пятнистом свете под яблонями к ее детским качелям ... Ее платье взметнулось на ветру от ее взмаха, заслоняя вид на Холмы, его руки слегка ухватились за сиденье качелей, затем сильно толкнули - наконец, поймав веревки качелей, когда у нее закружилась голова и она была почти напугана — заключив ее в свои объятия....
  Он ушел, этот отец. Здесь было темнее и скорее затхлым, чем свежим. Воздух был неподвижен. Всех этих отцов больше не было.
  Уничтожен. Роберт Кастифорд распался.
  Затхлый воздух. Отраженный свет уличных фонарей в высоких окнах. Узорчатые окна. Высокие, неземные голоса, доносящиеся как будто из дальнего конца высокого туннеля.
  Она покачала головой. Еще больше образов страдания. Она продолжала качать головой, изгибаясь всем телом, как будто ее сильно держали сзади. Она пыталась убежать от правды, отрицать ее.
  Потому что она верила!
  Она поверила Обри. Он признался в убийстве ее отца. Остальное тоже было правдой. Она знала, что это правда, так же как знала, что ее отец бывал в Кливдене, путешествовал и останавливался у влиятельных друзей в Германии в 1937 году. Она видела снимки: мертвые кабаны, деревянные охотничьи домики, зеленые шляпы с перьями и кожаные шорты или зеленые брюки-четверки. И черная униформа тоже. Ее отец смеялся почти на каждой фотографии.
  Она верила во все это.
  Она впервые осознала, что ее окружает, как будто только в этот момент открыла глаза. Собор, Стефансдом. Огромная крыша, узкий неф, алтарь, затхлый, холодный, неподвижный воздух, мальчишеские дисканты, чьи голоса плыли прямо под крышей.
  В это она не верила. Здесь для нее не было утешения, за исключением того, что она была вне этой квартиры, вдали от ветра, и она была почти одна. Она устало присела на краешек стула, словно собираясь опуститься коленями на подушечку у своих ног. Она слушала гимн и тихие звуки органа, подыгрывающего ему. Тускло мерцали пыльные огни, стекая к главному алтарю. Золото тускло поблескивало, краска проступала бесформенными пятнами и отблесками. Здесь для нее ничего не было.
  Кроме почти тишины, почти неподвижности...
  Она заметила, что хор и орган смолкли, и что ей холодно, несмотря на пальто. Особенно мерзли ноги. Она огляделась, потом посмотрела на часы. Было почти половина седьмого. Она сразу же подумала о Поле и с тревогой огляделась, словно ожидая увидеть его совсем рядом. Она подумала также об Обри и о письменном отчете, который он ей обещал. Она не хотела этого. Она так ему и скажет. Он мог бы уничтожить его, если бы это помогло ему.
  На мгновение она поняла, что лишилась всех чувств. Она с благодарностью приняла свою пустоту. Все закончилось, хотя бы на этот момент или на этот день. Она встала, растерев озябшие ноги. Затем повернулась к западной двери и покинула собор.
  На Стефенсплац все еще было многолюдно. Толпы людей, казалось, исчезли в пасти входа в метро на другой стороне площади. Посетители спешили мимо нее, когда она медленно шла обратно к обувной лавке, к арке, внутреннему двору и квартире, с которыми, как она теперь чувствовала, могла столкнуться лицом к лицу.
  Она подняла воротник. Ветер не утих. Он дул и кружился вокруг нее, поднимая юбку пальто, когда она проходила под аркой. Фонтан превратился в слабый, сломанный павлиний хвост, и зеленые растения затрепетали на ветру. Она нажала на звонок.
  И увидел, что дверь не заперта, но закрыта не полностью, чтобы...
  На звонок никто не ответил — она не слышала, как щелкнула задвижка. Дверь была открыта. Она вошла и поднялась по лестнице, отрепетировав свое обращение к Обри, особенно к Полу.
  Двойные двери в гостиную были открыты после того, как дверь на верхней площадке лестницы тоже оказалась приоткрытой. Все двери были открыты. Гостиная была пуста.
  “ Пол, ” позвала она. Затем, более громко: - Пол! - крикнула она. Наконец, охрипший от подозрений, переходящих в страхи: “Пол!”
  Стул, на котором сидела Клара Эльзенрайт, был перевернут. Кресла и диван все еще хранили отпечатки их тел. На огромном китайском ковре стояли стаканы, и пахло виски, разлитым по огромному китайскому ковру. Она наклонилась, чтобы поднять один из стаканов, и ее пальцы покраснели, когда она сжала его. На мгновение ей показалось, что она порезалась, а потом она увидела пятно крови на ковре, почти круглое и пропитавшее его плотный ворс. На кресле тоже было пятно от него, и на подлокотнике кресла, как будто упал кто-то раненый ....
  Это был тот самый стул, на котором сидел Пол!
  Она услышала слабый, отдаленный стук, приглушенный и неважный. Пол! Где он? Где Обри? Кровь?
  Она услышала быстрые, легкие шаги, поднимающиеся по лестнице.
  OceanofPDF.com
  13
  Все Наши Рубиконы
  Солнечный свет поблескивал на плавниках и бортах самолета, припаркованного в римском аэропорту Леонардо да Винчи. После холода и гор Афганистана день выдался ярким, весенним. И все же для Хайда это была сцена, рассматриваемая через слишком большое стекло, слишком заметная. Это наводило на мысль о неминуемой слежке и разоблачении, хотя перед тем, как войти в телефонную будку, он дюжину раз подмел главный пассажирский зал и убедился, что там никого нет, кроме службы безопасности аэропорта.
  Он все еще был плотно закутан в свое темное пальто. Его вручили ему в Пешаваре, как будто это была часть новой формы противника. Они наблюдали за ним умными, печальными, неодобрительными карими глазами и на серьезных смуглых лицах. Люди Миандада, все они были разочарованы, обижены тем, что именно он вернулся, но скрупулезно выполняли приказы своего покойного начальника. Медицинская помощь, еда, ванна, бритье, телефон с защищенной линией, транспорт. Поскольку он не мог писать забинтованными, ноющими руками, ему предоставили в пользование портативный магнитофон и пустую комнату. Оказавшись в безопасном одиночестве, он продиктовал на диктофон каждое четко запомнившееся слово, произнесенное Петруниным относительно извлечения Слезинки из компьютера службы безопасности в Москве. Это и все остальное было сделано быстро, как будто хорошо обученными слугами, уцелевшими после правления Раджа. Только их губы и глаза выдавали, в странные и быстро улавливаемые моменты, их разочарование, возложение вины на его дверь.
  Его посадили на военный самолет до Карачи и посадили на первый коммерческий рейс до Рима. Он знал, что был не более чем багажом. Обращались с ним бережно и с уважением, потому что это была собственность богатого и влиятельного человека, но, тем не менее, делалось это отстраненно. Его отчет был скудным и касался в основном того, как Миандад встретил свою смерть. Даже кончина Петрунина, казалось, их мало интересовала. Казалось, ничто из того, что произошло, не было сочтено достойным жертвы полковника Миандада. Петрунин был проклятием патанов и другим моджахеддином. Его смерть могла бы утешить семьи в связи с потерей Мохаммеда Джана и других.
  Таким образом, они отказались от его компании, как только смогли. Официально он никогда не был в стране, никогда не пересекал границу с Миандадом. За время его пребывания у них они много раз повторяли последние слова Миандада с таким благоговением, как будто они были взяты из Корана. Мистеру Хайду необходимо оказать всяческую помощь, каковы бы ни были обстоятельства, каким бы ни был исход.
  Вот почему их вертолет заметил его и подобрал.
  Он больше часа разговаривал по телефону с Шелли, которую Роз вызвала в квартиру в Эрлс-Корт. Он был полностью допрошен, вплоть до того, что еще раз пересказал бесполезные инструкции Петрунина по поиску. Шелли была потрясена его откровениями; ошеломлена компьютерным жаргоном; ошеломлена их неспособностью что-либо предпринять против Бэббингтона.
  Во время полета из Карачи Хайд спал, потому что больше делать было нечего. Делать было нечего. Он знал, и его знания были бесполезны для него, бесполезны для Шелли. Он измерял прогресс только уменьшением боли в руках и лице.
  Неуклюже, забинтованной правой рукой, он набрал номер своей квартиры и подождал, пока телефон прозвенит четыре раза. Затем он положил трубку, поднял ее и набрал снова. После третьего гудка Шелли сняла трубку в Эрлс-Корт.
  “Это я”, - объявил Хайд. “Какие новости?”
  “Катастрофа, Патрик, просто катастрофа”. По телефону голос Шелли звучал печально, почти комично. И все же Хайд почувствовал потрясение и страх под этим мраком.
  -Что? -спросиля
  - У Баббингтона есть старик и Мэссинджер.
  “ Господи, как? Когда? Ты даже не знал, где они были вчера.
  “Вена”—
  - Мэссинджер вернулся туда? Стекло вокруг него приобретало легкую непрозрачность от его напряжения. “Я не верю это!”
  “ Я думал, они в Бонне, у Циммермана, как я и говорил вам вчера. Но у них есть зацепка к тому, что случилось с ее отцом в 1946 году в Берлине...
  - Ради всего святого, какого черта они возятся с этим?
  “ Его жена помешана на этом — бедная женщина. Но старик тоже был там — в квартире женщины, которую он знал в Берлине, и которую Каслфорд тоже знал ”. Голос Шелли был очень тихим и далеким, откуда-то издалека. “ Я разговаривал с ней — у Циммермана есть ее номер. Кстати, его отстранили от должности. Сообщение сверху...
  “ Значит, Бэббингтон поймал их всех? Они все вошли прямо в клетку. Господи, пока я нахожусь в стране апачей, старик возвращается к своей старой пассии, а чертовы Мэссинджеры беспокоятся о безупречной репутации дорогого покойного папочки! Что за гребаный бардак, Шелли! Какой ужасный гребаный провал!”
  “ Теперь тебе лучше? - Спросила Шелли после нескольких минут молчания.
  - А что там еще есть? - спросил я
  “ Они не схватили ни жену Мэссинджера, ни эту женщину, Клару Элсенрайт. Их обоих не было в квартире, когда похитили двух мужчин. На ковре была кровь, а горничная заперлась в шкафу. Эта Эльзенрайт - суровая женщина, но она тоже напугана. Она знает, что поставлено на карту — Обри, должно быть, во всем ей признался.
  - Где сейчас эта женщина, Мэссинджер?
  “Хранится в надежном месте”.
  - А старик? - спросил я.
  “ Я не знаю. Я знаю, что Бэббингтон вылетел в Вену сегодня днем.
  “ Тогда он собирается встретиться со стариком. Что ты, черт возьми, делаешь по этому поводу?
  “ Я... я ничего не могу сделать. Кто бы меня послушал?
  “Сэр Уильям — у него прямой канал связи с премьер-министром”.
  “Он был покровителем Бэббингтона в течение многих лет. Он хотел создать nevtf, СКАЗАЛ Саид, и он хотел, чтобы Бэббингтон руководил им. Он мог бы посмотреть на доказательства, но никогда не стал бы слушать утверждения. И как только хоть глоток того, что мы знаем, выйдет наружу, мы оба покойники ”.
  “Я все равно буду мертв, когда они меня догонят — помнишь? Бэббингтон уже знает, где я был, и он наверняка поверит, что Петрунин рассказал мне все перед смертью.
  “ Ну, мы не можем судить сэра Уильяма. Как вы думаете, каковы шансы найти Мэссинджера и старика живыми, если мы кому-нибудь расскажем? Бэббингтон узнает об этом через пять минут.
  “К черту Мэссинджера! Он все равно глупый дурак. Какое значение имеет 1946 год, когда тебя в любую минуту могут столкнуть под автобус?” Хайд помолчал, а затем спросил: “Как Бэббингтон мог избавиться от них без лишних вопросов?”
  “Его приятели из КГБ могли бы позаботиться об этом за него. Насколько я знаю, они могли бы отвезти старика в Москву, чтобы прислать фотографии его появления там, прежде чем убить его. Что касается Мэссинджера, он мог быть за рулем взятой напрокат машины, когда она съехала с дороги и полетела с обрыва — откуда, черт возьми, мне знать? Но он это сделает ”.
  “ Тогда чертов хруст, ” пробормотал Хайд. - Кровавый хруст.
  - Что мы можем сделать со стариком, Патрик?
  “ Бог его знает. Где он?
  — Где-то в Вене - на Венском вокзале нет никого, кому я осмелился бы доверять, никого, кого я мог бы даже отправить.
  -Есть только мы?
  -Да.
  “ Господи... Хайд выдохнул. “ Тогда, ради Бога, придумай что—нибудь - кого-нибудь. Кого угодно. Вы должны быть в состоянии доверять тому, кто разбирается в компьютерах!”
  “ Там никого нет. Боже, я ломал голову, но не могу придумать ни единого имени — ни одного, в котором я мог бы быть уверен ”.
  “Тогда расскажи кому—нибудь — без доказательств - просто расскажи кому-нибудь!”
  “ Я не могу! Это слишком опасно. Послушай, твоя задача — поехать в Вену и поговорить с миссис Мэссинджер...
  “Теперь я должен совершить самоубийство— Господи!”
  “ Она в отчаянии, она напугана. Возможно, она что—то знает... Возможно, она в состоянии...…послушай, Патрик, сэр Уильям — ее крестный отец...
  “ А Бэббингтон - друг семьи. Я знаю, как все устроено.
  - Она может быть твоим единственным шансом, - мягко и расчетливо сказала Шелли.
  “ Ты ублюдок, ” выдохнул Хайд. “ Ладно, ладно. Но ты—подумай о чем-нибудь другом. Подкрепление. Этого будет недостаточно, и ты это знаешь.
  “ Хорошо, я обещаю. Но если ты можешь вытащить ее, сделай это. Помести ее в безопасное место. Она может нам понадобиться.
  -Шелли, а что насчет старика? - спросил я.
  — Забудь о старике, Патрик, мы пока не можем к нему подобраться.
  — Ради Бога, Шелли,думать - это твоя чертова работа! Так что думай! Старик может быть в России завтра или послезавтра - найди какой-нибудь способ предотвратить это. Ты обязан старику всем. Его гнев спровоцировал возвращение боли в руках, особенно в левой, неловко сжимавшей трубку. Его щека тоже снова горела.
  “ Ладно, ладно. Можешь мне не напоминать. Я подумаю.
  “ Найди ответ. А теперь дай мне номер телефона этой Эльзенрайт в Вене.
  — Как, черт возьми,как?
  Шелли стоял перед огромной картой Европы, Ближнего Востока и Азии, которую он прикрепил к одной из стен гостиной в квартире Хайда. Розенкранц наблюдала за ним с нескрываемым неодобрением. Хайд был неопрятен, да, но во время его частых отлучек ей всегда удавалось привести квартиру в примерное совершенство.
  И теперь она суетилась и ворчала по этому поводу, потому что Шелли рассказала ей, где Хайд и в какой опасности он находится, а она не хотела думать ни о том, ни о другом.
  “ Я принесла тебе ланч, ” сказала она, протягивая Шелли тарелку с бутербродами и большую банку пива Foster's. Питер Шелли повернулся, пытаясь улыбнуться. Его лоб был нахмурен, а лицо бледно. Он выглядел почти обезумевшим от напряжения и неудачи. Она также заметила страх в его глазах, над темными кругами. Он боялся за себя и пытался игнорировать свои чувства.
  “ Спасибо, Рос. Он взял тарелку и плюхнулся на диван. Он жадно пил пиво, уставившись на вырванные листы из своего блокнота, разбросанные по кофейному столику и ковру под ним. Кот поиграл своим фломастером, вытерев им тонкий след на зеленом ковре, оставив неровную синюю неровную линию. Словно извиняясь, черепаховый панцирь потерся о джинсы Роз. Она мягко оттолкнула его ногой. Ничуть не обидевшись, кошка запрыгнула на диван рядом с Шелли, привлеченная ароматом сэндвичей с тунцом.
  “Они хороши”, - заметила Шелли. На коленях и икрах его темного костюма была кошачья шерсть. Розенкранц простила ему покровительственный тон.
  - С ним все будет в порядке?
  Шелли испуганно подняла глаза. “Я надеюсь на это”.
  “ Он всегда может вернуться в Австралию. Там его никто не найдет. Не то чтобы он хотел...
  - Хочешь сэндвич? - спросил я.
  “ Я уже пообедала, спасибо. Тем не менее она села напротив него в кресло, которое плотно облегало ее крупную фигуру. Она посмотрела на него, затем перевела взгляд на карту, развешанную на стене позади него. Он нацарапал на ней в нескольких местах — кольца, крестики, имена, даты. К карте также были приколоты обрывки блокнота с потертыми краями, закрывавшие большую часть Средиземного моря, часть Северного моря, части Советского Союза, а также Ближний и Дальний Восток. Это выглядело как творение своеобразного, привередливого, регламентированного человека, планирующего свой отпуск или даже пишущего путеводитель. - Что это? - спросила она, кивая на карту.
  Он взглянул на нее почти виновато, словно смущенный тем, что она символизирует часы работы. В животе у него заурчало, и он извинился. Он посмотрел на часы. Было уже больше трех. Неудивительно, что он был голоден.
  “Это все советские посольства в Европе и большинство из них в других местах, и все, что я могу вспомнить о них - и о наших людях в тех же местах”. Он ухмыльнулся. - Разумеется, все это строго секретно.
  - Конечно, - ответила Розенкранц.
  Шелли рассказала ей кое-что, но далеко не все. Ей нужно было убедиться в важности того, что делал Хайд, в том, что все в конечном итоге будет хорошо, и тогда она казалась удовлетворенной. Шелли не понимала своих отношений с Хайдом или своих чувств к нему. И у него не было свободного времени, чтобы обдумать ситуацию.
  На его лице, должно быть, отразилось нетерпение, потому что она встала и разгладила складки на джинсах. - Я оставлю тебя в покое, - сказала она.
  “Здесь просто нет выхода”, - пробормотал Шелли, медленно и напряженно водя кончиками пальцев по отдельным листам блокнота, как по фигурам на доске.
  -Что? -спросиля
  Шелли подняла глаза. “О, прости. Разговариваю сама с собой”.
  “ Это— это опасно, не так ли? Неожиданно выпалила Розенкранц. Ее большие, пухлые руки уютно обнимали друг друга под ее огромной грудью.
  Шелли кивнула. “ Да. Не для тебя...
  “ Я не это имела в виду! - огрызнулась она. “ Я имела в виду его - и тебя, и этого Мэссинджера ... и твоего босса. Это дурацкая чертова игра с самого начала, и чертовски хуже, когда ты узнаешь, что это по-настоящему!”
  - Мне очень жаль.
  Роз фыркнула и вышла из комнаты. Кошка протиснулась в дверь прямо у нее за ногами. Оставшись один, Шелли встал и обошел диван, чтобы еще раз взглянуть на неподатливую карту, все еще сжимая в кулаке банку "Фостера". Другую руку он засунул в карман брюк. Он начал возиться с ключами от машины. Машина даже была припаркована за две улицы отсюда, на всякий случай. Элисон уехала погостить к матери в Хоув — он предпринял эту предосторожность сразу после звонка Хайда из Пешавара. Она спорила всю дорогу до побережья, но ему удалось вернуться в Лондон без них.
  Он воспользовался предлогом простуды, чтобы покинуть свой офис менее чем через час после утреннего доклада. Он вернулся в квартиру Хайда, чтобы дождаться его звонка из Рима и сообщить ему разрушительные, возможно, роковые новости об Обри и Мэссинджере. Большую часть предыдущей ночи он провел у телефона в своей квартире, а последние несколько часов перед рассветом пытался заснуть в постели Хайда, которая показалась ему слишком жесткой. Он разбил лагерь на улице, бездомный.
  Прячусь, напомнил он себе. Я в бегах, как Хайд. Я прячусь. Пока никто этого не знает, но я уже в бегах.
  Он еще раз изучил карту, его глаза блуждали сначала по целым континентам, затем прочитали свои заметки, прикрепленные к тем посольствам и консульствам, которые он считал наиболее уязвимыми для операции проникновения.
  Он множество раз проводил всевозможные операции по проникновению из "Ворот королевы Анны" и "Сенчури Хаус". Но он никогда раньше не держал безопасность Обри в своих руках, и концентрация, необходимая для игры в такого рода эзотерические шахматы - эту военную игру — не приходила. Он вздохнул и отхлебнул еще пива. Было газообразно. Он вежливо рыгнул. В комнате стало теплее, включили центральное отопление.
  Давай, давай. "Положи начало", - сказал он себе. Элисон была в безопасности в Хоуве, возможно, гуляла по пляжу с их дочерью, собакой или даже со спаниелем ее матери. Он тоже на данный момент был в безопасности.
  В безопасности, пока он не поговорит с кем-нибудь. Он не мог приблизиться к сэру Уильяму без Хайда, без Маргарет Мэссинджер. Что бы он ни сказал, это было передано непосредственно Бэббингтону, и он ни за что не стал бы подвергать себя опасности. Сэр Уильям уезжал в Вашингтон в тот вечер. Если он заговорит с ним сейчас, то передаст этот вопрос в Кабинет министров или JIC, и они немедленно проинформируют Бэббингтона. Нет, таким образом, окончательное исчезновение Обри было бы неизбежным, и время Мэссинджеров истекло бы.
  Он был единственной надеждой Обри. Он и карта с комментариями, нацарапанная на стене. Он содрогнулся от такой ответственности, будучи теперь убежден, что Обри отправят в Москву, как только это удастся организовать. В этом был смысл. Одурманенный наркотиками, сбитый с толку Обри позировал бы для фотографий в Москве, мир поверил бы в его предательство, и Бэббингтон был бы в безопасности.
  Жаль беднягу Мэссинджера, погибшего в той автокатастрофе. Его жена была ужасно расстроена — она покончила с собой, вы знаете... бедная женщина. Не потребовалось бы много времени или особых усилий, чтобы навести порядок в конюшне и обеспечить продолжение работы русского агента Бэббингтона в качестве контролера всей британской разведки и безопасности.
  Фотографии Обри. Бэббингтон, должно быть, уже подумал об этом, и ему оставалось только организовать доставку посылки в Московский центр.…Обри в своих новых медалях, Обри в своей новой московской квартире...
  До того, как Обри умер и был забыт.
  Давай, давай
  Он придвинулся ближе к карте. Лондона не было. Слишком хорошо охраняемый, неприступный. И у него не было людей. Точно так же Париж, Рим, Стокгольм, Хельсинки...
  Ближний Восток. У SIS там, во всяком случае, были слабые позиции. Он почти сразу отбросил Багдад, Каир, Амман. Дальний Восток. В некоторых местах у них не было бы компьютерной связи с Московским центром; в других они были бы слишком хорошо охраняемы, слишком надежны.
  Его длинные пальцы ласкали карту, разглаживая ее, касаясь стран, целых континентов. Ничего. Все его записи, почти каждая из них, свидетельствовали о безнадежности. Людей, которым он мог доверять, было ничтожно мало, тех, кому он все еще мог доверять на высших постах, было еще меньше. Ни один из них не обладал опытом, необходимым для обращения с компьютерным терминалом, получения доступа с использованием инструкций Петрунина и удовлетворительного управления входом и выходом. И уже почти все они приняли бы Бэббингтона в качестве генерального директора и реорганизацию SIS в SAID. Обри был не более чем неудачной частью их коллективного прошлого.
  Неуместное чувство брезгливости заставило его приподнять нижний угол карты и посмотреть, пометил ли он стену своими булавками и пометками. Да... Уколы фломастером, маленькие пятна, уколы булавок — черт!
  Карта—занавес—карта—Занавес...Занавес...
  Он поднял карту, как пожилая леди, выглядывающая из-за своих сетчатых занавесок, заметившая супружескую измену, или супружескую ссору, или новую мебель, которую перевезли в дом напротив. Но вместо этого ему пришел в голову образ политического занавеса, идея заглавной буквы.
  За занавесом...
  Он уже обратил внимание на одно или два их посольства в Восточной Европе. Предварительный список людей Обри, все еще лояльных, тех, кто будет действовать из уст в уста от него без официальных приказов, без объяснений…где?
  Он опустился на колени у кофейного столика, в его голове проносились смутные мысли, но они были бесформенными и менялись, как только он их рассматривал. Поэтому он двинулся вместе с ними, инстинктивно, быстро. Куда?
  Он перетасовал бумаги, отбросив их в сторону, потому что они казались больше не имеющими отношения к делу — глупое предположение. Да, вот оно. Горстка людей — низший эшелон, как и раньше, сотрудники SIS, которые всем были обязаны старику, как и он сам.
  Берлин, Варшава, Прага, София, Белград, Будапешт, Бухарест.
  Он должен был посмотреть на них по карте. Он встал с листком в руке: местные жители, неофициальные лица, бизнесмены, офицеры SIS, клерки, уборщицы и секретарши — внутри и снаружи советских посольств.
  Berlin. Его ручка постучала по городу на стене на высоте головы. Berlin. Между русскими и восточными немцами все было кошерно - закон старых приятелей. Восточногерманская разведка использовалась КГБ; у них было много общей работы; служба безопасности была бы более небрежной ....
  Berlin. Бэббингтон уже привлек бы на свою сторону начальника берлинского отделения. Маколи увидит главный шанс, назначение в Лондон, в отдел Восточной Европы, собственную работу Шелли .... Кто еще там был? Клерки, шифровальщики — может подойти, может не подойти? Шелли не знала этих людей и поэтому не могла рисковать, доверяя им. Множество уборщиц и секретарш на крючке у SIS в советском посольстве и вокруг него, но ни одного оперативника, которому можно было бы доверить эту работу.
  Он разочарованно вздохнул. Бесформенные, меняющиеся идеи проносились в его голове. Он подчинялся только их движению, их намеку на энергию. Он ничего не ожидал.
  Варшава. Ничего, после введения военного положения. Люди SIS попали в сети, в которые были пойманы лидеры Солидарности, как и многие местные жители, нанятые SIS. Варшава, отметил он с мрачным смирением, была чистым листом бумаги, который он должен был приложить к карте.
  Бухарест —нет. Слишком далеко, слишком много неизвестных — возможно, нет полноценного трафика с главными компьютерами Московского центра. Будапешт —сейчас, Будапешт?
  Сеть была развернута там шесть месяцев назад. Ее так и не удалось восстановить. Неосторожный младший министр был на крючке прямо в Министерстве внутренних дел. Он назвал имена всех остальных, своего офицера связи, время от времени навещавшего его полевого диспетчера, и все они отправились в сумку.
  Двоих вернули, трое все еще сидели в тюрьме - два бизнесмена и студент по обмену, — и все коренные венгры были расстреляны. Будапешт — чистый лист, значит...
  Белград. Напряженный из-за внеблокового статуса Югославии. Для КГБ это как чужая страна. Много югославов, но мало что можно сказать об их усилиях.
  Прага. Еще один акт старых приятелей. КГБ использовал STB, чешскую разведку, в качестве своих посыльных, иногда наемных убийц. Мафиози. Это непристойное чешское посольство, построенное из серого бетона и дымчатого стекла в Кенсингтон Пэлас Гарденс, имело больше мощных антенн и приемных тарелок, чем само советское посольство. КГБ и телеканал STB все время подшучивали друг над другом.
  Шелли вспомнила сообщение из низкопробного источника о том, что большая часть сети связи, используемой КГБ в Праге, теперь находилась внутри Градчанского замка, а не в советском посольстве. Вспоминая эту информацию, он вспомнил себя туристом много лет назад, проводившим отпуск в Праге, и сразу же его разум наполнился образами огромного, нависающего собора Святого Вита, “части Градчан". Он часами стоял в очереди, чтобы попасть в его яркий, почти восточный интерьер — Кельнский собор, разукрашенный для поп-концерта, как сказала Элисон.
  Он видел — они оба видели — большие черные русские седаны, припаркованные как защитная баррикада вокруг правительственных зданий в замке. Это было до 1968 года. Теперь они вернулись с удвоенной силой. Рука об руку, почти кровосмесительные отношения между КГБ и СТБ.
  Это было настолько дружески, что выглядело совершенно неряшливо.
  Шелли взглянул на карту. Он постучал указательным пальцем по городу на Влтаве. Он изучил свой список, затем оглянулся на город почти с тоской. Кому из всего персонала SIS в Праге он мог доверять, кроме Годвина? Годвин был человеком Обри. Но он был бесполезен. Годвин был ранен в Германии, защищая жизнь фальшивого китайского перебежчика. Он получил две пули в спину и теперь ходил на костылях, передвигая с их помощью две волочащиеся, бесполезные ноги. Обри не отправил его на пенсию, как следовало бы. Вместо этого старик отправил его в Прагу шифровальщиком. Бедный чертов Годвин.
  Двое искалеченных, волочащих ноги. Не идти. В перспективе не предвиделось операции по проникновению. Хуже того, у Годвина была квалификация. Он разбирался в компьютерах, пользовался ими в Century House до своего назначения в Гонконг, куда согласился неохотно и только из-за солнечного света, поскольку там для него почти не было работы за компьютером. Он поймет — сможет проанализировать и объяснить — все, что Петрунин сказал Хайду. Он поймет!
  “ Черт! О, черт, черт, черт побери!- закричал он. Годвин, здоровый и подтянутый, мог бы это сделать!
  Мысли в его голове, казалось, уносились к далекому горизонту, подобно облакам, которые можно увидеть в ускоренном фильме, охватывающем течение дня или даже недели за считанные секунды. Тупик. Он еще раз прикоснулся к карте, растопырив пальцы, как будто собирался использовать какую-то секретную комбинацию, которая откроет стенной сейф.
  У Годвина были бесполезные ноги; Годвин не мог даже прихрамывать без обоих тяжелых металлических костылей.
  Его разум начал тихо повторять формулу снова и снова. Бесполезно. Тупик. Его пальцы поглаживали карту, словно пытаясь извлечь какое-то решение из ее цветов, контуров и границ. Медленно, тяжело они продвигались на юг —
  Вена?
  Безнадежно. Его называли городом шпионов. Все были в безопасности, и никому нельзя было доверять в Вене. Невозможно было выдвинуть что-либо против тамошнего посольства, даже несмотря на то, что Хайд тоже был там. В Вене агенты меняли лояльность при каждом денежном переводе — лицу королевы, президентским чертам, немецкому философу, герою народа - они подчинялись только лицам на банкнотах. И сам Венский вокзал теперь управлялся от имени Баббингтона. Не пойдет. Определенно не пойдет.
  И тогда он подумал...
  Гайд. Хайд-гидро…Хайд—судно на подводных крыльях.
  Для туристов была организована поездка на подводных крыльях вверх по Дунаю из Вены в Братиславу, которая заняла меньше часа, никаких документов не требовалось. Братислава в Чехословакии. Он мог бы легко перевести Хайда на чешский язык —
  Облака снова пронеслись в его сознании, как будто фильм перевернули, двигаясь быстрее, чем когда-либо, излучая энергию. Да, это было возможно. Это можно было бы сделать.
  Дунай. Январь. Лед.
  Судно на подводных крыльях ходило только в летние месяцы, для туристов.
  Сразу же он потерпел поражение, его планы рухнули. Но почти сразу же, поскольку стремительно несущиеся облака его идей не прекратились, он подумал — Циммерманн. Даже когда он понял, что Хайд не может въехать в Чехословакию без документов, и знал, что он не сможет их предоставить, он понимал, что у Циммермана должны быть контакты в Вене.
  Катание на лыжах. Отпуск на лыжах. Оформление виз на границе не требовалось заранее. Все, что нужно было Хайду, чтобы попасть в Чехию, - это взятая напрокат машина, багажник на крыше и пара лыж в качестве прикрытия. И австрийский или немецкий паспорт, предоставленный Циммерманом. И он мог бы выбраться тем же путем.
  Хайд знал, что делать, Годвин - как. У Хайда были ноги - входить и выходить было его делом. Годвин мог бы научить его подходить к компьютеру, Годвин знал бы точное местоположение и характер компьютерной связи между Прагой и Московским центром ...Хайд и Годвин, не только Годвин.
  ДА.
  Ему придется вернуться в офис, чтобы передать длинный кодированный сигнал — СМОТРЕТЬ ТОЛЬКО НА Годвина, — каким бы ни был риск для его безопасности ... и как бы сильно отчаяние, которое сформировало этот план, ни подталкивало его. Баббингтон к этому времени был на пути в Вену. Шелли взглянул на часы, затем на окно. На улице уже темнело. На улице горели фонари. Карта была омыта оранжевым сиянием, как будто подсвеченная изнутри.
  В отчаянии, но он должен был рискнуть и отправиться в Сенчури-Хаус, точно так же, как Хайд и Годвин должны были пойти на риск, который он предназначил для них. Затем он исчезнет здесь, чтобы спрятаться. Годвин наверняка знает незадействованный телефон и сможет позвонить ему в квартиру Хайда.
  Он тут же сел. Ему не нужен был грузовик с квалификацией, с тонкостями планирования, с ощущением множества опасностей, которые ломились в его сознание, как безумец в дверь. Огромный простор для ошибок и сбоев.
  Нет. Нет!
  Он сразу же, в почти беспечном, поверхностном настроении, которое, как он знал, надолго не продлится, начал передавать сигнал Годвину в Прагу.
  Маргарет Мэссинджер сидела, съежившись, на пассажирском сиденье взятого напрокат "Форда", пока они ждали у выезда с автостоянки рядом с подъездной дорогой из аэропорта Швехат к автобану. Было несколько минут пятого пополудни, и оранжевые огни сделали небо позади них преждевременно темным. Облака неслись по ветру, грозя снегопадом, если бы они только замедлили свое движение по небу. Стекла "форда" запотели от их дыхания. Приборная панель гудела, потому что Хайд включил зажигание, чтобы еда согревала машину. Она чувствовала себя неловко рядом с Хайдом, своим спасителем. Он казался важным компонентом ловушки, в которую ее мужа завели верность, дружба — и она сама. Она винила себя снова и снова без передышки, опасаясь, что он, возможно, уже умирает или даже мертв, и эта вина распространилась, как пятно сырости, на всех, кто был связан с Обри и его падением. Таким образом, Хайд был главной мишенью для ее возмущения.
  Хайд нашел ее сидящей на раскладушке, которой иногда пользовалась во время инвентаризации или менеджер небольшого магазина одежды, принадлежащего Кларе Эльзенрайт. Женщина привела Маргарет туда меньше чем через час после того, как обнаружила свой плавник. заметив небольшое пятно крови на китайском коврике, она велела ей оставаться там. Как только Хайда направили к месту, где скрывалась Маргарет, он приказал Кларе покинуть Вену.
  Где? она бросила вызов.
  У тебя есть летний домик?
  Святой Вольфганг, но...
  Иди туда. Сейчас же.
  Женщина согласилась это сделать. Хайд сам был свидетелем ее ухода. Он также видел наблюдение. Русские, подумал он, а не Уилкс и другие развращенные души. Они, очевидно, ждали возвращения Маргарет. За "Порше" Клары, конечно, будут следить, но и за машиной "хвоста" тоже. У Клары были важные друзья в иерархии венской полиции. Она рассказала свою историю одному из них —она была уверена, что кто-то наблюдал за ее квартирой, следил за ее машиной. Ее будут охранять всю дорогу до Санкт-Вольфганга.
  Жаль, что ее друзья не смогли решить проблему Маргарет Мэссинджер, ее мужа и старика. Для разведывательных служб Вена была Залом Свободы. Полиция просто ничего не видела, не слышала и не говорила. В лучшем случае они ожидали бы передать Маргарет Мэссинджер Бэббингтону как его проблему.
  Хайд взглянул на нее. Чувство вины отразилось в ее глазах и цвете лица. Теперь она чувствовала себя виноватой, непропорционально виноватой, обвиняя себя во всей ситуации и ее исходе. И боялась, что они уже убили ее мужа. Она наверняка изгнала бесов из своего отца, но считала, что для этого потребовалась жизнь ее мужа. Из-за ситуации, в которую она поставила Обри, втянув за собой большую толпу Баббингтона в Вену и квартиру Клары Эльзенрайт, он не мог испытывать к ней сочувствия. Она была обузой и напоминанием о том, что забота о ее безопасности была единственной задачей, которую он был компетентен решать. Для Обри он ничего не мог сделать.
  “Он был в самолете”, - сказал он. Он вернулся в машину из зала наблюдения аэропорта всего несколько минут назад. “И его встречают”. Он мельком увидел Бэббингтона, спешащего по продуваемой всеми ветрами взлетно-посадочной полосе к зданиям аэропорта. Для винтовки это был бы легкий выстрел.
  У Хайда не было пистолета. Он похлопал себя по поясу. Пистолета почти не было. Маленький .22 "Астра", принадлежавшая Кларе Элзенрайт, и одна запасная обойма с шестью патронами. Дамский пистолет, убивающий только с близкого расстояния. Он никогда раньше им не пользовался. Те несколько знакомых ему полевых солдат и оружейников, которые пользовались "Астрой", сообщили, что требуется половина магазина, чтобы обездвижить любого врага. Пистолет не обеспечивал особого комфорта: это было немногим лучше, чем ничего. Он молча устроился за рулем. Пистолет, возможно, и был почти бесполезен, но он снял часть бинта с правой руки, чтобы удобнее было держать его. Было больно сжимать руку вокруг рукояти в качестве эксперимента. От вождения машины у него тоже болели руки, но теперь боль отступала.
  Когда мимо них проехала первая машина сопровождения, за которой следовал лимузин, в котором за тонированными стеклами должен был находиться Бэббингтон, это зрелище поразило Маргарет Мэссинджер. Она резко выпрямилась на своем сиденье, повернувшись к Хайду, который в этот момент включил двигатель "Форда".
  - Что он с ними сделает? - спросил я.
  “ Кто? Твой старый друг семьи и сопровождающий в оперу? Хайд усмехнулся. За лимузином пристроилась третья машина. Это было похоже на процессию КГБ. Так оно и было, напомнил он себе.
  Лицо Маргарет исказилось от гнева. “ Да. Он.
  “ Я слышал, что резидент КГБ в Лондоне тоже несколько раз злился у вас дома. Это правда? Его руки осторожно коснулись руля, затем сжались. Острая боль, затем почти сразу же постоянная, которую он мог игнорировать. Он мягко покатил машину вниз по съезду, набирая скорость, как только добрался до автобана. Движение уже усилилось в начале часа пик. К ним устремилась гусеница огней. Их не было видно в поредевшем потоке машин, направляющихся в город. Слева от них замигали посадочные огни самолета.
  “Да”, - с несчастным видом признала Маргарет. Хайд воздержался от дальнейших комментариев. Обвинения, напоминания только усиливали ее чувство вины. Виноватая, она была бесполезна, даже опасна. “Что он с ними сделает?” - повторила она после мили или больше молчания.
  - Если это еще не пришло ему в голову, то скоро придет.
  -Что? -спросиля
  “Старик на выставке в России”.
  — Как он мог...
  “ Легко. Накачай беднягу наркотиками под завязку, сделай несколько глотков, а потом избавься от него. Тогда Баббингтон был бы в безопасности, потому что предательство старика подтвердилось бы.
  -А Пол? - спросил я.
  “Несчастныйслучай”.
  - Нет... - Голос Маргарет дрогнул, и она закрыла лицо руками.
  Три машины впереди съехали с автобана, ведущего в Вену, и петляли по лабиринту крупного перекрестка. Хайд сократил разрыв между ними, зная о множестве указателей, расстояниях и направлениях. Машины затормозили и развернулись, и Хайд последовал за ними на автобан 23, направляясь на юго-запад. На мгновение он задумался, не заметили ли его, поскольку три машины, судя по всему, возвращались обратно, но затем решил, что это просто мера предосторожности. Он позволил "Форду" нырнуть обратно в поток, отстав на полдюжины машин от замыкающей.
  Он был настороже на каждом съезде и перекрестке. Они проехали Фаворитен и Лизинг, прежде чем автобан повернул на юг и превратился в E 7. Три машины съехали с автобана в Восендорфе и повернули на запад, на Обобан 21. К этому времени у Маргарет на коленях лежала дорожная карта, и она периодически включала аварийный свет.
  “Похоже на Венский лес”, - сказала она, немедленно выключая свет.
  “ Вряд ли он пойдет дальше. Интересно, кому принадлежит эта собственность — нам или ”Красным террорам"?
  Машины съехали с автобана за деревней Перхтольдсдорф, и Хайд сбавил скорость, увеличивая разрыв между ними и собой, прежде чем тоже свернуть на извилистую второстепенную дорогу. Теперь, когда они покинули туннель огней, они могли видеть невысокие холмы, возвышающиеся на фоне все еще голубых просветов в облаках. Линии виноградников и шпалеры обрамляли дорогу. Деревня была тихой, сияющей, крошечной. Хайд увидел, как распахнулись двери гостиницы, и почти вообразил, что слышит музыку аккордеона и пение. Но там были и современные дома. Новое богатство перемещается в живописные пригороды, расширяя деревни. Он увидел "Порше", припаркованный возле переоборудованного сарая, "БМВ" возле модернизированной мельницы, "Феррари", стоящий рядом с ним. Они пересекли крошечный каменный мост, и в этот момент три машины впереди свернули с узкой дороги в лес. Он увидел, как их фары заплясали впереди на изрытой колеями дороге. Он проехал мимо их поворота, заметив узкую подъездную дорожку и огни большого низкого дома примерно в сотне ярдов за ней. Они были сразу за деревней. Хайд остановил машину.
  “Добро пожаловать в королевский охотничий домик короля Баббингтона”, - заметил он. “Кто сказал, что преступление не окупается? Оно должно принадлежать оппозиции. Мы не могли себе этого позволить. ” Он осторожно соприкоснул руки. Просто болит ... не так сильно.
  “ Они внутри? - Спросила Маргарет, и в ее голосе впервые послышались истерические нотки. Это встревожило Хайда.
  — О да, они внутри.
  - Что ты собираешься делать? - спросил я.
  “ Я не знаю. Я действительно не знаю.
  В огромном камине полыхал огонь. Освещение было приглушенным, теплым. Тени мужчин, которые быстро поднялись на ноги, когда он вошел, вырисовывались и покачивались на стенах и потолке. Глубокие старые кресла, диван, блестящий каменный пол, покрытый толстыми яркими коврами. Бэббингтон понял, что внешний вид и обстановка, вероятно, соответствовали чьему-то представлению о даче высокопоставленного партийного чиновника в лесу под Москвой. Однако дом ему нравился. Всегда нравился. Это была конспиративная квартира во многих смыслах, чем подразумевал жаргон спецслужб. Он кивнул трем мужчинам в комнате. Еще больше теней появилось, когда его эскорт вошел следом за ним. Один из них взял его темное пальто. Он тепло пожал руку Уилксу, который пересек комнату, чтобы поприветствовать его. Уилкс был Венским вокзалом; Уилкс был совершенно необходим, даже незаменим. Остальные были местными, один из них даже болгарин-эмигрант, один из наемников тайного мира. Солдаты-собаки.
  “ Вы держали их порознь? - Спросил Бэббингтон, отпуская руку Уилкса. Уилкс кивнул.
  “Все время”.
  -Хорошо.
  Бэббингтон подошел к камину. Жар от поленьев коснулся его холодного лица. Он потер руки, затем протянул ладони к огню, слегка наклонившись вперед. Казалось, он сосредоточен на изображениях в пламени, но для Бэббингтона их не было. Он четко представлял себе свою цель, и у него не было права на ошибку или воображение.
  Когда его руки снова согрелись, он повернулся спиной к огню и оглядел мужчин, находившихся вместе с ним в комнате. Забавно, что они выглядели на фоне выкрашенных в белый цвет каменных стен комнаты, как их собственные фотографии в паспортах или тюремных камерах, на которых были нанесены четкие тени. Его люди. Венский вокзал. Уилкс, конечно, был началом всего этого, обратившись в КГБ, когда его впервые направили в город. Жадный человек, человек, который искал денег, а также любил вызов предательства. В конце концов, Бэббингтон стал ему известен, и Бэббингтон начал использовать его. К тому времени Уилкс завербовал большинство людей в комнате. К тому времени он уже руководил Венским вокзалом, хотя номинально начальник вокзала Пэрриш был его начальником. Пэрриш разрешил Уилксу, как старшему оперативному сотруднику, базирующемуся за пределами посольства, контролировать работу Станции: платить, вступать в контакт, организовывать операции и вербовать — самое главное, вербовать. Уилкс вербовал местных жителей и эмигрантов, даже двоих из тех, кого направили в Вену из Лондона. За последние три или четыре года он проделал очень хорошую работу. Он предоставил Бэббингтону базу связи и возможные средства для поимки Обри.
  На мгновение Бэббингтон вспомнил, как подошел к маленькой, самодовольной фигурке Обри в садах Бельведер. Всего две недели назад. Еще через сорок восемь часов с этим будет покончено.
  Сними покончено, поправил он себя.
  “ Насколько серьезно ранен Мэссинджер? он набросился на Уилкса. “Я не смог получить четкой картины от — ваших коллег”. В этом была очевидная ирония. Выражение лица Уилкса не изменилось.
  “ Неплохо. Его подлатали. Док, которым время от времени пользуются наши друзья. Глупый педераст хотел стать героем. Он будет жить. Просто потерял много крови, вот и все. - Уилкс изобразил скуку.
  “ А Обри? Бэббингтон с трудом скрывал нотки удовлетворения в своем голосе.
  “Ворчание, угрозы, полная чушь - вот и все”.
  На лице Бэббингтона отразилось разочарование. Очевидно, Обри еще не был сломленным человеком. Он раздумывал, стоит ли ему встретиться с ним или дать ему еще немного повариться.
  - Никаких новостей об этой женщине?
  - Который из них?
  “ Жена Мэссинджера. О, увольте своих коллег, Уилкс...
  Уилкс махнул рукой в сторону остальных. Послушно и, возможно, с безразличием они вышли из комнаты. Оказавшись снаружи, Бэббингтон услышал приглушенный гул их голосов, когда они направлялись к своим комнатам, и даже взрыв грубого смеха. Обычный ассортимент: жадные, глупые, садисты. Ему стало легче дышать. В машине его подташнивало, и теперь он понял, что это было не из-за путешествия, усталости или напряжения. Это была унизительная близость низших эшелонов, пехоты тайного мира. Уилкс, конечно, был терпимым — обычно....
  “ Жены Мэссинджера нигде не видно. Другая женщина — немка — уехала в короткий отпуск к себе домой под Санкт-Вольфгангом.
  “ Ты велел следить за ней - да, я это сделаю. Скотч. Аккуратно. Уилкс подошел к богато украшенному шкафчику и достал бутылку и стаканы, жестом указав на Бэббингтона. Он налил две порции виски и поднес стакан Бэббингтона к камину.
  “ Да. Полиция тоже была там.
  -Почему? -спросиля.
  “ У нее влиятельные друзья в венской полиции. Она сама о себе позаботится.
  - Что она скажет полиции? - спросил я.
  “ Мы это проверяем. Думаю, не очень. Даже если бы и так, они вряд ли что-то смогли бы сделать. Если бы она упомянула Обри по имени, они бы отшатнулись с выражением ужаса на лице. Они с нами не связываются — ты это знаешь ”.
  “ Я это знаю. Стала бы полиция искать Маргарет Мэссинджер?
  “ Возможно. Если они найдут ее, мы услышим об этом. Не волнуйся. Я сомневаюсь, что они будут искать очень тщательно — не в этом случае.
  - А что, если она обратится в полицию?
  “ Она ничего не сможет им сказать. И они будут вести себя, как обычно, неохотно. Мы могли бы даже добраться до нее после того, как она отправится к ним, если ты этого хочешь.
  Бэббингтон отхлебнул виски и немного отодвинулся от пылающего камина. “ Пока не знаю. Я хочу убрать ее с дороги, но я бы предпочел, чтобы ее нашли наши люди. Тогда мы ® уладим все дела.
  - Что ты собираешься с ними делать? - спросил я.
  Бэббингтон поморщился. “Это трудно, Уилкс .....” Его порок исчез, как будто он почувствовал признание в слабости, а не осторожность - как будто тепло комнаты сделало его усыпляюще вялым, добродушным или нерешительным. “Время бежит вместе с нами”, - сказал он более твердо, выпрямляясь в своем кресле. Позже мы сможем делать с ними все, что нам заблагорассудится. На данный момент я не собираюсь навлекать на себя подозрения, избавляясь от всего актерского состава!” Он рассмеялся, вызвав кивок согласия и предвкушающую улыбку Уилкса.
  “Все веселье всегда достается другой стороне”, - вздохнул Уилкс.
  - Будь у тебя такая возможность, Уилкс, тебя бы судили вместе с остальными в Польше.
  “ О, отец Как его там, вы имеете в виду священника? Он ухмыльнулся. “ Просто тренировка по футболу для кого-то из парней, я полагаю. Имей в виду, должен признать, есть несколько человек, с которыми я хотел бы сделать то же самое ”.
  “ Со временем, Уилкс. Просто дай этому время. Осядет пыль, короткие воспоминания и тому подобное. У тебя будет шанс. Бэббингтон, которого позабавила как полнота его знаний об Уилксе, так и замечания этого человека, снова расслабился. Его тон был тоном снисходительного учителя; он вспомнил интонации своего учителя, чувствуя, что каким-то образом имитировал их, когда говорил. Уилкс излучал уверенность, как аромат, успокаивал, как массажист, просто присутствием, уверенностью.
  - А как же Обри? - спросил я.
  “ Ах, ” Баббингтон протяжно вздохнул. Теперь он не видел никаких недостатков, вообще никаких невыгод. “Боюсь, нам придется немедленно что-то предпринять”. Мысленно он увидел, как его учитель поднимает взгляд от стопки бумаг, глаза блестят за стеклами очков. Добродушный, проницательный, веселый. Все было бы хорошо ....
  -Что? -спросиля
  Остальные могут подождать. Даже Циммерманн не представляет особой опасности в краткосрочной перспективе. Но старый добрый Кеннет появится там, где все ожидают его появления. Я представляю эффектную, драматичную маленькую сцену, которая заставит замолчать все подозрения — по крайней мере, до тех пор, пока у нас не появится время действовать. Кеннет отправляется в путешествие. Он переходит границу!”
  “ Вы имеете в виду Москву? Лицо Уилкса сияло весельем, даже восхищением смелостью, проявленной Бэббингтоном. Бэббингтон купался в доверии Уилкса. “Это умно. Да, я вижу, что все идет хорошо”, - добавил Уилкс, поднимая свой бокал в тосте. “Я выпью за это. Но согласится ли Капустин?”
  “ Пусть лучше он. Это слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить, тебе не кажется? Это просто нужно устроить. Свяжись с нами сегодня вечером и передай сообщение Капустину”.
  - Что мне ему сказать? - спросил я.
  “ Просто скажи ему, что я хочу поговорить. Срочно. Баббингтон нахмурился. “ Я не позволю этому крестьянину упустить такую возможность. Они могут избавиться от Кеннета после того, как сфотографируются и распространят новость, что он находится в Москве, чтобы получить свои медали и получить звание полного генерала КГБ! И мы, Уилкс, будем в бесконечной и полной безопасности. О нет, Капустину нельзя позволить упустить такую возможность”.
  - Ты хочешь увидеть Обри?
  Бэббингтон посмотрел на свой пустой стакан. “ Нет. Думаю, сначала выпьем еще, не так ли? Вкус Кеннета улучшится, если его немного подержать. Он улыбнулся.
  - Возможно, и так, - ответил Уилкс, принимая бокал Бэббингтона.
  “ На Зидовской, возле собора, тебя будет ждать машина, коричневая "Шкода", на пассажирском сиденье лежит вязаный кардиган с оленями на карманах. Ключи будут под...
  “ Нет! Ради Бога, в последний раз говорю — нет! Это невозможно.
  “ Ради всего святого, Патрик. У тебя нет выбора. У Годвина есть опыт работы с компьютерами, у тебя есть навыки....” Даже на другом конце телефонной линии голос Шелли звучал так, словно он умолял. Его прежние возражения против непримиримости Хайда звучали как разочарование человека, который провалил экзамен, несмотря на то, что был убежден в собственной сообразительности. Однако теперь Шелли был зол и самоотвержен. Теперь значение имел не его план, а Обри. - Ты должен это сделать. - Слова были мягкими и окончательными.
  “Нет. Вы должны быть в состоянии предпринять какую-то попытку спасения. Ради бога, нужно вызвать полицию!”
  - И они поверят вам, а не Бэббингтону?
  “ Но Обри был бы жив, ” запротестовал Хайд. Его голос был напряженным шепотом, как будто телефонная будка в задней части деревенской гостиницы была неспособна помешать распространению его слов.
  “ Как долго? А ты... как долго ты был бы жив?
  “Приятель, я не могу просто взять напрокат машину и лыжи и поехать в Братиславу за другой машиной, которая может ждать меня, а может и нет!”
  “ Ты можешь. И ты можешь попасть в Градчаны. И Годвин может проинструктировать вас...
  “Бог...”
  “ Послушай, тебе не нужно говорить мне, что это отчаянное средство. Я и так это знаю. Но другого нет...
  Голос Шелли оборвался с неожиданной внезапностью, почти как если бы он был в гостинице с Хайдом и остановился послушать музыку, которая только что заиграла на аккордеоне, скрипке и барабанах. Народная песня, неотличимая от сотен других.
  “Шелли?”
  “ Я просто выглянула из твоего окна, Патрик. Мне показалось, я услышала звонок в дверь внизу. Извиняющимся тоном Шелли добавила: “Я сама немного нервничаю...” Его голос снова затих, на этот раз медленнее, как будто его внимание было поглощено чем-то другим.
  Хайд ждал. Напряжение сковало кончики его пальцев. Он знал, что у разговора может быть только одно завершение. Чувство вины уже начало проявляться. Но он не мог— это было невозможно.
  “Шелли?”
  - Да, Патрик.
  “ В чем дело? - Спросил Хайд, внезапно насторожившись, как будто в тепло освещенную, и без того накуренную гостиницу вошел враг. Дверь действительно открылась, и в комнату повалил дым от камина. Вошел незнакомец, которого приветствовали другие посетители. дейнджер— Что случилось?
  “ Я— думаю, они, должно быть, нашли меня. На улице стоит пара машин. Должно быть, нашли мою машину, сложи два и два. Я думаю, они уже в доме.
  “ Вы уверены? Хайд почувствовал, что покрывается потом. Он сгорбился в телефонной будке, прижимая трубку ближе к губам.
  “ О, да, я уверен. Тогда слушай. Коричневая Шкода в зидовке, кардиган на пассажирском сиденье, ключи под водительским ковриком, документы, запертые в бардачке — все, что вам нужно. Это будет там завтра утром— ’ Шелли замолчал, очевидно прислушиваясь. Хайду показалось, что он слышит стук в дверь. - Понял?
  Хайд хотел опровергнуть эту информацию. “Да”, - сказал он.
  “ Спрячьте женщину в безопасное место— затем обратитесь к приятелю Циммермана за австрийским паспортом. Смените машину и документы в Братиславе, затем отправляйтесь в Прагу. Годвин встретит вас на одной из автобусных остановок на E 15, как только дорога достигнет пригорода. Берегитесь его— ” Его голос внезапно оборвался. Хайд издалека уловил повторяющийся стук, становившийся громче в тишине. Дыхание Шелли тоже.
  - Они внутри? - спросил я.
  “ Нет. Но скоро. Я дал тебе номер Циммермана в Бонне. Позвони ему. Если что—то пойдет не так и тебе понадобится запасной план, позвони ему... - Шелли замолчала.
  - Они на месте, Шелли?
  “ Да. Добрый вечер, джентльмены, ” добавил он, обращаясь к посетителям квартиры Хайда. Хайд услышал резкие протесты Роз откуда-то из-за пределов комнаты. Кто-то заговорил с Шелли, но Хайд не разобрал слов. Затем Шелли сказала ему: “Ты видишь, как я устроена, дорогой. Думаю, меня не будет некоторое время. Позвоню тебе, когда вернусь. Береги себя.... На этом голос затих, поскольку телефонную трубку выхватили у Шелли.
  Хайд прислушался к гудящей тишине, затем к дыханию на линии. Выдохи, свидетельствующие о чьих-то усилиях и гневе. Он услышал, как кто-то спросил Шелли, кто на линии, но ответа не последовало. Хайд непроизвольно повернул голову, чтобы посмотреть на дверь, настолько на него подействовала опасность, исходящая от Шелли. Дверь оставалась закрытой. Дыхание продолжалось несколько мгновений, затем: “Кто это?”
  Хайд не узнал этот голос. Он затаил дыхание. В его сознании тикали секунды. Он почти двадцать минут разговаривал по телефону, споря с Шелли. Роз все еще протестовала где-то на заднем плане. Человек, который разговаривал с ним, потребовал тишины.
  - Кто это? - повторил он, мягкость исчезла из его тона.
  Двадцать минут. Теперь все потеряло смысл. Шелли была отрезана от него, ее возьмут под стражу, допросят. В квартире могли даже быть улики, указывающие на план Шелли — он не мог спланировать это без карт и заметок.
  Затем голос произнес: “Я так понимаю, вы заинтересованы в отпуске в Чехословакии”. В голосе звучало самовосхваление, и у Хайда перехватило дыхание. “А”, - произнес голос. “Кто это?”
  У Шелли были карты, заметки — сколько, ради Бога, — сколько? Достаточно, чтобы убить его агента?
  Он позвонил Шелли, Шелли перезвонила, когда у Хайда закончились монеты. Теперь Шелли был арестован, и они могли даже догадаться, что на другом конце провода был он....
  “Все пропало”, - отчетливо услышал он голос Шелли. В его голосе звучала безнадежность, и Хайд почувствовал смысл отставки. Тогда Шелли избавилась почти от всего...
  Он с грохотом поставил телефон на подставку, поранив ободранную руку, и быстро вышел из телефонной будки. Дым повалил из камина, когда он открыл дверь и захлопнул ее за собой.
  Ночь была облачной, луну закрыло. Ему стало холодно, и он направился обратно к машине, которую припарковал у моста, оставив Маргарет на пассажирском сиденье. Он начал медленно бегать трусцой для комфорта, для иллюзии физической формы и свободы, для высшей иллюзии побега. Его охватила ярость загнанного в ловушку животного.
  Ему ничего не оставалось, как следовать плану Шелли, зная, что за каждым поворотом пути они могут быть там, впереди, поджидая его.
  Он добрался до машины, напугав Маргарет, когда открыл дверцу, тяжело забрался на сиденье, тяжело дыша, затем захлопнул дверцу. Он проигнорировал протестующие ожоги. Он посмотрел на нее почти дико, злобно.
  “ Что он говорит? ” спросила она извиняющимся, но твердым голосом. Она немного подкрасилась и выглядела моложе. Хайд, однако, увидел лишь большую компетентность, которая сразу же исчезла за его стилизованным представлением о ней как о неудобстве, опасной обузе.
  “ Кто? Шелли? Она кивнула. “Его только что арестовали, черт возьми, таково сообщение из Лондона! Теперь все в порядке? Теперь ты, черт возьми, сделал для всех! Доволен?”
  Несмотря на то, что движение было неловким, а удар несильным, Маргарет влепила Хайду пощечину. “Не говори со мной в таком тоне!” - крикнула она, и прядь волос свободно упала на ее бледный лоб. Гнев не делал ее красивой в свете фар приближающейся машины, только узколицей и опасной. - Перестань во всем винить меня! ” добавила она, когда машина проехала мимо них. - Ну, а с Уильямом он разговаривал?
  “Ваш уважаемый крестный отец на несколько дней уехал в Вашингтон. Просто нам чертовски повезло.” Его руки сильно ударились о полку приборной панели. Он поморщился от боли. “В данный момент даже ты не можешь с ним поговорить”, - добавил он.
  - Черт возьми... - пробормотала она, глядя сквозь ветровое стекло на скрытый дом, где, насколько она знала, мог умирать ее муж.
  Да, сказал себе Хайд. Я уже смирился с этим. Это случилось где-то между пабом и этим местом. Он внимательно, оценивающе посмотрел на Маргарет Мэссинджер. Ее духи казались неуместно соблазнительными в напряженной атмосфере машины. “ В каком ты состоянии? - резко спросил он.
  “ Хорошо. Почему? ” парировала она, поворачивая к нему лицо. - Прекрасно.
  “ Мне нужно найти место, где я смогу оставить тебя ... где-нибудь в безопасности. Ты будешь предоставлена сама себе, возможно, на несколько дней. Он тоже посмотрел в сторону деревьев, скрывавших дом. "Продолжай", - подумал он. "Доброволец".
  - Почему? - спросила она, снова уставившись в лобовое стекло.
  “Кое-что, что может сработать — может помочь. Вариант Шелли. Я должен попробовать это сейчас”.
  “И я, очевидно, буду мешать”, - заметила она. Затем она добавила: “Но как насчет этого места? Если все будут заперты, то кого вы прикажете присматривать за домом?”
  Хорошо, подумал он. “Здесь никого нет”, - сказал он.
  — Но они могли... могли переместить их, - испуганно сказала она.
  -Можетбыть.
  Она помолчала несколько мгновений, а затем, решительно кивнув самой себе, сказала: “Тогда купи мне фотоаппарат, который делает снимки ночью и днем, и дай мне эту машину, и найди мне анонимный отель...” До этого момента она смотрела через лобовое стекло, а теперь повернулась к нему. “... и я представлю тебе доказательства, что они там”.
  - Ты в деле, - сказал он, удивив ее.
  -Ты не возражаешь?
  “ Прямо сейчас ты единственная девушка в мире. Мы - целая армия. Так что— ” Он включил зажигание. Затем очень спокойно посмотрел на нее. “— смотри, чтобы тебя не поймали. Если они попытаются переместить кого-то из них или обоих, или будут приходить и уходить, тогда засни это на пленку. И заставь кровавого сэра Уильяма тебя выслушать! Даже если он в Тимбукту, свяжитесь с ним и расскажите все, что вы видели и сфотографировали. Затем молитесь, чтобы он смог остановить это, пока не стало слишком поздно. Если ты не можешь достучаться до него и не можешь убедить его выслушать тебя — ты можешь следить за машиной, в которой они находятся, пока она не упадет с обрыва!”
  Лицо Маргарет было неестественно неподвижным, поскольку она изо всех сил пыталась контролировать свои эмоции. Она яростно и решительно кивнула. “Хорошо”,
  OceanofPDF.com
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  Призраки в машине
  ... наша лучшая часть заключается в том, чтобы действовать слаженно, обманом или хитростью Там, где сила не сработала.
  Мильтон, Потерянный рай, Bk. I
  
  14
  Старикам здесь не место
  Хайд вышел из низкой деревянной хижины, закрывая крышку своего австрийского паспорта на визу выходного дня, которая позволяла ему въехать в Чехословакию. Его глаза тут же отыскали наемный "Форд" и стоявшую рядом с ним женщину в меховом пальто. Он похлопал паспортом по холодной щеке, затем спустился по ступенькам к грязно-серому "Фольксвагену-жуку", на крыше которого были выставлены лыжи и палки. Манфред Айхер, псевдоним Хайда, собирался покататься на лыжах на одном из курортов в Малых Карпатах, к северу от Братиславы. В очереди на пересечение границы в Петшалке, на главном автобане между Веной и Братиславой, стояло по меньшей мере с десяток других машин с лыжами.
  И все же он изо всех сил старался успокоить свое дыхание — посылая вверх маленькие холодные серые облачка воздуха, похожие на сигналы бедствия, — наблюдая, как Маргарет Мэссинджер садится в "Форд", дает задний ход, разворачивается и направляется обратно в Вену. У него не было ощущения ее опасности, только своей собственной. Он свирепо посмотрел на удаляющийся Брод, затем повернул голову и злобно уставился на пограничный переход и серую, стремительную реку за ним.
  И город за рекой и мост. Внутри Чехословакии.
  Ты и раньше переходил границы, сказал он себе, медленно массируя руки в перчатках. Заживающая кожа все еще была нежной. Ладони и тыльная сторона его рук все еще были слегка забинтованы. Это напоминало о хрупкости и, как ни странно, об изоляции. Он повернул голову, наблюдая, как шлейф выхлопных газов "Форда" исчезает в туманном сером утре. Когда он снова перевел взгляд на Братиславу, в воздухе, угрожающем снегопадом, показалось, что замок придвинулся ближе к реке, словно стражник, ожидающий его попытки пересечь границу.
  Хайд вздрогнул, открыл дверцу, стряхнул грязь с ботинок на машину, затем забрался на водительское сиденье. Он завел двигатель. Столб начал подниматься. Вооруженный охранник махнул выстроившимся машинам двигаться вперед. Он протер затуманенное зеркало заднего вида. "Форда" больше не было видно. На короткое время он осознал Маргарет Мэссинджер как другого человека, реального, как и он сам, подвергающегося риску, как и он сам, с ее инструкциями, камерой и пленкой, которые они купили. Затем она отступила в его сознании. Он вцепился в руль, прижимая к нему ладони до боли. Он вздрогнул. Он не мог избавиться от ощущения надвигающейся неудачи или проигнорировать поспешное отчаяние, которое толкнуло его на этот переход границы.
  Приготовления были несложными. Звонок Циммерманну, адрес на тихой старой венской улочке, Маргарет Массинджер пристально наблюдает за ним, пока свет бьет ему в глаза и делаются фотографии на паспорт, часы работы, поддельные штампы, полученный австрийский паспорт и новое удостоверение личности. Лыжи и палки, защитные очки, зимняя одежда, ботинки...
  Заводная, лихорадочная спешка перед неожиданным отпуском или деловой поездкой.
  На этом все и закончится, подумал он, заводя "фольксваген" на передачу и отпуская ручной тормоз. Братислава выглядела такой же холодной и негостеприимной, как Дунай под облачным, заснеженным небом. Он завел двигатель и направил машину вперед в ряду. Чтобы закончить здесь, нервы были на пределе, уверенность убывала, как прилив. Сухой, как русло реки, сказал он себе. Он был в плохой форме. Все зависело от него. Тяжесть этой зависимости давила на него.
  Задние колеса "Жука" заскользили по изрытой колеями слякоти в конце дороги, затем он проехал под поднятым шлагбаумом. Он взглянул на него, затем вниз, чтобы посмотреть через лобовое стекло. На бугристом, неясном горизонте к замку примыкали шпили. Они были похожи на направленные вверх винтовки или копья. Хайд чувствовал, что его не утешают ни его документы, ни легкость проезда, ни машина, ожидающая его в Братиславе, с пистолетом, прикрепленным скотчем к нижней стороне корпуса в водонепроницаемом пакете. Никакого утешения. С самого начала все было безнадежно....
  Река текла под мостом, ее поверхность была похожа на грязное стекло, но предполагала движение быстрое и опасное, как тело какой-нибудь огромной змеи.
  Они жестоко били Мэссинджера по голове стволами своих пистолетов, а когда он не рухнул сразу на пол, а все еще цеплялся за них, отчаянно сопротивляясь, они прострелили ему ногу. Возможно, пистолет выстрелил случайно — несомненно, Уилкс был взбешен шумом и кровью, — но они, похоже, были полны решимости наказать Мэссинджера. "Сваливаем на него, - подумала Обри, - всю вину за провал их планов".
  Тридцать шесть с лишним часов спустя было легко поверить, что Пол Мэссинджер умирает, даже мертв. Трудно было вспоминать мужчину в полубессознательном состоянии, брошенного рядом с ним на заднее сиденье большого "Мерседеса", не представляя, что окровавленная маска, которую он носил, и окровавленный шарф, затянутый вокруг бедра, были точными пророчествами смерти американца. Ему не разрешали видеться с Мэссинджером с тех пор, как они прибыли на конспиративную квартиру. Обри все это время ловил себя на том, что его мысли были поглощены тем, что Мэссинджер бормотал с болью и в полубреду на заднем сиденье машины. Это тоже наводило на мысль о приближающейся смерти — отчаянные попытки американца шепнуть о своих подозрениях Обри, пока не стало слишком поздно.
  Прекрати, прекрати, приказал он себе. Мэссинджер не умирает, Мэссинджер не умрет—
  Не от этих ран, начал он уверять себя, но фраза стала неточной в его мыслях; она стала не пока — пока не умрет.
  Потому что Мэссинджер наверняка умрет. Они оба умрут. Чтобы привести бухгалтерские книги в порядок, от них следовало избавиться.
  Обри, сгорбившись над руками, которые он сложил на коленях, кивнул, соглашаясь с его выводами, сидя на краю жесткой кровати, занавески на зарешеченном окне все еще были задернуты, болезненно-желтый свет лампы падал на его голову и плечи. На его мятую рубашку без воротника, на небритые щеки и растрепанные остатки волос. Он поежился, хотя в комнате было тепло. Его мысли вступили в сговор с эффективными, но шумными батареями, чтобы не давать ему спать большую часть ночи, постоянно возвращая его в полубессознательное состояние, к образам ружейных стволов, опускающихся на Мэссинджера, к оглушительному звуку выстрела в комнате с высоким потолком. И снова к распахивающимся дверям, мгновенному ощущению нападения и захвата ... Затем борьба, затем лестница, холодный сумрак, заднее сиденье машины, стоны и боль Мэссинджера, прерывающие его подозрения, высказанные шепотом, и имя...
  Единственное имя, которое его не удивило, потому что соответствовало остроумию всего сценария "Слезинки". Это было последнее оправданиеTeardrop —
  Бэббингтон.
  Мэссинджер не знал. Настоящие подозрения принадлежали Вольфгангу Циммерманну, но Обри верил им. Он знал, что эти подозрения были верны. Он потер руку, заметив крошечное красное пятнышко в сгибе согнутого локтя. Только тогда сухой, мерзкий привкус во рту ассоциировался у него с успокоительным; только тогда, примерно через два часа после того, как он встал с постели, он вспомнил иглу и ухмыляющееся лицо Уилкса. Они накачали его наркотиками, чтобы заставить замолчать.
  Значит, ему снились все эти моменты полудремы ночью? Ему снился лязг радиаторов, жара в узкой комнате? Он осторожно и с опаской потер свои небритые щеки. Это нервировало и пугало его, это внезапное и новое чувство уязвимости. Его руки дрожали, и он не мог их унять. Он почувствовал, как по подбородку потекла слюна, и злобно вытер ее. Его руки дрожали, когда он рассматривал их. Бэббингтон, Уилкс и другие, возможно, наблюдали за тем, как он спит, возможно, были там ....
  Загремел один из радиаторов отопления. Этот звук заставил его неловко встать и пройти в угол комнаты к умывальнику, прикрепленному к стене. Он избегал своего отражения в зеркале, наклоняя голову, глотая тепловатую воду из сложенной чашечкой ладони, затем промывал глаза, щеки и лоб, когда вода становилась все холоднее. Ледяной.
  Он огляделся в поисках полотенца. Тонкое, полосатое, поношенное. Он с благодарностью вытер лицо.
  Дверь открылась. Уилкс придержал ее приоткрытой. В комнату вошел Баббингтон, выбритый, пахнущий одеколоном, в безупречном темном костюме. Его губы улыбнулись. Обри не удивился. Он знал, что этот человек придет.
  Я не спал, сказал он себе. Я продолжал просыпаться. Успокоительное не подействовало, неэффективно. Я почти проснулся. И все же он знал, что Баббингтон какое-то время вечером или ночью стоял у кровати. Улыбка мужчины выдала это.
  - Кеннет, - сказал он мягко, вкрадчиво.
  “ Как там Мэссинджер? Рявкнул Обри, демонстративно сворачивая и вешая полотенце.
  “Живой”.
  - Надеюсь, выздоравливаете?
  “Да, я думаю, мы можем сказать, что он очень хорошо восстанавливается....”
  “Каждый удар — каждый удар был нанесен тобой — во всем этом была твоя злоба!” - Взбесился Обри, удивленный собственной вспышкой. Его тело задрожало. “Потому что он пытался помочь мне”
  “ Мне жаль, что ты так считаешь, Кеннет, ” пробормотал Бэббингтон. “ Пожалуйста, сядь, мой дорогой Кеннет, пожалуйста, сядь. Он указал на одно из двух узких кресел и кровать. - Пожалуйста, - успокоил он.
  Обри проследил за взглядом мужчины. Знал ли он? Был ли он здесь, чтобы узнать?
  Бэббингтон сел в одно из кресел. Уилкс раздвинул шторы. День был серым и снежным. “ Уилкс, принеси сэру Кеннету завтрак, ” распорядился Бэббингтон. Прежде чем Обри успел что-либо сказать, Уилкс вышел из комнаты. Обри погрузился в углубление в постельном белье, которое он предварительно застелил. Баббингтон наклонился вперед в кресле, соприкоснув руки, словно в начале молитвы. “Поверь мне, Кеннет, я сожалею о Мэссинджере, но он сам во всем виноват. Ты, конечно, понимаешь это?”
  “Они ударили его дубинкой и получили от этого удовольствие”.
  Бэббингтон нетерпеливо взмахнул рукой, затем вернулся, чтобы сопровождать своего близнеца в дальнейшей молитве. “ Я извинился, Кеннет. Рвение — и гнев. Да, возможно, оправданный гнев. Ваш американский друг причинил нам массу неудобств...
  - Понимаю.
  -Хорошо.
  “ Я так понимаю, он уже в больнице? - С нарочитой невинностью спросила Обри.
  Бэббингтон колебался, и Обри понял, что настал решающий момент. Бэббингтон никогда не вернет его в Англию. Баббингтон должен знать о Циммермане, должен знать, насколько близко к нему было подозрение! Обри понимал его колебания, смутную тень желания решить проблему без дальнейшего насилия. Возможно, он тоже был шокирован синяками, разбитым лицом и огнестрельным ранением?
  “Так и будет”, - в конце концов ответил Бэббингтон, и по его тону Обри поняла, что Бэббингтон оставил всякую надежду на их невежество, на то, что они выживут. Его взгляд извинялся за свое решение. Затем он добавил, вздыхая: “Нам действительно нечего сказать, не так ли?”
  - Возможно, и нет.
  “В машине — Уилкс услышал, понимаете...” Бэббингтон объяснил тяжело, виновато.
  Обри повернулась и выключила прикроватную лампу, свет которой был еще более тусклым, чем обычно. Отвернувшись, он пробормотал: “Я понимаю”.
  — Вы не могли надеяться... - начал Бэббингтон протестующим тоном.
  “ Нет, ” отрезала Обри, поворачиваясь к нему лицом. “ Что вы собираетесь делать с Циммерманом? Без сомнения, вы понимаете, как много он знает?
  Бэббингтон оскалил зубы, но не смог изобразить желаемую уверенную улыбку. - Да, - сказал он противным голосом.
  Обри поднял руку, растопырив пальцы. Он сосчитал имена, которые назвал. “Шелли, Хайд, Циммерманн — то, что началось, нельзя остановить, Эндрю. Ты должен это видеть....” Голос Обри затих. Бэббингтон несогласно покачал головой, и его улыбка стала более уверенной.
  “ Твоя собственная судьба прекрасно решит все вопросы, Кеннет, ” объявил он. В голосе по-прежнему звучало что-то от блефа, самообмана, но было очевидно, что уверенность Бэббингтона росла. Скоро он будет командовать разговором.
  “ Моя судьба? - Поинтересовался Обри.
  “ Твоя судьба. И судьба американца, естественно.
  “ Естественно. Лицо Обри исказилось от насмешки в голосе Бэббингтона. Он рявкнул: “Я не могу — просто не осознать ваше предательство!”, - сказал он. "Я не могу..."
  Бэббингтон покраснел. Его губы сжались, как будто его ударили по лицу. Его глаза были холодными. - Не будь таким до смешного наивным, Кеннет.
  -Наивный?
  “Патриотизм — с вашим опытом познания мира? С вашими знаниями о скелетах в шкафах? Патриотизм В тоне звучало жгучее презрение. Теперь Бэббингтон овладел своим голосом. ‘ Ты такой же наивный, как тот американец в соседней комнате, Кеннет. Я подумал, что мы могли бы спокойно оставить флаг и гимн нашим колониальным кузенам — так поздно. Ты меня удивляешь.
  “ Я сам себе немного удивляюсь. Обри медленно покачал головой. Его губы сложились в улыбку.
  “Вот почему я никогда не смог бы освободить вас или позволить вам выйти на свободу”, - объявил Бэббингтон. - Ты еще опаснее, чем я думал.
  “ Почему, Эндрю? - Немедленно спросил Обри, выводя из равновесия Бэббингтона, щеки которого вспыхнули. Он разгладил их руками, удаляя улики.
  -Почему? -спросиля.
  “ Почему предательство? У тебя естьвсе. Ты добился высот благодаря своим способностям. Что вы могли бы получить от них?”
  - В отличие от тебя, тайная жизнь никогда не была для меня всем. - Бэббингтон по-кошачьи улыбнулся.
  — Я повторяю - что, черт возьми, они могли вампредложить? Он сделал паузу и продолжил с едкой иронией: “Для человека с вашими преимуществами — вашим происхождением, образованием, влиятельными родственниками, интеллектуальными перспективами? Что это было? Вкус к опасности, который заставляет видную фигуру в общественной жизни, предпочитающую мужчин женщинам, посещать общественные туалеты? Он улыбнулся. “ Это все? Опасность обмана - риск услышать шаги и голос полицейского за пределами грязной, вонючей кабинки общественного писсуара?”
  Щеки Бэббингтона покраснели. Затем он отмахнулся от оскорблений. “ Возможно, ” признал он. “ Я думаю, это больше связано с общественным туалетом, которому ты приносишь в жертву свой наивный патриотизм. - Его лицо потемнело, и он наклонился вперед. “ Эта страна, Кеннет. Эта страна со времен войны. Ищите ответ там, на ничтожном американском авианосце, в который мы превратились за эти годы. Скулящий, бесполезный голос, вопящий в коридорах ООН!” Гнев Баббингтона был внезапным, неожиданным и неподдельным. Обри был потрясен этим. Потрясен также презрением в глубине души этого человека, одинокой вершиной, на которую взобралось его эго. Сжатый кулак Бэббингтона ударил его по бедру. “Ты остаешься верен этому? К нашим хозяевам? Как ты можешь? Как тыможешь?”
  “Как ты и сказал — наивность”.
  “Мне этого было недостаточно — я не мог быть наивным”.
  “ Нет. Ты никогда не мог. И что они предложили?
  “ Ваше высокопреосвященство. Нет, не ваше тайное высокопреосвященство, о котором не догадываетесь даже вы сами... — Он замолчал. “Вы никогда на самом деле не стремились занять пост генерального директора после Каннингема, не так ли?” Обри покачал головой в знак согласия. “ Ваше преосвященство, ” повторил Бэббингтон. “ Преосвященство в самой могущественной секретной организации в мире. Вы понимаете?
  “ Думаю, да. Обезьяна, требующая большей аудитории для своих трюков.
  - Ты глупый старик, - прошипел Бэббингтон.
  “ Что ты можешь со мной сделать? Больше, чем намереваешься?
  Бэббингтон покачал головой. “ Нет, не больше, чем я уже намеревался. Он улыбнулся. - Ты не проявляешь особого любопытства в этом направлении, Кеннет?
  - А должен ли я?
  - Я думаю, возможно, тебе следует это сделать.
  “Мое появление в Москве расчистило бы вам поле для маневра. Я также думаю, что эта идея была бы для вас определенной привлекательной. Что касается бедняги Мэссинджера, я полагаю, ему будет достаточно быстрого избавления. ” Обри изучал свои руки, вяло лежавшие на коленях. Он не доставит Бэббингтону удовольствия заглянуть ему в лицо и показать свои страхи.
  “ Теперь у тебя нет родины, Кеннет, - объявил Бэббингтон. “ Вообще нет родины. Не так уж много можно показать за сорок лет верной службы.
  Голова Обри вскинулась. Его светлые глаза были жесткими. “Я испытываю небольшое удовлетворение от осознания того, что в течение сорока лет я занимал время и пространство, которые в противном случае могли бы быть заполнены кем-то вроде вас”, - произнес он язвительным, высокомерным тоном. Он был удовлетворен тем, как дрогнули глаза Бэббингтона.
  - Сейчас им занимаюсь я, - ответил Бэббингтон через мгновение. “И, следовательно, твои сорок лет были потрачены впустую. Вся твоя жизнь была бессмысленной”.
  Бэббингтон встал. Обри спросил: “Почему сейчас?”
  -Что? -спросиля
  - Слеза. Почему сейчас, именно в этот момент?
  “Время казалось подходящим. Сценарий был доступен. Как только вы заглатывали наживку от Капустина, все это набирало обороты само по себе. Он покатился вниз по склону, как большой гладкий камень. Ты был так жаден до дезертирства Капустина, Кеннет!”
  - Я это знаю.
  Бэббингтон пересек комнату. — Я покину вас на минуту... - начал он.
  Обри прервал его. “ Когда, Эндрю, когда они до тебя добрались? Скажи мне это.
  Баббингтон помолчал, затем пожал плечами. “ Очень хорошо. После Суэца. К тому времени я уже работал в службе безопасности. Да, Суэц, казалось, решил все за меня. Этот фарс
  - Понимаю.
  “Я ничего не видел впереди — унижение, упадок, банкротство в мировом суде ... И мы это имеем”.
  “ Так идут все фашисты, ” пробормотал Обри с испепеляющим презрением, “ по проходу этой обширной церкви, поклоняющейся ордену. Это все, Эндрю? Порядок. Привлекательность не более чем в эффективности?”
  - Вы даже не начинаете понимать, - ответил Бэббингтон, пожимая плечами.
  “ Тогда, как и Каслфорд, вы восхищались грубой силой. Вы выбрали Венгрию, а не Суэцкий канал.
  “ Возможно. Было очевидно, что Бэббингтону не нравится сравнение с кем-либо другим. “ Мм, Каслфорд... - пробормотал он. “ Бедный Каслфорд. Я совершенно уверен, что он заслужил смерть, однако мы расплачиваемся за свои грехи, Кеннет. По крайней мере, ты заплатишь.
  Баббингтон улыбнулся и быстро открыл дверь. Он вышел, но дверь не закрыл. Вместо него появился Уилкс с подносом. Обри почувствовал соблазнительный запах бекона, тостов, джема, как будто его обоняние было искусственно обострено. Он сердито посмотрел на Уилкса.
  “ Забирайте это и убирайтесь! ” крикнул он. Уилкс ухмыльнулся, пожал плечами и вышел из комнаты, захлопнув дверь ногой. Должно быть, ее запер кто-то другой, потому что Обри почти сразу услышала, как поворачивается ключ.
  Он прислушался к удаляющимся шагам, затем к другим звукам. Вдалеке, словно насекомое, зажужжала машина. Залаяла собака. Он остался сидеть на кровати, уронив голову на грудь, совершенно усталый. Он был слишком опустошен поражением, чтобы испытывать гнев или обиду на Бэббингтона за его нынешнее пленение и его короткое и жестокое будущее. Не было также никакого профессионального сожаления по поводу судьбы британской разведки, возглавляемой и контролируемой человеком Москвы.
  Первое лицо, которое возникло перед ним из темноты за закрытыми веками, было лицо Каслфорда, как он и предполагал. Мужчина улыбался в своей обычной, дьявольски высокомерной манере. Обри содрогнулся от того, до чего дошел, поглощенный собой, в то время как Баббингтон попирал его службу и его страну. И все же он не мог об этом думать. Перед глазами было только лицо Каслфорда сорокалетней давности, ухмыляющегося при мысли о гибели своего соперника.
  Хайд наблюдал за коричневой "Шкодой" почти час. Он был припаркован на Зидовской, почти в конце улицы у Дуная, над которой возвышалась готическая башня собора Святого Мартина. Через запотевшее окно маленького тесного бара ему открывался панорамный вид на обе стороны улицы и на соборную площадь. На Братиславской улице беспорядочно падал снег. Люди брели по изрытой колеями коричневой слякоти на тротуарах. Проезжающие машины забрызгали грязный бок "Шкоды" серо-коричневым, наполовину растаявшим снегом.
  Он припарковал "Фольксваген", спрятав лыжи под машиной, на подземной стоянке. Там он и пролежит, грязный и безымянный, пока он не вернется из Праги. Это был его путь к отступлению. Он просто возвращался со своей лыжной прогулки, когда покидал Чехословакию.
  Странным, почти галлюцинаторным образом он был уверен, что Кеннет Обри сидит, ссутулившись, завернувшись в клетчатое одеяло, на заднем сиденье "Шкоды" и ждет, когда он заберется на водительское сиденье. Ясность и настойчивость его воображения выбили Хайда из колеи. Нагрузка, связанная с его задачей, возрастала. Он был не в состоянии закрыть свой разум от фона, от необходимости успешного результата. Обри почти физически присутствовал рядом, и он нервничал, переходя улицу к "Шкоде". К этому времени он уже знал, что за ним никто не наблюдает, что телеканал STB его не ждет. И все же он цеплялся за безопасность наполненного паром и журчащего бара.
  Если я останусь здесь, если я не сяду в машину... Не садись в машину...
  Ему было тепло, он кутался в подбитый анорак, его подбородок все еще был наполовину скрыт шарфом. От темного чешского пива у него заныло тело. Коричневая "Шкода", безликая и унылая, походила на посылку, в которой могла быть бомба.
  Не садись в машину...
  Там был Обри. Казалось, старик в любой момент может открыть пассажирскую дверь и поманить его. Детонатор. Проводами и взрывчаткой были туристические визы, фальшивые удостоверения личности, автомобильные права и другие документы, которые лежали под водительским сиденьем. И пистолет, прикрепленный скотчем к нижней стороне шасси. Ему придется остановиться на окраине города и снять с пистолета ленту — безопаснее держать пистолет в бардачке — гораздо безопаснее, на всякий случай —
  Не садись в машину!
  Темное пиво расплескалось по краю стакана. Он осторожно поставил его на полку под окном. Он изучил свои руки. Они дрожали. Он беспомощно взглянул на свои перчатки, лежавшие рядом с пивным стаканом, как будто они могли ему помочь. Он глубоко засунул руки в карманы куртки.
  Он знал, что машина чистая. Ни хвоста, ни наблюдателей. Что бы они ни нашли в его квартире и из всего, что Шелли оставила валяться повсюду, они понятия не имели, где и почему. Он был впереди них. Они просто не подумали о таком сценарии!
  Ненадо—
  Иди, сказал он себе. Иди сейчас.
  Он оглядел бар. Сигаретный дым, серый, как небо за мутными окнами. Бледные, морщинистые лица. Смех и мрачное, поразительное одиночество. Барменша выглядела усталой — растрепанные светлые волосы и глубокие круги под глазами. "За себя", - сказал он своим стиснутым рукам, все еще засунутым в карманы. Рассказал своим ногам, которые казались ватными и находились далеко за пределами его сознания. Для себя.
  Или бежать вечно.
  Он не хотел драматизировать, презирал бы это в других или в себе, если бы подумал или произнес эти слова при других обстоятельствах. Но это была правда. Нигде и никогда не будет безопасно.
  Еслитолько...
  Он схватил перчатки, с грохотом опрокинув пепельницу на пол. Это заставило его поспешно выйти из бара почти до того, как люди обернулись на шум. Он увидел, что игроки в домино с трубками у двери по-прежнему не обращают на него внимания, затем он оказался на улице, дверь со скрипом закрылась за ним, и его ноги внезапно почувствовали неуверенность в слякоти тротуара. Он осторожно ступил на тротуар. Грузная, почти бесформенная женщина в старом клетчатом пальто налетела на него, затем прошла дальше, не взглянув на него. Хайд вздрогнул. Он посмотрел вверх и вниз по Зидовской, оценивая движение. Черный шпиль собора на фоне тяжелого дымчато-серого неба вырисовывался за верхними светофорами, когда они меняли цвет с красного на зеленый.
  Он поспешил к машине. Заднее сиденье было пусто. Он протянул руку к ручке водительской двери, открыл дверцу, наклонил голову и расправил плечи, ощущая пространство между лопатками, почти ожидая, что на них опустится чья-нибудь тяжелая рука.
  Кардиган домашней вязки с оленями на карманах. Как и обещала Шелли. Первым он увидел его час назад на переднем пассажирском сиденье. Опознал машину. Сейчас?
  ЕжегодникБино, завернутый в тонкую дешевую оберточную бумагу, лежит на шкафу. Медведь Биффо на жесткой блестящей обложке вместе со старым, толстым джентльменом в красном, сидящим в своих санях, мультяшный северный олень на задних лапах, его рога украшены рождественскими безделушками. Впервые он по-настоящему заметил изображение снега, изображение северного оленя, зимы...
  Хайд ухмыльнулся. Призрак Обри исчез из машины. Теперь он чувствовал себя теплее и безопаснее. Воспоминание сигнализировало о возвращении самосознания. Он был приоритетом, на карту была поставлена его жизнь. На таких условиях он мог бы справиться.
  Он забрался на водительское сиденье, нащупал под ним сверток с бумагами — да. Он заметил пистолет, приклеенный скотчем под машиной и защищенный от слякоти прозрачным пластиком. Он знал, что это будет там, точно так же, как знал, что Годвин будет ждать на автобусной остановке на окраине Праги.
  Ему предстояло преодолеть двести пятьдесят миль. Он завел двигатель.
  Молодой человек, которого звали Воронин, описал себя как заместителя резидента, временно исполнявшего обязанности покойного Баева, застреленного во время допроса Хайдом и Мэссинджером. И все же для Бэббингтона в нем было что-то сродни тюремной бледности, ощущение того, что он только что вышел из Центра Москвы. Очевидно, он был человеком Капустина, и Баббингтон презирал себя за то, что поспешил заверить, двигался и говорил отрывисто, руководствуясь скорее грубостью, чем авторитетом. Глаза молодого человека были холодными, пристальными и умными, и говорил он очень мало, вынуждая Бэббингтона заполнять холодное молчание все более преувеличенными выражениями уверенности.
  Сады Бельведера. Этот человек по приказу Капустина намеренно выбрал место встречи? Обри был арестован здесь. Было ли это напоминанием и призывом к исполнению долга? Или требованием оплаты за результаты? Дорожки были скользкими, покрытыми сильным морозом. Живые изгороди были жесткими и покрытыми толстым слоем инея, а газоны — всякий раз, когда они выходили с одной из обсаженных живой изгородью аллей, — гладкими белыми коврами. Статуя казалась светлее камня на фоне серого неба.
  Воронин не отставал от Бэббингтона, в то время как Уилкс и главный телохранитель молодого человека шли в нескольких шагах позади них. Воронин выглядел странно старомодно в своей коричневой фетровой шляпе и тяжелом темном пальто, но не безобидно. Баббингтон почувствовал, что шарф у него на подбородке и шее влажный. Его дымное дыхание конденсировалось, как холодный пот. Другие наблюдатели двигались справа и слева от них, а также впереди и позади них. Бэббингтон, однако, чувствовал открытую наготу садов Бельведера. Собирался ли он это сделать? Любой мог увидеть его здесь. И все же молодой человек настоял на этой встрече на свежем воздухе.
  “Это все еще не дает ответа на вопрос о женщине и о Хайде”, - отметил Воронин без злобы или нетерпения. Голос добродушного педагога. Бэббингтон слышал интонации Капустина, даже Никитина, из уст молодого человека. Он подавил легкую дрожь и посмотрел на Воронина. Он был выше русского — на целый дюйм выше, массивнее. Он пытался поверить в собственную значимость.
  “Это просто вопрос времени. И то, и другое - просто вопрос времени”, - заявил он.
  “Да, да”, - отрезал Воронин, и теперь в его голосе слышалось нетерпение. “Этот человек не важен, я согласен. Где-нибудь, в какой-то момент он высунет голову над землей, и его схватят. Но женщина. Она - другое дело ...” Он остановился, повернувшись лицом к Бэббингтону. “У нее есть связи, она знакома с влиятельными людьми. Ей нельзя позволить оставаться на свободе”.
  “ Тогда согласись на мою просьбу, ” сердито ответил Баббингтон. - Согласись на мои предложения по утилизации тел.
  Воронин пожал плечами, словно не обращая внимания на Бэббингтона, и зашагал вперед. Баббингтон издал что-то, что могло быть протестующим рычанием, а затем поспешил к нему. Русский сразу сказал: “Ваше решение в данный момент не включает женщину. Где она?”
  “ Я же сказал тебе, Воронин, я не знаю! У нее только один союзник в этом городе. Она должна быть с Хайдом.
  - Если Хайд здесь.
  “ Я в этом не сомневаюсь. Иначе с чего бы Шелли беспокоиться о Чехословакии?
  “Почему is Шелли интересуется Чехословакией?”
  “ Одному Небу известно! Возможно, Хайд хочет спрятаться. Где же лучше, мм, чем под вашим носом?”
  - Если бы вы поставили “жучки” на телефоны в том доме, вы бы точно выяснили, почему Шелли так интересовалась Чехословакией.
  Это был явный упрек. Бэббингтон гневно покраснел и рявкнул: “В отличие от вашей собственной дорогой страны, Воронин, операции по обеспечению безопасности требуют записей, разрешений, подписей, авторизаций. Я решил, что лучше не высовываться. Было крайне маловероятно, что Хайд позвонил бы в свою квартиру - женщина наверху, по нашей информации, была всего лишь его квартирной хозяйкой.” Он уловил извинение в его тоне и сказал со стальным безразличием: “Забудь об этом, Воронин. Это неважно”.
  “ Эта женщина, Мэссинджер? Воронин настаивал.
  “Венский вокзал ищет. Ваши люди ищут. Вы наберетесь терпения и вместо этого уделите свое внимание моему предложению?”
  “Что я могу сделать?”
  “Свяжись с Московским центром — Капустин. Скажи ему то, что я тебе сказал. Обри должен быть доставлен в Москву. От Мэссинджера следует избавиться. Мне все равно как — и женщине тоже. Может быть, их всех следует перевезти в Москву? Это предотвратило бы малейшую возможность обнаружения их останков.... “ Бэббингтон на мгновение замолчал. Яркий образ тела Каслфорда, обнаруженного спустя годы после его смерти, навязался в его сознании. Он отбросил это в сторону. “ Да. Так было бы лучше всего. Отвезите их в Москву и немедленно избавьтесь от них. В любом случае Обри должен появиться в Москве.
  “Это заставит замолчать все сомнения. Вопрос отсечения головы, чтобы гарантировать смерть тела ...” Бэббингтона вывел из себя собственный ровный тон, Воронин, необходимость убеждать других. Почему они не видят? Он взорвался: “Это даст нам время — время, чтобы свести концы с концами более тонким способом, чем ваш народ когда-либо счел бы необходимым. Пришло время для осторожных действий, для эффективной осторожности. Боже Милостивый, неужели ты не понимаешь этого?”
  Они дошли до конца аллеи, и лужайки потянулись прочь от них, вверх, к Бельведеру. Бэббингтон увидел окна не такими тусклыми, лишенными света стеклами, а такими, какими он видел их в последний раз, когда гулял по садам, — освещенными последними лучами солнца, отливающими темно-оранжевым цветом. Он увидел, как Капустин выходит из сада, и фигуру Обри в пальто. Он тряхнул головой, словно пытаясь прояснить ее.
  “Мне это кажется очень рискованным”, - заметил Воронин, глядя в сторону Бельведера.
  “ Рискованно? Огрызнулся Бэббингтон. - Какой риск существует для вас?
  - Я имею в виду, рискованно для тебя.
  “Для меня было рискованно, что первый секретарь Никитин и заместитель председателя Капустин оставили Петрунина в живых хотя бы на один день после того, как они инициировали Teardrop. Ты понимаешь это? Гнев и скрытый в нем страх дали ему власть, к которой он стремился.>
  В глазах Воронина теперь читались неуверенность и растерянность.
  - Возможно, - предположил русский в ответ.
  “Это единственное приемлемое решение”, - настаивал Бэббингтон.
  Воронин пожал плечами. — Если бы у вас была женщина... - начал он.
  “ С этой женщиной или без нее! Бэббингтон повернулся к Воронину, его лицо перекосилось от ярости. “ Я должен вернуться в Лондон завтра, в обязательном порядке послезавтра. До завтрашнего дня я должен получить ваше согласие на мое предложение. Мне нужно Kapustin’s Вы организуете и осуществите спасение вашего агента Обри, который будет тайно доставлен в Москву самолетом "Аэрофлота", а затем появится на каком-нибудь инсценированном интервью с избранными представителями советской и западной прессы. Боже мой, чувак, у тебя есть препараты, которые заставят его делать стойку на руках и петь сопрано перед камерами, если ты захочешь ими воспользоваться! Одна рука высунулась из его кармана, сжатая в кулак. Он, по-видимому, угрожал Воронину физической расправой. “Сейчас. Получу ли я согласие Капустина? Время поджимает”.
  “ Рейд, ” пробормотал Воронин, качая головой. — Я не знаю...
  - А как еще вы объясните мою потерю Обри? Баббингтон усмехнулся. Он был внутренне удовлетворен. Воронин был выбит из колеи. И наполовину убежден.
  Страх вернулся, скручивая его желудок, сжимая грудь. Он медленно вдохнул, осторожно выдохнул теплый, прокуренный воздух, успокаиваясь.
  “ Ну? он подсказал.
  Воронин поколебался, затем неохотно кивнул. Он громко вздохнул. “Очень хорошо”, - сказал он. “ Я немедленно свяжусь с товарищем заместителем председателя Капустиным и сообщу ему о вашем предложении. Возможно, он согласится...
  Он должен согласиться. Другого выхода нет. Я хочу, чтобы Обри покинул Вену и был на пути в Москву в течение максимум сорока восьми часов. Я хочу, чтобы это было воспринято как отчаянная операция КГБ по спасению их взорванного агента ”.
  “Ради реализма некоторым из ваших людей придется ...пострадать?”
  Не оглядываясь ни назад, ни по сторонам, Бэббингтон кивнул. “ Естественно. Некоторые сотрудники венского отделения, которые будут охранять Обри, неизбежно должны быть убиты в бою. Весьма прискорбно”.
  “Очень хорошо”. Воронин, казалось, был доволен проявленной безжалостностью. Казалось, Баббингтон правильно ответил на последний вопрос долгого и обстоятельного интервью. “ Очень хорошо. Мы пойдем, сэр Эндрю Бэббингтон?
  Бэббингтон улыбнулся.
  — Да, товарищ Воронин, поехали.
  Баббингтон повернулся, кивнул Уилксу, который, казалось, почувствовал облегчение, и уверенно зашагал по аллее к Нижнему Бельведеру, воротам и своей машине. Воронин поспешил за ним, и группа наблюдателей, казалось, тащилась за ними по пятам — небольшой косяк шинелей и тренчей втягивался внутрь.
  Маргарет Мэссинджер наблюдала, как исполнитель главной роли, самый близкий к ней, повернулся, словно по невидимому сигналу, и ушел. Она сразу почувствовала стеснение, холод и слабость. Она наблюдала за удаляющимся плащом мужчины, менее белым, чем снег, покрывающий лужайки, когда он проходил мимо одного из богато украшенных фонтанов. Когда он появился снова, он был далеким и маленьким. Окуляр камеры казался мутным, глаза увлажнились. Телеобъектив царапнул по камню балкона. Она подняла глаза, оторвавшись от камеры, и посмотрела на лицо Марии Терезии, изображенное на одном из каменных сфинксов. Она почувствовала головокружение, когда присела на корточки за балконом террасы перед дворцом.
  Ее воображение было заполнено фотографическими кадрами, как будто она смотрела какой-то умный, каверзный эпизод в фильме. Люди двигались в ее сознании, останавливались, фотографировались, снова двигались. Останавливайся, двигайся, останавливайся, щелкай, двигайся, останавливайся, щелкай, двигайся.
  Она потерла замерзшие щеки руками в шерстяных перчатках. Ей было ужасно холодно в своей меховой куртке. Она потерла свои ноющие, озябшие бедра. Ступни онемели. Она чувствовала себя слишком слабой, чтобы стоять.
  Для фотосъемки дикой природы, сказал Хайд и улыбнулся ей. Улыбка была прозрачной, и она увидела за ней неуверенность. Продавщица в фотоателье кивнула, демонстрируя ассортимент телеобъективов для фотоаппарата Nikkormat. Она пыталась присутствовать. Бессонная ночь в анонимном отеле не помогла. Присутствие Хайда напоминало присутствие строгого экзаменатора. И все же в конце концов она поняла, просто прочитав литературу, прилагавшуюся к фотоаппарату и объективам.
  Бэббингтон бьет кулаком в лицо неизвестному мужчине, лица в окуляре четкие, все остальное размыто и неузнаваемо за ними из-за малой глубины резкости 1000-миллиметрового объектива. Она использовала самые большие линзы, потому что боялась. Она хотела, чтобы между ней и...
  И он. Бэббингтон. Не столько зрители в белых плащах и темных пальто — мелкие рыбешки, - скорее один человек. Она боялась его, даже на искусственном крупном плане телеобъектива — как будто он мог в любой момент повернуться в ее сторону и на самом деле оказаться так близко к ней, как казалось через окуляр. И узнать и задержать ее. Значит, она укрылась за балконом.
  Славянские скулы и губы под фетровой шляпой — картинка, картинка, картинка, моторчик прокручивает пленку вперед. Бэббингтон и русский, их ближайшие телохранители - не более чем размытые очертания за ними. Настраиваю фокус, делаю кадр за кадром, неловко меняю пленку холодными, испуганными пальцами. Еще выстрелы, еще, еще, еще —
  Доказательство, доказательство, доказательство, повторял мотор, продолжая жужжать. Еще, еще, еще, доказательство, доказательство, еще доказательство, еще доказательство
  Когда они повернулись, вторая пленка была готова, и она выдохлась. Тяжелые, красивые черты лица Бэббингтона заполнили ее мысли.
  Она слегка приподнялась и посмотрела в окуляр камеры. Ничего. Бэббингтон, русский и их охрана - все исчезли из сада. Освещение, казалось, уменьшилось. Она посмотрела на часы. Три десять. Она сразу же начала беспокоиться о настройке диафрагмы, о качестве сделанных снимков —
  Не в фокусе, слишком темно? Смогут ли они опознать Бэббингтона? Другой мужчина, русский? Она рывком встала, похлопывая себя по телу, чтобы согреть. Она уставилась в камеру. Было слишком много спешки, слишком мало времени, чтобы подумать, спланировать ... Проследив, как Хайд пересекает границу, она вернулась, чтобы осмотреть дом, где Пола держали в плену. Немногим более двадцати минут спустя Баббингтон сел в свою машину и без сопровождения направился в Вену. Она держалась подальше. Камера и объективы лежали на пассажирском сиденье, словно бросая вызов. Она ждала, не решаясь на большее, чем съесть сэндвич, пока Бэббингтон обедал в отеле "Захер". Наконец его отвезли в Бельведер в составе небольшой колонны машин. Она припарковалась на Принц-ойгенштрассе, схватила фотоаппарат и объективы и поспешила в дворцовый сад.
  Обнаженная, хорошо видимая, она искала террасу и балкон в ужасе от собственных страхов и своего дилетантства. Даже сейчас, когда она ходила взад и вперед, а к ее ногам возвращались тепло и чувствительность, она с трудом осмеливалась поверить, что это сработало. Ее фотоаппарат лежал на балюстраде, как брошенное оружие. Ей это удалось. Две пленки с лицом Бэббингтона почти в каждом кадре. Как только его спутника опознают, начнется процесс спасения Пола.
  Она не могла поверить, насколько легко это было, не могла избавиться от чувства триумфа. Хайду не нужно было пересекать границу, подвергать себя опасности —
  Опасность. Пол. Кровь в квартире. Пол. Она подбежала к камере и схватила ее. Сады были пустынны, если не считать черного пятнышка в пальто, сидящего на деревянной скамейке в окружении голодных голубей. Рука периодически двигалась в рассеивающем жесте. Крошечные серые пятнышки подпрыгивали и двигались, словно ведомые рукой. Она побежала. Ей нужно было поговорить со своим крестным, с сэром Уильямом. Он должен был выслушать ее.
  Хайд почувствовал тяжесть тела Годвина, опирающегося на два костыля, в тот момент, когда увидел его на остановке пригородного автобуса. Мужчина был одет в толстое пальто и меховую шапку, а его лицо скрывал яркий клетчатый шарф. В остальном в нем не чувствовалось ни цвета, ни даже жизни. Его неподвижность и осунувшийся вес выражали бесконечное терпение, чувство поражения. Хайд неохотно направил машину к маленькой застекленной автобусной остановке. Годвин по какой-то причине - возможно, только для того, чтобы Хайду было легче его разглядеть, — предпочел стоять под падающим снегом. Его плечи в застывшем пожатии в знак согласия были густо-белыми. Его меховая шапка тоже была пестрой - от обычной черной до барсучьего меха. Он уставился через пассажирское окно на Хайда, который потянул за ручной тормоз и открыл дверь.
  Годвин, увидев, что он появляется, и поняв его цель, прорычал: "Мне не нужна помощь. Эта дверь не заперта?” Его рука лежала на ручке пассажирской двери. Хайд, уже стоявший у капота и обходивший "Шкоду", просто кивнул. Лицо Годвина исказилось злобой, ненавистью к жалости и своему увечью.
  Хайд отступил к водительскому сиденью, словно от раненого животного.
  Годвин тяжело прислонился к дверному косяку. Он закинул два костыля — старые и тяжелые, с металлическими застежками и прочными резиновыми ручками — в заднюю часть машины, затем почти упал на пассажирское сиденье. Хайд содрогнулся - и за Годвина, и за себя. Годвин забрался с ногами в машину и тут же принял еще одну застывшую позу, уставившись в лобовое стекло, положив меховую шапку на колени, а снег стекал спереди по его пальто и вельветовым брюкам, которые прикрывали его презренные ноги. На его плечах заблестел снег, начавший таять. Хайд скользнул на водительское сиденье, незаметно и очень осознанно двигая ногами.
  В качестве примирительного жеста Хайд сказал: “Петрунин мертв”. Это было грубо, но тишина в машине давила на виски.
  “ Ты убил его? Годвин ответил после короткого молчания. Лобовое стекло перед его лицом уже запотело, как будто от мужчины исходил какой-то сильный жар.
  “ Нет. Его собственная судьба сделала это за него.
  После еще одного, более длительного молчания Годвин просто сказал: “Моим ногам лучше не становится”.
  “ Послушай, Годвин— ” начал Хайд, но Годвин повернулся к нему. Его лицо было бледным, холодным от ярости. Казалось, он ждал на автобусной остановке несколько дней, возможно, с тех пор, как в него стреляли, только приезда Хайда.
  — Господи, Хайд, почему это обязательно должен быть ты? - выплюнул он. Он выглядел на несколько лет старше. Он похудел — скорее похудел, чем сидел на диете, как показалось Хайду. Под маленькими твердыми зрачками у него были темные круги. Волосы поредели и стали прямыми. Хайд избегал смотреть на ноги мужчины. “ Ты и старик? Почему именно вы двое из всех людей? Его нижняя губа задрожала, когда он закончил говорить. Хайд видел жалость к себе и не мог презирать ее. “Я хоронил себя здесь, красиво и тихо. Я не забывал, я тихо и удовлетворенно умирал. Превращался в овощ. Затем ты...” Его глаза впились в Хайда, когда он поднял взгляд от мокрой меховой шапки, лежащей у него на коленях. Это было похоже на утонувшее любимое домашнее животное, причину ярости и горя Годвина.
  “ Отвали, Годвин, ” тихо и решительно сказал Хайд. - Забери свою чертову жалость к себе и засунь ее подальше. Годвин уставился на него, его рот беззвучно шевелился, глаза превратились в злобные щелочки на побелевшем лице.
  -Ты жив. У меня нет ни времени, ни сил сочувствовать, чтобы заботиться о том, в каком состоянии я, потому что, если вы мне не поможете и я не смогу сделать то, что необходимо, ни я, ни старик не будем ничем иным, как мертвецом. А теперь, если ты хочешь поменяться местами, дай мне свои гребаные костыли, и я научусь ими пользоваться.
  У Годвина отвисла челюсть. Его рот превратился в круглую черную дыру, из которой в конце концов вырвался потрясенный, тихий, побежденный голос: “О, ты ублюдок, Господи, ты ублюдок”. Хайд не ответил, и Годвин отвернулся. Его голова медленно опустилась на грудь. Хайд прислушивался к своему прерывистому дыханию, как будто этот человек с трудом поднимался по бесконечному лестничному пролету или крутому холму; Хайд надеялся, что преодолеет собственную жалость к себе. В конце концов Годвин громко шмыгнул носом.
  В машине было почти темно. Снег толстым слоем лежал на переднем и заднем лобовых стеклах, а дневной свет снаружи угасал. На автобусной остановке никого не было. Поток машин начал обгонять их, выезжая из Праги в пригород. В свете фар одной из встречных машин Хайд увидел блестящую влагу на щеках Годвина.
  “ Хорошо, ” тяжело сказал Годвин, кивая. “ Хорошо. Мне жаль.
  Хайд снова не ответил. Его интерес к реакции Годвина уже начал угасать. Его слова возымели желаемый эффект. Было трудно заботиться о чем-то большем, чем выживание Обри ....
  Редкий момент абсолютной честности. Его собственное выживание. Это было то, что поглотило его внимание. Если бы это было не так, Обри, Годвин, Мэссинджер и все остальные не выжили бы. Приоритет "я" может просто сохранить жизнь другим — в данном случае.
  “Дело не в тебе”, - в конце концов продолжил Годвин. Хайду пришлось заставить себя присутствовать. Годвин медленно, как стрекоза, выбирался из кокона своей инвалидности.
  - Да? - спросил он почти нетерпеливо.
  Голова Годвина дернулась, затем он сказал: “Я виню не тебя — видит бог, не старика...”
  “ Нет, ” осторожно ответил Хайд. Поток машин увеличился.
  Годвин на мгновение взглянул на Хайда, словно напоминая себе, кто такой его спутник. Затем он сказал: “Я не знаю, и меня не волнует, понимаете ли вы это ...” Хайд поморщился, желая остановить поток того, что, как он чувствовал, было признанием, но ничего не сказал. “... но я хочу это сказать”. Он сглотнул, затем Хайд услышал сухой, смешливый, ироничный звук в горле Годвина. “Ты вернул мир, который мне пришлось оставить позади. Пошел ты за это".
  Хайд удивленно обернулся. Годвин смотрел на него. Его щеки все еще были бледными, но сухими. Рот был приоткрыт в легкой циничной улыбке. Хайд кивнул.
  “ Хорошо, ” сказал он. - Итак, куда едем?
  “ Что? Oh...my квартира.
  -Вбезопасности?
  “ Они оставляют меня в покое. Он хлопнул себя ладонями по бедрам. “ Ходячий раненый. Они принимают мое прикрытие за настоящее. Как я могу быть СЕСТРОЙ на костылях?”
  — Больше никто не знает, что я здесь, что меня ждут?
  “ Никто. Сигнал Шелли был очень конкретным. Что происходит, Хайд?
  “ Бэббингтон - человек Москвы. Доказательства в компьютере.
  “ Бэббингтон? Черт возьми...
  “Он подставил старика ... И это с самого начала было сценарием Петрунина”.
  “ Тебе все это рассказал Петрунин? Ты доверяешь этому ублюдку?
  “ Он умирал и пытался разрушить дом вокруг себя. Он не лгал.
  “Кто на нашей стороне?”
  “Мы. Только мы двое”. Хайд не упомянул Маргарет Мэссинджер. В этом не было особого смысла. Она не смогла бы справиться. Он знал, что для нее было бы лучше, если бы он приказал ей затаиться, просто держаться подальше от посторонних глаз. Она не продержалась бы и пяти минут, пытаясь следить за Бэббингтоном и держать под наблюдением тот деревянный дом в Перхтольдсдорфе. Он сомневался в ее способности выжить, даже когда инструктировал ее, даже когда они покупали камеру и объективы. Таким образом, он намеренно расплывчато объяснил ей свою задачу. То, чего она не знала, она не смогла раскрыть, когда ее поймали и допросили. “Это целая армия”, - добавил он. “Шелли уже в розыске”.
  — Господи... - выдохнул Годвин.
  “ Ты в деле? Нетерпеливо спросил Хайд. Его руки поглаживали руль. У него возникло искушение крепко сжать ее, чтобы унять начинающуюся дрожь, которую он чувствовал.
  Тогда Годвин сказал: “Я в деле... это чертовски безнадежно, но я в деле”.
  Хайд посмотрел на него. Всего на мгновение молодой человек выглянул из-под горькой маски старика, которую носил Годвин.
  “ Хорошо. В какую сторону?
  “ Прямо. Моя квартира в Старом городе. Я покажу вам дорогу.
  “Мой дорогой друг, мне так жаль, так жаль...”
  Говоря это, Обри похлопал Мэссинджера по руке. Он лежал на покрывале, как вялая белая рыбка, затем медленно накрыл ладонь Обри. Глаза Мэссинджера блестели, но в них не было лихорадки. Его лицо было опухшим и бесформенным, с темными, багровыми кровоподтеками, которые по цвету и текстуре напоминали сырые субпродукты.
  “ Все в порядке, ” пробормотал он, его губы слабо шевелились, как у человека, чью челюсть омертвели при подготовке к стоматологической работе. Его губы распухли и были разбиты. Он мягко покачал головой. - Хорошо, - повторил он.
  - Как нога? - спросил я.
  “ Кто-то подлатал его. В ране нет пули. Чертовски больно, Кеннет. Он попытался сесть прямее на узкой кровати и застонал, когда пошевелил поврежденной ногой. Без сомнения, подумал Обри, повязка на его бедре была временной. Временная повязка на случай временных обстоятельств.
  Он понял, что Баббингтон принял решение; в противном случае он не позволил бы Обри и Мэссинджеру встретиться. Больше не было необходимости держать их порознь. То, что они знали, умрет вместе с ними. Таким образом, когда Обри уступил своему голоду и съел ленч, а затем поинтересовался здоровьем Мэссинджера, Уилкс только усмехнулся и отвел его в палату к раненому.
  Один глаз Мэссинджера был почти закрыт опухшей опухолью. Однако его многочисленные порезы были промыты, продезинфицированы и залеплены пластырем.
  — Я хочу, чтобы ты понял, мой дорогой Пол, как... как я благодарен тебе за твои усилия ради меня.
  Мэссинджер покачал головой и попытался ухмыльнуться. “Хотя все, что я получил, было здесь и сейчас, а?” - сказал он. “ Не принимай это близко к сердцу — ” Он снова поморщился от боли, когда пошевелился, затем добавил: “ Я ничего не мог с собой поделать. Слава Богу, они не схватили Маргарет. Слава Богу за это!” - Мэссинджер был почти беспечен.
  “ Да, слава богу, - выдохнул Обри, внутренне благодарный. Он надеялся, что женщина не поднимет головы, не будет вмешиваться в происходящее, пока оно не разрешится. Сможет ли она как-то повлиять на ход событий ... полиция, Уильям Гест, пресса ...? Нет, решительно подумал он, нет. Она вне игры. Она ничего не может сделать. Он прочистил горло, наблюдая за Мэссинджером. “ Ты— Пол, ты понимаешь, что намеревается Бэббингтон?.. Голос подвел его.
  Мэссинджер крепче сжал его руку и кивнул. Затем он настойчиво спросил: “Она ведь не у них, не так ли? Они не знают, где она?
  Обри покачал головой. Мэссинджер откинулся на подушки, словно обессиленный. Он еще раз пробормотал что-то, что могло означать “Слава Богу за это”. Обри понял, что облегчение мужчины от того, что его жена в безопасности, обезболило его в его собственной ситуации.
  После долгого молчания он спросил: “Вы разговаривали с Бэббингтоном?”
  -Да.
  “ Почему— почему он это сделал? Когда? Затем американец открыл глаза. “ Это не имеет значения. Все это не имеет значения. Что он собирается с нами делать?”
  “ Я думаю, в Москву. Обри кивнул. - Да, в Москву. Я уверен в этом. Я... мне жаль...
  “ Конечно. Ты выживешь, может быть, ненадолго, но не я. Он должен похоронить тела, наш друг Бэббингтон. Ему обязательно хоронить тела? Его глаза изучали Обри, затем медленно снова расфокусировались. Он уставился в потолок, и Обри поняла, что мужчина смотрит на изображение своей жены. Он снова что-то пробормотал. И снова Обри не разобрал слов.
  “ Простите... - повторил он. Мэссинджер, казалось, не слышал его.
  Спасибо —извините. Больше сказать было нечего. Их знания друг о друге и о своем положении были полными.
  Прошлое Обри снова начало давить на него. Для Мэссинджера это мало что значило или вообще ничего не значило. Галерея изображений, выставленных напоказ перед ним, составила его частную коллекцию. И каждая из сцен злила его. Каждый голос, момент, комната, человек, операция, миссия, комитет. Злил его —
  Бэббингтон полностью изменил его прошлое. Все —все! Полностью, предельно изменившийся — ставший уродливым и извращенным. Вот почему он ненавидел Бэббингтона. Не за собственное предательство этого человека — это чувство прошло. Нет — но потому, что этот человек лишил его репутации честности. Профессия Отелло канула в лету, с горечью вспомнил он.
  Дверь открылась.
  Это был Уилкс, который немедленно сказал: “Он говорит, что у вас было достаточно времени”. Обри сердито посмотрел на него. “Пойдемте, сэр Кеннет, вернитесь в свою палату, пожалуйста”. Он использовал голос какой—то психиатрической медсестры, которая издевалась над ним, отдавая приказы.
  Обри встал и выпустил руку Мэссинджера. Она вернулась на покрывало. Тоже вернулось в свое прежнее, вялое рыбье состояние, белое и неподвижное. Единственный открытый глаз Мэссинджера подмигнул ему. Обри попытался улыбнуться.
  “ Вам что-нибудь нужно? - спросил он. Мэссинджер покачал головой.
  “ Вряд ли оно того стоит, не так ли? Поинтересовался Уилкс.
  “ Разве нет? - Огрызнулся Обри.
  -Этонетак.
  -Когда? -спросиля.
  “ Меньше сорока восьми часов, ” сказал Уилкс. “ Он должен вернуться в Лондон в течение следующих двух дней. Иначе это выглядело бы забавно, не правда ли?”
  “ Боже, Уилкс! Обри замешкался, открыв рот. Он понятия не имел, что собирался сказать.
  - Пошли, - приказал Уилкс.
  Обри прошел в дверь, даже не оглянувшись на Мэссинджера. В коридоре, когда Уилкс закрывал дверь, ему показалось, что кто-то включил мощный свет и направил его прямо ему в глаза. Он был ослеплен своим озаренным прошлым. Каждое отдельное воспоминание жгло и причиняло боль. Он покачнулся от шока от их столкновения.
  Циммерман и он, лицом к лицу — его первый пленный немецкий офицер ... Те первые беседы в маленькой пустой квартирке наверху, где—то на Стрэнде, всего через несколько месяцев после того, как он вернулся из Оксфорда ... Дипломатическая служба, подумал он, а затем испытал глубокое и непреходящее наслаждение, когда они рассказали о тайном мире, о работе в разведке...
  Берлин, после войны — Появилось лицо Каслфорда, все еще живого, улыбающегося ... Вернувшегося, как призрак, чтобы позлорадствовать. Обри выбросил его из головы в потоке образов. Стопки бумаг и папок проходили по столу под руками, в которых он узнал свои собственные. Руки старели на глазах, как будто вся его взрослая жизнь проходила в мгновениях — ускоренная пленка жизненного цикла какого-нибудь цветка ... Файлы становились все более важными, более секретными —
  “ Ты в порядке? - Спросил Уилкс. Обри едва слышал его, поскольку воспоминания сдвинулись, как балласт, в его голове, и он пошатнулся. Уилкс схватил его за руку, чтобы удержать в вертикальном положении.
  Честный человек. Бывали моменты безжалостности, полного пренебрежения к жизням, которые были в его руках. Но он пытался быть честным человеком в тайном мире. Профессия Отелло закончилась —
  Руки на столе. Лица напротив стола. Люди, у которых есть секреты, которые нужно раскрыть, люди, которых нужно разобрать или отремонтировать. Дюжина языков, тысяча маленьких комнат для того, чтобы сломить волю, решимость, мужество.
  Обри покачал головой, стряхнул поддерживающую руку Уилкса и так быстро, как только мог, прошел по коридору. Он вошел в свою комнату, и Уилкс запер за ним дверь. Когда шаги мужчины затихли, Обри начал тереть влажные глаза мятым рукавом своей грязной рубашки.
  В ее комнате в пансионе не было телефона. Ей пришлось воспользоваться телефоном-автоматом возле тесной стойки администратора. В фойе было пусто, если не считать ночного портье, который сидел и читал вечернюю газету, обрамив голову ящиками для бумаг и висящими ключами. Воротник его форменной одежды был расстегнут. На столе стояли недопитый стакан пива и бутерброд с копченой колбасой на бумажной тарелке. Маргарет повернула голову к шарику фена из прозрачного пластика, который закрывал телефон.
  Она набрала международный код Лондона, затем домашний номер сэра Уильяма Геста. Хайд сказал ей, что сэр Уильям в Вашингтоне; набирать его номер было глупо. И все же его автоответчик мог подсказать, как с ним связаться в Штатах. Как еще она могла с ним связаться? Она с тревогой дергала за перекрученный телефонный шнур, ожидая соединения, представляя себе уютный, обшитый панелями кабинет, в котором звонил этот номер. Сэр Уильям содержал квартиру в Олбани, как когда-то его отец. В детстве она испытывала благоговейный трепет перед темными тяжелыми панелями, мрачными, нависающими картинами. Всякий раз, когда отец водил ее туда, она вспоминала, что сэр Уильям играл роль веселого, щедрого родственника. И все же он ожидал хороших манер, долгого молчания, а затем взрослых ответов на свои вопросы. Сэр Уильям внушал ей благоговейный трепет.
  “ Давай, давай, ” выдохнула она. Она оглянулась на ночного портье. Он снова сложил газету и продолжил читать. “Ну же, о, пожалуйста, ну же!”
  Гудок резко оборвался. К телефону никто не подошел, но она почувствовала, что кто-то слушает.
  - Уильям? - нерешительно спросила она.
  - Кто это, пожалуйста? - спросил вежливый, уверенный незнакомый голос.
  “ Кто говорит? - спросила она удивленно. - Где миссис Карсон? - спросила я. Затем, более настойчиво: “Кто вы?”
  Миссис Карсон — о, экономка сэра Уильяма. Прошу прощения, она уехала на несколько дней. Как и сэр Уильям.
  - Тогда кто ты? Как вы оказались в квартире Уильяма?
  “Повезло, что вы застали меня здесь, правда ....” Голос был легким, воспитанным, почти протяжным. Она могла представить себе яркого молодого человека из Уайтхолла. Один из сотрудников Уильяма — но почему?
  “ Это Маргарет Мэссинджер, ” объявила она с напускной властностью и непринужденностью. — Мне срочно нужно поговорить с сэром Уильямом, немедленно...
  “Ах, миссис Мэссинджер. Приношу свои извинения. Меня зовут Ренфрю, я сотрудник Кабинета министров сэра Уильяма.... Он попросил меня забрать кое—какие бумаги из его квартиры - ему нужно ознакомиться с ними через меня, пока он в Вашингтоне. На самом деле, я как раз собирался уезжать. Но вы сказали, что это срочно, миссис Мэссинджер. Могу я передать сообщение? Вопрос легко прозвучал в воздухе.
  Она поколебалась. Затем: “ Не могли бы вы дать мне его номер в Вашингтоне? Где я могу с ним связаться?
  “ Боюсь, что нет. Его движения довольно плавны. Боюсь, расписание очень плотное. Послушай, вот что я тебе скажу. Почему бы тебе не оставить мне свой номер? Сэр Уильям обязан связаться с Кабинетом министров сегодня вечером или завтра. Я могу гарантировать, что он позвонит вам. Что вы скажете?
  Голос был спокойным, почти небрежным. Услужливый.
  “ Да, ” начала она. — Я в Вене...
  “ Вена? Боже мой! Отпуск, миссис Мэссинджер?
  “Вена—это номер...”
  Она помолчала, изучая номер, напечатанный на циферблате телефона.
  “ Да? ” нетерпеливо произнес голос. “ Да? Ваш номер в Вене...? Она была озадачена этим голосом. Ее дальнейшие колебания заставили его заговорить снова. “Миссис Мэссинджер— пожалуйста, дайте мне ваш номер телефона в Вене!” Это был приказ. Безошибочно.
  - Кто ты? - рявкнула она.
  — Я же говорил вам, миссис Мэссинджер... - Теперь голос звучал более сердито.
  -Кто?-спросиля.
  — Один из сотрудников сэра Уильяма...
  “ Один из— вы один из людей Бэббингтона, не так ли? Я знаю, что вы!
  “ Миссис Мэссинджер. Пожалуйста, дайте мне номер вашего венского телефона... — Голос был неприятным, в нем звучали неминуемая неудача и угроза.
  “Нет!”
  Она с грохотом положила трубку на рычаг. Ее рука дрожала. Она уронила серьгу, которую держала в правой руке, и стала шарить в поисках ее по потертой, с тусклым рисунком полоске ковра в прихожей. Когда она выпрямилась, ночной портье равнодушно взглянул на нее, затем снова уткнулся в газету. Вид у него был зловещий, опасный.
  Она почти рассказала им! Она не могла поверить в это сама, не могла поверить, что у Эндрю Бэббингтона был кто-то в квартире сэра Уильяма.
  Она дышала глубоко, прерывисто, пытаясь успокоиться. Сразу же к ней вернулось главное. Это чувство росло во время ужина, во время трех порций виски, которые она выпила, чтобы занять время, прежде чем ей пришло в голову связаться с сэром Уильямом через его автоответчик.
  Пол.
  Теперь, когда у нее были доказательства, а их некому было увидеть, она была похожа на машину, которая дала сбой. Закончилось топливо и движущая сила. Теперь ей оставалось только беспокоиться, со все возрастающей неистовой настойчивостью, жив ли еще Пол.
  Она должна была знать. Ей нужно было снова выйти, ей нужно было ехать в Перхтольдсдорф —она должна была увидеть его! Чего бы это ни стоило, она должна была знать!
  OceanofPDF.com
  15
  Обряды вступления
  Бэббингтон наблюдал, как его пальцы, отдаленные, отделенные друг от друга предметы, барабанят по столешнице рядом с двумя продолговатыми черными коробочками с устройством шифрования звука и линейным адаптером, подключенным к телефонной трубке. Голос Капустина, несмотря на сложную перестановку его слов с помощью его собственного шифровального устройства, был лишь слегка механическим по звучанию, лишь слегка невнятным по произношению. Его неохотный тон не утратил злости и повелительности. Баббингтон с предельной ясностью понял настроение русского.
  Он был один в комнате. Было тепло от батарей и пылающего камина. Стакан с виски, наполовину наполненный, стоял на столе рядом с шифровальным устройством повышенной секретности. Стороннему наблюдателю могло показаться, что он чувствует себя непринужденно. Но это было не так.
  “Я не сторонник несчастных случаев”, - заявил заместитель председателя. “Особенно с женщиной. Если вам посчастливится поймать ее. У нее есть связи. Воронин, я полагаю, предупреждал вас об этом. Ее смерть вызовет... шумиху?
  “ Я понимаю это, Капустин. В комнате было скорее жарко, чем согревающе. Его пальцы не были отстраненными. Теперь они барабанили быстрее, отражая его растущий гнев. “Конечно, риск есть. Все сопряжено с риском. Вам следовало избавиться от Петрунина в тот день, когда это дело появилось на оперативном совете! Как бы то ни было, люди знают, люди подозревают... Но лишь горстка людей. Они должны быть удалены. Это единственный логичный ход действий ”.
  - А еще есть немец.
  — Я понимаю, что...
  Снег тихо стучал в окно. Бэббингтон повернул голову, чтобы посмотреть на темный квадрат, испещренный завитками растаявшего снега, затем снова перевел взгляд на огонь. От большого афганского ковра, лежащего перед ним, поднимался крошечный, тонкий дымок там, где упала искра от костра. Поднимающийся язычок был похож на благовония.
  “ Что вы предлагаете в его случае? В тоне Капустина послышалась насмешка. Струйка дыма рассеялась. Бэббингтон не мог видеть крошечную дырочку, которую, должно быть, прожгла в ковре искра, но на мгновение ему представилось, как его жена кудахчет над повреждением.
  “Ничего нельзя сделать. В данный момент. За исключением того, что единственный смелый ход, который я предлагаю, заставит его замолчать, как и всех остальных. Появление Обри в Москве предотвратит любые дальнейшие вопросы. Вы, конечно, понимаете это? В его тоне слышалось раздражение. Почти беспомощно он продолжил, как будто внутри него прорвалась какая-то плотина: “Двадцать восемь лет я был тебе предан. Вы и весь остальной Центр Москвы ждали этого момента двадцать восемь лет! Именно ваше нетерпение — нетерпение Никитина — не позволило Обри оставаться на своем посту до тех пор, пока он не уйдет в отставку и я не унаследую его по праву. Очень хорошо! Вы продиктовали время для Teardrop — вы доведете это до конца! Это должно произойти сейчас, пока Гость пользуется вниманием и доверием премьер-министра и пока он поддерживает идею САИДА и меня как его главы. Не придирайтесь к тому, чтобы избавиться от одного американца и его жены с хорошими связями!”
  Бэббингтон посмотрел на свои пальцы, лежащие на столе. Они перестали сопровождать его гнев и теперь просто дрожали. Он коснулся кончиками пальцев стакана с виски, гладкого черного корпуса шифровального устройства. Он почувствовал, как пот выступил у него на лбу. Это было глупо, но он был беспомощен перед вспышкой гнева. Ради Бога, неужели они не понимают, что поставлено на карту? Он сжал свободную руку в кулак и ждал, что скажет Капустин.
  В конце концов русский сказал: “Ваш гнев понятен. Оглядываясь назад, я согласен, что нам следовало избавиться от Петрунина”.
  - Тогда наверстай упущенное сейчас.
  Капустин снова некоторое время молчал, потом сказал: “Я не могу сразу решить, просто чтобы успокоить ваш разум. Это необходимо обсудить”.
  “ С кем? Никитин? Напомни президенту об инвестициях и дивидендах, ладно? Его рука теперь поигрывала стаканом с виски. Кристалл улавливал тепло ламп в комнате, удерживал пламя камина, миниатюризируя и дробя его.
  “ Есть проблема с этой женщиной. Где она сейчас?
  Бэббингтон не колебался. “ Я обещаю вам, что она родит в течение двадцати четырех часов. Это означает, что вы можете начать операцию завтра вечером.
  Капустин, казалось, только и ждал момента блефа, потому что сразу сказал: “Тогда вы можете совершить свой рейд, свое драматическое спасение Обри — завтра вечером, при условии, что женщина будет в ваших руках до этого!”
  Пальцы Бэббингтона задрожали в тот момент, когда он поставил тяжелый хрустальный бокал.
  —Ты хочешь сказать...
  “ Сделка. Твоя попытка спасения в обмен на женщину.
  “ Вы отвезете ее и американца в Москву и избавитесь от них там? Его слова звучали почти задыхающимся от волнения голосом.
  “ При условии, что я смогу убедить президента в мудрости такого курса, убедите его, что это необходимо для вашего выживания. Да. Баббингтон сдержал вздох облегчения. “Мы избавимся от Мэссинджеров — и выставим Обри напоказ перед камерами”.
  Мокрый снег бил в окно, как горсть гравия, брошенная в предостережении в стекло. Бэббингтон вздрогнул, затем совершенно осознанно снова перевел взгляд на огонь, обдумывая то, что сказал Капустин. Принимая во внимание также его хвастовство по поводу поимки Маргарет Мэссинджер.
  Маргарет Мэссинджер прижалась всем телом к стволу ели. Свет из окна Баббингтона падал на ее укрытие, словно луч фонарика искал ее. Она смогла увидеть, как он повернул голову на звук снежного порыва. Она сразу же нырнула в сторону. Он не мог ее видеть, не мог...
  Сквозь шум ветра она слышала свое дыхание. Снег забивался ей за воротник, в шерстяной берет. Теперь она видела двоих из них — Обри и Бэббингтона. Один сидел за письменным столом и разговаривал по телефону, а другой — тот, кого она больше не могла ненавидеть, — сидел в кресле за зарешеченными окнами, уставившись на свои ноги, такой неподвижный, словно умер. Она дрожала от холода. Рядом с комнатой Обри были еще зарешеченные окна. Шторы на них были задернуты, комната погружена в темноту. Она знала, что Пол, должно быть, заключен там, и не могла избавиться от мысли, что задернутые шторы означают смерть. Ее мать никогда не выражала свой траур, потому что не верила, что Роберт Каслфорд мертв, но Маргарет использовала этот семафор, когда умерла ее мать. Они сделали то же самое здесь, потому что Пол был мертв...
  Она чувствовала себя ребенком, которого оторвали от любимого места, одиноким в продуваемой всеми ветрами снежной темноте. Ее глаза были влажными, щеки онемели от холода. Она хотела быть, должна была быть внутри...
  Она должна была знать. Ничто другое не имело значения. Она выполнила свои обязательства перед Обри, перед Хайдом. Теперь она могла выбирать. Все остальное, все прочие соображения вылетели у нее из головы, когда она опустила два рулона пленки в мягком пакете в почтовый ящик в фойе пансионата. Ее тетя в Бате получит непроявленную пленку с точными инструкциями лично доставить ее Уильяму в Лондон. Пожилая леди отправилась туда поездом, всю дорогу пребывая в ужасе от перспективы провести время в обществе Уильяма — в обществе этого человека и его ужасных сигар.
  Тем не менее Уильям получит фильм. И он будет действовать. Он прочтет ее записку, посмотрит фильм и начнет действовать. Бэббингтона остановят. Она выполнила свой долг.
  Она должна была поверить в это сейчас, дрожа от холода и отчаянно желая, чтобы ее обнаружили на территории сторожки. Точно так же, как она должна была верить, что Пол не умер и что она может каким-то образом воссоединиться с ним, просто сдавшись.
  Шторы на окнах задернуты.
  Она убедит Бэббингтона, что все еще ненавидит Обри, что все еще верит, что он советский агент и виновен в убийстве ее отца. Убийца, предатель, злодей, мерзость — что угодно, лишь бы убедить Бэббингтона, что Пол и она не опасны для него, что Полу можно позволить жить....
  Она ничего не узнает. Хайд? Кто такой Хайд? Она ничего не могла ему сказать; она ничего не знала…. Все, что мог бы сказать Пол, было бы не более чем бредом, самыми дикими фантазиями, истерикой, вызванной потерей крови, его Ранами.
  Обри не пострадал. Это была кровь Пола — но Пол не был мертв; он был жив и ранен, жив и ему было больно.... Его можно было бы спасти, если бы она смогла сыграть свою роль в совершенстве. Она могла бы сохранить ему жизнь достаточно долго — она сказала сэру Уильяму, где их можно найти, где она будет...
  Если Обри суждено умереть, пусть будет так. Она должна спасти Пола.
  Она осторожно выбралась из-за дерева. Ей были видны седые волосы Бэббингтона, который сидел за столом, продолжая звонить по телефону. Она ждала. Патруль вернется через несколько минут, двое мужчин будут сопровождать их с мигающим фонариком. Ей нужно только выйти перед ними и молиться, чтобы они не выстрелили, не направив свет ей в лицо. Она ждала, стуча зубами, ноги и тело ослабли от предвкушения. И все же она не испытывала нового желания прятаться. Теперь все это было позади. Она стояла как раз там, где поток теплого света из окна достигал ее ботинок, словно ожидая прилива.
  Должна ли она вообще была встречаться с Хайдом? Должна ли она вообще знать его имя? Возможно, от Пола? Поверит ли ей Бэббингтон, поверит ли хотя бы одному слову из этого?
  Он должен....
  Она прислушалась. Шаги по гравию. Свет по гравию. Они приближались —
  Она не должна выглядеть так, будто ждала их; ее нужно поймать!
  Осторожно, согнувшись почти вдвое, она подкралась к окну Бэббингтона. Если Пол был мертв, она безропотно сдавалась. Она подавила мятежную мысль. Она подошла к окну, коснулась подоконника кончиками пальцев и подняла голову, чтобы заглянуть в комнату.
  Свет на ее лице, свет на гравии вокруг нее, шаги по гравию.
  Собачий рык!
  Собачий—легкий—гравийный—голос. Она застыла от ужаса. Послышались бегущие шаги. Она в ужасе прислушивалась, не стучат ли собачьи лапы по гравию. Она услышала рычание — шаги, стук тяжелых ботинок, бег. Она замерла в ожидании нападения собаки.
  Затем она подставила лицо лучу фонарика. Мужчина, державший его, рассмеялся от удивления и удовольствия. Собака, которую все еще удерживал второй мужчина, зарычала, затем злобно залаяла. Она отвела взгляд от фонаря. Голова Бэббингтона повернулась. Его лицо казалось белым и каким-то разбитым, как будто он столкнулся с обвиняющим призраком. Снег задувал Маргарет в щеку, в окно. Бэббингтон, казалось, был выведен из глубокого транса производимым им шумом, возможно, продолжающимся лаем собаки. Затем, медленно и с растущим удовольствием, он улыбнулся.
  И заговорил в трубку, быстро и настойчиво, с явным торжеством на лице. Он видел, как мужчина с фонариком держал ее за руку. Ее похититель сказал: “Добрый вечер, миссис Массингеф. Так мило с вашей стороны заглянуть”.
  Она повернула голову и уставилась на открытую пасть собаки, ее белые зубы и розовый язык были скрыты от нее натянутой цепью-удавкой и поводком. Она с облегчением и слабостью прислонилась к мужчине, который держал ее за руку.
  “Маргарет, жена Мэссинджера— она здесь!” Бэббингтон выпалил в трубку, не в силах скрыть свое облегчение и удивленный восторг. “ Мы поймали ее! А теперь выполняй свою часть сделки, Капустин!
  “Очень хорошо”, - сразу ответил Капустин. “Очень хорошо. Игнорируя вашу замечательную удачу, я попытаюсь убедить и Президента, и моего Председателя принять ваш план”.
  “Превосходно!”
  Схема не будет популярной, но я ожидаю, что она будет принята. Да, я ожидаю этого. Подготовьте все к завтрашнему вечеру. Обри и Мэссинджеры. Мы избавимся от них за вас”.
  Годвин наблюдал за тощим черным котом соседа так, как мог бы наблюдать за врагом. Затем он взял свои костыли с обеих сторон стула и с трудом выпрямился, наконец, шаркая ногами, отошел от обеденного стола в угол кухни. "Должно быть, кто-то привез с собой фирменный корм для кошек после отъезда из Лондона", - подумал Хайд. В Праге его бы не было в продаже. Годвин достал банку из пластикового пакета, в котором хранились ее ароматизаторы, и нарезал ломтиками на желтое блюдце. Затем он положил его на пол для кошки, которая во время его тщательных приготовлений с чувством неистовства терлась о лапы, которые не могли чувствовать ее тела. Время от времени Годвин поглядывал на его протесты. И улыбался.
  Хайд вытер рот тыльной стороной ладони. Кот, которого гладил Годвин — насколько больно было сгибаться из-за выгнутой спины и выпрямленного хвоста? — начал есть. Осторожно глотая. Хайд отодвинул свой стул со все возрастающей неохотой. Ему снова пришлось запугивать Годвина. И ему не нравилась эта работа. Годвин почти решил проблему, но за сообщение об этом пришлось расплатиться гневом.
  Он повернулся к Хайду с побелевшим лицом и рявкнул: “Я работал как животное с тех пор, как попал сюда — с того момента, как попал сюда!”
  Он готовил вспышку гнева на протяжении всего хорошо приготовленного ужина, возможно, с тех пор, как впустил Хайда в свои уединенные покои. Вверх по лестнице, покрытой тонким ковром, со старыми и сырыми стенами, к неплотно прилегающей двери с английскими надежными замками. И запах разогретых упакованных блюд и упорно готовящихся восточноевропейских овощей, запах соседского кота и озоновый аромат часто используемого электрического оборудования — hi-fi и настольного компьютера. Скудная, истощенная жизнь Годвина. Хайд слишком хорошо понимал, что только пара функционирующих, подтянутых конечностей отделяла его от Годвина и его окружения.
  Но у Годвина было это, был ответ — частично, даже почти весь —
  — ...как животное, - повторил Годвин почти извиняющимся тоном.
  “Конечно”, - ответил Хайд.
  Годвин часами сдерживал себя — контролировал себя, обучая Хайда знакомству с кириллической клавиатурой, с которой он в конечном итоге столкнется, обучая его жаргону и обучая светской беседе о компьютерах, безопасности и Градчанах. Знания Хайда о компьютерных терминалах и клавиатурах были минимальными. Годвин, казалось, был полон решимости сделать его не только опытным, но и образованным. Час за часом, раз за разом, пока он не перестал совершать ошибки, не стал избегать их, понимал, что он делает. И все это время Годвин стремился к своей главной, неотложной цели: этой вспышке гнева. Хайд подготовился.
  “ Да, как животное! ” взорвался он, включая кофеварку с женственной беспечностью вынужденного холостяка. “Ты понимаешь, чего вы с Шелли хотите от меня? Понимаешь?” Он провел Хайда обратно в маленькую гостиную. От клавиатуры и VDU, стоявших на старом обеденном столе, который Годвин использовал в качестве письменного, все еще сильно пахло электричеством. Костыли глухо стучали позади Хайда, ноги шаркали за ними.
  Хайд быстро сел, принижая собственную значимость. На кухне хлопнула кофеварка. Кот начал лакать молоко, которое тоже поставил Годвин.
  “Самый смешной в том, что Шелли хочет всего для Обри — для старика!” Годвин сверкнул глазами. “За старого, слепого, тупого мужлана, который не хотел иметь ничего общего с тем, что я ему предложил!” Годвин наклонился к Хайду. Маленькая клавиатура и экран выглядывали из-под его согнутого локтя, словно намек на откровения. “ Он отложил его в сторону. Ты знаешь, что он мне сказал? А ты? Тело Годвина в миниатюре повторило движения подтянутого тела в мягком кресле, подавшись вперед: “Это не может сработать, Годвин — как только мы подключимся, мы проиграем игру”. Вот и все. Его суждение и мнение ручных экспертов, с которыми он консультировался. Он без раздумий отправил Открытое плетение в мусорную корзину! И теперь он хочет, чтобы я воскресил его, чтобы спасти его шкуру! Какой смех. Какой абсолютный гребаный хохот!”
  -Чтотакое Открытое плетение? Хайд погрузился в напряженное молчание, почти ожидая, что дыхание, вырвавшееся вместе с его словами, вспыхнет в тяжелой атмосфере.
  Серое лицо Годвина сузилось. - Не притворяйся, что не знаешь.
  Хайд покачал головой. - Я не знаю.
  “Не говори мне этого! Шелли тебя проинструктировала!” Хайд отказался прерывать. “Вы хоть начинаете понимать, кто-нибудь из вас, что сделал Петрунин, когда чинил компьютер в Московском центре? Может быть, у тебя есть хотя бы намек на то, что ему пришлось сделать, чтобы Teardrop стала доступна тебе? Тело Годвина обмякло на костылях, как будто он откинулся на спинку удобного кресла. В дверях кухни появился кот, равнодушно облизывающий пасть. Кофеварка, задыхаясь, достигла кульминации позади кота.
  Годвин опустился на стул напротив Хайда. Дыхание стало прерывистым и болезненным. Годвин ринулся дальше, ничуть не смущенный тем, что ему помешали сесть.
  “ Во-первых, ” предложил он, отмечая точку указательным пальцем правой руки, - ему нужно было свергнуть эксперта, близкого к гению, — программиста, который был исключительно умен. До этого он должен был увидеть такую возможность! Он должен был быть действительно дальновидным, когда работал в этом комитете, чтобы увидеть шанс и воспользоваться им. Умный ... Годвин на мгновение задумался о возможности, затем продолжил. “Петрунину пришлось изменить исходную базу данных, когда центральный компьютер учета был впервые полностью запрограммирован - еще тогда, когда они начали компьютеризировать всю свою систему учета. Даже тогда он прикрывал свою спину — и знал о лучшем, самом современном способе сделать это ....”
  Лицо Годвина вспыхнуло от проницательности больше, чем от разбавленного вина, которым они запили свинину. Его глаза были обращены внутрь, он смотрел вслед фигуре, идущей дорогой, по которой не мог пойти. Хайд понял, насколько мешали Годвину его искалеченные ноги. Возможно, Обри оказал ему плохую услугу, удерживая его на службе? Крупная компьютерная фирма могла бы удовлетворить его амбиции гораздо полнее.
  Годвин откашлялся и сказал: “Телепроцессинг показал ему легкость, с которой он мог хранить информацию под любопытным длинным носом Московского Центра и быть в полной безопасности. А метод доступа к компьютеру — через стационарные телефоны — подсказывал, насколько легко было бы восстановить информацию, которую он хранил, на любом терминале в любом советском посольстве, консульстве или миссии, в любой чрезвычайной ситуации. Ему потребовалось бы не более нескольких минут с клавиатурой удаленного терминала и его специальными паролями. Он мог бы сразу перейти к хранящимся у него материалам, просто так — ” Годвин щелкнул пальцами. Его глаза изучали потолок. Кот прислонился спиной к единственной батарее. Хайд встал и прошел мимо стула Годвина на кухню. Годвин, казалось, испытал почти облегчение. Тут же, повысив голос, он заговорил, перекрывая шум кофейных чашек и наливаемой жидкости.
  “Должно быть, он изменил схему базы данных — на случай, если кто-то наткнулся на его материал по чистой случайности…когда вы подключаетесь к его фальсифицированному файлу, вы получаете почти то же самое, за исключением того, что обычные каналы доступа к личным записям были обойдены, и вы действительно получаете пролог ко всей грязи, которую он накопил ”.
  “ Сахару? - Спросил Хайд.
  “Нет. Но когда они отправили его в Афганистан как персону нон грата, он, должно быть, добавил низкоуровневый патч в компилятор ....” Хайд протянул ему чашку. “Спасибо”. Годвин казался расслабленным. Он воспринял импульс и уверенность своего монолога. Здесь он был экспертом, подходящим человеком. Хайд вернулся на свое место.
  — Должно быть, он убил беднягу, который помогал ему сразу после этого, или мог добавить эту... эту нашивку? Годвин кивнул. - После того, как он убил программиста?
  “ Возможно, он и смог бы. Ему пришлось бы изучить руководства и свалки прикладных программ, чтобы найти способ обойти защиту компьютера. Что, я думаю, он сделал, судя по вашему описанию, так это добавил патч к компилятору, который транслирует процедуру ввода пароля в систему управления базами данных. Это привело бы к добавлению дополнительной строки к обычной процедуре ввода пароля в версии машинного кода .... Я покажу вам позже. Ему было бы легче, поскольку у него не было бы много времени после того, как они решили отправить его в Кабул, если бы программист был еще жив ”.
  - Возможно, он предвидел позор, наряду со всем остальным?
  - Он был настолько умен?
  - Он был.
  Годвин болезненно поерзал на стуле.
  Хайд встал, прошел на кухню и поставил свою чашку в переполненную раковину. Затем сказал: “Ты должен научить меня, Годвин. Все, что мне нужно знать.
  - Что ты знаешь об Открытом плетении? - спросил Годвин.
  -Ничего.
  -Шелли тебе ничего не говорила?
  “Нет”.
  Гнев Годвина был подавлен. Хайд поднял лицо к потолку кухни и сдержал вздох облегчения, который грозил вырваться из его груди. Годвин был на крючке. Когда он вошел в гостиную, лицо Годвина встретило его с нетерпением, почти распутным от возбуждения.
  - Расскажи мне об этом, - попросил Хайд.
  “ Позже. Это просто способ подключиться к стационарному телефону, который связывает компьютерный зал здесь с Центром Москвы.
  — Что... - начал Хайд, едва ли нуждаясь в том, чтобы изображать удивление.
  “Позже”, - повторил Годвин с притворной скромностью. “Это поможет тебе попасть в компьютерный зал в Градчанах в качестве системного тестировщика. Мы установим неисправность на стационарном телефоне ... позже. Я немного подержу тебя в напряжении. ” Он ухмыльнулся. Лицо Годвина озарилось чем-то сродни торжеству: лицом выдающегося актера, уверенного в аплодисментах, которыми его встретят за кулисами.
  Хайд улыбнулся. “ Ладно. Тогда держи меня в напряжении.
  “ Ты уверен, что не хочешь немного вздремнуть, прежде чем мы начнем? - Шутливо спросил Годвин. “ Это займет остаток ночи. Ты уверен, что готов?
  “ Когда будешь. Я работаю под прикрытием системного тестировщика. Кто или что доставит меня в Градчаны?
  Годвин отмахнулся от вопроса. “ Об этом позаботились. Вам помогут войти и спрячут.
  “ Ладно. Я внутри.
  “ Они будут ждать вас. В этом-то и прелесть. Им понадобится системный тестировщик. Не техник, как вы понимаете, просто кто-то с высоким уровнем допуска. Из советского посольства. Ваш допуск будет выше, чем у большинства людей, с которыми вы столкнетесь. Они будут относиться к вам настороженно ”.
  “Зачем им это нужно — системный тестировщик?”
  “Сбой на стационарном телефоне. Это будет так, что им придется проверить, что их файлы данных, взятые с удаленных терминалов, не являются ошибкой - не были повреждены. Они будут обеспокоены — им нужно, чтобы вы проверили ответы из Москвы на запросы, которые вы делаете в чувствительных областях…Хорошо?”
  -Хорошо.
  “Итак, вы находитесь в главном компьютерном зале. С гарантированным использованием одного из удаленных терминалов — клавиатуры, принтера, резервного периферийного оборудования ... всего.”
  — Вы совершенно уверены в этом...
  “Я уверен, приятель— чертовски уверен! Ты используешь лучшее, что у меня есть — людей, идеи, обложку. Я отдаю тебе все”.
  -Хорошо.
  “Компьютерные терминалы в Градчанах являются стандартным оборудованием - они используют пиратскую версию системы CICS IBM - Системы управления информацией клиентов, это значит. Терминал постоянно подключен к Центру Москвы, и компьютер постоянно запрашивает использование его услуг. Это называется опросом. Все, что вам понадобится — помимо достаточного количества времени для себя, — это пароли Петрунина, когда компьютер запросит их у вас ”. >
  “Зачем мне нужно быть системным тестировщиком?”
  “ Потому что таким образом— ” Кот подвинулся и стал тереться о ноги Годвина. Как будто возбуждение оживило его бесчувственные голени, Годвин посмотрел вниз, улыбнулся и посадил кошку к себе на колени. Она подалась, словно придавая его коленям форму подушки, а затем устроилась сама. Большая рука Годвина методично, твердо поглаживала кошачью спину. “— таким образом, ты сможешь попасть в личные дела. Образовательные, военные, криминальные, все, что вам нравится, при этом проверяя, что стационарный телефон, модемы и скремблеры не повлияли на данные или их передачу. Если бы это произошло, им пришлось бы использовать резервную копию для восстановления файлов. Вы можете пробыть там, возможно, три или четыре часа, всю ночь, если работа займет так много времени ... и никто, вообще никто не будет просить вас уйти или спрашивать, что вы задумали! Разве ты не видишь, какой это подарок?”
  Три часа—
  Хайд кивнул. Сценарий Годвина был смелым, блестящим и слишком опасным.
  Но неизбежный, заключил Хайд, подавляя растущие страхи. Слишком поздно для альтернативы. Но Христос—
  “ Хорошо, ” сказал Годвин. - Я рад, что вы одобряете. Полагаю, ваш русский выдержит?
  “ Возможно. Но не мой чешский.
  - Ты русский, а не чех.
  “Хорошо, я русский”.
  - Ты боишься, Хайд.
  “Нет...””
  “ Тебе это не нравится. Ты думаешь, это не сработает.
  — Дело не в том, что...
  “ Так и есть, Хайд. Просто сядь и послушай. Я обо всем подумал. Я обещаю тебе —все.
  “ Хорошо. Рассказывай.
  “ Потому что они будут ждать тебя. Их ручной инженер почтового отделения позвонит в посольство за системным тестером, когда закончит проверять стационарный телефон — когда временная неисправность исчезнет ”.
  “Итак, я появляюсь, а настоящий стоит прямо за мной”.
  “ Ты уже на месте .... Ты появляешься в компьютерном зале до того, как он заканчивает работу и звонит в посольство. Посольство уже будет знать все о неисправности по стационарному телефону, но они подождут, пока инженер не сообщит, прежде чем отправить тестировщика системы. Ты предотвратишь это и просто возьмешь управление на себя, когда он закончит.
  — А неисправность - она просто исчезает?
  “ Сработает, поверьте мне. Мы установим это завтра утром. Вы зайдете днем. На самом деле сбой произошел около восьми или девяти. Инженер не закончит раньше одиннадцати — ты должен быть там к двенадцати. И по пути домой.
  -Кто такой инженер почтового отделения?
  “Он настоящий. Должен быть таким. Но он ожидает тебя, помни. Русский системный тестировщик. Только ты вызовешь подозрения — если не сможешь сыграть свою роль достаточно хорошо.
  - Мне нужны письменные доказательства.
  “ Никаких камер. Слишком рискованно отрываться от экрана. Печатная копия, выходящая из принтера, будет слишком громоздкой. Вы будете использовать диктофон, который уже подключен. Они называют это стримерным магнитофоном. Думайте о нем как о кассетном магнитофоне. Вы включаете, и это все равно что записывать фильм по телевизору! ” Он ухмыльнулся. Впервые за этот вечер почти по-мальчишески. Годвин в роли Хайда встречался с ним раньше. Многообещающий человек с добрым характером. “Гость может воспроизвести его, не выходя из кабинета, без каких-либо проблем. Большая часть чешского оборудования была произведена ICL или IBM под другой маркой, в любом случае! Государственный контракт несколько лет назад.
  “ Хорошо. И когда я закончу, я просто выйду тем же путем, каким пришел?
  “ Да. Просто выйди. Ты объявишь, что сдал анализы, подпишешь несколько форм, соберешь сумку и уйдешь.
  - А если я все испорчу?
  - Полагаю, вы пробьете себе дорогу с присущей вам ловкостью.
  - Это так просто? - спросил я.
  Годвин кивнул. “Компьютерная безопасность требует гения для настройки - и жуликоватого идиота, владеющего одним или двумя жизненно важными паролями для взлома. Даже ты сможешь это сделать, Хайд. ” Он потер подбородок. “ Тебе понадобится удача. То, что Петрунин собирался вам сказать — в тот момент, когда он перешел к большому Центру в небе, — было кратчайшим путем к Teardrop. Мы не знаем, что это было. Тебе придется просмотреть все, что всплывет из его секретного досье, пока ты не наткнешься на нужную информацию ”.
  - Как долго? - спросил я.
  “ Не может быть, чтобы это было слишком долго. Петрунин подумал бы об этом. Возможно, ему самому понадобились материалы в какой-то спешке. Он мог быть таким же, как вы, — там, где ему не следовало быть, получить доступ к записям компьютера службы безопасности. Годвин снова ухмыльнулся.
  Хайд кивнул. “ В любом случае, у меня нет выбора. Он встал. “Хорошо— покажите мне, чего ожидать на экране, затем расскажите мне, что делает системный тестировщик и как он это делает”. Он протянул руку Годвину, который протянул свою руку вперед. Потревоженный движением, кот легко спрыгнул с его колен. Хайд сжал руку Годвина и почувствовал твердую кожу на ладони — знак долгой службы с костылем. Он вытащил Годвина из кресла и вручил ему костыли. Годвин тяжело заковылял к столу и стоящему на нем компьютеру.
  “ Иди сюда, ” сказал он. “ Пошли. Я все приготовил для тебя. Хайд последовал за ним. “Садитесь, садитесь”, — нетерпеливо приказали ему. “Теперь на экране у вас есть—” Он постучал по клавиатуре. На маленьком экране развернулся список, выделенный светящимися зелеными буквами. “— обычный Pvfenu. Это то, что вы увидите на терминале в Градчанах - на всех них. Ждет, когда вы что-нибудь запросите…. Именно здесь вы используете первый пароль.”
  Годвин перегнулся через плечо Хайда, его толстый палец почти обвиняюще указывал на экран. Его дыхание было прерывистым. Щека Хайда была горячей. “Смотрите сюда — исходя из всего, что мы знаем о том, как работает Центральный компьютер учета, это Меню является точным. Все хранится в базе данных, и доступ к материалам осуществляется путем выбора одного из этих пунктов меню — Личные дела, Военные, образование, уголовные дела, сведения о карьере и так далее ”.
  -Преступник?
  Каждая крупица информации обо всех, всех и вся кто когда-либо имел какое—либо отношение к КГБ - или МВД и НКВД, даже вплоть до ОГПУ, если у них были записи, — есть в базе данных. Миллионы и миллионы единиц информации ... Все они там, ждут, когда к ним получит доступ даже такой идиот, как ты. Диссиденты, психопаты, воры и убийцы — и это только рядовой состав, — Годвин усмехнулся.
  “Хорошо. Как мне найти то, что я хочу?”
  Годвин постучал по клавиатуре. Экран запросил у него дополнительную информацию. Он напечатал еще раз. Экран очистился, а затем появилось графическое изображение. На что это было похоже? Генеалогическое древо, решил Хвде.
  “Вот так”, - сказал Годвин с нарочитой беспечностью, выпрямляясь на костылях. “Это что-то вроде схемы, которая у них должна быть. Смотрите, это как бы драйвер, который управляет базой данных, представленной вот этим верхним полем ”. Оно было помечено как System. Линии соединяли его с другими полями ниже. Дополнительные линии соединяли второй, третий и четвертый ряды ячеек с Системой и друг с другом. В ячейке под системой было указано "Идентификация имени", а под тремя ячейками - "История назначений", "История образования" и "Личная биография". В нижней части экрана, под, возможно, еще полудюжиной полей, все помеченные, были два, которые оставались пустыми. “Ясно?”
  “ Да. А как насчет этих?
  “ Теперь я могу обозначить их, исходя из того, что вы мне рассказали. Давайте назовем их, — он ткнул пальцем в инструкции, —Teardrop и, о, Dirt, мм? Слова появились в соответствующих ячейках через несколько мгновений. “Это упрощенная модель — в схеме личных дел персонала есть сотни, тысячи таких ячеек с информацией”.
  “Что означают соединения — они пронумерованы, почему?”
  “Они отмечают наборы, пути, по которым вы извлекаете информацию. Эти две ячейки, которые Петрунин добавил тайно, связаны только друг с другом и с историей его заданий — понимаете? Я представляю, как он это сделал. После того, как вы запросили информацию о Тамасе Петрунине и указали правильный код для доступа к информации, вам нужно будет предоставить законный пароль, просто чтобы доказать, что вы кошерный. Затем вы спрашиваете историю его назначений и так далее ... Если вы are кошерны. Но поскольку это вы, когда вы получите доступ к его заданиям, вы будете использовать его пароль, эти публикации в обратном порядке — и это вызовет совершенно другую программу доступа, и ваш запрос будет следовать по этому маршруту ”. Его указательный палец провел линию от Системного блока к Идентификатору имени, затем к Истории назначений, затем к ящику, который он назвал Teardrop. - За исключением того, - веско сказал он, - что у вас будет пароль к Компромату, который вам придется пройти до конца, прежде чем вы сможете добраться до Teardrop -Из того, что Петрунин собирался вам сказать, я уверен, что у него были короткие пароли к каждой части его секретных файлов, но вам придется получить доступ ко всему, чтобы убедиться, что вы найдете Teardrop. Хорошо?”
  Хайд кивнул. “Хорошо”. Он почувствовал дрожь в руках и зажал их между бедер, убирая с глаз долой. “Сколько времени это может занять?”
  Зависит. От того, сколько у него было запасов и пополнял ли он их за последние несколько лет. Возможно, минуты.
  “Все отображается на экране или выходит из принтера?”
  -Да.
  — Возможно, мне придется побыть одной...
  “ Десять минут. Ты не знаешь, как добраться до Слезинки прямо через всю остальную грязь, которую он накопил ”.
  “Карта реального шанса — отправляйся прямо в тюрьму, не пасуй", - пробормотал Хайд.
  “Это самый безопасный способ”.
  “Я думаю, ” начал Хайд, глядя снизу вверх на Годвина, - что этот ублюдок Петрунин, возможно, посмеется последним — не так ли? Он еще может убить меня. А этот мерзавец мертв уже несколько дней!
  Годвин ничего не сказал, кроме: “Давайте проведем тестовый запуск доступа к компьютеру, хорошо? Я его для этого настроил”.
  Хайд опустил взгляд на клавиатуру маленького компьютера. Годвин терпеливо наклеил маленькие кусочки адресной этикетки на каждую из буквенных и функциональных клавиш. На каждом были начертаны буквы кириллицы. Русские слова теперь обозначали функции компьютера. Он заставлял Хайда практиковаться снова и снова, перед едой и пока тот шумно готовил ее, чтобы освоиться с кириллической клавиатурой, с которой ему предстояло познакомиться в Градчанах. Теперь Хайд уставился на него с глубоким недоверием, когда Годвин отменил свою графику и восстановил Меню на экране. Благодаря Годвину он мог справиться с жаргоном, с задачами, которые ему ставили, чтобы получить доступ к информации, которую он искал. Но он не думал, что сможет справиться с ситуацией, ее опасностью и изоляцией.
  Он был бы слишком одинок, слишком беззащитен слишком долго .... Уходящее время было серией растяжек. Это должно было занять слишком много времени, слишком долго...
  “ Готовы? - Спросил Годвин. - Тогда начинайте.
  В тот момент, когда Маргарет увидела его, все еще сидящего за своим столом и поставившего телефон на место, она содрогнулась при мысли о том, что ей придется обмануть Бэббингтона. Тепло комнаты касалось ее щек, окрашивая их в цвет признания и вины. Охранники все еще держали ее за руки, а собака скреблась по деревянному полу коридора позади нее. Сдерживаемый удушающей цепью, он дышал громко и угрожающе. Баббингтон широко улыбался.
  Теперь ее ложь казалась бледной и необоснованной. Баббингтон знал все, и его нельзя было убедить в ее невиновности.
  “ Маргарет. Моя дорогая Маргарет! - сказал он, вставая. Одной рукой он показал, что отпускает ее. Ее руки онемели по бокам. Была ли надежда? Нет. Тон был насмешливый, уверенный. Бэббингтон подошел к ней, протягивая руки. Она высвободилась из его объятий. “Маргарет?” Его глаза напряглись, когда он изучал ее лицо. Затем он отвернулся от нее и сказал: “Ты причинила мне много беспокойства, Маргарет — много бессмысленного беспокойства”. Насмешка в голосе строгого родителя.
  “ Эндрю! ” выпалила она, дрожа всем телом, как будто в жаркой комнате было холодно. Он повернулся на каблуках.
  -Да?
  Он сделал еще один жест правой рукой, и она услышала, как за ней закрылась дверь. Даже сквозь деревянную перегородку она могла слышать неохотное скольжение тяжелых лап собаки, когда ее тащили прочь по коридору. Он гавкнул один раз, словно напоминая ей об опасности.
  “ Я— ” начала она. Затем: “ Где Пол— Пол жив, не так ли? У вас здесь есть Пол, не так ли?”
  Бэббингтон выглядел серьезным. Он жестом пригласил ее сесть, и она придвинулась поближе к огню, чтобы избежать его прикосновений. Кресло приглашало, настаивало. Казалось, ноги у нее подкашивались. Бэббингтон сел напротив нее.
  — Боюсь... - начал он.
  “ Нет! ” тут же взвыла она и сунула костяшки пальцев правой руки в рот. Ее глаза затуманились. Взгляд Бэббингтона сверкнул. “ О, нет... ” выдохнула она. - Нет, нет, нет...
  — Мне очень жаль...
  “Он ничего не знал — он не мог причинить тебе никакого вреда!” - запротестовала она, обнаружив, что задуманный ею обман теперь доступен как средство защититься от реальности. “Мы ничего не знали! Мы не знали, я клянусь, мы не знали, я клянусь, мы ничего не знали, мы не знали...” Ее голос перешел в рыдания. Это было так, словно она дергала стрелки огромных часов. Переводя время вспять. Если бы она продолжала протестовать, снова и снова, Пол был бы жив. “Мы не... ничего...ничего...”
  Было трудно разглядеть выражение лица Бэббингтон, когда она подняла глаза. Она вытерла глаза и увидела, что на его лице появилась лишь хитрая удовлетворенная улыбка.
  “ Прости, Маргарет, так не пойдет. ” Он вздохнул. “ Я обдумывал эту идею. Я не верил, что ты не можешь знать. Сначала я надеялся на это. Поверь мне. Потом я надеялся, что смогу обмануть себя такой верой ... но все напрасно. Я не могу избежать правды. Ты знаешь все. Об Обри. О себе.
  Она хотела возразить, остановить его. Он зашел слишком далеко, слишком быстро. Нужно было делать ходы, использовать уловки. Не это, не эта нагота, за пределами которой смерть Пола была совершенно реальной.
  - Нет, - это было все, что она сказала, опуская руку, которую протянула, пытаясь заставить его замолчать.
  “ Боюсь, так и должно быть, Маргарет. Его голос был мягким, почти ласковым. Она увидела, как он поднялся со стула и направился к ней. Она медленно подняла глаза. И снова было трудно ясно разглядеть выражение его лица. Он взял ее за подбородок своей большой рукой. “Пол жив, моя дорогая. Раненый, но живой...”
  -Что? -спросиля
  Тогда он ударил ее. Ее голова дернулась, челюсть прострелила боль, шею обожгло от удара его сжатого кулака. Она слышала, как он ушел, слышала, как огонь ворчал и плевался, как старик. Она дотронулась до челюсти, почувствовала вкус крови во рту, сплюнула.
  “ Он жив и останется жив, если ты скажешь мне, почему ты здесь. Скажи мне, где ты был, что знаешь, кто с тобой, и он будет жить. Понимаешь меня? Он повернулся к ней и крикнул: “Ты меня понимаешь?”
  “ Да, да! Она поймала кровь, хлынувшую из ее открытого рта, ладонью. Кровь и слюна. Она в ужасе уставилась на это, затем перевела взгляд на его лицо. Казалось, он не сожалел о насилии и не уклонялся от него.
  “ Хорошо. Где Хайд?
  -Кто?-спросиля.
  Он быстро двинулся к ней, и она вздрогнула. “ Хайд! ” рявкнул он. - Где Хайд?
  - Я не знаю.
  Он ударил ее снова. Капля крови с ее ладони упала на решетку и зашипела на поленьях. Она вскрикнула от новой боли.
  - Где он? - спросил я.
  — Чехия - Чехословакия, - всхлипнула она.
  -Почему? -спросиля.
  - Я не знаю! -закричала она на него. “Он мне ничего не сказал — на всякий случай, если это случится!”
  Баббингтон опустил сжатый кулак. Он казался удовлетворенным. “ Что он поручил вам делать в его отсутствие? спросил он хриплым голосом. “Что?”
  Маргарет наблюдала за ним. Она не должна больше ничего говорить Бэббингтону ! Она и так рассказала ему слишком много, слишком много, пока удары и крики владели ею. Она виновато посмотрела на свою сумочку, на свои руки, на ноги. Она сжалась, отступая от Бэббингтона. Он убьет Пола и ее саму, как только узнает все —
  44 Что он велел тебе делать? Следуй за мной? Наблюдай за мной?”
  Она была готова к продолжению вопросов, но они по-прежнему действовали как ледяная вода, так что она вздрогнула, казалась виноватой, казалось, что она не хочет признаваться, прижав дрожащую руку к губам.
  Бэббингтон схватила свою сумочку и высыпала содержимое на яркий ковер перед камином. Он пошевелил пудреницу, ключи, расческу, бумажные носовые платки, сумочку носком ботинка. Затем его ботинок коснулся буклета с инструкциями по установке и использованию телеобъектива и, наконец, маленькой пластиковой канистры, в которой находилась вторая пленка до того, как она ее зарядила.
  Как опытный футболист, он легким движением ноги отбросил маленькую канистру на ковер, затем отделил брошюру с инструкцией от груды других предметов. Он наклонился и поднял их, его лицо сияло от триумфа, подозрения и света камина. Его глаза были жесткими, когда он посмотрел на нее после того, как открыл и прочитал брошюру. Его большая рука сжала пластиковую канистру, сжимая ее.
  “ Что? ” тихо выдохнул он. - Боже, но ты была трудолюбивой малышкой, не так ли? - Затем его голос снова стал жестким. “Какова была цель вашей фотографии, Маргарет? Где ваши снимки из отпуска?”
  Она молчала, дрожа, как молодое деревце при первом дуновении приближающейся бури. Она не смогла удержаться и покачала головой, словно бросая ему вызов. Она вздрогнула, когда он встал.
  - Что ты сфотографировала? - зарычал он на нее. Она вжалась в стул. Он схватил ее за руки, оставив на них синяки, и притянул ее лицо вплотную к своему. Она была в ужасе от жестких искорок в его глазах, от рта, который казался голодным. “ Скажи мне, Маргарет, или он умрет сейчас. Ты понимаешь меня? Он умрет сейчас!Он драматично швырнул ее обратно в кресло, даже когда она закричала:
  “Нет!”
  — Я даю вам слово -сейчас же!
  Он щелкнул пальцами и направился к двери.
  “ Нет! Он не остановился.
  “Я последовал за тобой — на встречу—в БельведерЕ”
  Он повернулся на каблуках. Она услышала, как он выдохнул, словно испытывая сексуальное облегчение. В комнате было жарко и пьянящеее. Зловонное место для экзотических растений.
  - У вас есть доказательства этой встречи?
  Она кивнула.
  “Два рулона пленки... телеобъектив...”
  Он тяжело двинулся к ней.
  -Где эти рулоны пленки? - спросил я.
  Она вздрогнула от его поднятой руки.
  — Отправил их по почте...
  Он схватил ее за подбородок и рывком поднял лицо вверх. Его большой и указательный пальцы больно сжали ее челюсть. “ Где они? Когда ты отправила их по почте? Он потряс ее лицо между пальцами, как что-то очень хрупкое. “ Скажи мне, Маргарет. Скажи мне!
  Она выпалила название пансиона и время, когда отправила их по почте. Он сразу отпустил ее подбородок и взглянул на часы. Затем он быстро подошел к своему столу и включил интерком. Он рявкнул в него приказы, закончив словами:
  “ Их еще не забрали. Да, конечно, полицейские удостоверения для вас и тех, кого вы заберете! И поторопитесь!”
  Он щелкнул выключателем и повернулся к ней. Она почувствовала, как что-то ослабевает и скользит внутри нее: воля, решимость, она не могла сказать. Возможно, даже надежда. Она сделала последний ход в игре. Оставила себя открытой для шаха и мата. Ее руки скользнули по разбитой челюсти, по дрожащим губам. Она потеряла все, абсолютно все.
  Было нелепо предполагать, что она может изменить ход событий. Нелепо с самого начала. Все, что имело значение, действительно имело значение, была жизнь Пола. И он был жив. Бэббингтон вернул его. Она подняла глаза, когда Бэббингтон обратился к ней.
  “ А теперь ты должна повидаться со своим мужем, Маргарет. Он слегка потер руки, стряхивая с них пыль. “ Я сожалею о — ну, это в прошлом. Мне пришлось обмануть тебя, даже ударить, чтобы сэкономить время. У меня не так много свободного времени. Однако— ” Теперь он сиял от триумфа, и его холодная щедрость охладила ее сильнее, чем приступ садизма и мстительной ярости, которые он проявлял ранее. “— возможно, теперь у нас есть немного больше времени ....” Он взял ее за руку и поднял со стула. Она чувствовала себя нереальной, как перемещаемый предмет, похожий на мешок. “Жаль, что вы ничего не знаете о точном местонахождении Хайда или его мотивах — но я верю, что вы не знаете. Он достаточно умен, чтобы не доверять вам”. Баббингтон улыбнулся. Они были у двери. Она вздрогнула, как будто ожидая, что за ней притаилась собака. Баббингтон открыл дверь. Коридор был пуст. “ Пойдемте, ” сказал он. - Я отведу тебя к Полу.
  Она цеплялась за это заявление, заслоняя сцену, которая предшествовала ему. Голос был почти теплым, рука, державшая ее за локоть, скорее поддерживала, чем удерживала в плену. С каждым шагом по полированным половицам она погружалась в хрупкую фантастику. Она почувствовала, как прислонилась к Бэббингтону всем телом, ища поддержки.
  Он солгал тебе, а потом ударил, чтобы дезориентировать, прозвучало в ее голове. Ты сразу разлетелся на куски, на маленькие кусочки....
  Она прикусила язык, как будто произнесла эти слова вслух. Лицо ее отца, лицо Обри, лицо Бэббингтона, искаженное жестоким удовлетворением, лицо Пола...
  Зернистое изображение. Череп, отделенный от скелета лопатой рабочего. Череп, разнесенный случайной пулей Обри. Она вздрогнула и отстранилась от Бэббингтона.
  - Нет, - пробормотала она.
  “ Но вот и мы, ” объявил Бэббингтон с насмешливой беспечностью. Там был кто-то еще, вооруженный охранник. “Это комната Пола — откройте дверь”. Охранник повернул ключ и приоткрыл дверь. “Приятной встречи, Маргарет, моя дорогая”, - сказал Бэббингтон и подтолкнул ее вперед. Дверь за ней громко закрылась.
  Мэссинджер рассеянно поднял глаза, как будто незнакомец ворвался на какую-то обычную домашнюю сцену. Книга в мягкой обложке осталась у него в руке. Маленький транзисторный радиоприемник, который они предоставили, продолжал играть. Дело было не в еде, не в подходящем времени для ужина или для большой порции виски, которую ему подали поздно вечером.
  Что же тогда...
  Он испытал шок от узнавания. Под ним скрывался еще один шок от его заключения, который снова стал для него реальностью. Он увидел синяки в тот же момент, когда заметил открытый рот и безумные глаза.
  Маргарет стояла у двери, дрожа. Боль пронзила его бедро, когда он попытался пошевелить поврежденной ногой и неуклюже подняться с низкой кровати. Он уронил роман, который читал, и, пошатываясь, поднялся на ноги.
  Тогда она двинулась к нему. Гендель по радио неуместно сменился с анданте на аллегро. Переходя к чему-то, что могло быть веселым. Он был сбит с толку. Она бормотала одно слово снова и снова, даже когда он прижимал ее к себе и чувствовал, как дрожит все ее тело.
  “Прости, прости, прости, прости...”
  Он не понимал необходимости извиняться.
  А потом сделала, когда он расчесал ее волосы, когда его рука нежно коснулась ее щеки, и она вздрогнула при мысли о новой причиненной боли. Она тоже была пленницей. Она— да, она пришла, чтобы найти его. Безрассудный, ограниченный, целеустремленный...
  Он знал с болезненной уверенностью, что она рассказала Бэббингтону все, что знала.
  Он приподнял ее лицо и поцеловал очень осторожно и нежно. Негодуя на щетину, которая могла причинить боль ее ушибленной челюсти. Она смотрела на него лицом ребенка. Он почувствовал ее тело сквозь ткань рубашки, когда его руки обхватили ее. Меховая куртка была мокрой от растаявшего снега. На мгновение ему почти захотелось оттолкнуть ее. Заставить ее стоять отдельно от него, пока он говорил ей, какая она дура, какая ошибка, какая фатальная ошибка...
  Но она знала это. Все.
  Она перестала бормотать извинения и просто прильнула к нему, уткнувшись лицом в его грудь. Он посмотрел поверх ее светлых волос на закрытую дверь маленькой комнаты. Как будто он мог совершенно отчетливо видеть вооруженного охранника, выставленного снаружи. Он рассеянно провел рукой по ее волосам, даже по плечу шубы. Гладил маленькое животное, которого нельзя было винить.
  “ Теперь все в порядке, теперь все в порядке, моя дорогая, ” мягко начал он, крепче сжимая ее в объятиях. “Все в порядке.... Ты в безопасности. Я был вне себя от беспокойства за тебя. Все в порядке, все в порядке ....” То, что она сделала, она сделала из любви. Убила себя так же, как и его. Он сглотнул. “Теперь все в порядке, все в порядке”, - она тихо всхлипывала и постоянно сглатывала. Он должен был облегчить ее чувство вины. “Не волнуйся. Все просто пошло наперекосяк, но — все, что ты делал, все, что ты говорил или чувствовал, было честным. Не вини себя .... Теперь все в порядке, все в порядке”.
  Он продолжал бормотать что-то в ее волосы, нежно поглаживая ее лицо, плечо и предплечье. “ Я не должен был — я виноват, что втянул тебя в эту историю. Верил ли он в это? Да, да. “Моя, моя глупая, нелепая сияющая броня, моя слепота, тупость”. Он медленно выговаривал слова. “Я должен был попытаться помочь, и я не подумал о тебе — прости меня за это. Я не подумал о тебе....”
  Он продолжал смотреть на запертую дверь, хотя и чувствовал отчаянную потребность девушки в утешении. В конце концов ее руки разжались и замерли на его спине, прижимаясь все сильнее и сильнее, отвечая на его тесные объятия. Она сглотнула. Он слышал, как ее дыхание стало более ровным, более тихим. Он продолжал гладить ее волосы и лицо.
  Хайд отвлекся от медленного, шумного продвижения Годвина по эскалатору, еще раз взглянув на маленькую фотографию в его руке. Он ступил на эскалатор позади хрипло дышащего Годвина, взваливая на плечо рюкзак с инструментами. Снимок был маленьким, монохромным - снимок со вспышкой. За открытой панелью, окруженной темнотой, горели провода. Кто-то, кроме Годвина, нацарапал шариковой ручкой на поверхности фотографии. Два слова на чешском внизу и стрелка, указывающая на один из кабелей, подключенных к камере.
  Стационарный телефон, соединявший удаленные станции компьютерного зала Градчан с Центром Москвы.
  Он сунул снимок в нагрудный карман промасленного комбинезона, который был надет поверх вельветовых джинсов и клетчатой рубашки. Он не побрился. Потирая щетину на подбородке и щеках, он напомнил себе о своей почти бессонной ночи. Словно протирая какую-то легендарную лампу, он вызвал в памяти дымчатые фрагменты ночной информации — и подавил их, яростно сосредоточившись на своих ногах, когда достиг подножия эскалатора и сошел с него. Годвин поправил костыли и более уверенно оперся на них всем весом. Сейчас не было времени размышлять о предстоящем дне и ночи....
  Люди проходили мимо них, толпясь в тепло освещенном подземном вестибюле станции метро "Мустек". Снег влажно блестел на их плечах, шляпах и головных платках, когда таял. Мозаика была испачкана грязными следами ног, когда толпы людей в утренний час пик двигались по заполненному магазинами вестибюлю.
  “ Все в порядке? Хайд пробормотал что-то по-чешски, наклоняясь к Годвину. Годвин только поморщился и кивнул.
  Хайд поправил рюкзак на плече своей темно-синей куртки. Еще один работник физического труда направляется на работу. Он присоединился к организованной процессии, ведущей к платформе, Годвин последовал за ним. Хайд чувствовал, как напряжение нарастает в нем, как сок, ощущал нехватку резервов в самом себе — недостаток сна, который теперь мешал ему использовать свой интеллект, как будто это была какая-то отдельная часть его самого. Нервы сказались на его способности мыслить.
  Годвин опирался на костыли рядом с ним, пока они ждали метро. Одна станция на линии: Музей. На другом конце Вацлавской площади. Затем прогулка по длинному туннелю к герметичному смотровому люку в стене. Расстояния воспринимались им как отмеренные шаги, пока он смотрел на рельсы, на три рельса, один из которых был под напряжением. Измеренное расстояние вдоль подвижного состава. Он не мог думать об этом иначе. Он невольно взглянул в сторону туннеля, где исчезли огни и подвижной состав скрылся в засаде. И вздрогнул.
  “ Ты в порядке? Прошипел Годвин.
  Хайд яростно закивал. - Заткнись, - рявкнул он.
  Расписания, расстояния, инструменты, снимок, воображаемые звуки туннеля смешались в его мыслях. Он засунул одну руку в карман, а другой крепко вцепился в лямку рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. Его затошнило, несмотря на круассаны, булочки и кофе, которые приготовил ему Годвин. Уверенность в себе окружала его тонкой, как вафля, непробиваемой оболочкой, которой угрожало окружение.
  Поезд российского производства со вздохом въехал на платформу на резиновых колесах, его огни и лица толпы замедлились после того момента, когда от них у него затряслась голова. Толпа повела его вперед, в вагон, как неохотного представителя какой-то жалобы, которую они хотели высказать. Годвин неуклюже плелся за ним.
  Двери закрылись, поезд тронулся с платформы. Стены туннеля внезапно оказались рядом — слишком близко — за рядом лиц напротив него. Лица недосыпающих, питающихся обычной неизменной диетой, старше, чем следовало бы, почти без косметики на всех женщинах, кроме самых молодых.
  Затем снова загорается свет, и поезд замедляет ход, останавливаясь. Открываются двери, на стенах без рекламных щитов красуется Музей. Чистые кремовые плитки, лицо Дворжака и бородатых чехов из доисторических времен. Толпа вывела его из вагона, Годвин последовал за ним. Теперь его возмущало их давление на его спину.
  Платформа опустела. Поезд умчался. Хайд проследил за ним взглядом. Он представил, как его тело прижимается к стене туннеля, изгибаясь по форме огромной трубы, когда поезд мчится к нему слишком близко к стене —
  “ Что это? - Что это? - хрипло прошептал Годвин. Платформа была почти пуста. Двое железнодорожников в форме, уборщица со шваброй и ведром, около дюжины пассажиров, сновавших по платформе.
  “ Хорошо, ” сказал он хрипло. Кивая. - Хорошо.
  Начинает налаживаться, сказал он себе, пока Годвин изучал его бледное небритое лицо. Начинает налаживаться.... Замечать людей, глаза, расстояния —
  “Хорошо”, - сказал наконец Годвин, словно телепатически почувствовав, что к Хайду возвращается решимость. “ Пошли. ” Он заковылял прочь по платформе — теперь, когда народу стало больше, куда подевались двое полицейских в форме? Один там, другой исчез. Хайд последовал за ним и догнал Годвина, наблюдая за происходящим. Туннель медленно расширялся по мере того, как они приближались к нему. “Расстояние?”
  - Четыреста ярдов.
  -Кабель?
  “Третий сверху”.
  -Последовательность?
  “Снять панель—высверлить блокировку —скажем, три—четыре минуты—индукционная катушка—следующий поезд-триггер-транзистор и батарейка, часы ... до следующего поезда”.
  “ Хорошо. Вот и все. Поставь таймер на восемь. Хайд кивнул. Они дошли до конца платформы. Хайд взглянул на табло за минуту до следующего поезда. Платформа была заполнена. Он не увидел никого в форме. Никто не смотрел в их сторону. В своем воображении он увидел свои ноги, осторожно ступающие в лучах фонарика, увидел люк, работу дрели, крепление индукционной катушки — затем снова кивнул.
  Лицо Годвина было напряженным и спокойным. Уклончивое выражение оперуполномоченного. Затем он нервно и по-мальчишески усмехнулся. Хайд попятился от него. Слышал ли он приближение поезда? Он добрался до края платформы, прижавшись к стене. Мгновение он смотрел на перила и на сигаретную пачку, скомканную в шарик между ними и внешним поручнем. Он взглянул на платформу. Лица повернулись к дальнему концу. Тихий, отдаленный гул?
  Годвин придвинулся к краю, чтобы скрыть его. Он соскользнул с края платформы. Осознавая, что шпалы и штанина его брюк находятся в нескольких дюймах от рельсов. Затем он быстро, но осторожно вошел в туннель. Он не услышал ни крика, ни шороха позади себя. Он включил фонарик. Шпалы задрожали у него под ногами, и он услышал, как поезд въехал на платформу и остановился. Он почувствовал побуждение поторопиться, даже бежать. Он провел лучом фонарика по стене туннеля, обратно к спящим, и его ноги ступили в лужи света, к стенам, отсчитывая секунды. Свет на стене, на ногах, осознавая хрупкость лодыжек и цену спотыкания—секунды, стена, ноги, дыхание—шум, шум. Отрывистый вздох ускорения, дрожь, возвращающаяся к шпалам, шипение резиновых колес, гул тока —Камин, камин и дымоход! Он перешагнул через ограждение и вжался в смотровую арку, установленную в стене туннеля. Поезд с ревом пронесся мимо него, его губы дрожали почти в такт освещающему его свету вагона. Он прижался щекой к грубой кирпичной кладке. Серебряное пятно боковин вагонов, сплошная несущаяся стена, металлическая метель, проносящаяся мимо неглубокой ниши смотрового щита и вентиляционной шахты, которая поднималась из него, как труба над камином.
  Затем наступила тишина, только в ушах у него звенело от шума поезда. Глухота, в которую через несколько мгновений превратился гул рельсов под напряжением. Шли секунды. Он оттолкнулся от стены, перешагнул через ограждение — прошло уже пять минут — и побрел на слабых, дрожащих конечностях вниз по изгибающемуся туннелю.
  Второе смотровое убежище, третье. Триста пятьдесят ярдов вглубь туннеля. Он считал свои отмеренные шаги, ноги отмечали расстояние и течение времени. Каждый шаг — ярд, каждый шаг - секунда...
  Он провел тонким лучом фонарика по стене туннеля. Инструкции, провода, блоки предохранителей. Металлическая пластина без опознавательных знаков. Он прошел дальше. Шесть шагов. Вот, прямо на краю балки. Металлическая пластина, похожая на дверцу аптечки первой помощи, но без опознавательных знаков. Он поспешил к ней, перешагнув через ограждение. Посветил фонариком. Достал снимок, сверил размеры, нацарапанные на обороте, и расстояние до платформы. Да, да — тяжелый защитный замок.
  Стационарные линии, соединявшие терминалы в Градчанах с Центром Москвы, были проложены в стенах туннеля метро при его строительстве. Под наблюдением КГБ. Точно так же, как скальный выступ, на котором стояли Градчаны, служил защитой от бомб в подвалах компьютерного зала, глубокие туннели метро обеспечивали аналогичную защиту защищенных каналов связи.
  Хайд прикоснулся к замку, затем достал из рюкзака дрель. Он поводил лучом фонарика, пока не нашел мощные точки питания и не подключил дрель. Он включил — и почувствовал в темноте жужжание воронки сверла, которое достигло платформы и предупредило —
  Он прижал сверло к дверце клеммной коробки, почувствовал, как оно отскочило в сторону, надавил на него обеими руками и начал сверлить замок.
  Фонарик примостился у него под подбородком, упершись в сгорбленное плечо. Его слабый луч колебался, прыгал, казался слабым. Хайд осознавал темноту вокруг себя, вокруг металлического ящика, на который он нападал. Осознавал гул подвижного состава позади себя. До следующего смотрового укрытия было еще тридцать ярдов по туннелю. Ему приходилось прислушиваться к вою дрели, ожидая следующего поезда...
  Он остановился и присел на корточки, быстро снимая часы с запястья. Затем он порылся в рюкзаке, висевшем у него на боку, достал рулон черной изоляционной ленты и выпрямился. Он осветил дверь лучом фонарика и прикрепил к ней свои часы. Его лицо висело в бледном свете. Две минуты сорок семь с тех пор, как он ступил на рельсы позади последнего поезда. Две минуты два девять до следующего поезда. Секундная стрелка дернулась по циферблату часов. Он снова прижал фонарик к подбородку и приставил сверло к замку. Одна лунка, две, три — осталась одна минута двадцать, одна минута и десять — три, четыре лунки. Он проткнул металл, рывком извлекая дрель, прежде чем ее наконечник смог коснуться какого-либо из кабелей внутри люка. Затем снова — сорок пять секунд. Пять отверстий. Еще двое, трое?
  Тридцать секунд. Пот стекал по его щекам и заливал глаза, несмотря на то, что его дыхание клубилось вокруг него в луче фонарика и запотевало на циферблате его часов. Металл двери покрылся испариной. Он был мокрым от пота. Двадцать пять секунд. Он прислушался после того, как шум дрели стих. Изгиб туннеля скрыл платформу. Он снова начал сверлить.
  Двадцать, пятнадцать, десять.
  Шесть лунок, начинается седьмая. По расписанию. Пять секунд. Поезд должен подъехать к станции, время трогаться —
  Он опустил дрель.
  Поезду предшествовал вздох, порыв ветра. Он нервно уронил дрель. Свет на противоположной стене и дрожь шпал. Хайд сбежал.
  Поезд с ревом выруливал из-за поворота туннеля, преследуя его. Он посветил фонариком перед собой, потом на стену туннеля, потом на ноги...
  Луч фонарика осветил неглубокую арку. Он бросился в него, повернувшись спиной к поезду, который с грохотом пронесся мимо него, и металлическая метель на его боках взревела в нескольких дюймах от него. Затем все исчезло, и он прислонился к кирпичной кладке. Поезд пришел секунд на тридцать раньше.
  Медленно, прерывисто дыша, он вернулся к распределительной коробке и дрели. Сильно нервничая, он щелкал фонариком, пока не обнаружил его, лежащим на обочине пути. За пределами трассы. Аппарат не был поврежден, провода не оборвались и не помялись. Он поднял его, проверил. Его дыхание было шумным, видимым вокруг него, как туман. Он воткнул фонарик, посмотрел на часы и просверлил последние два отверстия с безумной, осторожной поспешностью.—
  Затем он достал из рюкзака тонкую длинную отвертку и взялся за замок. Навалился на нее, разрывая крошечные кусочки металла между каждым из отверстий — выламывая бесполезный замок. Она стукнулась о ближайший поручень, отскочила — сноп искр, на мгновение осветив его, лишил ночного зрения. Живой рельс сверкнул на его сетчатке, когда он снова перевел взгляд на дверь, которая теперь была открыта. Он подождал, пока стрелки часов не стали четкими, затем изучил клеммы и кабели перед собой.
  Третий сверху. Раз, два — он ухмыльнулся. Красный. Большой красный. Он снова наклонился к рюкзаку. Выпрямился, надел часы на запястье, затем коснулся кончиками пальцев красного кабеля. Места достаточно. Он начал наматывать катушку на кабель, обматывая его шесть или семь раз.
  Откуда ты знаешь?
  Неофициальный:s—
  Кто, кто тебе об этом рассказал?
  Он отрезал кусачками кусок свернутого провода, затем поднес триггер-транзистора к лучу фонарика. Прерывистый шум на линии, прерывающий поток данных из Московского центра. Скремблирование и изменение, нарушение работы .... Но не постоянный шум, который можно было бы быстро устранить. Один из них трудно отследить, потому что он происходил с неточными, длительными интервалами.
  Он начал присоединять транзистор.
  Чартисты, люди, затаившие обиду, жадные и нуждающиеся, - ответил Годвин с легкой улыбкой поверх края своей кофейной чашки. Они продают это, предлагают это, дарят это. Существует целый черный рынок антисоветской информации, если вы потрудитесь поискать ....
  Но этот материал?
  Инженеры, проектировщики, геодезисты — многие из них подписали Хартию в семьдесят седьмом, потеряли работу, им нужно есть или они ненавидят русских ... многие умные люди были студентами в шестьдесят восьмом ... травма заморозила большинство из них - их чувства каждый раз проявляются совершенно по-новому....
  И вы им доверяете?
  Я доверяю их ненависти.
  Хайд проверил, все ли контакты в порядке, затем достал из рюкзака аккумулятор и подсоединил его. Смотри, смотри—
  Прошло уже три минуты десятого. На этот раз будь осторожен—
  Он растянул кусок изоляционной ленты и прикрепил батарейку с коротким сроком службы к подвесной дверце, убедившись, что она надежно удерживается. Затем он осторожно закрыл дверь. Когда он отпустил ее, дверь снова распахнулась. Хайд пошарил в опустошенном рюкзаке в поисках таймера и подставил стрелки в луч фонарика.
  Прошло три минуты пятьдесят—
  Он невольно бросил взгляд в конец туннеля, в сторону скрытой платформы станции "Музеум". Тишина. Холодный воздух обжег разгоряченное лицо. Он вздрогнул, почувствовав температуру вокруг. Снова выпрямившись, он быстро подключил таймер к электрической цепи. В восемь часов того же вечера таймер отключал завершение цепи, и транзистор начинал прерывать импульсы, проходящие по стационарному телефону, искажая поток информации между Градчанами и Московским центром. Периодически возникающую неисправность было бы трудно отследить и устранить. Инженер почтового отделения был бы на грани того, чтобы сдаться, когда Хайд прибыл для тестирования системы. Вскоре после этого аккумулятор с коротким сроком службы выходил из строя, и неисправность исчезала.
  И он остался бы наедине с компьютерным терминалом — экраном, клавиатурой, принтером, диктофоном, всем оборудованием — и каплевидным—
  Четыре минуты двадцать...
  Осторожнее.
  Он проверил катушку, транзистор, проводку, аккумулятор, затем закрыл дверь и заклеил ее скотчем. Четыре минуты сорок минут
  Он осветил бледным светом фонарика распределительную коробку. С первого взгляда — да? Да — на первый взгляд она казалась закрытой и запертой —
  Лок, где был замок?
  Он посветил фонариком на рельсы, но не смог найти замок, который отскочил от рельса под напряжением. По крайней мере, он был удовлетворен тем, что его не было видно ни рабочим, ни ремонтной бригаде, которые могли бы пройти по этому участку туннеля до полуночи — когда его работа будет закончена или он сам будет закончен —
  Прекрати это—
  Наливайте минут пятьдесят восемь, девять, пять...
  Он поспешил вдоль путей, освещая фонариком свои ноги, прислушиваясь к шуму следующего поезда.
  В этой стране они чуть ли не выстраиваются в очередь, чтобы передать тебе информацию, - услышал он слова Годвина. Проблема в том, что почти никто не утруждает себя прослушиванием. Он добрался до смотрового укрытия и вжался в него всем телом. Рельсовая дорожка снова задрожала под его ботинками. Он подождал, плотно выключив вспышку. Сразу же темнота вокруг него стала ледяной, густо-замороженной. Он услышал приближающийся поезд метро.
  Забери дрель и рюкзак на обратном пути, напомнил он себе. И поежился. Металлический шторм поезда пронесся мимо него.
  - Ты не будешь есть своего Шатобриана, Воронин.
  - Я предпочитаю, чтобы мое мясо было более прожаренным, спасибо.
  “Уилкс, налей нашему другу еще кларета — это может помочь его Вкусу привыкнуть к говядине с прожаркой. Это ведь не может быть намеком на кровь, не так ли?
  - Вы, кажется, в очень приятном расположении духа, сэр Эндрю Бэббингтон.
  “ Да. Скажи ему, Уилкс, каким трудолюбивым ты был сегодня утром.
  “ Все устроено. Пэрриш, начальник участка, берет на себя официальную опеку над нашими друзьями этим вечером. Ровно в восемь. Их доставят на конспиративную квартиру, а остальное зависит от вас. На дежурстве всего пять или шесть человек. Я буду поблизости. Вы получите информацию в течение вечера и о расстановке сил непосредственно перед тем, как войдете. Хорошо? Я выйду через заднюю дверь ....”
  - Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.
  “ Что? Не на твоем...
  “ Пожалуйста, послушайте. В конспиративной квартире есть мониторы и камеры наблюдения как внутри, так и снаружи?
  — Да, но...
  - А комната охраны?
  —Да...
  “ Тогда, сэр Эндрю Бэббингтон, я предлагаю, чтобы Уилкс оставался на конспиративной квартире — в самой комнате охраны - и мог наблюдать за нашими успехами. Ты немного говоришь по-русски, Уилкс?
  - Он знает.
  - Тогда по радио он сможет информировать нас о передвижениях своих несчастных коллег.
  — Подожди минутку, приятель...
  “ Хорошая идея, Воронин. Договорились, Уилкс. Пей свое вино и не дуйся.
  - Венский вокзал не интересовался, как и где вы поймали этих отчаянных преступников?
  “ Конечно. Уилкс блефовал с ними от моего имени. Из-за предательства Обри никому нельзя доверять. Мне пришлось использовать местных неофициальных лиц и людей, которых я завербовал, а также сверхсекретное место ... Пэрриш проглотил его более или менее целиком, не так ли, Уилкс?
  “Как жадная форель —глупый старый пердун”.
  - А что касается вас, мой дорогой Воронин?
  “ Все устроено. Мы выступаем в половине двенадцатого. Сильный отряд. Обри и остальных доставят в посольство, затем в аэропорт. Дипломатический рейс Аэрофлота доставит их в Москву с вылетом в .... но это не ваша забота. Завтра до рассвета они будут в безопасности в Москве и больше не будут представлять для вас угрозы”.
  “Хорошо. Я рад, что у Капустина хватило ума принять мой сценарий”.
  - А теперь, пожалуйста, я хотел бы увидеть чертеж конспиративной квартиры в масштабе.
  - Ты все еще не дочитал своего Шатобриана.
  “Я все еще предпочитаю, чтобы мое мясо было более прожаренным - что скажете? Хорошо прожарено?”
  “ Да. Совершенно верно. Молодец.
  “Ну, вот и он. Замок Дракулы. Ты в порядке?”
  “Стейки и чеснок—проверить”.
  “ Просто войди прямо в ворота, мимо охраны. Прямо как тот автобус, набитый школьниками.
  “ Поздновато, не правда ли? Темнеет?
  “Никогда не поздно немного узнать об истории вечеринки”.
  “Господи, они собираются в крокодила, а я не слышу никакого шума! В конце концов, есть что сказать в честь Вечеринки”.
  “Обязательно купите официальный путеводитель по Градчанам. В офисе Cedok в Первом внутреннем дворе. Затем вы можете прогуляться по Второму и Третьему внутренним дворам к собору. Через внутренний двор от собора находится канцелярия президента. Внизу под зданием и внутренним двором, среди прочего, расположены компьютерные залы. Подойдите поближе, чтобы взглянуть на архитектуру. Вас будут искать и заметят ”.
  - Старшая уборщица?
  “ Это он. Он воспользуется твоим именем. Нет, больше он ничего о тебе не знает, только имя. Тогда он спрячет тебя до вечера.
  — Вы уверены, что он знает...
  “ Когда придет инженер почтового отделения — да. По истечении часа он придет и сообщит вам. А потом начинается грандиозный финал, все поют, все танцуют”.
  - Зачем он это делает? - спросил я.
  “О, он хочет немного улучшить свое финансовое положение .... К тому же он озлоблен. Раньше он был инженером-электриком, пока однажды ночью, когда был вне себя от ярости, не подписал Устав. Теперь он руководит "Миссис Мопс" в Градчанах. Чья-то идея пошутить. Но он не стал бы этого делать без денег — это также правда, что ему можно доверять ....”
  - И я выберусь отсюда этим путем?
  “ С вашим советским удостоверением личности все в порядке — я перепроверил. - И охрана сменится около десяти. Когда вы выйдете, они не будут ожидать, что зарегистрировали вас — они будут новенькими”.
  — Ладно, я ухожу.
  “ Удачи, Хайд. Я серьезно.
  “Не отказывайся сейчас от своего блестящего плана, Годвин — это все, что мне нужно!”
  “ Я не равнодушен к этому. Это сработает, если ты не потеряешь голову.
  -Я намерен это сделать.
  “И помните — Московский центр будет ожидать от вас ответа до того, как вы начнете тестирование, а возможно, и во время него. Если они позвонят вам —в любое время — вы должны быть в состоянии блефовать. Вы должны убедить их, что вы не делаете ничего плохого, что вам нужен доступ к запрошенной вами информации, чтобы тщательно проверить систему. Если вы этого не сделаете, они могут изолировать ваш терминал в любое удобное для них время, просто так! Ваш экран погаснет, терминал выключится, и вы никогда не получите доступ к Teardrop ”.
  “ Конечно. Вот еще один автобус с детьми на ярмарку развлечений. Я ухожу.
  “ Я буду здесь, ждать тебя. Ты закончишь до полуночи и, если повезет, будешь на пути в Братиславу. Ты можешь вернуться через границу еще до рассвета.
  - Будем надеяться, что это произойдет достаточно скоро.
  - Удачи.
  -Конечно.
  Ушибленные костяшки пальцев Бэббингтона, когда он засовывал правую руку в черную перчатку; распухшие губы Маргарет Мэссинджер и кривая, неохотная улыбка; хромота Мэссинджера и его собственная усталость - все это подтверждало растущее осознание Обри полной, успешной мощи неумолимого противника. Разбитый рот и челюсть Маргарет были подобны знакам собственности, которые Бэббингтон нацепил на них всех.
  Затем они оказались на улице. Мэссинджер сразу же задрожал в тонком плаще, который он надел поверх рубашки. Маргарет поежилась в своей меховой куртке. Обри почувствовал, как ветер треплет его редкие волосы, обдувает холодом воротник. Небо было усыпано звездами, которые не заслоняли мчащиеся облака. Гравий хрустел у них под ногами — с трудом для хромающего Мэссинджера. Маргарет поддерживала его вес, насколько могла. Их охранники шли рядом, ничуть не беспокоясь. Обри почувствовал, что его внимание приковано к движущимся, изменяющимся, нереальным облакам. Его мысли рассеялись.
  Он нырнул на заднее сиденье черного BMW, и охранник последовал за ним. В свете фар он увидел ореолы дыхания, похожие на сигналы бедствия, вокруг головы Мэссинджера, когда остальных сажали в "Мерседес", чтобы отвезти на конспиративную квартиру. Затем водитель скользнул на свое место, а Бэббингтон тяжело опустился на переднее пассажирское сиденье, закрыв Обри вид на другую машину.
  Бэббингтон приказал водителю трогаться с места. BMW помчался по узкой дорожке к . дорога через деревню, фары покачиваются и трясутся, освещая головы мэссингеров, силуэты которых почти прижаты друг к другу в головной машине. Примирился, принимая.
  Обри позавидовал и разозлился. Голова Бэббингтона заслонила ему другое ухо, когда он откинулся на спинку стула. Охранник молчал рядом с ним, почти не насторожившись, уже уверенный в безвредности старика.
  Да, Мэссинджеры добились признания, довольствовались утешением в виде своего воссоединения. Этому можно было позавидовать, потому что он, в конце концов, умрет в одиночестве.
  Фары вспыхнули, когда BMW въехал в последнюю, заполненную слякотью колею на трассе, и грязная, наполовину замерзшая вода забрызгала лобовое стекло. Затем, благодаря свету фар и работе дворников, появилось знание.
  Из того, что сказал Бэббингтон, его схема привлекала простотой и эффективностью. Все увидят, как КГБ вернет своего предполагаемого агента. Мэссинджеры поедут с ним в Москву....
  Здесь есть ошибка —
  Обри сухо сглотнул. Никакой вины, только безжалостность. Тот, кому было поручено охранять их на конспиративной квартире Венского вокзала, когда их передавали, должен был умереть. Мэссинджеры не были бы привлечены к ответственности. Мертвые тела были бы неопровержимым доказательством того, что КГБ забрал их обратно. Что касается Мэссинджеров, то не было свидетелей того факта, что они когда-либо находились в компании Обри.
  И даже если бы кто-то выжил, без сомнения, объяснение Бэббингтона Пэрришу как главе Резидентуры — а также сэру Уильяму Гесту и всем остальным — заключалось бы в том, что КГБ забрал Мэссинджеров, чтобы заставить их замолчать. Невинные. Жертвы обстоятельств.
  Это даже не обязательно должно было быть аккуратно; могли остаться незаконченные концы. Никто не сочтет их значимыми, когда тела будут подсчитаны и Обри исчезнет в компании своих друзей из КГБ!
  Он сжал руки в бесполезные кулаки и с трудом проглотил твердый комок желчного гнева, словно застрявшую куриную косточку.
  Он закрыл глаза. Они выехали за пределы деревни, и свет приближающихся вечерних фар резал глаза. Изображение Эльзенрайта улыбнулось в разгорающейся темноте, как будто его лицо было очерчено взрывами артиллерийского огня. Клара казалась более расплывчатой позади него, ее лицо было худым, истощенным, беспризорным, такой, какой он увидел ее впервые. И из—за любви к Кларе? Да, возможно. Конечно, уважение, дружба, непохожая ни на одну другую женщину...
  Из-за Клары, Каслфорд.
  Сквозь плотно закрытые веки он заметил мерцание постоянно приближающихся огней. Они свернули на автобан. Он открыл глаза, подтверждая свою догадку. Затем мельком увидел две головы в передней машине, склонившиеся друг к другу.
  Он вздрогнул, почти ожидая, что их головы отвалятся друг от друга в предсмертном состоянии и исчезнут из заднего стекла "Мерседеса". Он снова закрыл глаза.
  Элсенрайт, Клара, Каслфорд.
  Он никогда не чувствовал себя таким побежденным, таким одиноким и безнадежным, находясь в Восточном Берлине — Русской зоне, как ее тогда называли, педантично объявил он себе. Русская зона. Не такой беспомощный, как сейчас, не такой лишенный ожиданий.
  Его люди вытащили его — вытащили с заднего сиденья машины после того, как в нее врезался небольшой грузовик, когда его переводили из одной тюрьмы в другую, — продвигаясь по лестнице допросов и пыток ....
  Он не ожидал, что они спасут его, но все равно надеялся. Теперь он не хотел, не мог.
  Лицо Каслфорда. Его скулящее, умоляющее, пристыженное лицо — затем его медленно-хитрое, настороженное, предательское, опасное лицо. Затем его мертвое лицо, лежащее в растекающейся луже крови на полу его квартиры.
  Его лицо в разбомбленном подвале — нет, сначала его лицо, вяло и резко высунувшееся с заднего сиденья машины, — затем его лицо в слабом свете фонарика в разбомбленном, разрушенном подвале, когда Обри закрывал его лопатами щебня. Обри вспомнил, с каким усилием он поднял обломок стены так, что тот провалился в дыру подвала, похоронив под собой застывшее, белое, вытаращенное лицо Каслфорда.
  Они ехали на северо-восток через венский район Ландштрассе, в сторону Дуная. Клара была в Вене, они встретились еще раз, он помог ей наладить там бизнес и...
  Память не позволяла добиться успеха. Вместо этого он услышал надломленный голос Каслфорда, который признавался. Озвучивая ловушку, которая захлопнулась вокруг него, когда один из ярких, искрящихся, гламурных молодых людей, теперь со сломанными ногтями и изможденным видом, умолял власти спасти его. Затем пришел еще один член группы, которую Каслфорд знал в Кливдене и других великих домах в тридцатые годы, а затем и третий —
  А потом пришел Элзенрайт и объявил условия нового трудоустройства Каслфорда. И он выполнил эту работу, потому что альтернативы не было — помог военным преступникам скрыться, ускользнуть от правосудия и мести.
  Теперь ловушка для Обри захлопнулась так же точно, как захлопнулась для Каслфорда.
  Мэссинджеры — он еще раз мельком увидел их затененные головы, когда машины пересекали реку у Пратербрикке, — обрели спокойствие, и в этом он им тоже позавидовал. Лучше было бы лечь и спокойно ждать неизбежного.
  Через несколько часов, самое большее, через несколько часов, они придут за ним. Убивая тех, кто остался, обманутый, чтобы охранять их на конспиративной квартире. Или оставить одного выжившего, такого как Измаил, чтобы он рассказал историю. И он вместе с Мэссинджерами сядет на рейс до Москвы еще до рассвета.
  Река сверкнула огнями, а затем "БМВ" съехал с моста и повернул на север. Он стал наблюдать за проплывающими мимо зданиями, за приближающимися огнями. Ошеломляющий его разум мимолетными ощущениями.
  В темноте Хайд поднес светящийся циферблат своих часов близко к лицу; он затуманился от его дыхания. Он протер стекло, чтобы прочесть ход времени. Сук, старшая уборщица, отсутствовала слишком долго - слишком долго. Кислый запах сохнущих швабр, полузакрытых банок из-под старой полироли, пыли и холода были единственной реальностью в комнате.
  Запах моющего средства был сильным и едким. Желудок наполнился слюной. Он слишком долго ждал Сука, слишком долго ждал, когда его отведут на нижние этажи здания... операция по проникновению была на грани срыва....
  Как часто он ни пытался отмахнуться от этой мысли, она коварно возвращалась, всегда с большей силой. Он был не более чем ребенком, играющим в прятки в старом, темном доме. Но игра давно закончилась, никто не пришел за ним, и темнота становилась все более и более сгущающейся —
  Он потряс головой, почти яростно, проясняя ее. Он знал, что вокруг него в темноте лежат инструменты Сука. Старые пылесосы, швабры, веники, ведра, ящики для чая, стеллажи. Пистолет лежал у его бедра, когда он сидел, прислонившись спиной к стене.
  Он снова посмотрел на часы. Время бежало. Сук отсутствовал уже три четверти часа по своей разведывательной работе — должно было пройти максимум пятнадцать минут, прежде чем он вернется с докладом. Инженер должен был находиться в компьютерном зале Градчан уже более получаса, возможно, больше часа .... Где был Сук?
  Коридор снаружи был тих и пуст, Сук все испортил, попал под подозрение, попался ... Даже струсил. Во всяком случае, откладывал до тех пор, пока не стало слишком поздно.
  Этого не произойдет, с торжественной ясностью услышал он голос своего разума. Это не сработает.
  Это не сработает — и вы в ловушке....
  OceanofPDF.com
  16
  В лабиринте
  Свет включен—
  Хайд, испуганный движением, выпрямился, прислонившись к стене, пистолет тут же поднялся, ствол слегка подрагивал от реакции, пока он не успокоил его, нацелив на ...
  — в желудок Сука. В желудок Сука!
  У него подкосились ноги. На лице Сока отразились его собственные потрясение и облегчение.
  - Ради Христа! Хайд злобно зашипел. - Где, черт возьми, черт тебя носило?
  “ Идем, идем скорее, ” настаивал Сук, прижимаясь своим худым, сутулым телом к двери, которую он украдкой закрыл за собой. — Пожалуйста...
  — Прошло больше часа с тех пор, как ты... Господи, чувак, где тыбыл? - Спросил я. - Ты...
  “Вы должны прийти немедленно, пожалуйста, вы должны прийти сейчас!” - умоляла старшая уборщица.
  Хайд передвигался на негнущихся, онемевших ногах.
  “ Почему? Что пошло не так? Сок яростно покачал головой. - Нет, все в порядке.
  -Что? -спросиля
  “Мне... мне было трудно подойти, узнать ... В конце концов, я... я не говорил вам этого, но когда я пришел последним, инженер...”
  -Да?
  — Он уже приехал ... Я не знала, как давно... Я должна была выяснить, я не могла приехать раньше...
  -Ичто?
  Сок, казалось, склонился до роста Хайда, как будто хотел принизить себя как мишень для обвинений или ударов. Он вспотел.
  Хайд тоже почувствовал его запах, вторгшийся в те запахи, которые наполняли его ноздри последние часы.
  — Всего за десять минут до этого — клянусь, всего за десять... - Сук съежился.
  Хайд кивнул, затем посмотрел на часы.
  “ Один час и двадцать— Ладно, сними меня. Он уставился на Сока, но угроза казалась излишней, даже неправильной. И его собственное напряжение угрожало помешать ему говорить, и он просто добавил: “Давай, Сук, сними меня”.
  Хайд надел белый лабораторный халат, предоставленный Сук, прикрепил к нагрудному карману удостоверение личности со своим именем, фотографией и другими деталями, заключенное в прозрачный пластик. Он сунул пистолет в карман и левой рукой проверил вес своего портфеля, набитого папками и бланками. Затем его правая рука нащупала в кармане другие документы. Покров казался таким же тонким и незащищенным, как белый халат. Шутливый ученый — неужели они действительно ожидали увидеть его в таком обличье? Годвин кивнул, мысленно сардонически улыбнувшись. Сук открыл дверь с преувеличенной осторожностью, почти комично. Затем выскользнул через щель в коридор. Хайд последовал за ним.
  Шепот Сока увлекал его, как мелодия заклинателя змей, по коридорам, вниз по лестничным пролетам в подвалы здания канцелярии, где КГБ оборудовал компьютерный зал повышенной секретности, защищенный скалой высокого Градчанского хребта.
  Теперь мужчине хотелось поговорить, сбросить напряжение, позволив ему просочиться в слова.
  “Инженер задержался из—за работы за пределами Праги - на военном объекте, я думаю ... много жаловался, но я не думал, что он приедет, извините, но я скучал по нему .... С момента его прибытия я заглянул в комнату только один раз.... Кажется, он все еще занят ....”
  Хайд хотел приказать ему замолчать, но побоялся дрогнуть в его голосе. Слова Сока были подобны яркому свету, делающему структуру операции прозрачной и хрупкой. Заткнись, чувак, заткнись —
  Затем последний пролет лестницы. Плечо охранника в форме внизу, выступающее за поворот коридора. Хайд отпрянул, скрывшись из виду, чувствуя неглубокое, учащенное дыхание Сока на своей шее и щеке. Он вздрогнул и повернулся лицом к руководящей уборщице.
  Затем посмотрел на часы.
  “ Он задержался? Сок кивнул. Капли пота на его бледном лбу уже высыхали. Он выполнил свою роль. Через мгновение он сможет отступить от этого места, от этого напряжения. Пересчитай деньги —
  “Тогда ошибка в компьютере должна была уже исчезнуть”, - сказал Хайд. Он вспомнил, как перевел стрелки и установил часы в темноте туннеля метро.
  Он увидел плечо охранника, первое препятствие на его пути. Даже если он пройдет мимо него, там будут и другие; помимо них, он может обнаружить только то, что инженер уже ушел, неисправность устранена, его присутствие ненужно и сразу вызывает подозрения. Плечо охранника дернулось, словно орган чувств, обнаруживший что-то неладное. Хайд ухватился за материал костюма Сука над грудиной.
  “Я попадаю в ловушку, потому что ты не смог должным образом выполнить свою гребаную работу!” - прошипел он, наклонившись губами к уху мужчины. Он услышал прерывистое дыхание Сука, громкое, как сигнал тревоги, и немедленно отпустил тонкий, грубый материал куртки. Сук энергично тряс головой и снова покрылся потом.
  - Нет... - запротестовал он.
  “Проваливай”.
  Он оттолкнул Сука плечом в сторону. Мужчина попятился, как какой-нибудь испуганный театральный слуга, затем пробормотал шепотом: “Я— подожду”.
  Выход, выход, предупредил его разум, и он успокоил Сука кивком. Затем выбросил его из головы. Он смутно услышал неуверенные шаги — что-то, что его не касалось.
  По зеленой стене до следующего уровня подвала, параллельно перилам лестницы, была нанесена красная полоса. Она обозначала зону максимальной безопасности. Они провели полосами вдоль каждой стены, вниз по каждой лестнице. Они сменили цвет с зеленого на желтый, затем на синий, а теперь и на красный. Признаки растущей безопасности, все больших и больших ограничений доступа. Усиленные предупреждения Хайду об опасности, о расстоянии от компьютерного зала до замка наверху.
  Красная полоса. Постороннему персоналу строго запрещено. Вход строго воспрещен без соответствующих документов и удостоверения личности. Он снова посмотрел на плечо охранника. Красная полоса вдоль стены проходила на уровне значка стрелка на его верхнем рукаве. Кончик ствола его винтовки торчал из-за плеча, словно выискивая его, выжидая.
  Двенадцать шагов — и у него осталось только удостоверение личности, прикрепленное к нагрудному карману, и другие документы, с которыми он мог встретиться лицом к лицу с первым охранником. И если бы он прошел мимо него, то оказался бы между стволом винтовки, который он мог видеть, и автоматом Калашникова следующего охранника дальше по коридору. Под перекрестным огнем, если они хотя бы заподозрят...
  Двенадцать шагов.
  Он сделал первый шаг, тело было устойчивым, температура терпимой, ноги в порядке, дыхание контролируемым.
  Его левая нога запнулась на третьей ступеньке. Вспышки на плечах и нарукавные значки охранника уже казались ему более значительными, более крупными. Это было так, как если бы он был на грани того, чтобы споткнуться, преодолеть короткое расстояние до столкновения с полицейским в форме. Он заколебался, почувствовав, как вспотел под рубашкой, но почти сразу же преодолел две трети пути вниз по полосатой стене к плечу охранника. Он почувствовал головокружение, словно от свежего, прохладного воздуха. Лучше. Под контролем. Лучше.
  Его нога коснулась нижней ступеньки, и охранник, вздрогнув, повернулся к нему. Хайд вглядывался в молодое, веснушчатое, открытое лицо, зная, что если что-то пойдет не так, если его заподозрят или даже разоблачат, ему придется убить этого охранника, чтобы выбраться. Узкий коридор и лестничный пролет были единственным известным ему выходом из подвалов канцелярии.
  Вспышки снайпера, нашивка КГБ. “Добрый вечер, товарищ”, - небрежно сказал Хайд, предъявляя для проверки удостоверение личности из нагрудного кармана и небрежно помахивая другими документами в правой руке, словно начиная театральный гипноз молодого охранника.
  Он ждал на краю обрыва. Охранник взял у него документы, внимательно прочитал их, сравнил лицо с фотографией, с лицом с фотографией, прикрепленной к его карману....
  И кивнул. Рука Хайда — по крайней мере, пальцы — коснулись поясницы, где пистолет теперь был спрятан за поясом. Охранник нелепо опустил глаза на выцветшие джинсы и трехполосные кроссовки, которые были на нем. И казался более чем когда-либо убежденным. Правая рука Хайда вернулась на место, затем коснулась квадратного портфеля, щелкнув защелкой. Охранник всмотрелся. Его ухо было близко к лицу Хайда, как будто он ожидал признания, произнесенного шепотом. Его пальцы — с обкусанными ногтями, но чистые — перебирали сложенные листы плотной бумаги, брошюры и справочники, тетради в кольцевых переплетах, руководства.
  “ Спасибо, товарищ, ” наконец объявил охранник с легким, фамильярным почтением. Члены одной стороны, одного клуба. Русские в Чехословакии — русские из КГБ. Годвин сказал, что документы выдержат проверку. Они выдержали.
  Хайд сказал: “Надеюсь, это не займет всю ночь”.
  “Я заканчиваю в двенадцать”, - самодовольно ответил охранник с усмешкой.
  “ Везучий ублюдок. Я выйду не раньше, чем ... — Говоря это, ему почти захотелось скрестить пальцы.
  Он с наигранным безразличием неторопливо зашагал по коридору в красную полоску к охраннику в конце его, человеку, расслабленному наблюдением за тем, как первый охранник проверяет его документы. Здесь уже чувствовался запах озона и кондиционера. Дальше в подвальный комплекс вели лестницы. Коридор заканчивался, выводя в отделанную стеклянными панелями зону со стульями и торговым автоматом. Неуместное каучуковое растение и журналы на столе со стеклянной столешницей. Приемная новой компании, стремящейся произвести впечатление на посетителей. За стеклянными панелями, доходившими до высокого потолка, располагались компьютерные залы. Мужчины в белых халатах и бинтах для ног, таблички "Не курить", предупреждения о безопасности — охранник.
  Беглый просмотр документов, взгляд на удостоверение личности в нагрудном кармане, и охранник отошел в сторону от двери. Хайд почувствовал, что дыхание и сердцебиение сбились, хотя он почти не замедлил шага, когда толкнул первую дверь и вошел внутрь. Десять пятьдесят три, заметил он, взглянув на часы, когда толкнул вторую дверь и позволил ей закрыться за собой. Постоянная температура, высокий уровень шума — скорее трескотня, чем гул механизмов. Возможно, три человека семенили и скользили между металлическими шкафами — один нес прозрачный пластиковый пакет с дисками, загружая его в один из компьютеров. Начальник смены и оператор наблюдали за потоком заданий, разворачивающимся на консоли. Ночная смена.
  Высокий потолок, длинная комната, утопающая в ярком белом освещении. Ряды VDT. Контролируемый воздух поднимался к его ногам через одну из сотен решеток, установленных в подвесном полу. Толстые пучки кабелей и электропроводки поднимались из пола прямо к коробкам, которые стояли рядами картотечных шкафов, большинство из них оранжевого цвета с надписью ICL. Как и сказал Годвин. Британские компьютеры.
  “ Где инженер почтового отделения, товарищ? ” крикнул он. Бородатый молодой человек поднял глаза от пачки распечаток, держа карандаш в зубах, как кинжал. Он просто кивнул в знак признания того, что, как он предположил, было ролью и делом Хайда, и неопределенно махнул рукой. Хайд последовал за направлением, двигаясь теперь быстрее. Если неисправность исчезла из-за того, что сел аккумулятор с коротким сроком службы, если инженер позвонил в советское посольство и запросил проверку системы, а настоящий тестировщик уже в пути, если, если, если...
  Кто-то взглянул на него без интереса, предполагая, что ему здесь нечего делать. Шум в комнате почти лишал сил. Температура была сухой, мертвой, как воздух. Ковер, электропроводка, воздуховоды и решетки, стеклянные стены, стеллажи с кассетами и дисками, принтеры, видеомагнитофоны. Хайд двинулся сквозь чужой механический ландшафт к зоне повышенной безопасности. Он увидел охранников, расслабленных, хотя и одетых в форму, вооруженных только пистолетами в кобурах, офицера и одного мужчину в комбинезоне, неуместного, как сантехник в этой стерильной обстановке.
  Охранник пошевелился, просто взглянул на его удостоверение и кивнул. “ Все еще доставляешь неприятности? - Что это? - спросил Хайд у спины инженера почтового отделения, когда тот склонился над софометрическим измерительным прибором, похожим на осциллограф, ящик с инструментами был открыт рядом с его вращающимся креслом. Мужчина жестом велел ему замолчать. Хайд пожал плечами; кто-то ухмыльнулся и указал на важность телефонного разговора, в котором участвовал инженер.
  Зона повышенной секретности была отгорожена от остальной части компьютерного зала стеклом. Без необходимости, но с обычной, навязчивой тщательностью КГБ. Статус тоже сыграл свою роль. Офицеры КГБ, которые могли управлять удаленным терминалом, но которые не понимали и поэтому презирали компьютеры, их программистов и операторов, наслаждались бы этим чувством отделенности от людей в белых халатах. Гражданскиелица.
  Инженер разговаривал по стационарному телефону с Управлением документации Московского центра. В его руке, обмахиваясь веером, была плата транзистора, которую он, должно быть, только что заменил. В похожей комнате другой надежный инженер, имеющий допуск к системе безопасности, проверял бы линию на своем конце. От терминала к скремблеру, к модему, к телефонной линии — двое мужчин, преодолевающих мили навстречу друг другу. Подача сигналов известной частоты по линии и через систему и проверка показаний на каждом конце.
  Неисправность находилась менее чем в миле от телефонной линии в Градчанах, подумал Хайд. Он должен был найти ее .... Прерывистый—успокойся, это не значит, что его можно найти. Уже должен был исчезнуть, напомнил он себе. Десять пятьдесят шесть.
  Инженер положил трубку и повернулся к Хайду. Его круглое лицо покраснело и покрылось испариной. Его губы беззвучно произнесли непристойность, прежде чем он понял, что он, а не Хайд, оставался аутсайдером в группе, собравшейся вокруг удаленного терминала. И все же он упорствовал в своем гневе, говоря: “Не так много гребаных неприятностей, как эта куча!” Он указал на телефон. На экране зеленые символы — возможно, простая информация? Да, футбольные результаты из Москвы. Безнадежно перепутано. Нагромождение кириллических букв, пробелов, половинок строк.
  Затем, как по волшебству, разрешилось. По кивку инженера офицер КГБ отменил, затем возобновил подсчет очков, и они послушно развернулись. Динамо Тбилиси 2, Динамо Киев 1.
  “ Видите? ” требовательно спросил инженер. “ Видите? Что за чертовщина, товарищ системный тестировщик! Слишком прерывистая, чтобы отследить. Они продолжают говорить мне, что неисправность здесь, не в Москве — даже не на российском участке линии, — а здесь, в Праге! Я спрашиваю вас, откуда они это знают? Просто чушь собачья!”
  “Успокойся, Ян”, - сказал ему один из охранников. “Хочешь еще кофе?”
  Было очевидно, что они хорошо знали этого человека. Казалось, что к его свободе выражения мнений и оскорблениям относились терпимо, что даже забавляло сотрудников КГБ. Офицер выглядел немного неодобрительно, но не хотел показаться ханжой или мелочным.
  “У меня внутри все засоряется этой гадостью из машины!” - проворчал инженер.
  “Сейчас я делаю кое—что настоящее - это ненадолго”, - подкупил охранник.
  “Благословляю тебя, Георгий!”
  Хайд увидел кофеварку Moulinex на столе в стеклянной кабинке. “ И для тебя тоже, товарищ? - Спросил Джорджи Хайда, напугав его. Выражение его лица расплылось в усмешке.
  “ Спасибо. Хайд театрально зевнул. - Надолго, приятель?
  “Я был здесь целый час — ради этого меня оторвали от военной работы, и даже тогда эти ублюдки не позволили мне уйти, пока я не накрутил им десять миль дерьма .... Пока ничего. Приходит и уходит”.
  -Что он делает? - спросил я.
  “Вы видели — не можете ничего воспроизвести должным образом в одну минуту — а в следующую - идеально”.
  “Я пришел, ” начал Хайд, ощущая вкус своей легенды, как горькую липкость жевательной резинки на языке, “ потому что мы получили ваш отчет ...” Он посмотрел на офицера, который кивнул. - Около восьми, не так ли?
  “ Восемь-пять. Офицер был пунктуален, но не вызывал отвращения. Его люди, очевидно, сохранили в нем человека. “Я попросил одного из наших старших менеджеров посмотреть, что выходит, и он предположил, что это неисправность стационарного телефона. Итак, мы сообщили вам в посольство и послали за упрямым товарищем Зитеком сюда. Он улыбнулся. Хайд ответил тем же выражением лица и стал ждать. “Мы раньше не встречались”, - небрежно заметил офицер с мягким, вежливым любопытством.
  Хайд покачал головой, втягивая воздух за щеки, чтобы смочить пересохшее горло. “Только что пришел — в списке дежурных значится мое имя, и я здесь — судя по всему, всю ночь”.
  “ Не повезло. Я лейтенант Степанов.
  “ Радченко, ” пробормотал Хайд в ответ, пожимая лейтенанту руку. Фамильярность окутала его, как сохнущий кожаный саван. Он задохнется, если не будет осторожен. “Юрий Радченко”. Будь осторожен, предупредил он себя. Знакомство так же опасно, как недостаток сна или дерьмово-сладкие следователи, работающие в упряжке. Следите за тем, что вы говорите, что вы думаете.
  - Зитек? - спросил я.
  -Да?
  “Какой—нибудь временной фактор - какая-нибудь закономерность...?”
  “Не трать время на расспросы. Я ни черта не понял с тех пор, как нахожусь здесь. Полтора часа! Даже не получил обещанный ужин в казармах! Типично для вашей гребаной армии, лейтенант!”
  Степанов слабо улыбнулся, искренне пытаясь казаться веселым и отстраненным. — Я приготовлю тебе бутерброды, если...
  “ Ерунда по сравнению с бутербродами, лейтенант, ” пробормотал инженер, проверяя показания измерительного прибора. Качает головой, что-то бормочет, поднимает руки в драматических жестах.
  Георгий забрался в свою стеклянную кабинку и лукаво курил. Его рука периодически выпускала голубой дым в сторону вентиляционного отверстия, расположенного высоко в одной из стен — единственной оштукатуренной стене его кабинки, — пока он наблюдал, как процеживается его кофе. Хайд был загипнотизирован своими часами.
  Одиннадцать, одиннадцать-два, одиннадцать-три, четыре, пять.... Бесценные минуты улетучились, пока он слушал Степанова.
  Наконец Степанов оторвался от описания своего последнего отпуска на черноморском побережье и улыбнулся Зитеку. Инженер еще раз взглянул на часы, затем поднял телефонную трубку. Он набрал московский номер, коротко посоветовался со своим российским коллегой, энергично кивая во время разговора, затем повернулся к ним, положил трубку и объявил: “Вот и все! Удачи вам, но это все! Восемь минут без единой проблемы. Это в два раза дольше, чем любая другая ремиссия. Я объявляю, что ошибка в системе устранена”.
  “ Ты надеешься, ” ухмыльнувшись, заметил Хайд, крепко сжимая руки, чтобы предотвратить нервный срыв. Слушать Степанова, потягивать кофе, смотреть на широкую спину Зитека — ждать, ждать, ждать! Это было почти невыносимо. Хуже, чем на складе, этот общественный контроль над нервами и воображением.
  “ Надеюсь? Даю слово сотрудника нашей замечательной почтовой службы. Оно ушло.
  — Я предлагаю... - начал Степанов, но Хайд перебил его.
  “ Подожди еще пять минут, хорошо? Я проведу первый тест через пять минут.
  “Хорошо”, - ворчливо ответил Зитек.
  Зазвонил телефон, заставив инженера вздрогнуть от неожиданности. От сырости у Хайда похолодели предплечья и бока.
  “Чертова Москва”, - прорычал Зитек, корча рожи в трубку и поднося ее к уху. “Да, это Зитек — что?” Он протянул трубку Степанову. - Это вам.
  Лицо Степанова осунулось, как будто он был готов встретиться лицом к лицу с вышестоящим офицером. Его спина была прямой. Он поправил форменный галстук.
  “ Да? Да, товарищ полковник, да, да... Его ухо, повернутое в профиль к Хайду, покраснело. Хайд осторожно провел руками по щекам, снимая напряжение лицевых мышц. “Это — похоже, что ошибка могла быть — могла исправиться сама собой. Да, я понимаю... Конечно, я осознаю важность скорости ... Да, он здесь— ” Степанов с явным облегчением повернулся к Хайду, который не выражал ничего, кроме нежелания. Его рука дернулась в кармане лабораторного халата. Степанов протянул ему трубку, как отравленный напиток.
  “Д-да”, - сказал Хайд, прочищая горло. “Радченко, полковник— Да, системный тестировщик”. Он ждал. Голос из Московского центра был резким, авторитетным. Радченко действительно был в штате советского посольства, недавно получил назначение. В компьютерных кругах службы безопасности посольств Восточного блока много разговоров туда-сюда ..., Заверения Годвина теперь казались прозрачными. Услышав голос полковника КГБ, Хайд почувствовал, что его изучают более тщательно, чем когда он входил в компьютерный зал.
  “Системный тест — я хочу, чтобы "Прага" снова заработала сегодня вечером. В течение следующего часа. Понятно?”
  — Товарищ полковник, полная проверка займет более трех—четырех часов...
  “Не надо мне этого! Проведите тест поэтапно. Тогда мы сможем быстро вернуть терминалы в рабочее состояние. Начните с записей об образовании. У вас есть такой тест?”
  “ Да, товарищ полковник. Перекличка сотрудников посольства...
  “ Очень хорошо. Попробуй это. Я хочу знать, сколько работы нам предстоит выполнить, и я хочу знать в течение часа. Понимаешь?”
  - Слушаюсь, товарищ полковник.
  “Через час я снова буду в сети. Скажем, в полночь. Нет, я буду великодушен. Через пять минут после полуночи. И оставайтесь на постоянной связи. Понял, Радченко?”
  -Сэр.
  Телефон в Москве щелкнул выключателем. Защищенная линия затрещала, затем замурлыкала. Хайд положил трубку.
  “Вы слышали этого человека”, - сказал он, улыбаясь и пожимая плечами.
  Зитек уставился на VDT. На его экране с безошибочной точностью отображалась колонка футбольных результатов. “ Удачи тебе, сынок, ” пробормотал он. Он демонстративно посмотрел на часы. “ Прошло четырнадцать минут с момента последнего сигнала на линии. Я же сказал вам — неисправность произошла где-то в другом месте.
  “Но что это было?” Спросил Степанов.
  “ Кто знает? Зитек пожал плечами. Он встал и потянулся. “ В любом случае, я ухожу. У них есть мой номер, если я тебе понадоблюсь —не звони, если это не срочно, приятель!”
  “ Я постараюсь, ” пробормотал Хайд. Одиннадцать-двенадцать. Он накинул манжету лабораторного халата на часы. “ Я постараюсь. Результаты футбольных матчей оставались неизменными. Батарейка с коротким сроком службы наконец села в туннеле метро. Операция все еще продолжалась.
  Он наблюдал, как Зитек упаковывает свое оборудование, стоя на коленях у ящика с инструментами. Он был старым, даже с витиеватой резьбой и прекрасными соединениями. Принадлежал его отцу? Дедушке? Это было неуместно на покрытом ковром полу рядом с решеткой воздухозаборника и пучком проводов. Обрывки раздражающего, невнятного рассказа Степанова о его отпуске на Черное море всплывали в голове Хайда, но больше там ничего не было. Только голос Годвина, клавиатура и экран терминала и небольшая группа людей вокруг него. Начать—
  Зитек встал, кивнул своим спутникам, подмигнул Хайду и вышел. Степанов выжидающе повернулся к Хайду. Годвин мысленно сказал: Скорее всего, от вас ожидают, что вы начнете с записей об образовании. Что-нибудь малозащищенное, безобидное. Вот почему у вас есть перекличка сотрудников посольства в Праге. Это один из их стандартных системных тестов —
  Одиннадцать-тринадцать.
  Хайд поставил свой портфель на стол и открыл его. Он достал толстую пачку бумаги для распечатки и металлическую линейку. Степанов спросил: “Еще кофе?” и Хайд покачал головой. “Пожалуй, я выпью”, - пробормотал русский, уставившись в свою пустую кружку. “И, возможно, воспользуемся комнатой для курения”. Он обезоруживающе улыбнулся. Хайд снова внезапно осознал опасность, которую он представлял. Вежливый, интеллигентный, находящийся под давлением своего начальства в Москве. Он останется поблизости, наблюдая. Хайд почувствовал, как волосы встают дыбом на тыльной стороне его рук, на запястьях и шее. Записи об образовании. Нейтральная территория. Невинные. Пароль, - добавил Годвин с широкой ухмылкой, - прост. Все это знают. Dominus illuminatio mea—Latin. Девиз на гербе Оксфорда. Раньше они использовали девиз Кембриджа, но теперь, после смерти Бланта, они обновили его. Для следующего поколения новобранцев. В Московском центре не лишены чувства юмора, не так ли? Каждый перебежчик, который у нас был за последние пару лет, рассказывал нам эту шутку.
  Хайд положил линейку поперек верхнего листа распечатки. Проверил, что ленточная лента и принтер для распечатки были подключены. Затем экран. Он отменил показ неизменных футбольных результатов. Экран опустел. Бледно-зеленый. Георгий сидел в кресле рядом с ним. Другой охранник присоединился к Степанову, и они курили в стеклянной будке, за табличкой "Не курить" на кириллице. Красный круг знака скрывал часть лица Степанова, как родимое пятно.
  Начните. Войдите в систему, используя код посольства.
  Охранник, Георгий, разворачивал бутерброды — толстую чешскую колбасу, пахнущую чесноком, которая была зажата ломтиками между коржиками белого хлеба. И разворачивал экземпляр вечерней газеты. Он чувствовал себя комфортно, в довольном настроении. Легкая работа. Хайд оглянулся на длинную комнату. Две фигуры, движущиеся вдалеке за стеклом зоны повышенной безопасности. Внутри стекла только фигуры в униформе. Один, Степанов, бдительный и умный.
  Он использовал пароль, чтобы получить доступ к Главному меню, затем вызвал Записи об образовании из Меню, представленного ему на экране. Как сказал Годвин, эти удаленные терминалы были постоянно подключены к Московскому центру для удобства и скорости доступа к записям. В конце концов, никто не ожидал, что нелегал, кто-то неавторизованный, как и он сам, будет нажимать на эту клавиатуру. Доступ был предоставлен только разрешенному персоналу, и только разрешенный персонал знал пароли.
  Комната простиралась справа от него в сторону коридора и лестницы. Слева от него, примерно в пятидесяти футах, Степанов курил и пил кофе. Георгий откусил толстый ломоть хлеба. Он снова почувствовал запах чесночной колбасы, пока кондиционер не прогнал этот запах.
  Хайд набрал первое имя в своем списке: Абалакин, И.П. Мгновение спустя на экране высветились данные о его образовании и квалификации. Хайд сверил их со своей распечаткой, собственной подборкой Годвина, дополненной официальной перекличкой сотрудников SIS в советском посольстве в Праге. Верно. Он напечатал следующее имя: Аладко, И. А. Водопад фактов. Правильно. Антипин, В.В. Правильно. Баранов, И.К. Правильно.
  Георгий жевал, шурша газетой. Хайд посмотрел на часы, когда на экране появились посредственные успехи Бойко в учебе. Одиннадцать двадцать одна. Он выбрал вариант с печатным копированием, и принтер испугал Джорджи на полуслове. Хайд встал, склонился над принтером и сверил информацию с той, что была на экране. Бовко был тусклым, но его послужной список был представлен безупречно. Чоботов, Дедов, Диденко, Фатаев, А.Г. Правильно, правильно, правильно.
  Джорджи с особой тщательностью сложил пакет для сэндвичей. Хайд повернулся к нему. С газет на него смотрели мрачные лица участников вечеринки.
  “Извини, Георгий”, - сказал он. “Тебе запрещено это видеть. Не допущен, приятель. Мне даже придется самому его порезать”. Хайд пожал плечами. “Сейчас я должен проверить историю их назначений. Извините.”
  Георгий взглянул на своего офицера, который все еще курил, наслаждаясь какой-то шуткой под родимым знаком "Не курить". "Курение категорически запрещено", - гласила надпись. Дым не проникал в компьютерные залы, поэтому они проигнорировали знак. Категорически запрещено. Его руки замерли над клавиатурой. Он должен был осуществить перевод до возвращения Степанова; у него было разрешение на руководство.
  До Степанова, до открытия Москвы, до телефонного звонка — продолжай, продолжай!
  Георгий медленно поднялся, вытирая рот серым носовым платком. Он кивнул, чистя зубы языком, отчего его правая щека превратилась в нарыв. “ Я позову лейтенанта, ” хрипло пробормотал он и небрежно зашагал прочь. Медленно, как какое-нибудь жвачное животное.
  Пятьдесят футов.
  Годвин предупредил его, чтобы он был готов ухватиться за любой представившийся шанс. Но не совершить ошибку —
  Сейчас?
  Сейчас. Он уставился на кириллическую клавиатуру, на мгновение сбитый с толку странным алфавитом. Затем он как будто заново сфокусировал свой взгляд; ключи обрели ясный смысл. Последние три задания, в обратном порядке, без перерыва. Он почти слышал Петрунина, чувствовал его мокрые от крови губы на своей щеке и ухе. Он вздрогнул.
  Он отменил записи об образовании. Само собой появилось меню с запросом на использование компьютера Центра учета. Для истории заданий ему нужны были пароли, которые дал ему Петрунин — его нить в лабиринт. Запрещено, абсолютно запрещено. Он запросил историю назначений, и экран запросил пароли, которые указывали бы на его допуск к секретной информации. Что—
  Он напечатал: "БЕЛЫЕ НОЧИ, БЕЛЫЙ МЕДВЕДЬ, БЕЛЫЙ РУССКИЙ".
  ОШИБКА, ответил экран и попросил ввести правильный пароль. Годвин трижды повторил — у вас есть только три шанса. Он услышал голос Петрунина, черт возьми! Этот ужасный, пустой, приглушенный шепотом рык. Ненависть, восторг от разрушения, страх перед своей неминуемой смертью. Этот ублюдок солгал!
  Он взглянул на стеклянную кабинку, затянутую голубым сигаретным дымом. Георгий показывал на него, и Степанов кивал. Затем лейтенант изучил количество кофе, оставшегося в его кружке, и длину еще не выкуренной сигареты. Хайд, обливаясь потом, небрежно помахал рукой в их сторону.
  Отмени это. Отойди....
  Он не лгал.
  Он набрал: WHITENIGHTSWHITEBEARWITERUSSIAN — без пауз, точно так же, как последний секретный пароль к тому, что Петрунин сохранил в компьютере. Без перерывов!
  ОШИБКА, неумолимо подсказал экран. Хайд почувствовал, как у него поднимается температура, по телу пробежала дрожь. Критическая ситуация, реактор вышел из-под контроля, организм в ужасе. Георгий, Степанов, телефон…Москва не могла прервать его сейчас, они должны были позволить этому продолжаться — Он сосредоточился, прищурив глаза и лицо, как от боли. Склонив голову над клавишами, словно собираясь начать какой-то напряженный концерт. Голос Петрунина звучал глухо, словно эхом отдаваясь в покинутой пещере его собственного тела. Что...
  Хайд послушал, затем, словно общаясь с каким-то потерянным духом, а не со своей собственной памятью, набрал что-то на клавиатуре, словно в трансе.
  WHITENIGHTSWITERUSSIANWHITEBEAR Экран очистился. Он открыл глаза, ПАРОЛЬ ПРАВИЛЬНЫЙ. Экран спросил его, что он хотел бы узнать, как он хотел бы, чтобы ему помогли, что ему требуется.
  Он ввел фамилию Петрунина, затем звание, затем фамилии. Затем номер телефона КГБ. Он взглянул на стеклянную будку. Степанов не выказал никаких признаков движения, кроме того, что поднес кружку к губам. Справа от него внешняя комната уходила в неопределенность — расстояние, на которое ему предстояло пробежать. Задания Петрунина появились на экране в кратком изложении. Хайд даже не взглянул на них. Последние три он знал. Лондон, ШТАБ-квартира Первого управления в Москве, Кабул. Да, Петрунин использовал бы "Кабул", наслаждаясь и ненавидя иронию. Или сделал бы это? Сделал бы? Когда он успел повредить компьютер?
  В ответ на другой запрос пароля вместо действительного пароля Хайд набрал: KABULMOSCOWLONDON. Пусто. Пустой экран!
  Он знал, почти телепатически или спиритуалистически, что Петрунин использовал Кабул в качестве своего последнего задания. Он изменил бы последовательность паролей, чтобы включить его, если необходимо. О да, он бы так и сделал...
  Давай, давай, давай—
  За пустым экраном Хайд почувствовал, что происходит шунтирование, почувствовал, как компьютер ищет опухоль, которую поселил в нем Петрунин. Ищи, ищи, ищи—найди!
  Стихотворение. Не информация. Стихотворение на русском. Запись Петрунина продолжала разворачиваться, а затем оборвалась. Превратился в эти четырнадцать стихотворных строк, скатывающихся по экрану, как нежная зеленая вода. Неисправность, конечно. Петрунин предупредил его. Несмотря на это, его рука зависла над клавиатурой. Он хотел нажать клавишу взлома и вернуться в Меню, как сейчас сделал бы любой, случайно наткнувшийся на секрет Петрунина. Это был разоружитель. Слезы, что ли? Грустное расставание. Что-то о карьере, любви и их конфликте. Петрунин в сентиментальном, потакающем своим желаниям настроении. Хайд не сомневался в авторстве стихотворения. Молодой Петрунин. Намного моложе. Одинокая слеза, пейзаж о влюбленных, лебедь, скользящий вдаль. Хайд сморщил нос.
  Рука Степанова на двери. Четырнадцать строк. Ларе. Его палец все еще висел над клавишей отключения. Однако Степанов, казалось, никуда не спешил. Стихотворение исчезло. Хайд нажал кнопку на стримере, чтобы начать запись. Не пользуйся принтером, никаких печатных копий, мысленно предупредил его Годвин. Он отдернул руку от принтера, как от пламени. Стеклянная дверь за Степановым закрылась, послышались шаги по ковру. Отмена —
  Нет! Пока нет...
  Надпись. Слова потекли по экрану, как будто их торопил Петрунин, а не он сам. Грязь Политбюро. Семейные скандалы, кумовство, безнравственность, драгоценности, дачи, меха, все...
  Степанов улыбался и ничего не подозревал. Хайд подождал, прежде чем нажать клавишу отключения, его глаза перебегали с лейтенанта на телефон и снова на экран.
  ... дома, любовницы, банковские счета за границей, бойфренды, деньги, деньги, деньги, педофилия...
  Кратчайшего пути не было. Teardrop был там, но Петрунин умер прежде, чем смог предоставить индивидуальные пароли для отдельных разделов своего секретного файла. Грязь продолжала стекать по экрану, как с первых страниц дешевых газет. Компромат на Политбюро, компромат на Секретариат, детали текущих зарубежных операций Первого директората, действующие агенты ... Все это полезно, во многом бесценно - но Хайду нужно было одно имя, имя одного человека, связанное с одной операцией.
  Слеза.
  Давай, давай — имя, имя...-
  Пожалуйста—
  Зазвонил телефон. Рука Хайда дернулась, как будто его ударило током.
  Пол Мэссинджер тяжело опустился на край огромной железной ванны на ножках-шариках и когтях, уставившись на свою вновь открывшуюся рану на ноге. Его дыхание было прерывистым. Маргарет, которая помогла ему пройти по коридорам, выглядела измученной. Ее светлые волосы упали на осунувшееся, покрытое синяками лицо. У него сильно болела нога. Его руки вцепились в край ванны, чтобы удержать дрожащее тело. Бич, стоявший возле двери, казался искренне огорченным. Его пистолет был вынут, он казался настороже — но он был обеспокоен. Он действительно считал боль Мэссинджера досадной, даже ненужной. Обри тоже был удивлен, что рана внезапно открылась снова. Но старик был погружен в глубокое отчаяние. Он казался неспособным на волю, сожаление или даже страх. Как будто слегка загипнотизированный отчаянием.
  “ Ты не могла бы— Маргарет, помоги мне снять штаны... ” хрипло прошептал он. Не было необходимости притворяться. Нога ужасно болела. Он взглянул на часы. Одиннадцать двадцать. Ждать осталось недолго, нужно спешить.
  Маргарет придвинулась к нему. “ Ты можешь подняться, Пол? Перенеси свой вес на руки... Она расстегнула его ремень, опустилась на колени, чтобы помочь ему спустить брюки до лодыжек, чтобы можно было промыть рану и снова наложить повязку. Мэссинджер почувствовал боль от края стола, на который он надавил, чтобы снова открыть рану. И поморщился. “Я... Господи, я постараюсь...”
  Давай, Бич! Мужчина непроизвольно дернулся, как будто до него дошла мысленная команда. Давай —
  Мэссинджер застонал. Маргарет в страхе выкрикнула его имя. Бич придвинулся ближе, протягивая руку поддержки, пистолет висел у него на боку —
  Мэссинджер ударил Бича кулаком высоко сбоку по голове. Маргарет навалилась на мужчину, наклоняя его тело над ванной. Левая рука Мэссинджера потянулась к пистолету, коснулась, сжала, не отпускала. Лицо Бича исказилось от ярости. Он боролся, замахнувшись кулаком на Мэссинджера, затем на Маргарет, которая, спотыкаясь, ушла от борьбы, ударившись о стену позади себя. Волосы упали ей на глаза, и она лихорадочно смахнула их. Бич повернулся к Полу и снова наклонил его над ванной. Лицо Пола было белым от усилий и слабости. Бич одержал верх, был сильнее — это не сработало бы, не сработало бы...
  Что она могла поделать? Она осознавала собственную слабость, свой невысокий рост и массивность по сравнению с тренированными мышцами и реакциями Бича. Он снова ударил Пола, его кулак попал в подбородок ее мужа. Все лицо Пола, казалось, осунулось.
  Кувшин. Рисунок пастухов или охоты. Лошади, костюмы восемнадцатого века на мужчинах и женщинах.
  Кувшин и раковина стояли на табурете в ванной, пыльные, неиспользуемые. Она коснулась ручки. Пол застонал —
  Она схватилась за ручку, со всхлипом двинулась вперед, размахивая кувшином, который вдруг показался ей легче, недостаточно тяжелым...
  Она треснула, расколовшись на голове Бича, возле правого уха. Бич застонал от того, что могло быть удивлением, выпустил рубашку Пола, его тело, затем опустился в пустую ванну. Тут же испачкав белый фарфор тонким ярким пятном крови из своей кровоточащей головы. Его дыхание было похоже на стон протеста и удивления.
  Маргарет тяжело наклонилась над ванной, как будто ее вот-вот вырвет. Она задыхалась. Мэссинджер вырвал пистолет из рук Бича и снял его с предохранителя.
  “ Уходи! ” настойчиво сказал он. “ Быстрее, любимая, быстрее! Она выпрямилась, откинув назад волосы. Ее лицо вокруг синяков было пепельного цвета, она постарела. “Ты сможешь?” — спросил он, и она сразу кивнула. “Хорошая девочка, будь осторожна. Если они— если они— просто ничего не предпринимайте, пожалуйста. Положите трубку и тихо уходите. Не сопротивляйтесь— ” Маргарет снова кивнула. И неуверенно улыбнулась. Как человек, покидающий отделение интенсивной терапии, зная, что у родственника нет надежды, но пытающийся избежать неизбежного или вспомнить лучшие времена.
  Она наклонилась и поцеловала его в щеку, взглянула на Бича, который почти храпел в ванне, затем вышла из комнаты. Мэссинджер услышал удаляющийся топот ее шагов, словно кто-то убегал. Он уставился на пистолет, который держал в руках, скорее предмет, чем оружие, а затем на Бича.
  Последняя битва Мэссинджеров. Он ухмыльнулся, а затем поморщился от боли в ноге. И от страха за Маргарет. Глупый ход, сказал он себе. Глупый, опасный ход —
  Акт отчаяния. Он ужасно боялся за ее безопасность. Пистолет дрожал в онемевших пальцах. Бич храпел. Другие ходили по дому. Все они угрожали Маргарет.
  Маргарет поспешила по коридорам, внутренне вздрагивая при каждом скрипе половицы, ее дыхание было легким и неглубоким, руки дрожали, кончики пальцев были влажными, так что она чувствовала следы размазанных пальцев, оставшихся на стене. Ее сердце бешено забилось.
  Еще один длинный коридор. Она отметила, сосчитала каждую закрытую дверь, пока пыталась помочь Полу дойти до ванной, ее разум неохотно протягивал руку к грядущему насилию и опасности. Она осторожно, чуть—чуть, приоткрыла первую дверь, нащупала выключатель, прислушиваясь к пустоте комнаты...
  Телефона нет.
  Соседняя дверь, соседняя комната, светло, телефона нет, только упаковочные ящики, половицы и пустой стол. Дальше по коридору еще одна комната, потом еще одна, ее температура повышалась с каждой паузой, с каждым легким открыванием двери, с каждым включением света. Теперь пять комнат, затем лестница, ведущая вниз, на второй этаж высокого дома недалеко от Винер-Гасверк-Леопольдау, расположенного в захудалом промышленном пригороде. Она поспешила вниз по лестнице на площадку, выглянула через перила в пустой коридор с клетчатым кафелем, наполовину скрытый пыльным, выцветшим ковром, затем попробовала зайти в ближайшую комнату.
  Дверь, выключатель, свет, и на мгновение у нее перехватило дыхание, когда она предвкушала испытание. Ковер, стулья, письменный стол — телефон на письменном столе! Она тихо закрыла за собой дверь. Шторы на окнах были задернуты; в пепельнице валялись окурки, а на низком столике рядом с пустым стаканом лежали еще влажные кольца. Стенки стакана покрывала пивная пена. В комнате недавно кто—то был - покинут всего на несколько минут? Она поспешила за стол, чтобы оказаться лицом к двери. Ключа в замке не было. Она прижала телефон к щеке. Он замурлыкал на внешней линии. Она быстро и шумно набрала номер. Глядя на пепельницу и мокрые кольца на столе. Наблюдаю за дверью.
  Звоню. Квартира гостя в Олбани. Их единственный слабый шанс, что сэр Уильям вернулся из Вашингтона .... Звоню. Ответа нет. В комнате все еще пахло сигаретным дымом, как будто она вошла через мгновение после того, как в ней никого не было. Затем звонок прекратился.
  “ Резиденция сэра Уильяма Геста, - объявил голос, словно исполнявший роль дворецкого из старинной пьесы. Это был тот голос, тот же самый голос—
  - Нет! - она не смогла удержаться от возгласа протеста, который перерос во стон разочарования.
  “ Миссис Мэссинджер, миссис Мэссинджер, это вы, не так ли? - ответил голос. — Какого черта...
  - О Боже, нет! - воскликнула она.
  — Ты...где ты?
  Она подняла голову. Она не услышала вопроса, потому что ее взгляд был пойман и удержан. Все ее внимание сосредоточилось на коробке с прикрепленной к ней короткой трубкой, которая была нелепо прикреплена к стене высоко под потолком. В тени в дальнем углу комнаты. Телевизионная камера. Для наблюдения. Магазины и супермаркеты. Камера видеонаблюдения.
  “ О, нет... ” пробормотала она. Неудача угнетала ее. Голос настаивал, требовал, угрожал ей в ухо, но она едва слышала его. Она уставилась, загипнотизированная и взволнованная, в камеру.
  Она положила телефонную трубку совершенно спокойно, почти небрежно, когда Уилкс вошел в комнату с сердитым, но уверенным выражением лица. Он быстро пересек комнату, словно спеша повиноваться какому-то зову, и ударил ее по губам открытой ладонью. Она вздрогнула, вскрикнула, пошатнулась. Он ударил ее снова, отвесив пощечину, разбив разбитую губу, отчего у нее заслезились глаза и заболел нос. Затем он прижал ее к себе, как какой-нибудь неистовый любовник, прижимаясь губами к ее уху.
  “ С кем ты разговаривал? Кто с кем?
  Он тряс ее. Она обмякла в его объятиях. - Гостья, - пробормотала она.
  “ Что? Он отстранил ее от себя и снова встряхнул. Теперь в его глазах был страх.
  “ Гость! ” крикнула она ему. “Гость!, Гость, Гость, Куэстл” Она чувствовала, как истерия поднимается в ней, как адреналин, помогая ей. “Я говорил с Гостем”
  Тогда он ударил ее сильнее, чем раньше. Она отшатнулась, прижалась к неподатливым занавескам, извиваясь, вцепившись в них, когда падала на пол. У нее заныла челюсть; на темном экране на затылке замигали огоньки боли. Она застонала.
  Она услышала, как он набирает номер, ждет, проверяет, затем смеется и успокаивает. Затем ее подняли на ноги. Уилкс ухмылялся.
  — Пойдемте, леди, обратно в вашу комнату в Восточном крыле! Там они всегда запирают чокнутую жену! Он толкнул ее перед собой через комнату, через дверь, по лестничной площадке к лестнице. - Где он? - спросила я.
  - В ванную, - без колебаний объявила она, задыхаясь от того, как он прижал ее к стене, прежде чем заговорить.
  - Пойдем. Мы сделаем ему сюрприз!
  Он потащил ее вверх по лестнице, по коридору, толкнул за угол, потащил по другому коридору. — Эта ванная - на этом этаже? - спросила я. Она просто кивнула, и он еще более лихорадочно прижал ее к себе, как будто его расписание предъявляло свои собственные непреодолимые требования. Теперь он был вне злобы. Просто срочно.
  Он постучал в дверь. “ Мэссинджер, не трать мое время, приятель, у меня здесь твоя жена, и я убью ее, если ты не выйдешь тихо. Я не могу терять время. Он помолчал, потом спросил: “В чем дело — не веришь мне?” Он сжал ее плечо железными пальцами. Она вскрикнула. “Слышишь это? Я признаю сокращенную форму переговоров, но это она”.
  Дверь открылась. Появилось пепельно-серое лицо Пола. Увидев ее, впитывая зрелище, он отступил назад, оставив дверь открытой. Бич сидел на ванне, прижимая к голове носовой платок, выкрашенный в красный цвет.
  “ Ты тупая сука! - Рявкнул Уилкс, появляясь в дверях. “Оторви свою задницу и отведи их обратно в их комнату”. Уилкс взглянул на часы, в то время как Мэссинджер покорно отдал пистолет Бичу. “Быстро!” - Приказал Уилкс.
  Бьющееся стекло. Дверь сорвало с петель сильным ударом. Другие звуки. Снова стекло. Уилкс, казалось, не удивился, но сказал: “Что, черт возьми, это было? Бич, спускайся туда и выясни - давай, чувак! Я позабочусь о наших друзьях. Быстрее, парень!”
  Бич поспешил мимо него по коридору. Выстрел? Уилкс ухмыльнулся.
  “ Началось? - Спросил Мэссинджер, крепко прижимая Маргарет к себе.
  “О, да, приятель, началось. Давай, возвращайся в свою комнату. Они будут ожидать, что найдут тебя там. Давай, шевелись!”
  Хайд нажал клавишу отключения. Экран очистился. Меню попросило его воспользоваться этим. Тень Степанова упала на клавиатуру, когда Хайд поднял трубку. Он снова смахнул влагу со щек, чтобы смочить пересохшее горло. Степанов помедлил, словно балуя ребенка кратким телефонным разговором с другом. Лейтенант с ленивым интересом пролистал пачку распечаток. Удобно.
  “Да?” Спросил Хайд. Нет! Блефуйте — будьте сильнее, нетерпеливы. Вас прервали. “Да? В чем дело на этот раз?”
  “Я— почему вы получили доступ к Истории заданий, товарищ?” - спросил голос. “Как вы получали доступ к истории заданий? К каким файлам вы обращаетесь?”
  “Почему? В чем дело, товарищ?” Хайд спросил с явным сарказмом. Тон начальника — будь то звание, класс или допуск к секретной работе - оставался нераскрытым.
  — Вы просматривали Записи об образовании, потом переключились...
  “И ты решил вмешаться! Послушай, товарищ — я пытаюсь выяснить, не повредила ли ошибка, которая только что произошла, файлы данных каким-либо образом. Вы ожидаете, что я буду просматривать список имен сотрудников посольства, без перекрестных ссылок, без перехода от раздела к разделу файлов? Просто сделайте мне одолжение, хорошо? Не высовывай свой длинный нос, пока я не закончу, иначе твой полковник оторвет головы нам обоим! Понял?
  Степанов открыто ухмыльнулся, когда Хайд взглянул на него. Австралиец театрально вскинул голову, завершая свой портрет.
  — Но системные тесты обычно не...
  “Послушай! Что обычно не делают? Копают так глубоко? Просто скользят по поверхности безопасности? Я оправдан. А ты? Я тестирую систему, а не ты. Ты всего лишь оператор. Завтра ты сможешь получить систему обратно, чтобы поиграть с ней. Сегодня вечером она моя. А теперь уходи и не приставай ко мне больше!”
  “ Я— ” Пауза, затем: “ Извините, товарищ. Пожалуйста, продолжайте. В телефоне щелкнуло, затем раздалось гудение. Оператор из Московского центра исчез - и с блохой в ухе, как сказала бы мать Хайда.
  Хайд нетерпеливо вздохнул. Его напряжение исчезло при исполнении блефа. Это сработало. Небольшая задержка. Но оператор мог бы подумать, поговорить, возможно, спросить полковника...
  Степанов. Почему он не ушел?
  “ Нашли что-то не так? Степанов спросил легко, по-товарищески. - Я могу что-нибудь сделать?
  Хайд покачал головой. “Поскольку ваш инженер не смог установить причину неисправности, если она есть, я провожу гораздо более широкую и глубокую проверку, чем они могли ожидать. Чертовы маленькие бюрократы в лабораторных халатах!”
  - И пока что все в порядке?
  “ Да. Хайд взглянул на часы. Одиннадцать двадцать шесть. Слишком долго, это заняло слишком много времени.... Отвали, Степанов! Ради Бога, отвали....
  “ Продолжай, Радченко, я не буду вмешиваться. Обещаю! В голосе Степанова слышался смех. Он привязался, как одинокий школьник — новый и нежеланный друг, цепляющийся, как пиявка. Отвали!
  В Центре Москвы они знали, когда он получал доступ к компьютеру, какую именно область записей он вызывал. Они не знали, кто или что находится под пристальным вниманием. Но они могли бы узнать ... отследить его запрос, как можно отследить телефонный звонок. И если бы они это сделали — что более вероятно, когда они бы это сделали — зазвонил бы телефон, и экран погас, поскольку они изолировали его удаленный терминал, отключили его от банков памяти компьютера.
  У него было, возможно, несколько минут, возможно, меньше. Секунд. И ему пришлось проработать всю информацию Петрунина, пока он не нашел имя Бэббингтона, и оно было записано на кассету с данными, и он мог бежать ...
  “ Ладно. Тебе не нужно слоняться без дела, если не хочешь. В любом случае, меня нервирует, что кто-то маячит у меня за спиной.
  “ Извини за это. Я не хочу, чтобы меня поймали на невыполнении своей работы, Радченко, даже если ты хороший парень.
  Хайд повернулся лицом к лейтенанту, чувствуя, как уходящие секунды пульсируют в его руке, как капельница для внутривенного вливания, измеряя степень опасности.
  -На какую сумму у вас есть разрешение?
  - Ты не зайдешь так глубоко.
  - Почему бы и нет?
  “Потому что я не могу— Значит, и ты, конечно, не можешь”. Степанов сдвинул фуражку поглубже на затылок. Он все еще улыбался.
  “ Кто—нибудь хочет еще кофе - вы, сэр? Вы? Позвал Георгий и добавил: “Товарищ Радченко, кофе?”
  Хайд начал неудержимо дрожать, как будто получил неожиданный удар током. Он все испортил — уже, он ...
  “Ты в порядке?” Спросил Степанов. “Не для меня, Георгий!” Обращаясь к Хайду, он добавил: “Ты выглядишь так, словно тебе нужен кофе или что-нибудь покрепче. Ты хорошо себя чувствуешь?”
  “ Да! Послушай, просто дай мне продолжить мою работу, ладно?
  — Я тебя не останавливаю...
  -Утебя нет допуска!
  “Тогда и ты тоже — не более чем для системного теста!” Черты лица Степанова потемнели, взгляд стал прищуренным и пристальным. - Что ты делаешь, Радченко?
  Черт... о, черт возьми!
  — Слушай, Степанов, не валяй дурака...
  “ Я и не собираюсь. Давай посмотрим на этот твой огромный, глубиной в океан, клиренс, хорошо? Просто чтобы посмеяться....”
  Черт—
  Словно демонстрируя скорее неудачу, чем агрессию, Хайд вытащил пистолет из-за пояса и протянул ствол Степанову, держа пистолет ниже уровня клавиатуры. Он услышал, как за Джорджи закрылась дверь — глупый старый ублюдок приносил кофе, как только тот был готов, независимо от того, просили его или нет. Хайд был пойман в ловушку добротой, нервничал и разоблачался из-за дружеского общения. Глаза Степанова расширились, на его лице появились морщины понимания и захвата.
  “ Просто сядьте, лейтенант. Пожалуйста, сядьте рядом со мной. Пистолет покачнулся, совсем чуть—чуть - маленький, невинный взмах игрушки. Степанов снял фуражку, как будто присутствовал на собеседовании, и напряженно сел на стул рядом с Хайдом. “ Постарайтесь расслабиться, лейтенант. Ты делаешь так, чтобы это выглядело очевидным.
  “ Кто ты? Что ты?
  Хайд улыбнулся. - Не говори глупостей.
  - Чего ты хочешь? - спросил я.
  “Кое-что, чего ты не захочешь видеть .... На самом деле, я сделаю тебе одолжение ....” Его голос стал напряженным, когда он повернулся всем телом, чтобы еще раз запросить историю заданий. Требование паролей. Он набирал их, его пальцы касались клавиатуры, словно в поисках шрифта Брайля, его глаза перебегали с клавиш на Степанова, затем на клавиши на ... “Настоящее одолжение”, - продолжил он. “Ты просто отводи глаза. Если ты видишь, что сейчас произойдет ...” Стихотворение. Слезы по Ларе, кем бы Лара ни была, если вообще кем-то, кроме воображения Петрунина. “... ты не будешь очень популярен ни дома, ни за границей. На самом деле, твое будущее не будет стоить шляпы с пробковой бахромой ... понимаешь? Ты покойник, если подглядишь!”
  Пистолет отвел взгляд Степанова в сторону. Он выбрал магнитофон, его глаза метнулись к экрану. Операции Первого Директората в Европе продолжаются ... золотая жила, из которой Хайд хотел получить только один самородок. По мере появления информации она записывалась на кассету с данными.
  - Вы, кажется, очень напуганы, - сказал Степанов ровным, контролируемым голосом.
  - Я такой и есть.
  - Что это? - прошипел русский.
  “Посмотри, и тебя превратят в камень - или в удобрение. Как только они узнают, что ты знаешь”.
  — Тебе это с рук не сойдет...
  - Я надеюсь на это.
  — Значит, вы не уверены...
  “ Я не уверен. Нет, не оборачивайся!
  Хайд взглянул в сторону стеклянной будки. На части стекла виднелись пятна пара. Кофеварка была готова. Джорджи сварил свой кофе. Хайд видел, как он склонился над столом, расставляя кружки, насыпая ложечкой сахар.
  Давай же—
  Зазвонил телефон. Тело Степанова дернулось, губы растянулись в улыбке. Он полуобернулся.
  “ Не двигайся. Просто дай ему позвонить —пусть он звонит!
  Он взглянул на экран. Операции Первого директората — Ливия и Чад. Имена нелегалов, командиров партизанских отрядов, советских советников. Давай же —
  Чертов ярлык — что, черт возьми, это был за пароль? Господин иллюминатио меа, ради всего святого!
  Телефон настаивал. Хайд беспомощно уставился на него.
  “Я оставил свое сердце в Сан—Франциско...”
  Уилкс сел перед рядом из двенадцати мониторов —двумя рядами по шесть человек. Он продолжал напевать мелодию, которую начал напевать, не в силах вспомнить следующие строки стиха. Его глаза перебегали с экрана на экран — терпеливый, поглощенный, удовлетворенный зритель сцен, представляемых ему удаленными камерами, расположенными по всему старому дому. В течение многих лет он по-разному использовался для обучения, допросов, курсов по противодействию допросам. Район вокруг был выровнен и перестроен в конце двадцатого века, и дом стал слишком заметным, за ним было слишком легко наблюдать, чтобы выполнять многие из своих прежних функций.
  “... маленькие канатные дороги поднимаются на полпути к звездам ...” - выпалил Уилкс, вспомнив отрывистую, плавающую строчку песни.
  Вена означала более крупный бизнес, когда дом был полностью использован - тогда он всегда был переполнен людьми. Линия фронта, как Берлин шестидесятых. Уилкс насвистывал мелодию песни сквозь сжатые зубы. Наблюдая за экранами. Старый дом, застрявший между грузовыми верфями и газовым заводом, начал выполнять некоторые из своих старых функций.
  “Я оставил свое сердце в Сан—Францискоооо...”
  Воронин и Баббингтон согласились, приняли решение, пришли к выводу. Никаких прав на ошибку или недопонимание. Все трое — встревоженные и уже на ногах — скоро будут на пути в Москву. Мэссингеров никогда не увидят покидающими самолет — скорее всего, они выйдут в комбинезонах и с пластиковыми пакетами, полными мусора с камбуза, — но к Обри отнесутся как к поп-звезде. И все они были бы мертвы в течение недели: Мэссинджеры в тот же день, как прибыли, Обри - как только маскарад удался. Сердечный приступ. Проще, чем рисковать появлением на телевидении, пресс-конференциями и тому подобным. Сердечный приступ.
  Уилкс ухмыльнулся. “Я оставил свое сердце на Лубянке!” - заорал он во весь голос, затем добавил: “Твое последнее появление на телевидении, старина”. Он наклонился к экрану, на котором были изображены трое заключенных. Они разбудили Обри; теперь он не выглядел таким потрясенным, таким ошеломленным. Уилкс видел, как скрежещут шестеренки в мозгу старика. Слишком чертовски умен наполовину —
  На другом экране Бич организует проверки, заграждения и перекрестный огонь. На первом этаже. Камеры напряглись, пытаясь проникнуть в темноту, которую заказал Бич, экраны засветились серо-голубым светом, пытаясь запечатлеть лица, движения, участки светлой кожи.
  Там —первый этаж, задний проход. Кто-то, закутанный в темную шерсть. Лицо выкрашено лаком. Они говорили серьезно. Камера наблюдала, как русский, пригнувшись, прошел мимо и дальше по коридору в сторону кухни и коридора за ней.
  Уилкс наклонился и пододвинул к себе R / T. Толстая короткая антенна задрожала, когда он поднял ее и настроил на частоту, которую, как ему сказали, будут использовать русские. Из аппарата немедленно донесся шепот на русском. На одном из экранов — он воображал, что может читать по губам и сопоставлять голос с лицом - был показан человек из КГБ, отдающий приказы, скорчившийся в колодце главной лестницы, ведущей на второй этаж.
  Уилкс продолжал напевать. Заключенные столпились у двери, словно ожидая своей участи. Бич пошевелился — его заметили на экране, показывающем заднюю лестницу. Значит, он предвидел...
  Уилкс был втянут в напряжение двенадцати экранов. В охраняемой комнате дома, на чердаке, вокруг него было тихо и стерильно, наполненной озоновыми запахами электричества, статического электричества и заряженной или сгоревшей пыли. Экран затрещал, когда он провел по нему пальцем, отменяя просмотр "Бич".
  На мгновение, перед грохотом выстрелов и падением тела в темноту лестницы, его воображение, казалось, выбросило на экран кадры кинохроники Вьетнама. Марши протеста со зданием Капитолия за шеренгой идиотов то появлялись, то исчезали из фотографий уставших, избитых, изможденных американских лиц. Затем он сморгнул изображения, поскольку его внимание привлек другой экран.
  “ Я оставил свое сердце... - выдавил он сквозь стиснутые зубы. .
  Тело перестало падать, остановилось в тишине, в полосе темноты, сквозь которую не могли проникнуть камеры. Затем русский в шерстяной майке с затемненным лицом осторожно поднялся по лестнице навстречу камере.
  “С-ванеее, С-ванеее, как я тебя люблю, как я тебя люблю!” Уилкс взорвался, почти хихикая. Кто был тот, кого убили? Он не знал имени. Один ранен, а русские уже перебрались на второй этаж. Другой менестрель в черном последовал за первым вверх по лестнице, сверкая зубами, когда он что-то настойчиво шептал в микрофон, прижатый к его щеке. Уилкс услышал свой голос, похожий на шипение статических помех в эфире.
  Уилкс что-то промычал. Бич быстро перемещался на одном экране, еще двое сотрудников Венского вокзала - на другом, они жались друг к другу, выглядя испуганными в темноте. Русские двинулись по главному коридору, на заднюю лестничную площадку, прижимая к себе первый из коридоров —
  Предстоит познакомиться. Уилкс вытянулся по стойке "смирно" в своем вращающемся кресле, пораженный и шокированный - вовлеченный, опосредованно взволнованный наблюдатель драмы. Выстрелы, пригибающиеся тела, один крик из-за пульта дистанционного управления рядом с его рукой, крик раненого русского. Выстрелы одиночными, парными. На двух экранах был виден затор бревен, скорчившиеся тела в обоих концах коридора — единственный лестничный пролет и коридор, ведущий от комнаты заключенных.
  Давай, давай, не застревай сейчас, взмолился Уилкс. Он взглянул на часы. Три минуты, чуть больше. Его звонок будет зарегистрирован именно в посольстве. Он должен был позвонить Пэрришу сейчас и рассказать ему, что происходит. Это была его причина — его оправдание — для того, чтобы находиться в охраняемой комнате.
  И включить сигнализацию!
  Он протянул руку и щелкнул выключателем, услышав, как в приглушенных и отдаленных частях дома зазвонили колокольчики. Затем он поднял телефонную трубку. Им было приказано не перерезать провода, хотя они знали расположение клеммной коробки стационарного телефона. Убедительная ложь, окончательное закрепление Обри в его позолоченной раме, началась с этого телефонного звонка.
  Он набрал номер. Выстрелы через радиопередатчик, тело, слишком быстро падающее обратно, исчезает из виду. Двое убиты. Стрельба, затем бросок к лестнице группы людей в черных футболках, собравшихся на лестничной клетке, в тени. Кто-то наверху лестницы, в меньшинстве, и бежит, чтобы спастись самому или позвать на помощь.
  Это был прямой номер Пэрриша. Уилкс выпалил код экстренной помощи, позвал на помощь, выслушал бесполезные приказы начальника станции, посмотрел на часы, положил трубку. Он вновь принял свою пассивную роль перед рядом экранов. Теперь они удерживали весь второй этаж. Бич и его группа отступали к заключенным и охраняемой комнате.
  Давай, давай—
  Он ограничил время операции — слишком рано? Пришлось. Иначе выглядело бы подозрительно —
  Кто это был — Дэвис? Отходил от двери для заключенных к повороту коридора и лестнице, по которой отступали Бич и еще один мужчина. Раз, два, три осталось — и он, Уилкс, в полном составе.
  Теперь все экраны были пусты, за исключением тех, что показывали лестницу, коридор и комнату для заключенных. Дэвис, казалось, звал кого-то. Заглушая вой будильника на стене у его головы. Затем еще один экран и еще один показали торопливое, пригнувшееся бегство двух мужчин в черном. По тому коридору — какому? — Поэтому коридору, да, Дэвис начал поворачивать, но они схватили его, а затем взялись за ручку двери в комнату для заключенных, затем Бич и другой человек — кто? Лиске, не так ли? Лиске. Окруженный. Злой, испуганный, роняющий оружие, раскинувший руки и ноги, пока их обыскивали, прислонившийся к стене. Лицо Бича поднялось к одной камере и уставилось на Уилкса с экрана. Выражение его лица было озадаченным, сбитым с толку. Он задавался вопросом, куда подевался Уилкс, почему он не спустился .... Бич покачал головой, затем обреченно прислонился к стене, когда мимо него поспешно провели заключенных. Радость, поздравления, восторг прозвучали хором из R / T. Блеф был очевиден, переигрывался, его было легко интерпретировать. Он наблюдал, как Обри и Мэссинджеры перемещаются по различным экранам, оценивая их продвижение к двери, к посыпанной гравием дорожке и поджидающим их машинам.
  Обри устал, болен и бледен. Мэссинджер зол, морщится от ярости и боли в ноге. Женщина в синяках и слабая. На мгновение ему показалось, что на каждом экране задержалось остаточное изображение. Его воображение осветило каждый из экранов мерцающими воспоминаниями. Танки въезжают на Староместскую площадь Праги и пересекают Карлов мост; напалм во Вьетнаме; российские МИ-24 в Афганистане. Черные руки, воздевающие автоматы Калашникова в окружении сахарного тростника. Парады на Красной площади. Слабые, компрометирующие лица президентов и премьер-министров. Ряд непримиримых лиц и поз на вершине Мавзолея Ленина, танки и ракеты, проносящиеся под их взглядами.
  Затем ярко освещенная ночь, слабое кружение снега на ветру. Обри и двое других забились в черные машины. Одетая в черное команда спешит, выхлопные газы дымятся в свете прожекторов. Растущий дым, ревущие двигатели над все еще открытой трассой -
  Затем движение, затем сообщение.
  “О'кей, Уилкс”, - сказал радиооператор, затем щелкнул в эфирной тишине.
  ЗАКОНЧЕННЫЕ. Уилкс уставился на ряд экранов. Бич, Дэвис и Лиске зашевелились, с грохотом спускаясь по лестнице. Почти пора присоединиться к ним. Он совершенно отчетливо видел изображения Сальвадора на одном экране, на другом - ретинальное изображение похорон Садата. Этот неизбежный кортеж и кровь на модном розовом костюме — мини-юбке — на третьем экране. Убаюканная изуродованная голова на коленях Джеки.
  “Я оставил свое сердце...” — начал он, но песня оборвалась. Шутки окончены. Машины выехали за ворота дома. На экране Уилкс видел вдалеке газовый завод.
  С Западом покончено, решил он. Решено давным-давно. Покончено, выброшено на помойку, пустая трата времени каждого. Неудачники.
  Он придерживался этого понимания и решений, которые за ним последовали, и был удовлетворен. Жалоб нет. Он выключил экраны, один за другим. Теперь изображений не было. Только Бич, Дэвис и Лиске бегают вокруг, как цыплята с отрубленными головами — Лиске ранен.
  Единственное, что ему когда-либо не нравилось, - это полная осведомленность КГБ о нем. Они поняли его, целиком и полностью поняли с того момента, как он впервые обратился к ним с предложением своих услуг. Как будто они всегда ожидали, что он появится.
  Работаю для победителей. Для тех, кто был безжалостен, а не недоделан. Победители.
  Он подошел к двери комнаты охраны, слегка качая головой. Они поняли его слишком легко; он был слишком похож на них.... Он отверг эту идею.
  “Я оставил свой he-aaart в Сан-Франциско ...” - напряженно прошептал он, затем изобразил на лице озабоченность, запирая за собой дверь охраняемой комнаты.
  Звонок прекратился. Тело Степанова, выпрямленное и одеревеневшее, казалось, содрогнулось от удара тишины. У Хайда подскочила температура. Он почувствовал капли пота у линии волос и холодный блеск на пояснице и под мышками. Пистолет дрожал в его левой руке. На экране продолжало демонстрироваться содержимое страхового полиса Петрунина; стример заикался, записывая каждый фрагмент данных, затем останавливался для следующего буфера, заполненного информацией. У Хайда уже было достаточно средств, чтобы гарантировать собственную безопасность. Государственный переворот —
  Убирайся—
  Не уничтожив Бэббингтона, у него ничего не было. Потраченная впустую, использованная компьютерная магнитофонная лента. Его глаза метнулись к экрану — все еще текущие операции Первого управления, все еще в сфере Девятого департамента—Африка. Этого было так чертовски много! И пароль snortcut для каждого раздела, и никакой возможности прервать поток секретной информации. Он посмотрел на пистолет, перевел взгляд на Георгия, который поднял глаза, недоумевая, почему телефон не отвечает, снова перевел взгляд на экран, на Степанова, который теперь уже оправился от шока, вызванного тишиной. Он начал улыбаться неудаче Хайда. Затем взглянул на пистолет vz.75 в своей руке. Между ним и Градчанской площадью оставалось пятнадцать выстрелов.
  Тишина. Короткий путь, чертов короткий путь!
  Оператор в Москве должен был доложить своему начальству, возможно, сразу же полковнику. Если они встревожатся, то могут позвонить куда угодно —везде в канцелярии или по всему Градчанскому комплексу. Хайд был двумя этажами ниже Третьего Двора, как крыса в канализации ....
  Они могли блокировать все выходы, и он не подозревал о том, что они сделали, пока не нарвался на перестрелку.
  Степанов повернулся к нему, и замечание беззвучно сорвалось с его полных губ.
  “ Не надо! - Предупредил Хайд дрожащим голосом, а Степанов сидел, уставившись перед собой. Слабость голоса Хайда казалась достаточным и удовлетворительным ответом на вопрос, который намеревался задать Степанов.
  Затем он взглянул на Джорджи, который появился из стеклянной двери в пятидесяти футах от них, неся две дымящиеся кружки кофе. Хайд уставился на экран. Пока ничего. В сорока футах от них — как только Джорджи доберется до них, он увидит пистолет и, и, и...
  Он даже не смог завершить мысль, уверенный в том, что не сможет контролировать двух мужчин и экран, поскольку время истекало. Не мог контролировать себя—
  Георгий остановился, полуобернувшись, на половине расстояния до них. В стеклянной кабинке звонил телефон. Сквозь гул, бормотание и разговор машин Хайд мог смутно расслышать, как кто-то призывает к вниманию. Это было сказано шепотом, но настойчиво. Требовательно. Георгий очень медленно перевел взгляд на кружки в своих руках, на Хайда и Степанова, затем пожал плечами и повернулся на каблуках. Напряженная улыбка Степанова исчезла, затем появилась снова, когда он осознал природу звонка и вероятную личность звонившего. Центр Москвы—
  Первое управление —черт, черт, черт—
  Георгий подошел к стеклянной кабинке, открыл дверь, вошел и снял телефонную трубку.
  - Осталось недолго, - пробормотал Степанов с преувеличенной уверенностью.
  - Заткнись! - крикнул я
  Он наблюдал за Георгием, прижав пистолет к боку Степанова, чтобы тот не сделал резкого движения. Охранник стоял почти по стойке смирно, одной рукой теребя расстегнутый воротник. Центр Москвы. Затем Георгий взглянул в их сторону, говоря при этом — описывая двух мужчин, которых он мог видеть, объясняя, рисуя картину. Кивая. Лицо подозрительное, озадаченное. Скоро поступят приказы—
  Короткий путь, короткий путь, короткий путь—Dominus illumination
  А потом...
  Он даже не остановился, чтобы обдумать эту идею, потому что в глубине души видел, как Петрунин улыбается, его губы выкрашены кровью, но улыбается ....
  Перерыв.
  МЕНЮ.
  Он ввел в ЖУРНАЛ ЗАДАНИЙ, молясь, чтобы экран не стал серым и пустым, внимательно прислушиваясь к двери Георгия, ожидая звука открываемой, первого вопроса, который охранник задаст Степанову:
  Наблюдаю за Степановым, ощущая его жесткую / неподвижную и уверенную фигуру напротив отверстия на конце короткого ствола vz.75.
  WHITENIGHTSWHITERUSSIANWHITEBEAR, яростно набрал он.
  Экран очистился. Он ввел имя, звание и номер КГБ Петрунина. Затем, почти сразу, капли пота падают на клавиши, делая их предательскими, скользкими —
  КАБУЛМОСКВА , ЛОНДОН
  У Георгия в руках был пистолет! Степанов наблюдал за Георгием, желая, чтобы тот пошевелился. Телефон с грохотом упал. Дверь открылась, ударившись о стеклянную стену. Георгий спешит—
  Стихотворение Ларе. Слезы по Лоре.
  Он набрал "ЛАРА".
  Слезы по Ларе. Слезы медведя.
  "СЛЕЗА", - прочитал он кириллицей. "Слеза".
  Он сделал глубокий вдох, почти всхлипывая, почти задыхаясь от стерильного, свободного от пыли воздуха. Георгий торопился, торопился — трубку сняли, пожалуйста, немедленно доложите, выясните, что происходит, позовите к телефону своего офицера —
  Хайд поднял пистолет и закричал. Георгий остановился, его руки слабо хватались за воздух на уровне плеч, пальцы дрожали, сдаваясь. Дуло его пистолета было поднято к потолку.
  “Брось пистолет, сядь на пол — сделай это!” - Заорал Хайд во весь голос.
  Георгий почти рухнул на ковер, скрестив ноги, пистолет оказался в нескольких ярдах от него и безвредно соскользнул вниз. Зазвонил телефон рядом с VDT. Хайд взглянул на экран.
  ... реализуется при благоприятных условиях для того, чтобы занять неприступное положение в иерархии...
  Имя, Господи, имя!
  ...отдан оперативный приказ. Предлагаемое слияние двух служб, безопасности и разведки, предполагает оптимальные шансы на успех операции в течение последующих двенадцати месяцев ...
  Имя!
  ... Мнение Кабинета министров благоприятствует новому комбинированному сервису…Председатель JIC обеспечит благоприятные условия для продвижения нашего агента…Заместитель председателя Капустин начнет переговоры ... Документы в стадии подготовки к возможному дезертирству агента Дымовой завесы ...
  Степанов, Георгий, телефон. Шум, настойчивость, страх. Он чувствовал себя вышедшим из-под контроля, слабым и пойманным в ловушку.
  Бэббингтон.
  Пустой экран.
  Иллюзия? Он коснулся серой поверхности экрана, сглаживая статические помехи. Иллюзия?
  Бэббингтон. Он увидел имя в тот момент, когда экран отключился, а Московский центр отключил его терминал от главного компьютера. Телефон продолжал звонить. Бэббингтон.
  У него это было. У Бэббингтона, Уилкса и остальных. У Бэббингтона —
  Затем Степанов пошевелился. Пистолет болтался у него на боку, и когда давление оцепенения ослабло, он осознал этот факт — и схватился за него, крутя стволом вверх. На мгновение Хайд впал в крайнюю, слабую панику. Дыхание Степанова обжигало ему лицо — губы мужчины были скривлены от усилия; Георгий начал приседать со скрещенными ногами, и это движение еще больше отвлекло Хайда; тревожные звонки начали звучать очень отдаленно, как будто в пустынных бетонных туннелях и коридорах. Руки Хайда ослабли и не могли сопротивляться.
  Затем он наклонился к русскому офицеру и боднул его головой в растущее торжествующее лицо. Услышал стон, почувствовал сопротивление кости. Затем ударил правой рукой в то место, где из носа Степанова сочилась кровь. Офицер резко поднялся со своего места, на мгновение преклонил колени, словно в молитве, прежде чем завалиться набок, затем лег, свернувшись калачиком, на ковер, словно спал. Сапоги Георгия добрались до него прежде, чем он успел замереть, но охранник остановился, увидев, что пистолет снова свободно целится. Хайд вытер нос рукавом и неуверенно улыбнулся.
  “ Забудь об этом, Георгий, ” пробормотал он. - Просто забудь.
  Он махнул пистолетом, и Георгий попятился и принял сидячее положение. Его поза, похожая на позу йога, усилилась, когда он заложил обе руки за голову. Какая-нибудь сжатая буддийская статуя или кающийся грешник.
  Хайд рывком открыл дверцу стримера и выхватил кассету с данными. Он крепко сжал ее в руке из прозрачного пластика, как награду за усилия, за победу. Затем он повернулся и посмотрел в длинный, ярко освещенный туннель внешней комнаты. Два или три человека в белых лабораторных халатах, обездвиженные и сбитые с толку сигнализацией. Никаких фигур в форме — пока нет. Время...
  Время вытягивалось перед ним петлей, слишком тонкой, чтобы стать спасательным кругом, но чем—то, за что можно было уцепиться - или следовать за ним, чтобы выбраться из лабиринта. Он встал, и его ноги не чувствовали слабости, только сведенные судорогой от напряжения. Он притопнул ногами, как в начале забега.
  Затем - униформа. В дальнем конце длинной комнаты.
  Он сунул кассету в карман своего лабораторного халата. Порылся в портфеле и, откинув пластиковую крышку узкого отделения, извлек оттуда то, что могло быть алюминиевым стержнем в форме маленькой тонкой дубинки. Он засунул пистолет за пояс на пояснице, похлопал по кассете и направился к двери внутренней комнаты охраны. Георгий молча и неподвижно стоял у него за спиной. Он открыл дверь, прошел внутрь, и, когда он закрывал за собой дверь, на него обрушился сигнал тревоги. Шум компьютеров в главной комнате стал громче.
  Охранники, трое из них, остановились. Увидев его в лабораторном халате, они даже на расстоянии половины длины огромной комнаты казались безоружными, беззаботными. Один из них уже расспрашивал оператора, который показывал в сторону Хайда и зоны повышенной безопасности. Хайд оглянулся. Джорджи нигде не было видно. Играем безопасно.
  Хайд начал медленно прохаживаться по комнате, поглядывая по сторонам — не слишком случайно, are звонит сигнализация, что—то не так, - ища корзину для мусора на колесиках, заполненную распечатками, которые еще не были отправлены в измельчитель, ища блоки предохранителей высоко на стенах. Один из охранников заторопился к нему, все еще неуверенный, ничего не подозревающий. Хайд потрогал алюминиевую дубинку в кармане, как будто это было оружие ближнего боя.
  Бункер—да. Заполнен—почти. Блок предохранителей—нет, нет... да.... Он крепче сжал трубку в кармане, пальцами разжимая маленькую шарнирную рукоятку. Охранник был в двадцати футах от него и уже требовал его удостоверение личности. Хайд обезоруживающе улыбнулся и погладил ствол Flammpa-trone, Hand DM 34. Дотронулся до рукоятки, коснулся теперь уже освобожденного спускового крючка. Не считая чешского пистолета, это было единственное оружие, которое дал ему Годвин с точными инструкциями по его использованию —только в экстренных случаях, Хайд.
  Хайд осторожно сунул руку в карман и достал свои документы. Джорджи открыл дверь и предупредительно крикнул. Двое стоящих вдалеке охранников повернулись к нему, впитывая информацию о том, что он был их целью. Охранник перед ним направил пистолет-пулемет vz.61 Skorpion Хайду в живот. Хайд вытащил гранатомет и направил его над головой охранника в сторону блока предохранителей на стене.
  Удивленное выражение лица охранника превратилось в маленькую круглую дырочку, через которую выходило его дыхание, когда Хайд навалился на него, отбрасывая в сторону и опуская вниз. Затем он нырнул за один из оранжевых шкафов ICL, когда зажигательный заряд попал в блок предохранителей.
  Темно—светло-свет, отражающийся от стен, шипение дождя осколков при температуре 1300 градусов по Цельсию, крики потрясения и временная слепота. Хайд пробрался сквозь ряды шкафов к изуродованной стене, где горящие, оплавленные остатки блока предохранителей, поврежденный компьютерный корпус, из которого летели искры, и горящие капли патрона образовали беспорядочный, блестящий костер, почти скрытый дымом, образовавшимся от заряда.
  Он присел, отвернув лицо, за мусорным баком на колесиках, затем толкнул его перед собой. Пока он бежал, мусорный бак набирал скорость. Выстрелы отскакивали от стены после того, как убили его растущую-уменьшающуюся-прыгающую тень, пока он не извернулся и не перевернул мусорное ведро. Его содержимое, большие пачки распечатанной бумаги, рассыпалось по горящим фрагментам — затем опалилось, скрутилось, воспламенилось.
  Пули из "Скорпиона" прочертили неровный контур на стене над его головой. Штукатурка присыпала его волосы. Пачки распечаток хорошо горели. В дыму к потолку вздымались сгустки оранжевого пламени, извилистые, как змеи. Он вернулся тем же путем, каким пришел, двигаясь быстрыми, ноющими от боли приседаниями, часто используя руки, как на четвероногих, чтобы ускорить свое продвижение и сохранить равновесие. Он пробирался между шкафами и рядами компьютерного оборудования. Принтер застрекотал, когда он проходил мимо него, как птица-дозорный, предупреждающая охрану. Вся комната была полна длинных, ярких, тающих и изменяющихся теней. Лампы перегорели. Из некоторых шкафов посыпались искры. Стражники закричали.
  Он окинул взглядом комнату и увидел струйку С02 из одного огнетушителя, тонкую струйку инертной пены из другого. Все содержимое мусорного бака было полностью охвачено пламенем. Из блока предохранителей по обугленной стене стекали расплавленные осколки. Клубился густой и липкий дым. Охранники приблизились к нему, прошли сквозь него. У него было меньше тридцати секунд до того, как стальные ставни запрут их всех в комнате. Система кондиционирования воздуха уже должна была автоматически отключиться. Через... девятнадцать секунд — нет, уже черезшестнадцать, не больше ... Помещение будет заполнено инертным газом, который потушит пожар. И убить себя и охранников, поскольку это вытеснило каждую частицу кислорода из компьютерного зала. Через несколько секунд сами охранники выбежали бы оттуда ....
  Хайд пришел в себя и быстро направился к дверям и коридору...
  И охранники, и подкрепление, и пожарные, и гражданский персонал, и сотрудники службы безопасности. Степанов и Георгий, должно быть, уже бегут, отчаянно пытаясь выбраться до того, как стальные ставни захлопнутся, запирая их изнутри...
  Он выпрямился. Дым не рассеивался, казался еще гуще. Теперь он почувствовал его в горле, чего раньше не замечал. Он услышал кашель и приказ убираться вон, не закрыватьставни, произнесенный высоким голосом, паническим предупреждением. Газ—Немедленно! У него были считанные секунды до того, как они преградят ему путь к отступлению или окажутся не более чем в шаге от него. Пламя брызнуло и закрутилось спиралью, С02 пыхнул и зашипел, повалил густой и тяжелый дым.
  Он отряхнул свой лабораторный халат — измазанный жирной грязью, прожженный в одном или двух местах - и потрогал кассету в кармане. Затем он ворвался в стеклянные двери с диким, испуганным видом, вытянув руку, чтобы указать на хаос позади себя.
  Никто. Никто...
  Не веря своим ушам, он поспешил через приемную. Как ни странно, рядом с горшком, в котором росло каучуковое растение, стояла маленькая зеленая лейка. Он толкнул наружную дверь. Коридор был пуст —
  Нет. Охранник на углу, у подножия лестницы. Его охранник. Сигналы тревоги заглушали свой шум у него в голове, уносились прочь, как испуганные птицы, убегающие по коридору. Подняться по лестнице налево, вниз? Нет. Не глубже—
  Он поспешил к охраннику, уже в панике крича во весь голос: “Ради Бога, парень, неужели здесь нет никаких организованных мер реагирования на пожар?”
  Рот молодого охранника открылся. Он безвольно прижимал винтовку к груди. Лестница была пуста. Хайд ударил его в живот, затем в подбородок, затем сбоку по шее, когда мужчина отшатнулся от него. Он пнул охранника по ногам вслед за ним, так что они исчезли из поля зрения с лестницы. Винтовка ускользнула по коридору, но он все равно не хотел ее брать. Это свидетельствовало о его жестокости, исключало блеф любого рода. Адреналин зашкаливал. Он помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз —
  Оказаться лицом к лицу с униформой, белыми халатами, костюмами, огнетушителями, винтовками, каской пожарного. Медленно, медленно —
  “Там хаос!” - закричал он. “Абсолютный хаос! Ради Бога,скорее!”
  Он прислонился к стене, чтобы пропустить группу. Один мужчина рявкнул на него: “А как насчет нарушения правил безопасности? Первой сработала охранная сигнализация!”
  Хайд пожал плечами. “Я не знаю ... Все, что я знаю, это ... перегорел блок предохранителей... повсюду огонь ...” Он кашлянул для пущего эффекта, устало опустив голову, его глаза были прикованы к паху мужчины, когда он ожидал необходимости насилия.
  “Сколько человек еще внутри? Быстрее, парень! Сколько их?
  — Бог знает...двое, трое — сотрудники службы безопасности, не компьютерщики...
  “Предупредите службу безопасности о пострадавших. Я хочу, чтобы жалюзи и газ были закрыты вручную, пока все не выйдут! Быстро!”
  Хайд услышал, как кто-то громко позвонил по телефону службы безопасности, а затем они прошли мимо него по пути в компьютерный зал.
  Он повернулся и побежал, прежде чем они обнаружили потерявшего сознание и явно избитого охранника у подножия лестницы.
  Момент переориентации, поворот, короткий разбег, затем поворот направо, потом еще лестница, вверх, вверх...
  Сук схватил его за руку и пожалел о содеянном, когда Хайд повернулся к нему с поднятым кулаком. Они находились в широком коридоре, как и было показано на заученной схеме, которую предоставил Сук. Хайд знал, где он находится и как далеко от чистого воздуха в Третьем Дворе —
  “ Ты, черт возьми, не в том месте! ” прорычал он шепотом. Мимо них спешили люди. Теперь он мог слышать шум пожарных машин, въезжающих во двор. Через окно.
  Их фары прыгали и сверкали. Как охотничьи прожекторы.
  — Я пришел... Я волновался, когда сработала сигнализация...
  - Куда теперь? - спросил я.
  — Пойдемте...сюда.
  Они находились на первом этаже канцелярии. Из здания уже выводили людей — уборщиц, клерков, охранников, сотрудников КГБ и STB. Мужчины в белых лабораторных халатах, похожих на тот, что был на нем. Сук подвел его к высокой узкой двери. Охранник небрежно проверил их удостоверения личности в нагрудных карманах, и они вышли в ветреную ночь, от которой у Хайда перехватило дыхание и сразу же понизилась температура, так что зубы начали стучать, а тело сотрясала неудержимая дрожь. Лихорадочный.
  — Вы...
  - Просто чертовски холодно! - рявкнул он.
  Пожарные в желтых непромокаемых леггинсах и темных форменных куртках поспешили пересечь место происшествия перед ними. Люди с оружием побежали, направляемые другими людьми в форменных шинелях или кожаных плащах. Паника. Организм был ранен в какую-то жизненно важную часть. Антитела были в бегах, спеша к месту происшествия. Скорее, подумал он, осиное гнездо, разворошенное палкой. Кто—то повредил секретные вещи, ценные вещи...
  Он похлопал себя по карману.
  “ Вот, ” предложил Сук и протянул ему свое короткое темное пальто. - Дай мне белое.
  Хайд снял пыленепроницаемый плащ и надел свое собственное пальто, положив кассету в карман. Пистолет все еще торчал у него из поясницы.
  “ Через этот двор, ” начал Сук, шепча на ухо Хайду, делая паузу, пока мужчина не кивнул, “ вокруг восточного торца собора, в Викарску, да? Я показал тебе на карте?
  - Я помню, - нетерпеливо отрезал Хайд.
  “Хорошо”, - ответил Сук, его лицо исказилось от холода и обиды. “Вы найдете рабочие лестницы там, где я вам показывал. С их помощью ты сможешь перелезть через главную стену в сад — и по другой стене...”
  “ Я знаю. Я могу взобраться на это своими руками и ногами. Я только надеюсь, что ты прав, приятель.
  Хайд посмотрел на мужчину, посмотрел через открытую дверь на сцену, которая внезапно стала более упорядоченной, выученной, замедленной. Еще коричневая униформа, много кожаных и мохеровых пальто. Мужчина с черными пятнами на лице, как будто он побывал рядом с огнем....
  Теперь они искали. Они знали, что он выбрался из подвалов. Время сокращалось из-за погони. Он взглянул в лицо Суку.
  “ Спасибо, ” пробормотал он и повернулся спиной. Сук смотрела ему вслед, пока он не исчез в тени возле статуи Святого Георгия, направляясь к собору. Он просто исчез в более глубокой тени за разливающимся пятном синего вращающегося света от пожарной машины. К тому времени он уже бежал.
  OceanofPDF.com
  17
  Груз для Москвы
  Воронин наблюдал за каждым из них, расположившимся, как экспонаты, на трех стульях с прямой спинкой по другую сторону стола Резидента. Он реквизировал кабинет Баева в советском посольстве с небрежной властностью, уверенный в собственной роли в центре драмы. Он был один со своими тремя пленниками — один, если не считать хмурых партийных портретов, которые смотрели со стен, неизменные, довольно отталкивающие. Он заметил их, возможно, впервые за несколько лет — поскольку они были не более чем обычной мебелью в кабинете резидента КГБ, — глазами трех иностранцев, находившихся в комнате. Ленин, Брежнев, Никитин и другие сурово указали Обри и Мэссинджерам, что они уже сидят в приемной "чужого образа жизни". Воронин наблюдал за ними, стремясь обнаружить признаки стресса, поражения и уверенный, что они проявятся так же ощутимо, как пятна, связанные с ветряной оспой или корью.
  Обри причесал оставшиеся волосы и застегнул рубашку. Он затянул узкий полосатый галстук. Один из людей Воронина швырнул в него куртку, когда его силой заталкивали в лимузин возле конспиративной квартиры. Воронин с удовлетворением вспомнил об этом как о пренебрежительном, последнем жесте. Сейчас Обри его не носила.
  Мэссинджер сидел напряженно, вытянув перед собой поврежденную ногу — слишком маленькие брюки, которыми его снабдили в приюте перед переводом, натянулись поверх повязки, а на бедре остались пятна засыхающей крови. Его жена выглядела неряшливой женщиной средних лет с растрепанными волосами и размазанным макияжем. Ее поражали синяки и опухшие, разбитые губы. Она казалась не более чем отражением удрученного и ослабленного состояния своего мужа, и Воронину было трудно совместить женщину, которую он видел, с хорошо организованным, вызывающим беспокойство образом, которого боялись Бэббингтон и Капустин.
  Воронин был удовлетворен тем, что мэссинджеры были дезориентированы, напуганы, ясно осознавая краткость своего будущего. Они знали, что умрут довольно скоро. Однако Обри, третий участник экспедиции в Москву, разочаровал его.
  Он был усталым, небритым, старым. Но у него был вид пенсионера, внезапно пробудившегося ото сна, а не пленного офицера разведки. Воронин почувствовал себя обманутым. Внешность Обри должна была отражать это пленение. Напротив, это противоречило тому, что он, несомненно, должен был чувствовать. Это было неоправданно неубедительное завершение тех дней, недель, месяцев, лет усилий, важной частью которых был Воронин. Скрытые камеры, микрофоны, фальсифицированная пленка, освещение, сценарии, актеры. Полная, тщательно продуманная, изумительная подделка, все для того, чтобы заманить Обри в ловушку. Поймать в ловушку этого старика, который, казалось, был неспособен понять, что с ним происходит. Воронин вспомнил прокуренные комнаты, бесконечное жужжание кассет, шипение пленки, скользящей по проекторам. Он вспомнил Обри перед...перед клетками с обезьянами в Хельсинкском зоопарке...
  В тот день, возможно, из всех дней, они знали — вся команда почувствовала это — у них был Обри. Это был фильм, который они выпустили для французов и который показывали по всему миру. Тогда они все знали, что он у них в руках, что ему от них не сбежать ....
  И все же теперь он, казалось, сделал это. Он выглядел одурманенным, усталым, безразличным.
  Воронин подавил свое разочарование и поднял телефонную трубку. Именно по этой причине он приказал привести их в эту комнату, вместо того чтобы провести оставшиеся до их перевода в аэропорт Швехат часы в крошечных отдельных камерах под землей. Пока он ждал, набрав номер Капустина в Московском центре, он проверил циферблаты и индикаторы на панели шифровального устройства. Не лукаво ли поглядывал на него Обри? Возможно, нет. Это был лишний звонок, просто подтверждающий их успех. Но он хотел, чтобы эти люди услышали его. Это был звонок в интересах его заключенных.
  Он взглянул на часы. Двенадцать пять. В четыре их перевезут в аэропорт. Обри с фальшивыми дипломатическими документами — его должны были видеть свидетели, которые позже вспомнят, что он поехал добровольно, а не под арестом, — и двое других в качестве дипломатических пассажиров. Их отъезд останется тайной — навсегда. Как и их более поздние казни в Москве.
  Он услышал, что соединение установлено, и наклонился вперед, чтобы включить настольную громкую связь, прижимая к ней трубку. Глаза Обри рассеянно блуждали, едва ли осознавая происходящее. Его движения отвлекли Мэссинджеров от пристального разглядывания монохромных лиц, смотревших на них с белых стен офиса.
  Обри и его спутники исчезнут. В SIS в Вене царил полный беспорядок, и ее контролировал Бэббингтон. Не было бы ни эффективного поиска, ни возможности для контрмер. Австрийцы не захотели бы иметь с этим ничего общего, кроме как на безопасном расстоянии издавать соответствующие пустые дипломатические звуки. Была эта комната, потом лимузин до Швехата, потом кабина "Туполева", потом еще одна машина, потом еще одна комната. Это было все, что ожидало Мэссинджеров; Обри больше не на что было рассчитывать.
  “ Товарищ заместитель председателя! Объявил Воронин, чтобы привлечь внимание Обри. Глаза, казалось, сфокусировались. Мэссинджеры казались невозмутимыми, их внимание рассеялось так же легко, как у детей. Обри дернулся, как маленькое животное, получившее удар током от заглубленного электрода. Затем его внимание, казалось, тоже затуманилось.
  “ Готово? - Спросил Капустин.
  - Конечно, товарищ.
  -Естьжертвы?
  - Один на нашей стороне.
  “ Только один? Хорошо.
  “ Какие будут ваши приказы, товарищ заместитель председателя? Обри вообще обратил внимание? Черт бы побрал этого старика. Он не мог избавиться от ощущения, что Обри каким-то образом поменял их позиции, стал главенствовать своим невнимательным молчанием.
  Когда Капустин ответил, Воронин понял, что заместитель председателя почувствовал, что Обри слышит их разговор. В грубоватом голосе заместителя председателя было необычное шелковистое удовольствие, когда он сказал: “Мне нужно повторить их, Воронин?” На мгновение лицо Обри сузилось до выражения ненависти. “ Очень хорошо. Я повторю ваши инструкции. Самолет вылетает в половине пятого. Еще до рассвета ваши гости будут в Москве. Скажите им, что погода обещает быть хорошей. Приготовления здесь в порядке. Все вопросы будут решены быстро. Пожалуйста, заверьте их — но, возможно, они слышат мой голос, Воронин? Молодой человек не ответил, просто улыбнулся присутствующим. Обри отказался присутствовать! “В таком случае, - продолжал голос Капустина, - 47ой может лично заверить, что не будет потеряно время для решения их — проблемы. Не будет потеряно время”. Повторяющиеся слова были произнесены мурлыкающим голосом. - Есть что-нибудь еще, Воронин?
  “ Нет, товарищ заместитель председателя. Больше ничего нет.
  “ Тогда до свидания. ” А затем, поскольку Капустин не смог устоять перед искушением, он добавил: “ До свидания, сэр Кеннет, ” насмешливо-торжествующим тоном. Глаза Обри были прикрыты, но светились вниманием. Хорошо, хорошо — наконец-то!
  Воронин выключил динамик и положил трубку. Затем откинулся на спинку стула, еще раз изучая лица сидящих перед ним. Он принял расслабленный и уверенный вид. Они добрались до Обри. Он знал; он понимал. Его невнимательность была не более чем игрой, притворством. Он страдал — о да, он страдал. Зная это, Воронин мало заботился о других или вообще ничего не заботил. Они еще больше отдалились от него, но это не имело значения. Их руки были сцеплены на коленях женщины, но явно не с целью взаимного утешения. Скорее, в союзе, который предполагал, что настоящий момент их удовлетворяет.
  Доволен?
  Удовлетворили ли страдания Обри его, Воронина? Обладал ли он всеми чувствами, силой чувств, подобающими этому моменту?
  Он не мог сказать, что знал.
  Почему бы и нет?
  Он знал, почему нет. Бэббингтон. Он испытывал сильную неприязнь к этому человеку — всегда испытывал, последние два дня больше, чем когда-либо. Высокомерный — феодально высокомерный, такой, которого хотелось напугать пистолетом или дубинкой, вытрясти из него самодовольное превосходство....
  Бэббингтон был героем дня. Герой Советского Союза. Медали оставят до того дня, когда он наконец вернется домой. Тошнотворно. Воронин почувствовал себя ребенком, которого исключили из какой-то взрослой праздничной компании. Это был момент Бэббингтона; все удовлетворение, ощущение успеха принадлежало Бэббингтону. Он и все остальные были не более чем слугами, спешащими выполнить приказ Бэббингтона. Спасая драгоценную шкуру Бэббингтона.
  Обри наблюдал за Ворониным. Он увидел, что удовольствие этого человека угасло, и понял причину. Он был не более чем винтиком, частью машины Бэббингтона. Обри увидела недовольного молодого человека с бледным лицом и проницательными, блестящими глазами. Одет не по моде, но неряшливо, как клерк, его костюм был старомодным, сочетался с пальто и фетровой шляпой, которые он теперь снял. Рубашка и галстук были тусклыми. Волосы Вобонина были мягкими и прямыми, грязно-русого цвета.
  Каталог посредственности. И все же — и Обри не мог избежать этого впечатления — эта посредственность держала их жизни в своих руках. И избавился бы от них всех, когда для него пришло бы время это сделать.
  Внимание Обри рассеялось. Какой смысл был в притворстве, в масках? Он был побежден и знал это. Мэссинджеры были все равно что мертвы. Он тоже, после короткого, позорного перерыва, перестанет существовать —
  Тогда пришел страх. Он понял, почему скрывал свою внимательность от Воронина. Усилия заняли его достаточно, чтобы подавить страх. Но теперь страх сжал его желудок, сердце и легкие, почти остановив дыхание.
  Воронин жадно улыбнулся. Он увидел. Он знал и казался довольным.
  Пустая улица, мощеная и крутая, уходила под уклон прочь от него, заполненная тенями, которые заполняли промежутки между светом фонарей. Сграффито-фасад дворца Шварценбергов казался призрачным, светящимся. Другие здания молчаливо и без света теснились на площади: дворцы, ратуша и швейцарское посольство. Резные святые склонились над своей мадонной прямо перед ним. Он почувствовал такой толчок, словно налетел на статую или на стену здания. Запыхавшийся и дезориентированный. Годвина там не было.
  Калека, неспособный бежать, но его там не было, не было...
  Его легкие и сердце выкачивали припев. Годвина там не было ....
  Он прислушивался к звукам погони, наблюдая за лужами и заливами тени на площади в поисках движения ожидающих людей. Когда напряжение его усилий спало, возник другой, более сильный припев. Прекрати это, прекрати это, прекрати это —
  Обычный допрос, поскользнулся на обледенелом тротуаре и лежал в больнице, слишком холодной, чтобы он вообще мог выйти ... Хайд не хотел, чтобы он был там, и, возможно, Годвин всего лишь передумал.
  В замке, отдаленно и непрерывно, звонила тревога. Стражники у закрытых ворот Первого Двора были почти невидимы слева от него, но он почувствовал их возросшую настороженность, как запах в холодном воздухе. Он прижался спиной к стене, чувствуя щекой холод резного камня. Он попытался контролировать тихие хрипы, которые издавало его дыхание в ледяной ночи. Ему стало холодно, когда высох пот. В ближайшем здании замка зажегся свет: неоновое освещение, мерцающее, как горящие факелы, которые люди, ищущие его, перебрасывали из комнаты в комнату. Группа каменных гигантов, сражающихся над воротами, нависала над площадью, черные спины и мускулистые руки казались опасными в свете, падавшем из окон.
  Стражники повернулись к нему спиной, оглядываясь через ворота. Уже озадаченный, становящийся опасным. Фары мерцали на стенах, окружающих Второй двор, освещая замерзшую бороду фонтана.
  Сейчас—
  Огни над ним в правительственных кабинетах старого архиепископского дворца. Новые сигналы тревоги, громче, как будто кто-то открыл окно, чтобы звук вырвался наружу. В швейцарском посольстве загорается свет, разгоняя тени, в которых он прятался. Машина трогается вверх по мощеному холму. Больше фар во внутренних двориках, больше света в помещении, окружающем площадь. К настоящему времени пожар в компьютерном зале был бы потушен и был бы понят не более чем как отвлекающий маневр. Сейчас они были бы сосредоточены на нем самом, их внимание было бы полностью сосредоточено на нем. Они не знали, что у него есть. Но если он у них есть, Годвин расскажет им, и скоро —
  Бегущие ноги, тяжелые и обутые в ботинки—
  Сейчасже!
  Он дотронулся до холодного камня обеими руками, словно собираясь броситься прочь от него, осмотрел мостовую и булыжники — и побежал.
  Ворота распахнулись, охранники двинулись к головной машине. Он увидел это, когда опустился на колени возле одного из припаркованных черных лимузинов перед дворцом архиепископа, его тяжелое дыхание затуманивало полированный бок автомобиля. Топот ног в ботинках, голоса, пронзительный сигнал тревоги, к которому присоединились другие, как будто всполошились птицы в гнездах. Он поднялся с корточек и побежал, пригибаясь и настороженно, по булыжной мостовой к группе фигур, вырезанных вокруг мадонны. Он прижался к основанию статуи и наблюдал, как ведущая машина с ревом выезжает из ворот на площадь — колеса завертелись, задняя часть машины заскользила вбок, затем занос исправился — и понеслась вверх по холму в сторону Страхова. Остались считанные секунды. Офицер инструктировал охрану у ворот; кто-то крикнул из высокого окна. Механический голос через систему громкой связи начал будить весь замок. Всего несколько секунд —
  Он поспешно пересек последнее пятно света, последнюю бухту тени. Грузовик с прожектором, установленным сзади, вкатился на площадь, его тормоза протестующе заскрипели, когда он остановился. Сразу же его луч начал подпрыгивать и скользить по площади, как большой золотой шар, ударяющийся о стены зданий.
  Он согнулся пополам в тени, хватая ртом воздух. Слегка поскользнулся, ударившись щекой о холодный камень. Тень разверзлась перед ним, как край утеса. Шаги в замке. Голоса, громкая речь, прыгающий шар света, стук каблуков по инею, рев двигателей.
  Годвин?
  Его машина стояла рядом с квартирой Годвина, черт возьми.
  Какое-то время он смотрел на ступеньки, вцепившись в камень стены, словно у него закружилась голова. Свет упал на него, и он сгорбил плечи, словно под тяжестью. Свет двинулся дальше, кто-то крикнул; он отскочил обратно к нему, скользя по стене и тротуару. Раздались приказы. Он побежал.
  Десятками. Его рука в перчатке скользнула вниз по замерзшим, мертвенно-холодным перилам. Ступени исчислялись десятками. Он перескочил через них, достиг уровня, затем следующих десяти ступенек до следующего уровня. Старые уличные фонари отбрасывали приглушенный пыльный свет, заставляя его тень увеличиваться до чудовищных размеров, а затем быстро уменьшаться. Размазывая его силуэт по стенам.
  Он остановился, чтобы оглянуться. Свет, шум — они увидели его, черт возьми. Он побежал дальше, услышав топот первых пар ботинок вдогонку. Грохот винтовки стих? Свет телевизора пробивался сквозь раздвинутые шторы, когда он проходил мимо окна высокого узкого дома. Открывающаяся дверь —
  Он врезался в кого-то, тело было мягким и податливым, возможно, у женщины. Он услышал, как дыхание вырвалось подобно взрыву, почувствовал сильный запах дешевых духов, затем поспешил мимо, услышав, как снова началось дыхание и начались оскорбления. Шаги петляли зигзагами, и он перестал слышать женский голос и шаги преследователей.
  Еще десять шагов, затем уровень, затем еще десять шагов. Уровень, шаги, уровень. Уличный фонарь, надвигающаяся тень, съежившийся карлик на облупившейся штукатурке стены, темнота, ступени, уровень, тень, великан, карлик, тень, ступени, уровень —
  Крошащаяся штукатурка, коварные, обледенелые ступени. Его дыхание было затруднено, ноги почти не держали. Он замедлялся и осознавал это. Впереди, казалось, расплылось пятно света, как будто открылась дверь в ярко освещенную комнату. Он заколебался, опасаясь того, что могло оказаться прожектором. Затем он ринулся дальше, снова услышав топот сапог и скрежет металла, доносившиеся к нему по Ступеням Замка.
  Он пошатнулся, добравшись до подножия лестницы, и вцепился в перила, когда его охватил приступ кашля. Узкая улочка, в конце которой больше света. Он заставил себя бежать, его ноги шумно ступали по булыжнику. Затем он завернул за угол на Литтл-Квотер-сквер. Перед ним возвышалась церковь Святого Николая. Шеренга черных машин стояла у дворца, который стал Региональной партийной школой. Штаб-квартира и церковь возвышались друг напротив друга на булыжной мостовой. Хайд пересек площадь и нырнул в густую тень под церковью —
  Тени?
  Внезапно вспыхнули огни, словно поджидали его в засаде. Он дико озирался по сторонам, сжимая пистолет в кармане и кассету с записью. Двери "Святого Николая" распахнулись. Шум, шаги и разговоры. Появилась публика. Доска объявлений возле его изголовья рекламировала сольный концерт этим вечером. Он вздрогнул от облегчения, когда начал проталкиваться сквозь толпу, спускавшуюся по ступенькам и расходившуюся по площади. Он пересек фасад, вошел в западную дверь, толкаемый и скрытый людьми, разговаривающими громкими, восхищенными голосами. Концерт удался.
  Он обогнал небольшую толпу, и его тень побежала вместе с ним вдоль южной стены церкви, когда он свернул на Мостецкую улицу. Он шел легко, почти беззаботно. Мимо него невинно проехала машина тускло-палевого цвета. Люди были позади него, другие впереди, выходили из того, что могло быть клубом — да, грубая музыка, саксофон и барабаны за стеной болтовни, когда он проходил мимо закрывающейся двери. Затем он замедлил шаг. Оглянулся назад. Люди. В пальто, шляпах, шарфах. Прикрытие. Несколько машин степенно двигались по узкой улочке, булыжники подрагивали на их осях. Вдалеке выли сирены, но в Мостецке не было людей в форме. Их нагнала толпа из церкви. В первую очередь им придется заблокировать выходы с площади Литтл-Квотер-сквер. Погоня ослабевала с каждой прошедшей секундой. Хайд шел дальше, не слишком быстро, засунув руки в карманы пальто, обмотав лицо шарфом, отчасти для того, чтобы скрыть свое тяжелое, напряженное дыхание. Перед ним простирался мост через Влтаву. Рука в перчатке сжимала кассету в кармане. Слезинка—
  Он сделал это. У него был Бэббингтон, зажатый в руке в перчатке. Все; весь сценарий; и имя Бэббингтона. Подстава, предсказанные последствия, которые идеально соответствовали реальности, двойной агент, который был человеком Москвы. Он сделал это. Осознание этого заставило его затаить дыхание и обнажить зубы в торжествующей ухмылке.
  Он поспешил под темную башню в конце Карлова моста. Ветер с реки был ледяным, и он сгорбился, защищаясь от него. Фонари на мосту горели, в ореолах холодного света летел мокрый снег. Черные статуи, выстроившиеся по обе стороны моста, склонились над ним, ускорив его шаг, как будто шептали ему, что у него мало времени. Его рука сильнее сжала кассету. Теперь, когда у него были доказательства, он с растущей, гложущей настойчивостью, столь же ощутимой, как крайний голод, осознал, что Баббингтон не будет терять времени даром. Маргарет Мэссинджер он больше не рассматривал и не заботился о ней. Она вполне могла залезть в сумку вместе с Обри и своим мужем. Был только он сам, пронесенный по мосту, как черный клочок бумаги, под мрачной, величественной фигурой распятия, золото короны и надписи на которой поблескивало в мокром свете фонаря. Теперь был только он сам. Над ним нависла башня моста, и он прошел под ее аркой в Старый город. Ветер стих. Он шел по разбитой колеями слякоти на тротуаре, без преследования, но торопясь больше, чем раньше. Был только он сам.
  Через несколько минут он достиг Староместской площади, миновал астрономические часы и оказался в тени Тынской церкви. Затем он остановился, изучая улицу Селетна. Яркие неоновые огни. Движение слабое, пешеходов мало. Он мог видеть громаду Пороховой башни на другом конце улицы. Где был Годвин? Он мог различить затемненные окна своей квартиры. Сзади, на кухне?
  Хайд знал, что квартира пуста. Сгорбив плечи, он двинулся вдоль улицы, высматривая слежку — готовый бежать и чувствующий, как Селетна надвигается на него, а тяжесть улиц, по которым он пришел, давит, как сеть, затягивающая его в ловушку. Он был один. Он не мог пойти ни в какое посольство. У него была кассета, ничего больше. Они бы не поверили —
  Прекрати это—
  Он поравнялся со "Шкодой" и обогнал ее. Двери и окна не выглядели так, как будто их взломали, но он не мог проверить их со стороны водителя. Он взглянул на темные окна квартиры Годвина и чуть не столкнулся с молодым человеком, который тут же извинился перед ним. Хайд, дрожа, что-то пробормотал в удаляющуюся спину молодого человека. Затем он продолжил идти.
  Он пересек улицу в ста ярдах от дома и в двухстах от "Шкоды", затем вернулся обратно к площади. Затем еще раз к Пороховой башне — двери и окна со стороны водителя выглядели неповрежденными — затем обратно к квартире. Не было припаркованных машин с ожидающими мужчинами, не было ни открытых окон, ни задернутых штор. Одной рукой он сжимал ленту, другой - запасной ключ Годвина. Он достиг дверного проема, почти миновал его, затем нырнул в тень. Он нащупал замок и повернул ключ. Дверь слегка скрипнула, когда он дотронулся до нее, открывая. Он оглянулся на улицу, затем быстро прошел в узкий холл и поднялся по лестнице. Достигнув второго этажа, он прислушался. Там он остановился. Ничего. С улицы тоже не доносилось никаких звуков. Где был Годвин?
  Он снова остановился у входной двери квартиры, затем осторожно поднес ключ к замку, вставил его, затаил дыхание, повернул ключ — в тот же миг распахнув дверь пинком, он втиснулся в квартиру и прижался к стене с пистолетом в руках. Пистолет vz.75 был у самого его лица, ствол направлен в потолок. Его большой палец сдвинул предохранитель. Пятнадцать патронов. Он прислушался, затаив дыхание.
  Ничего. Он протянул руку и тихо закрыл дверь. Затем сделал несколько шагов в главную комнату. Он распахнул дверь, выставив пистолет, опираясь всем весом на дверной косяк. В комнате было темно, пусто. Он включил свет. Чисто, опрятно - ничего не обнаружено, никаких следов борьбы. Где был Годвин? Он быстро проверил другие пустые комнаты. Ни костылей, ни пальто, висящего в прихожей. Постель нетронута, пустая кофейная кружка в кухонной раковине. Годвин покинул квартиру по собственной воле — чтобы успеть на встречу в Градчанах. Где был он?
  И кто задавал ему вопросы, и что он говорил? Разум Хайда продолжал с нервной неизбежностью, завершая сценарий. Кто—то уже держал Годвина под прицелом -
  И у него было время, необходимое только для одной ошибки, одного противоречия — или признания, потому что они стали нетерпеливы к уклонениям и лжи и применили силу.
  Он вернулся на кухню. Задняя часть здания была на два этажа ниже той, где находилась квартира Годвина. Крыша дома находилась на одном уровне с кухонным окном Годвина. Он поднял окно и проверил подоконник, наклон крыши и ширину промежутка между этой крышей и соседней. Затем он вернулся в гостиную и снял телефонную трубку. Он сразу напрягся, но двойного щелчка не последовало. Годвин тщательно очищал свой телефон от "жучков". Он был так же безопасен, как и его квартира. Он осторожно положил пистолет рядом с телефоном и опустился на край кресла, тут же почувствовав, как последние силы покидают его ноги, а икры начинают дрожать от усталости. Дрожащим указательным пальцем он набрал длинный ряд цифр. Из открытого кухонного окна в квартиру уже проникал холод.
  Лондон. Должен ли он отогнать машину сейчас, пока есть время? Лондон. Он набрал последнюю цифру номера сэра Уильяма Геста в Олбани, который дала ему Маргарет Мэссинджер, и снова задумался о машине. Соединение было установлено; номер начал звонить. Три, четыре — давай... Машина? Он прислушался к шуму с улицы. Мимо проехала машина, он затаил дыхание, но она не остановилась и не повернула. Пять, шесть, семь...Давай— иди и переставь машину! Теперь он чувствовал себя в ловушке, словно прикованный к креслу и телефону, неспособный освободиться. Затем...
  “Сэр Уильям! ” выпалил он, прежде чем осторожность остановила его. Облегчение затопило его, сделав слабым и дрожащим, хотя он и предупредил себя больше ничего не говорить, пока абонент не назовет себя. “Кто это?” Голос слишком молодой! - Соедините меня с сэром Уильямом.
  - Кто это? - спросил я.
  Узнал ли он этот голос? Узнал ли он сам, или дело было только в тоне, акценте? Кто?
  “ Сэр Уильям здесь? он настаивал.
  “ Ты говоришь так, словно торопился, старина, ” протянул голос. “ Боюсь, сэр Уильям еще не вернулся. Мы ожидаем его где-то сегодня. Могу я вам чем-нибудь помочь?”
  “ Кто вы? Свободной рукой он сжал кассету в кармане, словно хотел раздавить ее. Теперь бесполезно —
  “ Один из его сотрудников. Он попросил меня позвонить, забрать кое-какие бумаги ... Повезло, что застал меня, на самом деле. Кто говорит? Откуда вы звоните? Слова были наигранно безразличными, не более чем вежливый вопрос, но Хайд почувствовал напряжение, скрывавшееся за фасадом.
  “ Пошел ты, ” прошептал он и швырнул трубку. Не имело значения, кто это был, человек Бэббингтона или лакей сэра Уильяма. Это был не сэр Уильям ....
  Бесполезно. Он прикусил костяшки пальцев, изображая ярость, и уставился на телефон. Бесполезно—
  Прежде чем сэр Уильям вернется, старик будет в Москве, готовый выступить, может быть, даже мертвый”.
  -О, черт этим! Он откинулся на спинку кресла, его глаза были плотно закрыты, в уголках появились слезинки, лицо поднято к потолку. Он был глубоко, предельно утомлен. У него были доказательства — и теперь они это знали, или скоро узнают. Бэббингтону сообщат до наступления утра. Тогда он, не теряя времени, избавится от Обри и Мэссинджеров. Груз для Москвы будет на пути на восток. Бэббингтон будет знать, что это он, и Обри исчезнет, как будто он, Хайд, предупредил их, дал время действовать. Бэббингтон наверняка захотел бы оказаться на коврике у двери гостя, чтобы объяснить исчезновение Обри в тот момент, когда вернется сэр Уильям. Он ускорил их, подтолкнул к окончательному плану действий —
  Он сидел целые минуты неподвижно и безмолвно, подняв лицо и крепко зажмурив глаза. Его руки вцепились в подлокотники кресла, тело обмякло в обвисшем контейнере.
  И ему тоже конец. Они знали, что он был здесь, знали, что он натворил, и он не сможет выйти тем же путем, каким пришел. По всей вероятности, он не доберется до Братиславы. Они закроют страну, чтобы удержать его внутри.
  Он продолжал сидеть молча, не двигаясь. Казалось, не было смысла действовать, двигаться, принимать решения. Частью своего сознания он прислушивался к звукам за пределами квартиры, доносившимся с улицы, к звукам над и под ним в доме. Нормальный. Все нормально. Наверху кто-то включил радио, прошел из гостиной на кухню, а затем вернулся в гостиную. Его сердцебиение успокоилось, дыхание выровнялось.
  Он резко выпрямился в кресле.
  Zimmermann. Хайд уставился на телефон, затем на часы. Прошло пятнадцать минут с тех пор, как он вошел в квартиру. Пятнадцать! Он проклинал себя. Ему нужно было выбираться. Выживание. Продолжал жить и дышать. Они убьют его, а не просто засунут в мешок. Они убьют его наверняка —
  Zimmermann. Позвони мне, если что—то пойдет не так - очень не так. Немец вызвался помочь в качестве сотрудника по чрезвычайным ситуациям. Если это слишком сложно, и ты не можешь выбраться ...
  Он прислушался. Нормальный. Он лихорадочно набирал номер. Годвин мог говорить сейчас, мог бы уже говорить! Последние три цифры, что они значили? Что? Что, черт бы тебя побрал? Его палец задрожал над циферблатом, затем он вспомнил. Четыре, два, семь.
  Он ждал. Циммерманн тоже уже в розыске? Ответит ли на звонок голос помоложе, вкрадчивый и опасный? Он ждал. На другом конце провода сняли трубку.
  “ Да? Циммерманн, ” услышал он. Голос сверился с его памятью.
  — Это я-Хайд.
  “В чем дело?” Циммерманн немедленно спросил по-английски. “У вас неприятности?”
  “ Послушайте, у меня, возможно, не так много времени. Годвин исчез - его, должно быть, подобрали. Теперь они не могут далеко отстать от меня.
  “ Я понимаю. Но у тебя есть...
  - У меня есть все. Компьютер выбросил весь обед. Все.…Даже имя Бэббингтон. Даже его имя. У меня все продумано до мелочей....”
  - Вы можете каким-либо образом передать мне эту информацию?
  “ Нет. Это записано на пленку. И я не могу полагаться на почту, не так ли? Послушай, Циммерманн, я не могу выйти тем же путем, каким вошел. Они будут ждать меня повсюду. Есть предложения?”
  Хайд почувствовал, как рука, державшая трубку, начала причинять ему боль. Он осмотрел другую руку. Свежая кожа, все еще заживающая. Это казалось признаком его хрупкости, его бесполезности. Он ждал, надеясь, что Циммерманн укажет путь к отступлению.
  В конце концов Циммерманн сказал: “Да. Ты должен убираться. Они знают, что ты натворил?”
  “ Да. Меня чуть не поймали.
  “ И Годвин из course...mm. Циммерманн на мгновение замолчал. - Времени очень мало, если оно вообще есть. Я ничего не могу сделать, мы ничего не можем сделать без вещественных доказательств. Я временно отстранен. Скоро начнется расследование. Я не должен ни с кем разговаривать. Однако я могу вам помочь. В маленьком пограничном городке Митина, к югу от Хеба, живет водопроводчик, немец. Меньше чем в трех часах езды от Праги. У вас есть карта?”
  -Да.
  “ Митина. Ты найдешь его по этому адресу.... Не хочешь записать?
  “ Нет. Продолжай.…. Ладно, я понял.
  “Несколько раз он неофициально работал на нас. Есть и другие, подобные ему, но не так близко к границе или Праге. Но ему нужны деньги. Его зовут Лангдорф, и он ничего не делает без денег. Кроме того, вам нужно будет объяснить, что вы узнали его имя от меня. У вас есть деньги?”
  “ У Годвина, должно быть, где-то в квартире есть стандартные "Крюгерраджиды", или здесь есть тайник со швейцарскими франками. Я их найду. Я могу заплатить.
  “ Тогда отправляйся немедленно. Ты должен пересечь границу сегодня вечером — до рассвета. Я буду ждать тебя.... Последовала пауза. Циммерманн, очевидно, смотрел на часы, производя свои расчеты. “Да, я могу быть там до рассвета. На данный момент очень немногие знают о моем отстранении. Я буду ждать. Очень постарайтесь быть там, мистер Хайд. Ради всех нас.
  “ Я постараюсь. Спасибо.
  “ Помни, до рассвета. У нас нет завтрашнего дня.
  -Да.
  Хайд положил трубку и нежно потер руку, в которой держал ее. Он прислушался к шуму улицы снаружи, затем подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску в сторону. Движение редкое, пешеходов мало, как будто полночь торопила их домой. Мужчина слоняется в темноте doorway...no, девушка тоже там. Никого подозрительного. Ни раздвинутых штор для наблюдения, ни приглушенного света. Хайд глубоко вздохнул, прикрывая холодное оконное стекло, выдыхая воздух, словно принял решение.
  Он отвернулся от окна лицом к комнате, мысленно прокручивая комнаты квартиры, словно последовательность неподвижных картинок, проецируемых на экран.
  Срочность вернулась, как при новом приступе лихорадки. Теперь он знал о квартире, об улице, о крыше, которая, возможно, послужит ему путем к отступлению ....
  И о Годвине, освещенном ярким светом, оттягивающем ожидаемый момент, когда он что-нибудь проговорит или ему придется рассказать то, что он знал.
  Комнаты были освещены в его сознании так ярко, как будто он быстро осветил фонариком контуры и содержимое каждой из них. Где? Годвин спрятал бы свои крюгерранды или швейцарские франки, как любой другой агент, работающий за границей. В Лондоне это называли "Спасательным фондом". Спасательный круг. Выход. Используется, когда не машут, а тонут. В данном случае где?
  Начинай, давай, начинай, приказал он своему телу. Его рука снова отдернула занавеску. "Шкоду", стоявшую в сотне ярдов от нас на противоположной стороне Селетны, обогнал, на мгновение осветив ее, запоздавший автобус. В дальнем конце улицы, под Пороховой башней, сорвались голубые искры с подвесного кабеля, когда трамвай с грохотом покатил к реке. Больше ничего — время еще было; Годвин держался или оставался вне подозрений. Время было, время —
  Мало или совсем нет времени, мало или совсем нет времени, нет времени...
  Он встал на четвереньки и обошел комнату по периметру, ощупывая ковер руками, как слепой, ищущий что-то оброненное. Ничего. Он заглянул под обеденный стол. Он потрогал нижнюю сторону стульев, наклонил кресла и диван. Годвину, возможно, срочно понадобятся деньги, так что для калеки это должно быть легко. Не наклоняться, не поднимать, не ползти и не карабкаться ...
  Хайд разгладил занавески, но там не было ни комков, ни шорохов. Никаких гирь, которые могли бы быть монетами. Старый буфет — его пальцы касались и ласкали задние и нижние стенки ящиков, поднимали часы и поднос, на котором стояли бутылки Годвина с виски и джином. Он начал, возможно, побуждаемый часами, поглядывать на свои часы после того, как взял в руки, передвинул или прикоснулся к каждому предмету, акцентируя внимание на своих поисках.
  Ванная. Бачок грязный, но в остальном пустой. Водонепроницаемой упаковки нет. В душе нет места, где можно спрятаться. Задняя стенка умывальника — двенадцать двадцать — края тонкого потертого ковра на полу в ванной. Ничего.
  Кухня. Под стенными шкафами, как раз подходящего роста для Годвина—калеки - двенадцать двадцать один, — плита, мусорное ведро для педалей, пыль, дохлые мухи и мумифицированный паук на стенных шкафах. Ведра и швабры в шкафу, банки с едой, в том числе для соседского худого черного кота. За холодильником — двенадцать двадцать два, нет, три морозильных отделения холодильника, только кубики льда и тонкая упаковка, в которой было немного холодного мяса, оставшегося от ужина.
  Прихожая. Шкаф. Руки скользят между сложенными простынями, рубашками, разглаживают гладильную доску, как будто обыскивают распростертого подозреваемого. Чемоданы в спальне, на верхней части шкафа. Спальня. Двенадцать двадцать пять. Он кое-что упускал, он не мог позволить себе быть по-настоящему скрупулезным, но он все равно тратил слишком много времени ....
  Ставлю на то, что Годвин промолчит, потому что он с полной уверенностью знал, что он у них в руках, и к этому времени они бы уже что-то заподозрили. Какой—нибудь сотрудник телеканала STB установил бы связь, передал бы допрос в ...
  Двенадцать двадцать шесть. Ни в чемоданах, ни в их подкладках ничего. Ничего на нижней стороне узкой кровати, похожей на раскладушку из какого-то учреждения. Ни в туалетном столике, ни в задних ящиках. На ковре - ничего. Двенадцать двадцать семь. Лоб Хайда был влажным и покалывающим, несмотря на холод в квартире. Он почувствовал, как его тело нагревается под одеждой. Он почувствовал запах пыли из-под кровати и ковра. Занавески — ничего. Ничего, ничего, ничего!
  Двенадцать двадцать восемь. Он пробыл в квартире две минуты больше получаса. Теперь прошло не больше нескольких минут. Годвину пришлось бы сообщить свой адрес — они бы все равно узнали его из его досье, — и был бы отправлен патруль полиции или телеканала STB — обычная процедура в раю для рабочих. Они наверняка будут здесь, и скоро. Они уже опоздали. Теперь он сильно вспотел и слышал собственное прерывистое дыхание. Напряжение, разочарование были такими же сильными, как и во время его бегства вниз по ступеням Замка.
  До него должно было быть легко добраться, легко добраться —двенадцать двадцать девять. Легко добраться. Годвин не мог даже легко опуститься на колени, не мог взобраться на стулья, чтобы дотянуться, не мог опрокинуть или передвинуть тяжелую мебель без огромных усилий, отнимающих много времени. Это должно было быть в пределах легкой досягаемости!
  К Селетне подъехала машина. Он услышал звук из-за задернутых штор. Он слышал его подсознательно, когда тот двигался по улице, доносясь со стороны Староместской площади, но изо всех сил старался не обращать на него внимания. Теперь он не мог. Он услышал, как тихо закрылась одна из дверей, подошел к окну и очень осторожно приподнял занавеску. Двое мужчин. Форма. Полицейская машина. Оглядываются по сторонам, затем начинают поднимать головы, чтобы посмотреть вверх — он опустил занавеску. Обычный патруль, отвлекся, чтобы проверить адрес Годвина — двенадцать двадцать, нет, двенадцать тридцать. Где? Он услышал, или вообразил, топот сапог по изрытой колеями мостовой и приглушенный гул голосов. Он прислушался. Других машин не было. Вдалеке прогрохотал трамвай по мостовой.
  Где—полегче—где, полегче для Годвина—где?
  И тут он понял, услышав звонок в дверь квартиры этажом ниже. Квартир было слишком мало и они были тесными, чтобы в них мог работать консьерж. Жильцы сами отвечали на звонки. Но они звонили на первый этаж, чтобы сбить с толку всех, кто находился в квартире Годвина.
  Годвин сдался. Хайд увидел его таким, каким увидел на автобусной остановке в пригороде. Переждать остаток своего искалеченного существования. Он бы никогда не ожидал и не пытался сбежать. Он бы сидел и ждал их, когда бы они ни пришли. Годвину не бежать к границе — он сдался.
  Хайд опрокинул старый диван на спинку, как будто боролся с незваным гостем. Он провел руками по краям мешковины, прикрывавшей его основание. Кровь. На пальце выступила кровь. Он услышал, как открылась входная дверь и послышались тихие голоса. Он пососал палец, зная, что Годвин сломал иглу, которая была слишком легкой, чтобы пришить мешковину к материалу дивана. Ее отломанный конец остался воткнутым в раму. И швы были не такими аккуратными, более новыми. Годвин действительно спрятал деньги — зарыл их. Он разорвал мешковину, и шум на секунду заглушил топот сапог, поднимающихся по лестнице. Его рука повозилась с конским волосом и пружинками, затем вытащила ожидаемый пакет. Он разорвал коричневую бумагу. Швейцарские франки крупного достоинства.
  Раздался звонок в дверь. Голос немедленно назвал имя Годвина, используя английскую приставку Мистер. Они видели огни, они ожидали кого—то - возможно, даже его. Он встал, дрожа от облегчения, и сунул сверток во внутренний карман пальто. Он схватил пистолет со стола и поспешил на кухню. Сильный стук, затем короткая, зловещая тишина перед взломанным входом. Он забрался в раковину и перелез через подоконник, услышав, как замок вырывается из дверного косяка, когда они вошли в квартиру. Его руки вцепились в оконную раму, и они задрожали. Он попробовал ногой покрытую инеем черепицу, затем ступил на крышу. Позади него раздались голоса, но пока обращенные не к нему, а к нему.
  Он пополз, согнувшись почти вдвое, вдоль наклонного корня, прячась на корточках за громоздкой трубой. Вокруг него кружился мокрый снег; в облаках мерцали огни города. За окном раздавались голоса, отдававшие приказы, затем послышался треск радиотелефона, когда вызывали помощь. Сапоги застучали по подоконнику, по крыше. Он заглянул между горшками.
  Их было всего двое - пока не подоспела помощь. Он вытащил пистолет из кармана, чувствуя, как дуло упирается ему в бедро и бок. Он на коленях отполз от камина, увидел лицо полицейского в свете из кухни, когда тот открыл рот. Хайд выстрелил. Чешский полицейский согнулся, упал на спину, царапался умирающими руками, а затем соскользнул с крыши и исчез. Хайд услышал глухой удар, когда его тело приземлилось в сугроб в переулке сбоку от здания. Он выстрелил еще дважды, и второй полицейский, пригнувшись, скрылся из виду.
  Хайд, сгорбившись, осторожно спустился по крыше. Добравшись до водосточного желоба, он остановился, чтобы посмотреть вниз. Снег, наваленный в переулке, казался призрачным. Он увидел темную фигуру, распростертую на холмике в нескольких ярдах от него. Он присел, затем прыгнул. Хлынул воздух, его ноги провалились внутрь, тело мгновенно похолодело, а затем он покатился вниз по сугробу. Он запыхался, все еще с трудом дыша, когда поднялся на ноги, зубы его стучали, на темном пальто были заплаты от комковатого снега.
  Лодыжки? Да, все в порядке. Дыхание восстанавливается — он жадно втянул воздух, его легкие горели, он выдохнул. Микрофон второго полицейского потрескивал где-то над ним, отдавая неразборчивые приказы. Хайд поднял голову. Ничего. Двенадцать тридцать три. Он обладал чувством бегущего спортсмена. Прошло три минуты с тех пор, как он вспорол диван. Он пробежал мимо мертвого полицейского в конец переулка. Мимо проехала машина, заставив его во внезапном ужасе прижаться к стене. Машина уехала по улице. Он прислушался. Вдали послышалась сирена. Он выглянул из-за угла на дверь дома. Никто не вышел.
  Он поспешил вниз по улице, мимо "Шкоды", наблюдая за пустой улицей Селетна. Даже влюбленные ушли. Его дыхание дымилось, как сигнал отчаяния. Он перешел улицу, открыл дверцу "Шкоды" и сел за руль. Шторы в гостиной Годвина остались нетронутыми. Второй полицейский перестраховывался, пока не прибыла помощь.
  Двенадцать тридцать четыре. Он завел двигатель. Он заглох со второй попытки. Зеркало заднего вида пусто; ничто не приближается к нему со стороны Пороховой башни. Он повернул руль. Боль в руках вернулась, когда ледяной холод занесенного снега исчез и позволил вернуться ощущениям. Он поморщился, глядя в зеркало и на лобовое стекло, и проехал мимо полицейской машины у дома, затем сразу же свернул с Селетны на узкую боковую улицу. Мгновение спустя позади него раздался вой сирены, но зеркало оставалось пустым. Он повернул налево, затем еще раз налево. Широкий бульвар, высокие уличные фонари через равные промежутки. Вацлавская площадь. Люди, пробки. Он становился анонимным.
  Направляясь к автостраде, ведущей в Кладно, Карловы Вары и Хеб - по пути в Митину, — он начал думать об Обри. Оказавшись вне непосредственной опасности, селф отступил. Двенадцать пятьдесят. В заросшем промышленном пригороде с небольшим количеством огней и без движения, с постоянным ощущением серого, грязного камня и неубранной слякоти. Он не мог избавиться от растущего страха, что уже слишком поздно. Бэббингтон, должно быть, уже знает; Бэббингтон не станет терять ни минуты, ни единого мгновения, чтобы избавиться от улик против себя. Он опоздал бы спасти жизнь Обри. Его путешествие к границе было бессмысленным. Безнадежным.
  Двенадцать пятьдесят девять. Обри исчезнет до рассвета. Направляется на восток, возможно, даже погиб вместе с Мэссинджерами. Час дня. Было слишком поздно спасать их.
  - Где они, Воронин? - спросил я.
  Вопрос был непроизвольным. Черты лица русского были выжжены в центре отражением электрической лампочки на сетчатке над узкой койкой, на которую смотрел Обри. Обри повернул голову. Светящаяся нить, окруженная желто-белым ореолом, отодвинулась от лица Воронина. Желтоватый цвет лица мужчины порозовел от удовольствия. Он стоял у двери крошечной камеры, наблюдая за Обри. Обри потер глаза. Как долго он смотрел на лампочку? Изображение на сетчатке все еще было таким же яростным, как при затмении.
  “Они готовятся к отправке в аэропорт”, - ответил Воронин.
  “ Как? Голос Обри сорвался. В горле у него пересохло. Он прочистил его. - Как вы собираетесь пронести их на борт?
  Воронин покачал головой. “Об этом позаботились — о дипломатическом багаже. Никто их не увидит. Абсолютно никто”.
  “ Но тогда никому нельзя позволять их видеть, не так ли? Они...
  “Чтобы меня больше никогда не видели живым — да”.
  - Ты убил их! - что-то заставило его заплакать.
  Воронин медленно покачал головой. - Пока что они живы.
  Обри почувствовал, как нарастающее чувство вины душит его. “ Как— как они путешествуют? - спросил он, отгоняя другие, более мрачные мысли.
  “Как часть багажа возвращающейся торговой миссии. Это не проблема. Никто не досматривает транспорт, которым мы пользуемся ”. Воронин улыбнулся, проходя вперед и становясь у края кровати. Обри чувствовал себя уязвимым в рубашке с короткими рукавами, распростертым и старым. “Я помню какой-то скандал в вашей собственной стране несколько лет назад. Когда американский президент Картер посетил — о, где это было? — Ньюкасл-апон-Тайн, Секретная служба и ЦРУ попытались загнать прицеп, набитый —сувенирами?— прямо на взлетно-посадочную полосу и погрузить в транспортный самолет. Известно, что наши люди делают то же самое. Никого это не волнует ”.
  “Я помню этот инцидент”, - тихо ответил Обри. “К сожалению, кто-то забыл проинформировать местную полицию и таможню о том, что подобные вещи случаются всегда”. Он глубокомысленно кивнул с яростной сосредоточенностью. “Конечно, это сработает....” Он поднял глаза на Воронина и выпалил: “Вам обязательно приказывать убить их, как только они окажутся в Москве? Ты должен это сделать? Он сразу же понял, что это высказывание было просто еще одной повязкой на его совесть. Ему предстояло жить с чувством вины, и он знал, что пытается возвести заграждения из мешков с песком на случай ожидаемого наводнения. Было бы ужасно, ужасно встретиться лицом к лицу с самим собой после того, как от них избавились. Он покачал головой.
  “Видите”, - сказал Воронин. “Вы совершенно ясно понимаете, что ничего другого сделать нельзя. Они знают все. Это будет быстро и безболезненно”.
  “О, очень хорошо!” Обри зарычал, удивив русского. “А я? Что насчет меня?”
  “ У вас важная работа — в Москве. ” Воронин усмехнулся. Его лицо все еще было румяным. Изображение на сетчатке теперь поблекло, и Обри ясно могла разглядеть узкие, уверенные черты лица.
  “ Ты уверен в этом? Это вырвалось у меня, и это было неприкрыто страшно.
  Русский кивнул. - Конечно.
  “ То, что сказал Бэббингтон — его угрозы. Вы собираетесь использовать меня для его защиты, да? Воронин снова кивнул. Обри ненавидел себя, но это было похоже на пентатол. Он не мог контролировать поток своих слов. “Я нужен тебе? Я действительно нужен тебе, не так ли?
  Его губы дрожали. Он вытер их.
  Воронин равнодушно посмотрел на часы и сказал: “Конечно, сэр Кеннет Обри. Вы нам очень нужны”. Встреча закончилась. По какой бы причине этот человек ни пришел, эта причина была удовлетворена.
  “ Капустин— ” начал он, но не стал продолжать. Наркотик страха утратил свое подавляющее действие. Он выпрямился на кровати, опершись на локоть. “ Во сколько мы выезжаем? - спросил он с наигранной легкостью.
  “ Сейчас три пятнадцать. Мы вылетаем в аэропорт через тридцать минут. Вам нужны принадлежности для бритья, горячая вода?
  Обри кивнул. “ Да, - сказал он, задыхаясь. Тридцать минут! - Да, - повторил он более решительно.
  “ Хорошо. Я пришлю их вам. Воронин кивнул, чуть ли не щелкнул каблуками и вышел из камеры. Обри услышал, как в замке поворачивается ключ. Он почувствовал, как на лбу выступил пот, несмотря на температуру в камере. Почувствовал, как задрожали руки. Его затошнило, затошнило как собаку. Он боролся с этим. Боролся с тошнотой. Боролся с собственной трусостью и столкнулся лицом к лицу с фактом своей смерти. Он был ужасно напуган, сидя перед Ворониным, так напуган, что несколько раз чуть не умолял сказать ему, что, в отличие от Мэссинджеров, он, по крайней мере, в безопасности, ему позволят жить. Слава Богу, он не пал так низко! Слава Богу...
  Он вытер со лба и без того холодный пот. Потер лысину.
  И решено.
  Он очень крепко зажмурился. В темноте все еще светился какой-то призрак нити накаливания лампочки. Это был плохой момент. Его худший момент. Возможно, хуже некуда. Но мгновение. Только мгновение —
  ДА. Он попытается. Если они оставят его в живых на короткое время для своей выгоды, он попытается сопротивляться ....
  Попытайтесь перед морем незнакомых лиц, при вспышках и подмигивании огней докопаться до истины. Попытайтесь пробиться сквозь химические узы, которыми он был бы связан, и скажите что—нибудь - создайте какое-то крошечное подозрение, какое-то ощущение правды, какой-то смысл, подобие, фрагмент, щепку, атом правды! Попытайся вернуть себе, хотя бы на мгновение, одну частичку самого себя.
  Он был бы должен Мэссинджерам гораздо больше, но это была бы единственная монета, которой он мог бы расплатиться.
  Он услышал шаги снаружи и поворот ключа в замке. Его руки сжали друг друга и замерли. Сильнее, даже когда дверь открылась. Steam. Миску с горячей водой. Полотенце.
  Начало.
  Хайд наблюдал, как полицейский вышел из патрульной машины и неторопливо направился к пустой "Шкоде". Он как раз набирал номер квартиры сэра Уильяма Геста, когда увидел, как машина свернула на переднюю площадку круглосуточного гаража за пределами Карловых Вар. Свободной рукой он коснулся пальто, поглаживая грудь, чтобы успокоиться. Пачка швейцарских франков. Пистолет. В карманах — запасные обоймы с патронами, кассета. Слеза. Карта все еще была в машине....
  Бесполезно было предполагать, что он сможет убежать. Он все еще был в тридцати пяти милях от Митины.
  Убейте их, если потребуется. Полицейский добрался до "шкоды". Он протер стекло со стороны водителя и заглянул внутрь машины. Внутри патрульной машины - вспышка зажигалки. Хайд остался в телефонной будке, полуобернувшись, чтобы посмотреть на "Шкоду".
  Патрульный выпрямился и пошел обратно к своей машине. Подождите, подождите...
  Его спутник вышел, размял скованность, предложил свою пачку сигарет. Затем они вдвоем направились к тускло освещенному офису, где Хайд расплачивался за бензин. Он заставил себя продолжить набирать номер. В тот момент, когда зазвонил телефон, он перевел взгляд на двух полицейских. В трубке раздался пустой звук. Он взглянул на часы. Три пятьдесят. Между телефонной будкой и офисом не было укрытия. Они подходили к нему, явно незащищенные, но способные видеть каждое его движение внутри стеклянной будки. Он должен подождать, и когда они двинутся, он должен медленно, медленно и беззаботно направиться к "Шкоде". Затем повернуться и убить их. Два выстрела, возможно, три, прежде чем последовал ответный огонь. Его свободная рука дернулась, как будто он уже попал в будущее. Он забарабанил по монетнице. Зеркало—
  Да, облокотившись на ящик для монет, он мог видеть офис в зеркале. Телефон продолжал звонить. Двое полицейских разговаривали. Чья-то рука указала на "Шкоду"; управляющий гаражом указал в сторону Хайда. Один из полицейских лениво повернулся, затем снова отвел взгляд. К чашке, которую он подносил к губам.
  Хайд вздохнул, затуманив зеркало. Яростно протер его. Нет, они не сдвинулись с места, оба пили с менеджером. Обычный ночной звонок. Оставалось немного времени —
  Вперед. Телефон зазвонил без ответа. Уходи.
  Мало времени—
  Он знал, что это близко. Почти закончилось. Им больше не нужно было следить за телефоном гостя. Они почти завершили все, что задумали для Обри. Бэббингтон был уверен в себе.
  Полицейские курят, пьют кофе или чай. Менеджер облокотился на стойку. Уходите сейчас же—
  Он отменил номер и сразу же начал набирать номер. Он должен был знать. Возможно, придется убить двух человек; возможно, ему придется бежать. Он должен был знать. Он закончил набирать номер венского отделения SIS. Зазвонил номер. Три статуи тесной группой под тусклой лампочкой в кабинете менеджера. Время еще есть.
  “ Да? Хайд не узнал этот голос.
  “ Послушай меня, ” выпалил он. — Это Хайд, кто ты, черт возьми, такой?
  “Пляж", - последовал удивленный ответ. Затем: ‘Какого черта тебе нужно? У тебя хватает наглости звонить..."
  “ Заткнись и слушай, тупой ублюдок! Хайд огрызнулся. “ У меня нет времени на любезности. Просто расскажи мне, что случилось с Обри.
  “Боже мой, его русские дружки схватили его, вот что!”
  -Что? -спросиля
  “ Сегодня ночью погибли два хороших человека, ублюдок! Два хороших человека! И все потому, что гребаное КГБ хотело вернуть свой мяч! Ты понимаешь, Хайд? Пришли его приятели и забрали его обратно! И они убили двух моих приятелей, делая это!”
  Христос—
  Слишком близко. Уже слишком поздно—
  “Послушай меня, придурок! Это не Обри — это Бэббингтон! Неужели вы не понимаете, Баббингтон - человек Москвы!”
  “ Что? Ты с ума сошел, Хайд. Бэббингтон поймал Обри. Передал его нам на охрану — и мы все испортили. Потерял его. Понял? Он возвращается в Россию-матушку, и скатертью ему дорога!”
  - Что происходит со стариком? - спросил я. Хайд орал в трубку.
  Начисто протрите зеркало. Курите, выпиваете в офисе. Головы задраны в смехе.
  “ Он уже уехал в аэропорт — только что получил отчет. Бич теперь был спокойнее, почти доволен.
  - Тогда остановите его!
  “ Баббингтон отпускает его, Хайд. Твою пару трогать нельзя. Так будет лучше для всех. Даже для тебя...
  “Господи, ты что, не слушаешь?” Зеркало. Маленькая, сплоченная, расслабленная группа в офисе. Закуривают новые сигареты. На другом конце линии возникло ощущение, что кто—то другой взял -вырвал?—трубку.
  Пауза, затем: “Хайд?” Он узнал голос Уилкса. “Это Уилкс, Патрик”. Затем: “Ладно, Бич, я разберусь с этим. Принеси сюда кофе, ладно?”
  — Уилкс, где старик? - спросил я.
  “ Где ты, Хайд? Тон Уилкса был веселым, уверенным.
  “ Неважно. У меня есть все, Уилкс. Все. Даже его имя. Конечно, никто не упоминал о таком ничтожестве, как ты.
  “ Все, да? Ты все еще в Чехии, не так ли? Ты не выйдешь отсюда, старина. Это точно.
  Зеркало!
  Группа распадается, один из двух полицейских, стоящих ближе к стеклянной двери офиса, оборачивается, чтобы заговорить, протягивая руку к дверной ручке в форме уха. Время—
  Нет времени. Все кончено. Хайд громко скрипнул зубами, изо всех сил пытаясь сдержать ярость.
  “Вы знаете, что у меня есть”, - сказал он, уверенный, что Баббингтон уже знает о его вмешательстве в работу компьютера. Они бы уже сами отследили и запустили программу Петрунина.
  “ Ты не имеешь значения, Хайд. Ты покойник. Ты не выберешься.
  “ И твой босс уже баллотируется в Лондон, не так ли? Вытирает ботинки о коврик у двери гостя, переполненный новостями о том, что он потерял старика из-за своих русских друзей?”
  “ Сегодня утром первый рейс бизнесмена в Хитроу. Твой приятель Обри как раз собирается вылетать. Он будет в Москве до рассвета. Уилкс усмехнулся.
  Один полицейский проходит через дверь, второй надевает фуражку и следует за ним. Управляющий поднял руку в знак прощания. Слишком поздно что-либо предпринимать. Подожди, пока они не подойдут близко —
  -А потом?
  “ Он выступает, старина. Звонок в прессу - вся шокирующая история. Ужасное испытание для бедного старого негодяя. Конечно, не могу сказать того же о янки и его жене. Они просто исчезнут по прибытии.
  “ Я заполучу Бэббингтона, Уилкас. Я клянусь в этом. И тебя. Меня не волнует, как долго, когда и где. Я заполучу вас обоих.
  Оба полицейских возле своей машины. Один, руки в боки, смотрит в сторону телефонной будки. Кепка сдвинута на затылок. Взгляд в сторону "Шкоды", затем снова на Хайда —
  “ Если ты поторопишься, Хайд, ты успеешь на него до того, как он сядет на семичасовой рейс до Хитроу. Зал ожидания первого класса, конечно. Я позвоню ему, ладно, скажу, чтобы ждал тебя? Уилкс рассмеялся.
  Семь часов. Время прибытия в Хитроу, половина десятого. Он взглянул на часы и отключил звонок свободной рукой. Продолжая сжимать трубку, чтобы отвести подозрения. Полицейские не двигаются. Обри будет в Москве еще до того, как самолет Бэббингтона прибудет в Лондон.
  Три пятьдесят пять. Пять с половиной часов. Гость, должно быть, прибывает из Вашингтона ранним утренним рейсом.
  Зеркало—
  Двигатель патрульной машины завелся, машина тронулась, по широкой дуге объезжая автозаправочные станции, направляясь к нему. Его свободная рука потянулась к лацкану пальто. Полицейский на пассажирском сиденье уставился на него. Патрульная машина не остановилась. Хведе почувствовал, как стена телефонной будки тяжело прижалась к его боку, когда он с облегчением обмяк. Задние фары машины двинулись в сторону Карловых Вар, петляя, поднялись на холм, затем перевалили через выступ и исчезли.
  Хайд швырнул отсыревшую трубку и открыл запотевшую стеклянную дверцу. Он поспешил к "Шкоде". Он нащупал в кармане ключи от машины. Бросил их, затем зачерпнул из лужи переливчатой газом воды на грани замерзания.
  Он хотел, чтобы Бэббингтона арестовали, когда он сошел с рейса из Вены. Он хотел этого. Если бы он мог поговорить с Гест, убедить его...
  До того, как старик исчез. Почему они должны выставлять его напоказ на пресс-конференции, как старого медведя в зоопарке? Это может иметь неприятные последствия. Все знали, что старика увезли в Москву. Было бы достаточно нескольких снимков, на которых он выходит из самолета.
  Он рывком открыл дверцу, забрался на водительское сиденье, завел двигатель. Лобовое стекло тут же затуманилось. Он протер ее, повернул руль и выехал из гаража.
  Обри не выживет. Он знал это с болезненной, неотвратимой уверенностью. Что бы ни говорил Уилкс и во что бы ни верил, КГБ не стал бы так рисковать. Все может пойти не так. Фотографии, на которых он выходит из самолета, выглядит постаревшим, усталым и больным, а потом...
  Сердечный приступ. Хвалебные речи в газетах, на советском телевидении и радио. Медаль вручена посмертно. Гораздо безопаснее.
  Обри был мертв в тот момент, когда покинул самолет в Москве
  Хайд прибавил скорость. Огни Карловых Вар расстилались внизу, когда он спускался с холма в сторону курортного города. Четыре часа. У него было пять с половиной часов. После этого Обри был потерян. Безвозвратно.
  Кеннет Обри был на удивление благодарен, когда увидел, что охранник несет его маленький чемодан с одеждой, которую миссис Грей купила для него непосредственно перед вылетом из Лондона. Одеваться во что-то подходящее, что-то незастегнутое и чистое, приводило его в восторг. Укрепляло его решимость. Только добравшись до аэропорта Швехат, он понял, что это изображение было частью цели Бэббингтона.
  Черный лимузин в сопровождении двух таких же автомобилей и фургона с багажом свернул с главной дороги, ведущей из Вены, обогнул пассажирский терминал и остановился у ворот, ведущих к грузовым ангарам и ангарам авиакомпаний. Было очевидно, что их ждали. Вежливость офицеров у ворот, некоторая веселость. Обри наблюдал, как Воронин небрежно протянул пачку дипломатических паспортов и виз. И почувствовал, что за ним наблюдает мужчина рядом с ним. Почувствовал ненужный пистолет, торчащий возле его собственной грудной клетки.
  Австрийский офицер прошел вдоль очереди, образованной тремя автомобилями и фургоном. Обри попытался вжаться обратно в обивку сиденья, но мужчина рядом с ним, бросив пистолет, который держал в руке, схватил его за руку и подставил лицо резкому свету, льющемуся из-за ворот. Мгновение колебания, не узнавая, взгляд на соответствующие фальшивые документы, предоставленные Ворониным, а затем он отошел. Хватка на руке Обри ослабла. Ствол пистолета почти сразу же уперся ему в бок.
  Офицер должен был его помнить. Да, Кеннета Обри или человека, соответствующего его описанию, видели прибывшим в Швехат по советскому дипломатическому паспорту. Да, да, да —
  Он окинул взглядом свой костюм, скромный галстук, темное пальто. Его запомнят, как они и предполагали. Мужчина охотно ходит в хорошо отглаженном костюме и чистой рубашке. С фальшивыми документами. Он выходил из самолета в Череметьево — или в Домодедово, или Внуково, в зависимости от того, какой аэропорт использовал рейс, — и его фотографировали в том же отглаженном костюме, чистой рубашке, пальто и шляпе в окружении улыбающихся мужчин, в которых позже можно было опознать тех, кто осуществлял его спасение и которые были офицерами КГБ. Доказательство его вероломства.
  Ворота открылись, машины двинулись вперед. Один из офицеров прикоснулся к козырьку своей фуражки в полупоклоне, словно потворствуя своему похищению.
  Машины ехали по дороге к ряду огромных ангаров. Из одного из них торчал хвостовой плавник со знакомым символом, совпадающим с кириллическими буквами, вывешенными над ангаром. Аэрофлот. Они развернулись рядом с авиалайнером Туполева Ту-134. Обри оглянулся на ночь за пределами сверкающего ангара почти с тоской. Это было так просто!
  Двери за ним закрылись. Он услышал их в своей голове. Отступление отрезано. Машина остановилась. Фургон проехал мимо него и остановился в дальнем конце ангара. Обри было видно около дюжины человек, в основном в комбинезонах, один в форме Аэрофлота. Так просто. Он был беспомощен. Он взглянул на авиалайнер. Одно или два лица с любопытством смотрели вниз из окон в фюзеляже. Подставные пассажиры? Настоящие дипломаты? Это не имело значения.
  Водитель открыл дверцу и жестом пригласил Обри выйти. Он медленно выбрался наружу, моргая от яркого верхнего света, который, казалось, просвечивал сквозь пелену пыли. Он взглянул на часы, которые ему вернули. Четыре двадцать. Что сказал Капустин?
  Половина пятого. В чем дело; почему самолет все еще в ангаре? Обтекатель двигателя лежит под крылом, люди на тележке работают с левым двигателем. Что-то не так с самолетом!
  Воронин что-то настойчиво говорил человеку в форме. Пола Мэссинджера и его жену выводили из задней части фургона, они моргали, наполовину ошеломленные, испуганные. Он наблюдал за их реакцией, когда они увидели авиалайнер, поняли близость взлета, Москвы, ... Он не стал продолжать, но отвел от них взгляд. Его руки дрожали в карманах пальто. Лязг тяжелого гаечного ключа по металлу, ругательство на русском. Он взглянул на механиков, работающих с левым двигателем.
  Почему? Какое спасение было возможным?
  Воронин отвернулся от офицера Аэрофлота — предположительно, пилота - и направился к нему. Его лицо выражало раздражение. “Неисправность в двигателе — задержка, возможно, на час, может быть, больше”, - объявил он отрывистым тоном.
  “Понятно”, - ответил Обри. “Это не имеет большого значения, вы не находите?”
  “ Небольшая разница. Это правда. Я думаю, сэр Эндрю Бэббингтон вряд ли придет вам на помощь. Раздражение Воронина исчезло. “Пожалуйста, поднимитесь на борт самолета”, - сказал он.
  - Через минуту.
  Лицо Воронина потемнело. Затем он сказал: “Как пожелаете”.
  Обри отошел от него в сторону Мэссинджеров. Русский пристроился за ним. Мэссингеры сидели на сундуке — возможно, на одном из сундуков, в которых их перевезли в Швехат? — ошеломленные и молчаливые, их руки были сцеплены на коленях женщины. Изображение сохранялось. Похоже, это была поза, которую они приняли для какого-то портрета. "Вот какими они хотели бы, чтобы их запомнили", - подумал Обри, чувствуя, как его горло сжимается от чувства вины.
  Он помолчал и повернулся к Воронину. “Неужели нет другого выхода?” спросил он.
  Воронин покачал головой. Его взгляд казался мрачным. Тем не менее, он быстро потер подбородок, словно обдумывая какое-то заявление. Затем его глаза загорелись веселой злобой. “Ни за что”, - сказал он. — Но у вас не будет много времени, сэр Кеннет Обри, чтобы ... сожалеть о них?
  Обри чувствовал, что за плечом Воронина оба Мэссинджера наблюдают за ним. На их лицах было что-то вроде удовольствия, утешения. Ему стало очень холодно. Ему хотелось иметь трость, на которую можно было бы опереться. Лица Мэссинджеров выражали общую с ним цель: дружеское общение. И он ненавидел это.
  Воронин сухо и быстро кивнул. “ Теперь я должен заняться другими делами. Ты можешь присоединиться к своим друзьям.
  Он направился к самолету. Мужчина, который сидел рядом с Обри в лимузине, настороженно завис рядом. Обри почувствовал, как сильно освещенная сцена качнулась, как будто он терял сознание. Он никак не мог согреться.
  Каждый раз, когда на службе случался скандал, каждый раз, когда вопрос разведки становился предметом озабоченности западных СМИ, они использовали фрагмент фильма. Сам, спускающийся по пассажирскому трапу рядом с этим самолетом.
  Возвращаюсь домой в Москву.
  Он знал, что страх скоро начнется и не оставит его. Однако в данный момент им овладела кипящая ярость. Всегда, в течение пятидесяти или даже ста лет, его выкатывали на свет божий, как Берджесса, Маклина, Филби и других. Фотографии, подробности, комментарии — и фрагмент зернистой пленки о его прибытии в Москву. Мигающие лампочки, затихающий шум авиационных двигателей и его белое, испуганное лицо.
  Возвращение домой, в Москву. Его бессмертие.
  Мэссинджер поднял руку в неуверенном приглашении. Обри поспешил к ним с рвением беглеца, ищущего убежища.
  OceanofPDF.com
  18
  Место казни
  Когда девочка принесла ему миску дымящегося острого рагу, клецки в котором казались маленькими булочками среди мяса и овощей, он почувствовал себя побежденным, лишенным всей оставшейся энергии и воли. Он чувствовал, что у него больше нет сил убеждать Лангдорфа. Маленькая, светловолосая, узколицая, хорошо воспитанная дочь этого человека обезоружила его. Ей было лет одиннадцать-двенадцать. Ее звали Марта — в честь матери, сообщил ему Лангдорф. Его часы, почти в фокусе, показывали пять. Нет, секундная стрелка показывала двенадцать. Было уже половина шестого. Он пробыл в квартире сантехника полчаса, но без всякой цели. Лангдорф продолжал отказываться от его помощи, хотя его взгляд снова и снова приковывался к маленькому аккуратному бумажному кубику швейцарских франков, лежавшему между ними на клетчатой скатерти.
  Лангдорф беспокоился о собственной безопасности. Возможно, из-за своего ребенка. “Сегодня слишком поздно”, - постоянно повторял он. “Уже слишком поздно. Когда мы доберемся до границы, почти рассветет. Я не могу отвезти тебя сейчас. После второго или третьего отказа он добавил: “Ты можешь оставаться здесь, пока снова не стемнеет. Тогда я проведу вас через стол. Марта стояла у края стола, пристально наблюдая за Хайдом. Когда Лангдорф сделал свое предложение, она слегка наклонила голову, выражая согласие. Теперь она стояла на том же месте, ожидая, когда он возьмет ложку и попробует тушеное мясо. Он так и сделал.
  У него обожгло горло и слезы навернулись на глаза. На лице Лангдорфа, видневшемся сквозь слезы Хайда, застыло удивленное выражение. Марта, казалось, отнеслась к этому вопросу гораздо серьезнее, и он почувствовал себя обязанным одобрительно кивнуть и сказать: “Спасибо — да, великолепно. Прекрасно”. Его желудок возмущался из—за горячей пищи, но голод был очевиден, и он ел, ускоряя темп с каждым глотком, дуя на мясо и овощи в ложке.
  В конце концов, его желудок, казалось, был удовлетворен. Он тут же сказал: “Ты должен отвезти меня — сейчас. Каким бы ни был риск, я должен перебраться до рассвета”. Он постучал пальцем по маленькой пачке банкнот высокого достоинства, зная, что это, вероятно, больше, чем Лангдорфу когда-либо предлагали раньше за такой переход. Половина денег Годвина лежала на столе, другая половина - в кармане пальто Хайда вместе с пистолетом, который мог понадобиться.
  За исключением того, что угроза его линии жизни, вероятно, была бы смертельной. Его гид. Глупость — последнее средство. Он мысленно застонал при мысли о том, что дело может дойти до такого отчаянного решения. Забирай деньги, тупой ублюдок!
  “ В чем дело? Хайд намеренно усмехнулся. “ Разве деньги не являются твоей мотивацией? Циммерманн сказал мне, что так оно и было.
  Марта убрала пустую миску из-под расставленных локтей Хайда. На ее узком бледном лице отразился упрек, и Хайд понял, что она хорошо говорит по-английски. Либо так, либо она улавливала все нюансы переговоров, подобных нынешнему. Практика. Она видела все это так много раз раньше.
  “Она говорит по-английски”, - объяснил Лангдорф, раскуривая трубку, выпустив струю синего дыма к низкому потолку квартиры. “Я плачу за уроки. Это часть ее образования. Марта улыбнулась отцу: неопытному глазу Хайда это показалось благодарностью. Он был тронут этим обменом взглядами, заговором привязанности там, где он, возможно, ее и не ожидал. “ Да, ” продолжил водопроводчик, все еще одетый в поношенный шерстяной халат и тапочки. Из-под подола длинного халата выглядывали толстые полосатые пижамные штаны. “Да, деньги — моя единственная мотивация, как ты и сказал”. Клубы голубого дыма поднимались вверх, сигнализируя об удовлетворении, даже превосходстве. Черты лица Лангдорфа и его расслабленная поза за столом наводили на мысль, что он не был удивлен или застигнут врасплох. Он знал себя; его нельзя было оскорблять или подстрекать.
  Хайд слышал, как девочка моет посуду на крошечной кухне. Она тихонько напевала себе под нос. В отличие от своего отца, она оделась — даже причесалась и заплела волосы - перед тем, как предстать перед посетителем. Вероятно, она стояла на чем-то, чтобы дотянуться до раковины. Он услышал, как звякнули чашки и тарелка в горячей воде, и посмотрел на свой недопитый бокал черного чешского пива. Только один, сказал он себе. Несмотря на это, это еще больше утомило его. Ребенок взглянул на стакан, возможно, надеясь, что он быстро закончит, чтобы его можно было вымыть вместе с другими вещами. Звяканье ложки о металлическую сушилку —
  Хайд устал. Пьяный, смертельно уставший. Совершенно измотанный. Половина шестого. Четыре часа, и он был не по ту сторону вражеской границы. Может быть, старик уже уехал в Москву?
  Лицо Лангдорфа было спокойным и самодовольным. Хайд знал, что его усталость вот-вот перейдет в согласие. Через несколько минут постель на всю оставшуюся ночь и большую часть дня стала бы неотразимой ....
  Шлиман, подумал он, приходя в себя, его затуманенный разум пытался охватить слово-триггер, как и предполагалось его тренировкой. Schliemann. Так они называли это в тех случаях, когда тренировали вас до изнеможения и дальше. Какой-то ученый-классик выбрал слово-триггер. Шлиман, первооткрыватель руин Трои. Когда ты смертельно устал, был готов сдаться, не хотел ничего, кроме сна, жаждал отдыха .... Говорили, что сон - это последнее спасение. Последнее, чего ты хочешь, - это спать. Будь как Шлиман. Копайтесь в себе, проходя уровень за уровнем, пока не найдете свои резервы.
  Сколько было уровней руин Трои, города, нагромождавшегося на город тысячи лет? Семнадцать, восемнадцать, тридцать — бесконечно...
  Используй принцип Шлимана. Никогда не сдавайся. Он не сдавался. Там, внизу, есть кое-что, что ты можешь найти и использовать. Schliemann. Вызовите что—нибудь, что угодно в себе - не ложитесь спать!
  Он громко застонал и оторвал взгляд от гнезда, которое соорудил из скрещенных рук. Лангдорф наблюдал за ним сквозь клубы синего дыма. Звон чего-то поднятого, стукнувшегося о другую посуду в процессе протирания. Марта старается быть идеальной хозяйкой—
  Он задремал. Почти заснул. Schliemann. Копай. Копай. Проснись, используй что угодно — других людей, гнев, оскорбления —что угодно. Подгоняйте события под свой шаблон.
  “ Для чего ты ее готовишь? - Спросил Хайд, кивнув в сторону кухни. - Мисс Мира?
  Он оперся на руки, изучая Лангдорфа. Водопроводчик вынул трубку изо рта. Его полные губы теперь были искривлены от гнева. Глаза сузились. Его бледный лоб сиял под редеющими седеющими волосами.
  “ Что ты скажешь? ” спросил он, нервно бросив взгляд в сторону кухонной двери. Комната, как и остальная часть квартиры, которую видел Хайд, соответствовала серому, потрескавшемуся от непогоды бетонному блоку, из которого она состояла. Выложенный плиткой камин с плохим газовым камином, тонкий ковер, плохая мебель. И все же Лангдорф, вероятно, был самым богатым человеком в многоэтажке. Все ради ребенка —
  — Я спрашиваю, на что нужны деньги?
  Используй все, что угодно, сказали они. Schellemann. Добивайся победы.
  Хайд чувствовал себя напряженным, натянутым, но настороже. Неожиданно в кровь хлынул адреналин. Кайф. Чего это ему будет стоить, он не задумывался. Ему нужна была помощь Лангдорфа. Он должен был пересечь границу.
  Schiiemann.
  “Для нее”, - признался Лангдорф после паузы. Дым его трубки теперь был ширмой, скрывавшей выражение его лица.
  “ Чего ты хочешь за нее? - продолжал Хайд.
  В комнату вошла девочка. Поняв, что ее обсуждают, она остановилась в дверях. На ней был маленький передничек, и она терла руки о материал. Лангдорф заметил ее присутствие. Хайд почувствовал преимущество. Он наклонился вперед и прошептал: “Что ты хочешь за нее? На что нужны деньги, Лангдорф?”
  Лангдорф прошипел: “Она уезжает на Запад. В конце концов. У меня там есть дальние родственники, в Федеративной Республике. Когда у нее будет достаточно денег, она уедет. Деньги, образование, ум — она уходит”.
  “ Это ваша слабость, Лангдорф? Сколько для этого нужно? Сколько у вас есть? Чего ты хочешь? Хайд ухмыльнулся, увидев замешательство водопроводчика. Черты его лица были подвижными, встревоженными. Добивайся победы. Хайд сказал: “Я хочу кое-чего, ты хочешь даже большего. Сколько? СколькоР”
  Глаза Лангдорфа выражали ненависть. Цинизм Хайда застал его врасплох. Ни одного из них ничто особо не волновало, вообще ничего. Лангдорф предположил это, когда открыл дверь усталому мужчине, который, очевидно, был профессионалом. Но этого человека ничего не волновало —
  Хайд увидел этот почти страх и сказал: “Давай, немецкий сантехник, у которого мечты выше крыши. Дай мне подсказку. Скажи мне, сколько ты хочешь”. Он взглянул на Марту, которая все еще поворачивала голову, переводя взгляд с одного лица на другое. “ Я не буду рассказывать вам, через что мне пришлось пройти, Лангдорф. Вам это было бы неинтересно. Тебя интересуют только деньги. Все так думают о тебе. Итак, сколько денег? Не ради свободы, или будущего, или чего-либо еще, кроме тебя самого.”
  У Лангдорфа не было шансов. Хайд сказал: “Что ей понадобится на Западе, Лангдорф? Сколько much ей понадобится? Очень много. Какой она станет, Лангдорф? Ты же не хочешь, чтобы Марта— ” Глаза девушки заблестели при звуке ее имени. Ее лицо исказилось от сосредоточенности, когда она пыталась понять его быстрый английский. “—чтобы в конечном итоге работать в убогом офисе, печатать на машинке. А ты? Какой она станет? Нужно ли ей будет починить зубы? Что будет с ее сиськами, когда они появятся? Ей тоже понадобится починка? Одежда? Одежда стоит кучу денег на Западе, Лангдорф, даже если ты делаешь покупки в ”Маркс энд Спаркс"! Хайд встал, облокотившись на стол с побелевшими костяшками пальцев, его лицо с яростью смотрело вниз, на водопроводчика. Незарегистрированная труба почти перегорела. “Ей понадобится так много, если она хочет добиться успеха, Лангдорф. Разве ты этого не понимаешь?” Он наклонился ближе. Он почувствовал, как пот выступил у него на лбу — копай!
  Он поймал его. У него был Лангдорф. Еще одна ступенька лестницы, ведущей в Бэббингтон.
  Он поймал его.
  “ Неужели ты не понимаешь? ” прошипел он. “Ей понадобится все, что ты можешь ей дать, и даже больше. Еще. Ты хочешь большего? Это то, чего ты хочешь? Тогда достань это из моего пальто — давай, залезь во внутренний карман и вытащи будущее своей дочери!”
  Неприязнь, даже ненависть Лангдорфа к Хайду была очевидна. И все же он выглядел старше — снова как человек, пробудившийся ото сна. Волосы взъерошены, глаза медленно фокусируются и под ними темные пятна. Щетина, серая кожа. Хайд взглянул на маленькую невзрачную дочь мужчины, спрятавшую руки в складках передника. На выложенной плиткой каминной полке стояла фотография женщины, которая, должно быть, была ее матерью. Тонколицая, со светлыми волосами, разделенными пробором посередине и стянутыми сзади. Прищурившись от солнца, она улыбнулась в камеру. Хайд чувствовал, что вляпался в ситуацию, разрушив ее. Только он был здесь по-настоящему циничен. Он покачал головой, и момент был упущен.
  У него было четыре часа, чтобы добраться до Баббингтона, пока для старика не стало слишком поздно...
  Старик? Возможно, уже слишком поздно.
  Лангдорф отложил трубку и встал. Марта немедленно подошла к нему и взяла его грубую руку, которая сжала тонкие пальцы ребенка. Грязь под его ногтями выделялась на фоне ее белой кожи. Затем он потянулся за пальто Хайда.
  - Пистолет тоже там, - заметил Хайд, садясь.
  Лангдорф, казалось, не слышал, но Хайд увидел, как дернулась его рука, коснувшаяся рукоятки пистолета. Затем рука вытащила порванную пачку, и большой палец, испачканный трубкой, провел по краям банкнот. Марта неуверенно колебалась. Лангдорф посмотрел на Хайда, затем сказал:
  “ Я думаю, это чьи-то срочные деньги? Не твои.
  - Ему это не понадобится.
  “ Марта— убери деньги, - объявил Лангдорф, подбирая со стола маленькую пачку банкнот и засовывая их за резинку, которой была перевязана пачка. Он протянул их девочке, и она без слов и выражения лица взяла сверток и вышла из комнаты. Лангдорф последовал за ней. В узком коридоре зажегся свет. Удивленный собственным любопытством, Хайд встал и вышел в холл.
  В своей спальне Марта запирала деньги в жестяной сейф, который лежал в нижнем ящике комода. В комнате были розовые стены, розовые абажуры. Она явно не гармонировала с остальной частью квартиры. Маленькая кровать была застелена ярким пуховым одеялом. По обе стороны от углубления в подушках лежало несколько маленьких мягких игрушек. Жду Марту. Магнитола - японская, маленький телевизор — западногерманский. Лангдорф оглянулся и увидел Хайда. Его лицо было сердитым, как будто он застал врасплох незваного гостя или Подглядывающего Тома. Затем он оглядел комнату своей дочери, и черты его лица расслабились. Что-то в нем хотело, чтобы Хайд увидел, одобрил и восхитился. Хайд кивнул и попытался улыбнуться. Он видел сон Лэнгдорфа. Ребенка баловали или готовили к жизни на Западе. Он увидел новую, большую, дорогую кукольную коляску, полку с сувенирными куклами из разных стран. Хомячка в клетке; золотую рыбку в аквариуме, освещенную и обогреваемую. Марта закрыла ящик и нервно улыбнулась отцу. На мгновение она стала похожа на невольную сообщницу.
  - А теперь иди спать, Марта. Попроси миссис Яновице внизу отвести тебя в школу вместе с ее мальчиками, поняла? Скажи ей, что мне пришлось срочно уехать на работу. Марта кивнула. “ Не будь грубой, не забудь поблагодарить. Не опаздывай...
  Он поцеловал дочь. Хайд увидел, как ее тонкие руки обвились вокруг шеи мужчины, а затем вернулся в гостиную. Он чувствовал себя незваным гостем, но напряжение снова охватило его. Он начинал сердиться на задержку.
  Он поднял глаза, когда Лангдорф вернулся в комнату. Он выглядел спокойным, довольным, его лицо помолодело и не было таким усталым. Он взял трубку, чиркнул спичкой и выпустил дым через стол. Хайд почувствовал облегчение. Теперь мужчина говорил по-деловому, без упрямства. Он вынул трубку изо рта и объявил:
  “Когда она заканчивает школу, она уезжает на Запад. У меня есть еще, может быть, пять или шесть лет. Она будет богата, когда я перевезу ее через реку.
  - И это все, не так ли?
  Лангдорф кивнул. “ Вот именно. Вот почему. Ты сказал достаточно, чтобы я не смог отказать. Вот и все.
  “ Ты можешь уйти в любое время. Ты можешь найти работу.
  Лангдорф покачал головой. Выпустил дым. “ Не для меня, ” пробормотал он. Несмотря на то, что он не повернул головы, приглушенная напряженность его голоса привлекла внимание Хайда к фотографии в рамке, стоявшей на каминной полке. Между двумя дешевыми статуэтками, которые стояли прямо, как свечи, рядом с обетной картиной. “Я не пойду”.
  “Господи, тебе здесь не может нравиться!”
  Лангдорф пожал плечами. Он начал разворачивать карту, которую принес с собой из спальни Марты. Он разгладил его, как новую скатерть, на столе.
  “Это не имеет значения. Я не доставляю хлопот, меня никто не беспокоит. Они не знают, чем я занимаюсь”. Согласен, за это меня бы расстреляли. Но в остальном... Он поднял глаза, зажав трубку в зубах: компетентный, умный, почти забавляющийся тем, что контролирует ситуацию. “Коммунизм, капитализм, свобода — кого это волнует? Система не имеет значения, правильная ли цена — мм? Видите ли, я циник. ” Он посмотрел на часы.
  “Не совсем”, - ответил Хайд.
  “Я бы пошел, если бы мы втроем могли пойти. Но теперь— ах, я бы туда не вписался. Моя семья была здесь на протяжении нескольких поколений — дольше, чем Вечеринка! Марта ходит одна. Богатая молодая женщина. Тогда я прекращу это дело, и никто никакими средствами не сможет убедить меня продолжать. Он постучал черенком трубки по карте. Линия границы извивалась с севера на юг по затененной местности, обозначая горы и леса. “Это могли быть сигареты, или электротовары, или лучшие гигиенические салфетки. Но такие люди, как вы, — профессионалы, — платят лучше.
  — Вы не помогаете диссидентам - Хартия “семьдесят семь человек"?
  “ Только если они могут заплатить — тогда с неохотой. Они говорят слишком свободно. Видите ли, многие из них хорошие марксисты. Они возражают против — частного предпринимательства, как вы это называете, мм? Они выстроились бы в очередь за дверью, если бы я регулярно помогал им. И все это со слезливыми историями и нехваткой денег. Нет, не они, если только ваш бизнес не слишком вялый! Он снова постучал по карте черенком трубки. “Теперь, пожалуйста, будьте внимательны. У нас, возможно, меньше двух часов, если мы хотим действовать безопасно. Вот и Митина. Мы въезжаем в холмы здесь, к месту, где заканчивается эта трасса — недалеко от границы. Там есть проволока — не так уж много вышек, но собаки, а иногда и вертолет. Проволока тянется вот вдоль этой реки.…видишь? Хведе кивнул. “Быстрый ручей. Он не часто используется в качестве пункта пропуска, за исключением тех, кто хорошо знает этот район. Ваши бедные диссиденты, бегущие из Праги, Брно или Пльзеня, сюда бы не приехали. Они не могут раздобыть карты или фотографии этого района, которые могли бы им помочь!” - усмехнулся Лангдорф. “Герр профессор Циммерманн знает об этом пункте пересечения. Он будет здесь, недалеко от дороги на Вальдзассен. Лангдорф встал. “Изучи эту карту и эти фотографии”. Он развернул веером пачку цветных снимков в сторону Хайда. “Я сняла их японской камерой, которую купила для своей дочери. Изучаю местность. Сейчас я оденусь. Мы должны немедленно уходить, иначе будет светло”.
  Самолет "Туполев-134" выехал на рулежную дорожку, готовясь ко взлету. Бэббингтон снял бинокль и передал его Уилксу, который стоял рядом с ним в гостиной наверху в Швехате. Еще двое сотрудников SIS с Венского вокзала стояли по обе стороны от них на расстоянии нескольких ярдов. Венские полицейские стояли на небольшом расстоянии, также ожидая вылета "Туполева".
  Бэббингтон взглянул на часы. Шесть десять. Двигатель "Туполева" был отремонтирован. Бэббингтон вспомнил холодное чувство шока, которое он испытал, прибыв в Швехат, когда увидел из этого самого окна хвостовую часть советского авиалайнера, все еще торчащую из ангара Аэрофлота. И полицейские машины, вращающиеся фары, освещающие хвост самолета и открытые двери ангара. И протесты между венской полицией и администрацией аэропорта, и опознанная фигура Воронина на сверкающей взлетно-посадочной полосе. В конце концов, полиция сдалась. Авиалайнер имел дипломатический статус; это была советская территория. Полиция удалилась, удовлетворительно продемонстрировав свою беспомощность. Старший офицер доложил Бэббингтону, что Обри, как было установлено, прибыл на лимузине из советского посольства по фальшивым документам. Он определенно находился в самолете. Бэббингтон продемонстрировал гнев, затем согласие.
  Но шок от того, что самолет все еще приземлился, в тот первый момент...
  Теперь сцена вокруг него обладала всеми необходимыми составляющими. Группа мужчин позировала, словно для какого-то художника, выражая общее настроение разочарования и облегчения.
  На "Туполеве" замигали законцовки крыльев и бортовые огни. Самолет пролетел вдоль стеклянной стены, ограждающей салон для пассажиров на верхнем этаже. Стоявший внизу на взлетно-посадочной полосе рейс British Airways в Хитроу ждал свой груз бизнесменов. Как только "Туполев" взлетит, Баббингтон поднимется на борт "Трайдента".
  Только неотступная мысль о Хайде омрачала его удовлетворение от собственной смелости. Хайд—
  Он получил из советского посольства подробный отчет о событиях в Праге. Хайд взломал компьютеры Московского центра, получив доступ к какой—то секретной базе данных, которую Петрунин спрятал в компьютере - улики, касающиеся Teardrop, спрятанные, как компрометирующие документы или фотографии, для использования в будущем. У Хайда было все — даже его имя. Его нужно остановить. Как, где? Было установлено, что он въехал в страну через Братиславу по туристической визе. Теперь они ждали его - хотя Хайд был слишком умен, чтобы выйти тем же путем. Его нужно было остановить. Теперь это был единственный свободный конец —
  "Туполев" развернулся хвостом к иллюминаторам, удаляясь от него в сторону единственной главной взлетно-посадочной полосы. Его огни мигнули на прощание. Удовлетворение Бэббингтона было омрачено. Это, в этот самый момент, должно было стать своего рода завершением: кульминацией, завершением. "Туполев" снова развернулся боком, чтобы лучше видеть, и остановился в конце взлетно-посадочной полосы. Кеннет Обри собирался улететь на восток. Талисман, который защитит его. Гарантия будущего Бэббингтона. - Уилкс, - рявкнул он.
  “ Да? Бэббингтон уставился на него. “ Да, сэр? Уилкс добавил менее небрежным тоном.
  “Пойдем со мной”. Бэббингтон провел Уилкса ярдов на десять или больше, прежде чем повернулся к нему и сказал: “Ты должен наложить руки на Хайда - устранить его. Он не вернется сюда — не теперь, когда он знает, что Обри на пути в Москву. Но он попытается выбраться оттуда с тем, что у него есть. Вы уверены, что Годвин знает не больше, чем ему сказали?
  Уилкс кивнул. Он понял, что их никто не подслушает, но, тем не менее, говорил чуть громче шепота. “ Они знают свое дело. Он рассказал им все, что мог. Он не знает планов Хайда, если только они не касаются Братиславы. Он ничего не знает, кроме того, что Хайд возлагает свои надежды на Геста.
  “Гость - единственный, у кого есть полномочия делать что угодно, кроме как вызывать сомнения. Любой может вызвать сомнение - даже Хайд, если ему удастся заставить какую-нибудь газетенку или телестанцию послушать его. В любой точке мира. Его нужно остановить. И, ” добавил он почти небрежно, “ попроси своих друзей в Праге избавиться от Годвина. Он не должен больше появляться на людях.
  “ Это просто. Хайд, немного сложнее. Сэр.
  "Туполев" выглядел как собака, которую держат на привязи. Затем были отпущены тормоза, и самолет рванулся вперед по первым ярдам бетонки, быстро набирая скорость. Аэрофлот. Обри был в безопасности. Бэббингтону стало легче дышать.
  “ А что насчет Циммермана? - Спросил Бэббингтон. - Вы проверяли его?
  - Мы все еще проверяем. Похоже, его нет в Бонне. Не волнуйся, мы его найдем.
  “ Хайд может пойти к нему — да, он вполне может пойти к нему. Как только вы обнаружите Циммермана, установите полное наблюдение. Хайд может появиться”.
  -Согласен.
  "Туполев" набрал взлетную скорость. Бэббингтон внимательно изучал его. Пятно цвета от фонаря на брюхе растекалось и тускнело по мере того, как фюзеляж отрывался от бетона. Нос вверх, еще выше, растягиваясь —
  "Туполев" взмыл в небо. Приглушенный шум двигателей становился все тише. Обри исчез.
  Тон Бэббингтона сразу же стал угрожающим.
  “ Решать тебе, Уилкс. Я полагаюсь на тебя в координации действий с нашими друзьями. Найди Циммермана — и прежде всего, найди Хайда. А я тем временем разберусь с гостем. К тому времени, как я закончу, он будет полностью удовлетворен. Внезапно он ухмыльнулся, уставившись на трезубец British Airways. Пассажиры выходили из терминала к самолету. Багаж на прицепе, буксируемом трактором, подъехал к грузовым дверям. Он почувствовал запах кофе, который варился за стойкой в пассажирском зале. Еще несколько маленьких, осторожных шагов. Конец каната и безопасность манили его. “ Да, ” вздохнул он. “Немедленное избавление от Обри вместе с Мэссинджерами - самый безопасный шаг”. Он пожал плечами. “До тех пор, пока мы можем наложить руки на Хайда”. Он снова повернулся к Уилксу. “Купите вечное молчание Хайда, Уилкс. Сегодня!”
  - Отсюда мы пойдем пешком, - объявил Лангдорф, поворачиваясь на водительском сиденье.
  Хайд вытянул ноги, которые были слишком затекшими и усталыми, чтобы быть гибкими. Поездка на заднем сиденье грязного, пахнущего маслом фургона сантехника, нагруженного инструментами, была неудобной. Подвеска и тропы, по которым они поднимались, сговорились постоянно вырывать его из угрожающего сна.
  Хайд хмыкнул.
  - С тобой все в порядке?
  “ Отлично. ” Он распахнул задние дверцы и спрыгнул на землю. Он почувствовал запах сосен в холодном, влажном воздухе, когда туманное облако почти опустилось на его голову и лицо. Под густыми деревьями было темно. Лангдорф закрыл и запер двери фургона. Он был припаркован глубоко под деревьями. На толстом ковре из сосновых обломков и тонком слое снега было видно мало следов его передвижения. А фургон был припаркован слишком далеко от подножия горы, чтобы сразу вызвать подозрения.
  Лангдорф направил луч фонарика на лицо Хайда, затем выключил его. Он глубоко вздохнул.
  “ Хорошо. Теперь мы уходим.
  Он повернулся и направился к деревьям, немедленно взбираясь вверх. Уверенно и без колебаний; в знакомом путешествии. Хайд закутался в пальто, спасаясь от сырой, холодной сырости, которая обволокла его, уже покрывая перламутром плечи и волосы, и последовал за ним. Под снегом глухо хрустели ветки. Он осторожно шел вслед за водопроводчиком, в глазах у него был песок, голова тяжелая. Теперь его собственное движение мешало ему уснуть, чего он так жаждал. Тридцать часов — больше — с тех пор, как он как следует выспался.
  Он вздрогнул, почти проснувшись, и, споткнувшись, растянулся во весь рост на земле. Лодыжки, лодыжки! предупредил он себя, упираясь локтями, чтобы уберечь руки и запястья от растяжения.
  “ Что? ” услышал он шепот Лангдорфа, прежде чем отойти. Фонарик щелкнул, потом погас. В новой, еще более глубокой темноте он услышал, как Лангдорф сказал: “Ты должен бодрствовать. Ты должен стараться не засыпать”.
  Хайд встал на колени. Лангдорф приподнял его за локоть, пока тот не устоял на ногах.
  -Извини.
  “ Идем. Нам предстоит долгий подъем. Возможно, минут через тридцать. Скоро начнет светать. Очень скоро.
  “Да, я знаю!” Хайд огрызнулся. “Теперь я в порядке. Двигайся”.
  К нему вернулось ночное зрение. Он увидел, как Лангдорф пожал плечами, затем повернулся и пошел прочь. Хайд осторожно брел за ним. Деревья над ним были похожи на низкие белые облака, тяжелые от снега.
  Время застыло, как в тумане. Он мерил шагами, но постоянно сбивался со счета. С Петруниным он фиксировал каждый шаг, помнил итог, даже с умирающим на спине. Но не здесь. Его рука, сжимавшая кассету в кармане, онемела, костяшки пальцев другой руки перестали ощущать приставленный к ним пистолет. Дыхание стало затрудненным. Время от времени он натыкался на Лангдорфа, сталкиваясь с ним, когда мужчина останавливался, чтобы проверить свой набросок от руки или внимательно прислушаться к подозрительным звукам. Лангдорф казался нетерпеливым, но не испуганным. Приняв комиссионные и согласившись с ценой, он был более профессионален, чем Хайд.
  Хайд вспомнил рассказы этого человека, когда они проезжали через маленький городок и выезжали за город. Снова патрулирование cars...at Один раз вертолет над головой ... Блокпост, который узнал его фургон и почти второпях пропустил его. Время приближается. Больше активности, чем обычно, намного больше…Они не остановили водопроводчика, за исключением одного контрольно-пропускного пункта. Мотоциклетная полиция узнала надпись на фургоне; то же самое сделали и автомобильные патрули.
  Преимущество работы на членов партии, почти весело сказал ему Лангдорф, когда другая машина прибавила скорость и обогнала их на узкой проселочной дороге. Когда они хотят установить свои немецкие ванные комнаты и швейцарские двойные раковины, они хотят, чтобы это было сделано быстро, и они хотят, чтобы они работали! Они не пользуются услугами проверенных сантехников — все остальные бедолаги пользуются их услугами. Им нужен кто-то вроде меня…. Я езжу повсюду — в Мариенбад, Карловы Вары, Хеб .... Они позволяют мне быть капиталистом. Работать на себя — частное предприятие, да?
  Хайд, спотыкаясь, проснулся, оперся о ствол сосны и стал наблюдать, как Лангдорф отступает немного вперед. Он мог разглядеть очертания человека, теперь обладающие большей глубиной и осязаемостью, чем просто тень. Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Семь двадцать. Время приближается—на исходе—
  Он побрел дальше.
  ...даже работают на СТБ, полицию, партийных чиновников, их любовниц и жен, армию, спортсменов — все сливки. Они думают, что я мошенник одного сорта, но на самом деле я совсем другого сорта. Меня может не быть дома в любое время дня и ...
  “ Тихо! - Прошипел Лангдорф. На мгновение Хайду показалось, что водопроводчик обращается к его памяти, затем рука мужчины схватила его за руку, заставляя Хайда опуститься на колени у подножия соснового ствола.
  - В чем дело? - спросил я.
  — Я что-то услышал - прислушайся!
  Хайд стряхнул с себя воспоминания, которые не давали ему уснуть. Он присел на корточки рядом с Лангдорфом. Рука мужчины все еще держала его за предплечье, и дрожь в ней передалась Хайду. Лицо водопроводчика представляло собой белое пятно, начинающее приобретать черты, его фигура в комбинезоне почти приобрела цвет.
  — Насколько далеко... - начал Хайд.
  - Ш-ш-ш! - прошипел Лангдорф.
  Треск? Шарканье по сосновым обломкам? Чувства Хайда казались притупленными, приблизительными. Зрение было расфокусированным, слух мутным, словно под водой. Тень? Шум?
  Хруст ветки, приглушенный опавшими коричневыми иголками и снегом. Тихий звон металла о металл. Затем приглушенный свет фонарика. Хайд дрожал от холода и усилий оставаться неподвижным. Лангдорф казался напряженным, как заведенная пружина.
  Патруль из четырех человек. Вооруженные винтовками, каждый нес на плечах небольшой рюкзак. Патруль двигался гуськом, пересекая тропинку, которой они пользовались. Когда они подошли ближе, он смог разглядеть их форму. Пограничники. Они прошли в десяти ярдах и медленно двинулись прочь, как обычно, настороже, ожидая, когда рассветет, чтобы помочь им.
  Когда они ушли, Хайд спросил: “Они найдут фургон?”
  Лангдорф покачал головой. “ Нет. Маловероятно, если мы поторопимся.
  — Почему они... они знают, не так ли?
  — Я не знаю... - начал водопроводчик.
  - Но вы подозреваете?
  Лангдорф кивнул. “По какой-то причине они очень тщательно охраняют эту часть границы сегодня вечером. Это необычно”. Лангдорф покачал головой. Было все еще слишком темно, чтобы разглядеть какие-либо эмоции, отразившиеся на его лице. “ Необычно, - повторил он. Затем встал. “ Пойдем, ” прошептал он. “Мы должны поторопиться”.
  Хайд поднялся на ноги. Усталость спала, как одеяло, которое он оставил на земле. У него болели глаза, но тело оживало от мириадов мелких толчков и покалываний напряжения. Он поспешил за Лангдорфом. Местность поднималась все круче, сквозь снег и сосновые обломки выступали скалы; стволы были тоньше и стояли дальше друг от друга. Сырое низкое облако, казалось, рассеялось. Возможно, это был не более чем туман.
  Десять минут спустя Лангдорф снова жестом велел ему остановиться. Они были на опушке леса. Казалось, что их извилистый маршрут всегда вел в гору, но теперь они оказались на краю пологой равнины. Альпийский луг. Деревья окаймляли его со всех сторон, за исключением того места, где была вырублена полоса для лесной прогулки. В дальнем конце луга возвышалась сторожевая вышка, не предназначенная для орнитологии. За ним из-за деревьев высилась гора, ее поверхность была скрыта снегом. Луг был белым, призрачным.
  На заснеженном лугу теснились хижины и амбары. В белом безмолвии слышно было фырканье животного. Вдалеке, кашляя, ожил двигатель. На сторожевой башне горел свет, но не было ни одного прожектора.
  “Пограничная проволока проходит вдоль ручья, ” объяснил Лангдорф, “ на другой стороне этого луга. Мы должны следовать вдоль деревьев. Ручей имеет узкое русло. Проволока тянется по этому берегу. Вскоре река поворачивает на запад и оказывается в Федеративной Республике. Проволока больше не тянется по ней. Приходи.
  Они огибали луг осторожно и быстро. Еще через шесть или семь минут, без помощи своего наброска, Лангдорф обнаружил узкую тропу, которая, возможно, изначально была проложена оленем. Он поспешил за Хайдом вдоль него, луг теперь был позади них, склон земли понижался, становясь каменистым.
  Подбитые гвоздями ботинки Лангдорфа затопали впереди Хайда.
  Деревья расступились, когда Хайд услышал плеск воды. Галька и камни тянулись вниз, к узкому пенистому ручью, который с шумом пробивался по своему руслу. Рука Лангдорфа удержала его. Галька была легкой, предательской. Виднелась верхушка сторожевой башни. Проволока была видна на чешской стороне ручья.
  “ Там глубоко? - спросил он.
  “ Здесь нет. Ты можешь перейти реку вброд. Однако течение сильное. Ты должен быть осторожен. Сильное.
  Сторожевая башня возвышалась на фоне медленно светлеющего неба, как петляющий механизм шахты. Между камнями и крупной галькой виднелись снежные пятна. Мотки проволоки были покрыты снегом.
  “Мне нужно перерезать провод?”
  “ Нет. Ты можешь протиснуться под ним. Прямо перед тобой проволока в плохом состоянии.
  “ Под напряжением? Шахты?
  “ Ни то, ни другое. Это дешевая граница. Лангдорф усмехнулся, но нервозность нарастала в его голосе и дыхании. Он хотел уйти. “Они полагаются на патрули с собаками и на вышку”.
  Ветра не было. Ни в деревьях, ни среди скал не шевелилось. Только шум ручья. Над ним нарастающий стук винтов вертолета. Хайд ждал.
  Вертолет скользнул в поле зрения - черное насекомое на высоте не более пары сотен футов. Он следовал по течению ручья, направляясь на север, пролетая над сторожевой башней, которая сигналила ему мигающим фонарем. Затем его шум затих за деревьями, когда он пересекал луг.
  “Теперь ты должен идти”, - настаивал Лангдорф. “Перейди здесь, затем следуй по течению ручья. До этой дороги, которая поднимается в холмы”. Он осветил фонариком набросок карты. “Здесь есть каменный мост. Герр профессор Циммерман будет ждать вас в этом месте. Если он уже пришел.
  Хайд кивнул. Тишина, если не считать шума ручья. Тридцать ярдов до проволоки, пролезть под ней, перейти ручей вброд, затем бежать. Становится все холоднее и холоднее. Но беги.
  Он посмотрел на часы. Семь сорок. Меньше чем через два часа рейс Бэббингтона приземлится в Хитроу. Бэббингтон снова окажется в центре событий, будет отдавать приказы, прикрывать, убеждать — наводить порядок. Он сунул кассету в нагрудный карман пальто. По настоянию Лангдорфа он был завернут в пластиковый пакет, как и пистолет. Он посмотрел на Лангдорфа —
  Звуки. Удары каблуков по камню, лучи фонариков. Лангдорф вздрогнул и немедленно встал.
  - Удачи! - рявкнул он и толкнул Хайда, когда тот присел на корточки.
  Рывок был сильным. Хайд выкатился из-за деревьев, кувыркаясь снова и снова, дезориентированный. Лангдорф точно знал, что делал. Хайд отвлек бы патруль от себя. Когда он сел, то увидел, как Лангдорф исчез за деревьями, двигаясь быстро и уверенно. Никем не замеченный.
  Залаяла собака. Хайд почти слышал, как снимаются предохранители, удивленные вздохи. Собака залаяла снова, затем зарычала. Натягивает поводок. Затем лает более отчаянно.
  Они были в пятидесяти ярдах от нас, выходя из-за деревьев. Их было двое и одна собака. Когда он повернул голову к сторожевой башне, он увидел фигуры, проходящие перед огнями, затем вспыхнул прожектор и начал шагать и прыгать по камням в его сторону. Он поднялся на ноги, когда они призвали его остановиться.
  Он пританцовывал на камнях и гальке, подбоченившись для равновесия, ощущение укоренилось в его икрах и лодыжках, покалывало плечи. Выстрел. Он поморщился. Один предупредительный выстрел. Десять ярдов до проволоки. Сейчас, сейчас собака...
  Он перевернулся на живот, ободрав ладони. Ободранная кожа под тонкими перчатками протестующе вскрикнула. Колени были в синяках. Моток проволоки был загнут кверху. Когда он извивался, снег стряхивался, обнажая зазубрины. Он ползал на животе. Еще два выстрела, отскакивают камешки. Собака, собака...
  Полезай на проволоку, полезай под проволоку! Собака взвыла, когда ее отпустили. Он услышал, как это приближается. Его больная правая рука пошарила по боку, нащупала карман пальто. Снег посыпался на него с танцующих завитков проволоки, натягиваемых на спину. Собака была близко —
  Он дотронулся до пистолета в пластиковом пакете. Рычание собаки раздалось почти над ним, он услышал, как она начала умело скользить на брюхе. Сапоги, бег. Призывает остановиться, оставаться неподвижным, не двигаться. Дыхание собаки на его обнаженной лодыжке - он был уверен в этом!
  Пистолет дернулся в его руке. Он попытался перевернуться на спину, но проволока запуталась в его куртке, и он не мог пошевелиться. Собака подняла голову, потянув за ткань своего пальто. Вздымаясь под тяжестью его тела и удерживаемая проволокой. Удерживая его. Мужчины были в двадцати ярдах от него, все еще убегая. Он наполовину изогнулся, вытягивая шею, лежа на левом боку, распахивая пальто на плечах, чувствуя, как колючая проволока разрывает кожу. Неловко нажал на спусковой крючок через тонкий пластик. Передвинул предохранитель. Подержал, затем нажал на неясные очертания спускового крючка. Выстрелил, оглушив себя. Когда одна из двух пуль попала собаке в плечо, она взвыла, выпустив фалду пальто.
  Хайд рванулся вперед, невзирая на проволоку. Луч прожектора упал на его распростертое тело, прошел мимо, вернулся. Удержал его. Почти сразу же открыл огонь пулемет. Собака, визжавшая от боли, потому что запуталась в проволоке, затихла после единственного продолжительного скулежа. Двое пограничников лежали на животах, вне линии огня. Полетели каменные осколки, срикошетили пули. Хайд вывернулся из-под проволоки и бросился вперед, в воду. Сразу же холод оглушил его, ноги и туловище онемели до пояса. Течение сбило его с ног, потому что он был слишком замерзшим, чтобы двигаться вперед. Он вскрикнул от удара. Поплыл, его толкнуло, а затем потащило течение. Пулеметная очередь пронеслась взад и вперед по ручью позади него, но прожектор потерял его из виду. Он одиноко перепрыгивал с берега на берег, выхватил двух пограничников, стоявших на коленях и пытавшихся прицелиться в его мотающуюся голову. Он наглотался ледяной воды, протестующе замахал руками, но поток подтолкнул его вперед. Его ноги волочились по каменистому ложу, нога онемело ударилась о скрытый камень, и он оказался не в своей тарелке.
  И прожектор погас. Охранники, бегущие вдоль берега, тоже исчезли. Проволока была едва видна. Он столкнулся со скалой на середине течения и был слишком запыхавшимся и слабым, чтобы ухватиться за ее блестящую поверхность. Течение торопило его дальше. Берега ручья сузились, поднялись по обе стороны. Все его тело затекло, слишком затекло, опасно...
  Впереди была скала. Он попытался повернуть к ней, попытался дотянуться, но смог лишь слабо оттолкнуться от нее ногами, когда проходил мимо. Он видел как в тумане. Сделал вдох с огромным усилием. Руки, ступни, голени, туловище онемели. Он попытался встать, коснулся камней, его понесло вперед, снова коснулся камней, попытался встать, сделал глубокий вдох и нырнул под поверхность. Цепляясь за камни онемевшими руками, он тащил камни к себе, в то время как его ноги и туловище уносило вбок. Течение вытянуло его, подняло на поверхность. Потащил его к другому камню, скользкому и твердому. Еще один, потом еще —
  Он пригнулся против течения, когда оно разнеслось по обе стороны от выступающей скалы. Колени на каменистом дне, едва ощущая болезненные твердые шишки — его голова была над водой! Он подождал, затем подтянулся к берегу.
  Он выполз из ледяной воды, сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, силы иссякли. Перекатился на спину, слабо кашляя, ожидая, когда напряжение спадет и он сможет найти в себе силы вдохнуть.
  И увидел лицо Циммермана. В обрамлении двух других лиц. Возможно, это были лица пограничников. Он хлопнул себя рукой по груди. Мог ли он почувствовать завернутую кассету? Мог ли? Он слабо похлопал по ней. Циммерманн понял и наклонился рядом с ним. Он вытащил кассету и показал ее Хайду. Хайд кивнул. Отчего снова закашлялся. Он начал дышать неглубоко и быстро. Лучи фонариков заплясали по его телу. Мужчины говорили по-немецки. Он с трудом осознал, что пересек границу.
  “ Хорошенько укутайте его, ” услышал он голос Циммерманна. - Поставьте его на ноги, как только сможете. Он мягко похлопал Хайда по плечу. Хайд едва почувствовал этот жест. “Отличная работа, мистер Хайд. Мы поднялись вверх по течению от моста из-за активности в этом районе. Особенно из-за вертолета. Но хорошо, что ты выбрался на берег один. Мы бы не увидели тебя в воде.
  Одеяла ложились на него одно за другим, тяжелые, как земля. Кто-то грубо растирал его ноги, бедра. Руки тоже. Чья-то рука приподняла его голову. Бренди. Он закашлялся, и большая его часть попала на подбородок и воротник.
  — Послушайте... - начал он.
  “Пока ничего не говори”, - проинструктировал Циммерманн. Небо над его головой начало приобретать цвет. Вокруг него двигалась форма западногерманских пограничников—греншиц. Хайда тошнило. Его сердце не останавливалось. Они продолжали растирать его конечности и тело. Еще бренди. На этот раз он сглотнул.
  Он кашлянул и сказал: “Времени мало — надо поговорить с Лондоном. Придется, Циммерманн! Он тянул немца за рукав.
  Вертолет был далеко слева, за ручьем. Наблюдал за ними с вершины дерева. Головы повернулись, чтобы посмотреть на него.
  Голова Хайда раскалывалась от холода, но идеи мелькали и расцветали в его голове, как будто он выпил гораздо больше бренди. А затем, для пущей достоверности, маленький прожектор вертолета замигал над рекой и освещал их примерно секунд пять, затем он погас, и маленький вертолет поднялся в воздух и заскользил над деревьями. Хайд упустил это из виду.
  Они знали.
  Циммерманн уже говорил: “... подозревал, что они следуют из Нюрнберга. Кто-то, должно быть, видел меня, когда я приземлился .... Из моего местонахождения они узнали, что ты...
  Хайд потряс Циммермана за рукав и пролепетал: “Соедините меня с телефоном. Если они предупредят Лондон, то Бэббингтон исчезнет, как только приземлится. Понимаешь? Мы должны заполучить его — должны заполучить Бэббингтона, чтобы спасти Обри. Никакого обмена, нет—никакого Обри. Понимаешь?”
  Лицо Циммермана потемнело. Он взглянул на небо, как будто хотел заметить спрятавшийся вертолет.
  “ Да, ” сказал он. “ Да, конечно, конечно! Он встал. - Они отнесут вас вниз, к машине. Затем по-немецки, быстро и властно: “Заберите его. Быстро — мы должны немедленно вернуться в Вальдзассен. Быстро!”
  Обри взглянул на часы. Девять семь. Нетронутый снег лежал, как замерзшее белое море, набегающее на холмы Москвы. Город выглядел как брошенные обломки: шпили и башни, широкие проспекты, многоквартирные дома, богато украшенные миниатюрные церкви и дворцы. Железнодорожные линии и автострады расходились от города во всех направлениях; стоило их заметить, и сцена превращалась в огромную паутину, покрытую снегом, в центре которой находилась Москва.
  Они втроем — Маргарет Мэссинджер, стоявшая на коленях на своем сиденье, как ребенок, опустив голову на его спинку, — смотрели в иллюминаторы "Туполева", лениво кружившего над городом, ожидая инструкций по посадке. Небольшая задержка, сообщил им пилот по внутренней связи. Объем воздушного движения в южном международном аэропорту Домодедово. Обри поднял глаза. Маргарет пристально смотрела на него. Он попытался улыбнуться, и она кивнула, как будто поняла его намерение и его трудности.
  Теперь, ближе к концу всего этого, он не мог говорить с ней. Или с Полом Мэссинджером. На протяжении всего полета они втроем обменивались обрывочными фразами, отдельными словами, случайными банальностями, но не более того. Гости на вечеринке, прибывшие раньше всех и незнакомые друг другу. Около дюжины русских на борту самолета проигнорировали их. Официантки подали им завтрак и напитки в вежливом молчании. Их охрана расслабилась. Каждый из троих, казалось, был благодарен за тишину и за близость остальных. Обри был рад, что их отношения не исключают его.
  Город скользнул под крыло. Движение на огромном кольце шоссе, крошечнее миниатюр. Видны два поезда, мчащиеся в город. Река, Кремль.
  Обри не был в Москве с довоенных времен. И все же она так долго была вражеской крепостью, что стала привычной. Любая карта города, которую он когда-либо видел, немедленно превращалась в трехмерную модель архитектора или серию аэрофотоснимков. Он знал современный город, но до сих пор он принадлежал его воображению. Лондон и Москва были похожи на Рим и Карфаген, казавшиеся нереальными из-за расстояния и истории. Места древних сражений. Теперь под собой он видел вражеский лагерь. А еще это был заколдованный замок, обитель нечестивых....
  Он улыбнулся про себя. Москва на протяжении последних сорока шести лет была одновременно и реальной, и воображаемой, как детская мечта. Сказка. Замок людоеда.
  Теперь о месте казни. Все трое знали это. Мэссинджеры уже были вынуждены переодеться в комбинезоны механиков, чтобы их можно было незаметно вывезти из самолета еще долгое время после того, как он покинул его в свете рекламы и опознания. У них оставалась, возможно, пара часов в запасе.
  Река сверкала замерзшим серебром в лучах утреннего солнца. Крыши и луковичные башни отливали золотом. Многоквартирные дома оставались нетронутыми, упрямо серыми и унылыми под ясным небом.
  Самолет начал медленно снижаться к югу, в сторону аэропорта. Его нос стал более крутым. Обри взглянул на Маргарет Мэссинджер. Она похлопала его узловатую, в печеночных пятнах руку, лежавшую на спинке ее сиденья. "Туполев" продолжал скользить в прозрачном воздухе к земле. Москва, уплывающая позади них, все еще была огромной, замысловатой детской моделью крепости, И Обри был благодарен за нереальные образы Москвы, которые его воображение давало как успокоительное. Миниатюра. Карта. Нереально.
  - Есть тридцать минут, и они узнают!‘ Хайд едва не взвыл.
  Он кутался в полосатое одеяло, сжимая в руках кружку с кофе, словно пытаясь унять постоянную дрожь в руках и плечах. Его волосы снова были мокрыми там, где в спутанных кудрях растаял лед. Единственным шумом в маленькой комнате был постоянный стук его стучащих зубов.
  Циммерманн стоял у двери кабинета, предоставленного в их распоряжение начальником штаба Гренцшиц в Вальдзассене. Квартира сэра Уильяма Геста в Олбани по-прежнему была пуста. Настенные часы еще мгновение показывали девять, затем минутная стрелка дернулась вперед. Бэббингтон должен был приземлиться в Хитроу через тридцать минут. Циммерман полностью согласился с Хайдом. Как только он сойдет на берег, его предупредят, быстро скроют и тайно вывезут из страны. Ни обмена, ни возвращения Обри.
  “ Больше никого нет? тихо спросил он.
  Хайд яростно замотал головой. Зеленый блокнот для промокания на столе покрылся влажными пятнами, когда растаявший лед стряхнулся с его волос. Он жадно проглотил кофе, затем вытер рот.
  - Нет, больше никого нет.
  - Даже не на самом верху?
  Хайд поднял голову, не веря своим ушам. “ Мне позвонить премьер-министру или что-то в этом роде? - презрительно спросил он. Затем покачал головой более задумчиво. “Я бы отвлекся. Один из людей Бэббингтона — я никогда не доберусь ни до кого, кто мог бы играть. Есть только гость ”.
  — Вы уверены, что они избавятся от Обри сразу - без промедления?
  - А ты нет? - удивился я.
  Циммерманн потер подбородок, затем вздохнул. “ Да. На их месте я бы не позволил, чтобы кто-либо увидел его снова, как только он покинет самолет. Все остальное было бы сопряжено с риском ”. Он кивнул, как будто какое-то внутреннее "я" наконец убедилось в неизбежной логике этого спора, затем поднял руки в жесте беспомощности. Хайд просто продолжал смотреть на телефон, прикрепленный к настольному усилителю, его руки мяли керамику своей кружки, словно пытаясь придать ей новую форму.
  Девять-три.
  “ Вы набираете этот номер? Хайд рявкнул по-английски в интерком.
  Циммерманн быстро подошел к столу и короткими, точными фразами отдал инструкции. Оператор коммутатора Гренцшитц заверил его в том, что приложит все усилия. Циммерманн поднял глаза на Хайда.
  “Я проинструктировал их, чтобы по этому номеру продолжали звонить. Непрерывно”.
  Хайд собирался ответить, когда дверь открылась. На лице греншицкого капитана отразилось сомнение, даже смущение. В его глазах читалось ощущение, что его обманули, а в уголках губ была жесткая, зловещая прямота. Он закрыл за собой дверь.
  “ Герр профессор Циммерманн, ” официально начал он. - Я должен попросить вас, пожалуйста, составить мне компанию.
  “В чем дело?” Циммерманн огрызнулся, его глаза были злыми и оскорбленными. Хайд почувствовал, что тот уже взвесил ситуацию, полностью понял ее. - Я не понимаю, капитан.
  Офицер пограничной службы сразу же оказался в невыгодном положении. Но он настаивал: “Вы обманули меня и моих людей, герр профессор. Это не вопрос федеральной безопасности. В настоящее время вы... Он поколебался, как будто снова смутился, затем добавил: “Вы не признаны официально, герр профессор. У вас нет официального статуса”.
  Хайд, переводя взгляд с одного лица на другое, понял, что кто-то без колебаний сообщил Бонну о местонахождении и намерениях Циммермана. Последствия не требовали рассмотрения. Немедленное решение было достаточно опасным. Этот капитан мог остановить их, просто лишив доступа к телефону. Ниточка была настолько тонкой, настолько хрупкой. Хайд заставил себя промолчать, закрыв глаза, как ребенок, защищающийся от чего-то пугающего или опасного.
  “Пожалуйста, герр профессор”, - взмолился капитан. “Это очень неловкий момент. Пожалуйста, вы пойдете со мной сейчас...
  Циммерманн немедленно ответил высоким, властным голосом: “Нет! Капитан, я не покину ваш кабинет. Я не сделаю того, о чем ты просишь.
  Смуглые округлые черты лица капитана нахмурились, и он на мгновение опустил глаза, словно ища напоминание о своем звании и власти. — Герр профессор... - предупредил он.
  — Капитан, вы отвечаете за участок границы протяженностью около пятидесяти миль, да?
  Озадаченный офицер кивнул. — Да...
  “ Хорошо. В вашем распоряжении легкие и тяжелые бронированные машины. Вы проводите патрулирование. Вы один из двадцати тысяч. ” Циммерманн поколебался, затем набросился с едким сарказмом. “Я мог бы нанять десять, пятьдесят, сто офицеров для выполнения вашей работы —сию же минуту — из рядов бундесвера, гренадерской армии или даже резервистов Территориальных вооруженных сил!” Лицо капитана открылось от удивления, челюсть отвисла, щеки порозовели, а глаза выдавали его возмущение. Циммерманн торопил слова, его тон был нарочито злым и пренебрежительным. Хайд оценил представление, даже когда его глаза взглянули на часы. “Вы понимаете, что я имею в виду, капитан? Вы понимаете, о чем я говорю? На моей стороне есть я и этот англичанин — больше никто. Меня нельзя заменить, как и его. И нас не заменят. Что вы могли ожидать от понимания безопасности? О нашем мире! Он указал в сторону Хайда. “Вам звонит кто-то из Бонна, о ком вы никогда не слышали, и вы спешите сделать так, как он говорит? Вы думаете, мы вытащили этого человека из реки по гуманитарным соображениям? Так ли это? Я предлагаю вам потратить некоторое время — возможно, минут тридцать — на проверку ваших инструкций. Тем временем вы оставите нас здесь, в безопасности вашего офиса, где дверь и окна могут быть под охраной, пользуясь телефоном и услугами вашего оператора на коммутаторе, и мы пообещаем, что не будем пытаться сбежать! Кульминация фразы была насмешливой, высокомерной.
  Циммерманн, чтобы подчеркнуть свой предполагаемый, ложный контроль над ситуацией, немедленно расположился за столом капитана, явно расслабившись и чувствуя себя комфортно в кресле самого офицера. Права на оккупацию, подумал Хайд. Девять шесть. Двадцать четыре минуты. Хайд снова зажмурился. Его зубы перестали стучать. Электрический камин у его ног теперь источал ощутимое тепло. Он почувствовал, как остатки кофе согрелись у него в животе.
  — Я... - начал капитан, его лицо покраснело, в глазах за гневом появился расчет.
  “ Ну, капитан? Ну? Циммерманн настаивал. “ Если мы представляем опасность для государства, вы нас хорошо контролируете — уже держите под стражей. Разве нет?”
  Руки капитана были прижаты к бокам. Его неприязнь к Циммерманну стала скрытой. Его глаза быстро бегали, как будто он видел сон там, где стоял. Что, если — какова вероятность — Хайд увидит, как вопросы метаются и мелькают. Мог ли он не обидеть Циммермана и Бонна одновременно? Циммерман был могущественным человеком, его авторитет только подозревался, но не закончился. В конце концов, он кивнул.
  “Очень хорошо. Эта комната будет взята под охрану, герр профессор, через двадцать минут я вернусь. Затем вы будете помещены под надлежащую стражу до получения дальнейших распоряжений. Любое ваше использование телефона, разумеется, будет прослушиваться. Циммерманн равнодушно пожал плечами, и капитан, скрывая свой гнев от дальнейшего оскорбления, повернулся на каблуках и вышел из кабинета. Они слышали, как он выкрикивал приказы в соседней комнате.
  Девять-восемь.
  “ Господи! - Начал Хайд.
  Циммерманн жестом велел ему замолчать. “Ничего особенного”, - заметил он с напускной скромностью и улыбкой. “Но они продвигаются очень быстро. У них отличная связь. Они определенно попытаются спасти Бэббингтона, когда он приземлится — через двадцать одну минуту. Его пальцы забарабанили по столу. За окном высокое бледное небо скрывалось за холмами, темными от сосен. Охранник демонстративно занял позицию на виду у окна. Циммерманн рассмеялся. “Нелепо”.
  “ Есть что-нибудь еще? - Спросил Хайд по внутренней связи, щелкая переключателем, ожидая ответа оператора коммутатора.
  - Ничего, сэр.
  - Сэр, - иронично заметил Хайд.
  “Он играет даже безопаснее, чем его офицер”.
  - А через двадцать минут?
  “Это может быть — неловко? Я не знаю, что произойдет. У меня, конечно, будут проблемы с моим служением. Могут ли быть приняты какие—либо более постоянные меры, я не могу сказать. Это зависит от того, какой властью они могут обладать. И кто может быть уверен в этом?”
  Девять-одиннадцать. Девятнадцать минут. КГБ может даже встретиться с Бэббингтоном на взлетно-посадочной полосе. Давай, давай—
  “Господи!” ” взорвался Хайд, швыряя пустую кружку в часы на стене. Она ударилась о стену и разбилась. Хайд снова задрожал и плотнее закутался в одеяло. Он переступил с ноги на ногу, стиснув зубы скорее от ярости, чем от холода. “Давай, черт бы тебя побрал!”
  548 КРЕЙГ ТОМАС: “Сэр?”
  Циммерманн немедленно потянулся к кнопке внутренней связи и щелкнул ею.
  -Да?
  “ Сэр, вы на связи. Я назвал ваше имя, сэр... Это было...
  “Да, да, соедини меня, чувак!” Хайд поднял голову. Все его тело дрожало.
  “ Это— ” начал он. Циммерман подключил трубку к настольному громкоговорителю, чтобы и он, и Хайд могли слышать гостя и разговаривать с ним без необходимости передавать трубку туда-сюда.
  “Сэр Уильям Гест? Я обращаюсь к сэру Уильяму Гест?” - задыхаясь, спросил Циммерманн легким и странным голосом.
  “Кто это? Мой телефон звонит с тех пор, как...” Беззвучным движением губ Циммерманн обратился к голосу вместе с Хайдом. Он обмяк в кресле, одеяло распахнулось, им пренебрегли. Он кивнул. Его сжатые кулаки забарабанили по бедрам. Его голова покачнулась. Это был Гость, был Гостем — невозможно, это было—
  Циммерманн представился гостю в официальной, вежливой манере. Затем он сказал: “У меня здесь есть кое-кто, сэр Уильям, кто должен поговорить с вами — только с вами. Это крайне срочно. Вы должны выслушать его— ” Тон Циммермана изменился на умоляющий. Он больше не мог контролировать свой голос.
  Девять-двенадцать.
  “ Да? Что все это значит, герр Циммерман? Конечно, я понимаю вас, но не ту тайну, которую вы, похоже, намерены создать. Я только что прилетел после очень неудачного перелета на самолете, я очень устал...”
  “ Заткнись и слушай! - Закричал Хайд в телефонную трубку, подавшись вперед на своем стуле и склонив лицо к трубке. “Это Хайд - Патрик Хайд. И я хочу поговорить об Обри. Теперь послушай...”
  “Хайд!” В трубке раздался голос сэра Уильяма. “Хайд, как ты смеешь...” Хайд ухмыльнулся Циммерманну. Его зубы снова начали стучать, и дрожь, казалось, вышла из-под контроля. Циммерманн понял, что австралиец был беззащитен. Он заставлял себя не сдаваться полностью. Циммерманн приготовился взять ситуацию в свои руки. Хайд натянул одеяло обратно на плечи и сгорбился. Каким-то образом уменьшение физического пространства, которое он занимал, казалось, помогало ему, как будто он сжимал внутри себя какую-то губку, в которой все еще оставалось несколько последних капель энергии. “Этот разговор должен быть немедленно прекращен, Хайд”, - продолжил сэр Уильям, полностью вернув себе свой обычный властный тон. “Есть каналы — и вы являетесь персоной нон грата, как вам слишком хорошо известно”.
  - Ради Христа!
  “ Сэр Уильям, ” вмешался Циммерманн, жестом призывая Хайда к молчанию. Австралиец сердито посмотрел на него. И подчинился. “Сэр Уильям— времени очень мало, как вы поймете, когда услышите то, что мы должны вам сказать. Я умоляю вас выслушать”. Тон Циммермана был пронизан подобострастием, которое Хайд терпеть не мог. Немец принял роль подчиненного, но со своей степенью ранга и авторитета. — Я действительно должен настаивать... - продолжил он.
  “ В чем дело, герр Циммерманн? В самом деле, в чем причина этого неожиданного, непрошеного разговора?
  “Доказательство!” Хайд воскликнул. “Доказательство того, что Обри невиновен, а твой приятель Бэббингтон был очень непослушным мальчиком за твоей спиной! И к тому же из той же гребаной школы!”
  “ Хайд! Замолчи! Рявкнул Циммерманн. Он прижал палец к губам, затем указал на себя. - Прошу прощения, сэр Уильям. Лояльность мистера Хайда не подлежит сомнению, поскольку вы можете...
  “ Но это так, герр Циммерманн— я не знаю, какую историю он вам рассказал, но боюсь, что вы находитесь в компании отступника. Одно из наших гнилых яблок, к сожалению, должен сказать...
  - Простите меня, но я так не думаю.
  “ В самом деле. С такими обвинениями, которые он, похоже, выдвигает? Вы, конечно, ему не верите?
  Девятьчетырнадцать. Они оба одновременно взглянули на часы на стене, кофе из кружки Хайда растекся под ними по кремовой краске, высыхая пятнами.
  “Боюсь, я вынужден это сделать”, - ответил Циммерманн с нарочитым уважением и убежденностью.
  — Герр Циммерманн, я действительно очень устала...
  “ Пожалуйста, сэр Уильям! Вы находитесь в Вашингтоне всего несколько дней...
  -Да?
  — Значит, вам неизвестно о том, что произошло, - о том, что сэр Кеннет Обри в данный момент находится в Советском Союзе?
  Наступило молчание, затем Гест сказал: “Эта новость меня не удивляет. Я, без сомнения, получу отчет в надлежащее время. От Эндрю Бэббингтона”.
  “ Он будет у тебя на пороге в течение часа, приятель, со своей версией событий. Ты можешь на это рассчитывать, черт возьми!
  “ Сэр Эндрю был в Вене. Обри был схвачен там вашей разведывательной службой...” “Ах”.
  “ Но они потеряли его. Ему позволили попасть в руки КГБ. Они сразу же переправили его в Москву. Его рейс уже должен был приземлиться”.
  Девять пятнадцать. - Да, - признался Хайд, хлопая себя по бедрам сжатыми кулаками. Уже приземлился. Циммерманн связался с Веной, прежде чем отправиться из Вальдзассена на границу. Рейс "Аэрофлота" вылетел из Вены в шесть пятнадцать. До Москвы оставалось три часа. К этому времени он уже опустился. Красная дорожка, парни из группы, вынужденные рукопожатия и похлопывания по спине, черная машина—и готово. Уехал. Завтра все, чего тебе нужно ожидать, - это сердечного приступа и некролога в "Правде".
  -Ичто?
  — Сэр Уильям, я убежден, что сэру Кеннефу угрожает серьезнейшая опасность...
  “ От своего народа? - С нарочитой иронией заметил гость.
  “Нет — от Советов. Он не один из них”.
  “ Но Эндрю Бэббингтон? Абсурдно!
  - У Хайда есть доказательства, сэр Уильям. Имя этого человека указано конкретно. Полный сценарий, назовем его так, согласно которому сэр Кеннет был выдан за советского агента. У мистера Хайда это записано на компьютерную пленку. Он получил неопровержимые доказательства предательства сэра Эндрю Бэббингтона и попытки советского союза опозорить сэра Кеннета и заменить его своим собственным агентом”.
  “Я повысил Эндрю Бэббингтона”, - ответил Гест. В комнате был слышен тихий щелчок минутной стрелки часов. Слова Циммерманна падали впустую, с глухим, гулким звуком. Кассета, все еще завернутая в пластик, лежала на столе капитана. Он был немым; возможно, он был пустым, несмотря на то, что казался полезным.
  Циммерманн пожал плечами, переплетая пальцы и расцепляя их. Он казался растерянным.
  Гость сказал: “Нелепо. Совершенно нелепо. Какой извращенный ум изобрел эту чушь? Хайд? Обри? Русские? Знаете, герр Циммерманн, это действительно смешно.
  Девятьшестнадцать.
  - Господи, мне холодно, - пробормотал Хайд.
  Циммерманн быстро оторвал взгляд от своих пальцев. Лицо Хайда было бледным; кожа на его щеках дрожала, губы повторяли постоянное движение стиснутых зубов. Его руки, вцепившиеся в края одеяла и сложенные на груди, были бескровными и дрожали.
  - Это не нелепо!” - Рявкнул Циммерманн.
  — Я умоляю...
  “ Послушайте меня, сэр Уильям. Пожалуйста, послушайте— ” Он понизил голос. Девять семнадцать. “Очевидно, это был фактор, который определил их выбор времени ... ваша поддержка сэра Эндрю. Новая служба, которую вы вызвали к жизни ...”
  - Вы предполагаете, что я сыграл на руку советам?
  “ Нет, нет, поверьте мне, нет. Просто Баббингтон и его хозяева воспользовались обстоятельствами, которые вы помогли создать. Сценарий пролежал без дела несколько лет—”
  - И как именно вы узнали об этом?
  Хайд тихо застонал, но то ли от холода, то ли от чего-то сродни отчаянию, Циммерманн не мог сказать. Голова мужчины была опущена. Завернутый в одеяло, он был похож на беженца или избитого заключенного.
  “ Я— доказательства здесь, сэр Уильям, с нами. Пожалуйста, поверьте, что у нас есть доказательства.
  - С компьютера?
  “Из самого Центра Москвы. Все...” Циммерман вздохнул. Он не мог уловить следующее слово или фразу. Казалось, больше он ничего не мог сказать с пользой. Гость ему не поверил. Девять восемнадцать. Двенадцать минут. Гость не мог действовать сейчас, даже если бы поверил...
  “Я думаю, мне следует начать с упоминания вашего служения в Бонне, герр Циммерманн. И, возможно, мне следует послушать рассказ Эндрю Бэббингтона об этом деле.... Честно говоря, я не верю ни единому его слову. Ни одному слову...”
  “ Ради Бога, заткнись! Глаза Хайда были широко раскрыты и блестели, как в лихорадке. Его трясло под одеялом. “Если ты подождешь еще чертову минуту, парень, ты убьешь Обри!”
  -Не будь смешным.
  “ И ты убьешь свою драгоценную крестницу, приятель. Обри, Мэссинджер и жена Мэссинджера. Они все в самолете.
  -Что? -спросиля
  “Ты что, блядь, никогда не слушаешь, что кто-нибудь говорит?” Хайд почти закричал, вытягиваясь вперед к трубке, мышцы и вены на его шее вздулись. “Я сказал, что Мэссинджер и его жена летят на этом чертовом самолете в Москву! Бэббингтон следит за тем, чтобы не осталось никого, кто мог бы дать показания! Он наводит порядок в доме, приятель. Прибираюсь! Понял? Ты хочешь убедиться, что он убьет ее — убьет Маргарет Мэссинджер вместе с Обри!”
  Он откинулся на спинку стула, чуть не опрокинув его и себя на пол. Циммерманн поднялся со своего места, но Хайд жестом пригласил его сесть. Дикий блеск в его глазах сменился расчетливостью. Его зубы застучали, когда он попытался улыбнуться. Затем он сказал:
  “ Теперь дело за этим напыщенным старым пердуном. - Его голос был достаточно громким, чтобы его услышал Гость. “Это зависит от того, будет ли ему наплевать или нет”.
  В тишине слышно было, как двигается минутная стрелка часов. Девять двадцать.
  Одиннадцать секунд спустя — они оба отсчитали их — Гест сказал: “Предполагая, возможно, только предполагая...” Он откашлялся. “Я должен предположить...” И снова у него пересохло в горле. Они услышали, как он кашлянул. — Что ты предлагаешь, Хайд? Циммерманн, что ты предлагаешь?
  Хайд подтащил свой стул к столу. Одеяло снова упало.
  “Специальное отделение Хитроу должно схватить Бэббингтона и удерживать его. Просто держите его — и предупредите их, чтобы они остерегались вмешательства”.
  —Да...
  “Используйте все свои чрезвычайные полномочия и заставьте Юстон-Тауэр и Челтенхэм передать приоритетные сигналы "Черный список" в посольство в Москве, и Московский центр. Они должны сделать это сейчас. Ты должен попытаться помешать им снять Обри с самолета. Если у тебя Бэббингтон, а у них Обри, остается только одно. Скажи им, что ты совершишь обмен — обменяешь их человека на нашего. Понятно?”
  —Но...
  “Послушайте, если они согласятся, у вас уже есть необходимые доказательства! Они бы не согласились провести операцию, если бы Баббингтон не был их человеком, не так ли? Как только они перейдут в режим ожидания, не имеет значения, сколько времени займет уборка! Хайд зарычал. “Просто убедись, что они знают, что Бэббингтон у тебя. Им придется заполучить его обратно — слишком плохо для боевого духа, если они позволят ему пойти к стенке. Это сработает. Это случается и с мелюзгой, и с крупной рыбой. Заставьте их согласиться на обмен ”.
  —Юстон-Тауэр может... - начал Гест.
  “Не спрашивайте — они могут связаться с Московским центром в любое удобное для них время. Помните, приоритет Черный. Просто скажите им, чтобы они это сделали. Сообщите Председателю, что у вас есть его любимая игрушка. Он должен подавиться этой новостью!”
  Девять двадцать одна.
  — Очень хорошо, конечно, все это условно. Но в обстоятельствах, окружающих... окружающих других людей, вовлеченных в это дело, я готов согласиться с вашими предложениями в той степени, в какой...
  “ Сделай это! И пока ты этим занимаешься, освободи Годвина в Праге. Если бедняга все еще жив. Сделай это”.
  Циммерманн сказал быстро и деловито: “Мы позаботимся о том, чтобы компьютерная запись, неопровержимое доказательство, была немедленно доставлена вертолетом в наш компьютерный центр в Мюнхене. Наш компьютер свяжется с вашим в Century House. Через час после того, как сэр Эндрю прибудет в Лондон, вы получите подтверждение всего, что мы вам рассказали.” Как только он закончил говорить, он прервал связь быстрым, решительным движением правой руки. Хайд уронил голову на скрещенные руки и лежал неподвижно, его влажные волосы запачкали зеленую промокашку. Циммерманн несколько мгновений наблюдал за ним, затем тихо сказал:
  - Интересно, есть ли у нас время?
  “ Лучше бы так и было, ” пробормотал Хайд в рукав. На нем была форменная рубашка Греншитца, которая была ему слишком велика. “ Я даже думать об этом не хочу. ” Он не поднял глаз и добавил: “ В любом случае, сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Ничего.
  Циммерманн взглянул на часы. Девять двадцать две.
  “ Нет, ” согласился он. - Ничего.
  Спускаясь по пассажирскому трапу, Бэббингтон испытал ощущение, которое могло возникнуть в каком-нибудь телевизионном выпуске новостей. Скорость, движение, экшн; зритель полагается на точку зрения камеры, которую держит бегущий человек. Энергичный поворот — влево, вправо, влево, вправо — отчаянная попытка определить реальный, решающий фокус сцены.
  Он был в трех ступеньках от подножия пассажирского трапа. Там ожидался черный "Мерседес" и водитель в форме гражданской службы — на этот раз с опытом работы со стрелковым оружием и множеством навыков вождения в экстренных ситуациях. Элдон был там в своем военном желто-коричневом пальто в качестве одного из новых влиятельных депутатов САИДА. Он стоял прямо возле черной машины и еще не начал реагировать на вновь прибывших.
  Две другие машины. Почти пробка. Одна из машин — еще один "Мерседес" — была немного ближе и прибыла в большей спешке. Второй новой машиной было Специальное отделение. Ему даже не нужно было думать об этом. Два макинтоша, две фетровые шляпы. Карикатуры. Утренний солнечный свет отражался от окон аэровокзала, высвечивая высокомерные хвостовые оперения примерно дюжины авиалайнеров. Поблескивал в окнах трех вагонов. Влево, вправо, влево, вправо — точка фокусировки? Бэббингтон был выбит из колеи.
  Это было бы действием следующих нескольких мгновений. После этого события были бы неподвластны его пониманию. Двое сотрудников Специального отдела начали свое тяжеловесное продвижение к нему по тридцати ярдам взлетно-посадочной полосы. Элдон начал впитывать происходящее, его левая рука уже указывала водителю службы безопасности, который потянулся к наплечной кобуре. И все же Элдон был сбит с толку, уступчивый из-за того, что узнал офицеров Особого отдела.
  И русские. Он узнал своего связного, Олега, сидевшего в машине. Рука поманила его вниз по последним нескольким ступенькам к открытой дверце их "Мерседеса". Один молодой человек в хорошо сшитом костюме, выглядывающем из-под распахнутого пальто, — там тоже был пистолет —
  И на мгновение он поверил, что они скорее убьют его, чем подпустят к себе Спецподразделение.
  Бэббингтон вздрогнул. Пассажиры первого класса столпились у него за спиной на ступеньках, их почтительная неподвижность из-за множества вагонов уже рассеялась. В ноздри ударил холодный воздух с запахом авиационного топлива. В груди, казалось, что-то колотится. Влево, вправо, влево, вправо — безумное вращение продолжалось.
  Элдон поднял руку в смущенном приветственном жесте, который мог быть сигналом запретить ему вход в какой-нибудь клуб.
  Хайд—
  У него было время подумать об этом. Р. не мог быть Обри. Он был уже мертв, по крайней мере, подготовлен к смерти. Бедной Маргарет и ее глупого, настойчивого мужа, без сомнения, уже не было в живых. Но Хайд —
  Его руки сжались в бесполезные кулаки. Русские жестикулировали более отчаянно. Он видел взмах руки молодого человека, его готовность рискнуть даже выстрелом, чтобы спасти фокус сцены, фокус Слезинки....
  Автомобильная погоня, посольство в Кенсингтоне или какая-нибудь скрытая конспиративная квартира, легкий самолет на Континент, затем Москва...
  То, с помощью чего он насмехался над Обри. Люди из Особого отдела были теперь в пятнадцати ярдах от него. Медали, хвалебная речь в "Правде" - и горький, никогда не забываемый вкус неудачи. Ежедневные напоминания о том, что его звание, его ранг, было не более чем шуткой, хотя и уважительной, в то время как их униформа демонстрировала реальную силу и авторитет —
  Ему все было ясно. Элдон двинулся вперед, сбитый с толку, но с некоторой интуицией, что он должен действовать против Бэббингтона. И он, и водитель приблизились к русскому "мерседесу" — закрыв этот выезд, если только он не убежит —
  Бежал, бежал, бежал, бежал—
  Специальное отделение находилось в пяти ярдах от него. А он уже был на последней ступеньке, словно приветствуя их своей капитуляцией!
  “ Сэр Эндрю Бэббингтон? ” начал один из них, вопросительно, вежливо и окончательно. Его руки вцепились в подножку пассажирского сиденья. - Сэр Эндрю, не могли бы вы, пожалуйста, составить нам компанию...
  Больше он ничего не слышал. Это началось. Молодой российский дипломат уже садился в свой "Мерседес". Элдон стоял у его двери, словно прощаясь с отъезжающим гостем. Затем он повернулся к Бэббингтону, и замешательство в его глазах сменилось шоком. Два офицера Специального отдела — судя по возрасту, старшие офицеры — перегородили проход, а пассажиры позади него толкали его в спину, настаивая, чтобы он прошел вперед.
  Водитель службы безопасности отвернулся от него. Его рука уютно устроилась под курткой в ожидании событий. Специальное отделение, Элдон, водитель — синий дым выхлопных газов из российского "Мерседеса", когда он готовился к отъезду.
  Хайд.
  Он поперхнулся. Один из офицеров Особого отдела схватил его за руку, как строгая медсестра.
  Он, пошатываясь, двинулся вперед, и второй полицейский оказался слева от него. Он шел к их черной Гранаде, не оказывая сопротивления. Элдон — он отвернулся от выражения разочарования и презрения на лице Элдона. Та московская квартира —
  Он пообещал себе никогда. никогда такого — даже в 56-м, когда он ступил на эту дорогу, он пообещал себе, что так никогда не будет.
  Сейчас это было лучшее, на что он мог надеяться. Его единственная надежда. Эта квартира, эти фальшивые, бессильные звания, скамейка в парке Горького, кормление голубей и наблюдение за людьми в форме, расхаживающими там, где он шаркает ногами — Хайд, Хайд, Хайд —По крайней мере, Обри был мертв. По крайней мере, это. Он опустил голову, забираясь на заднее сиденье Ford Granada.
  Не было бы слов. Взгляды, жесты, впечатления, зрительные образы зловещей четкости — но никаких слов. Ничего не произнесено.
  Капустин поспешил на борт "Туполева", как только тот остановился возле главного здания терминала аэропорта Домодедово. Он был крупным и энергичным в, казалось бы, тесном салоне первого класса авиалайнера. И довольным. На его квадратном, широком лице читалось едва скрываемое удовольствие. Лицо, которое он показал Обри, когда солгал о встрече с женщиной, за мгновение до ареста Обри в садах Бельведера в Вене. Теперь Обри понял источник тайной удовлетворенной улыбки. Этот человек ожидал ареста, как теперь он ожидал окончательного унижения Обри и его последующей кончины. Никакой ненависти; это было непозволительно, непрофессионально. Но, безусловно, удовлетворение от сплетенной паутины и пойманного насекомого.
  Он произнес несколько слов ироничного приветствия. Российские дипломаты сошли на берег. Через окно Обри увидел собравшихся операторов и журналистов — зрителей его прощального выступления. Как только они остались в самолете одни, Капустин принялся осматривать пассажиров, словно проверяя багаж, что-то невнятно бормоча уже проинструктированным охранникам, проверяя через окна, нет ли машин и камер наблюдения. Затем он остановился перед Обри.
  Пальто, раздувающееся на животе, перчатки по-военному прижаты к животу. Меховая шапка зажата подмышкой. Шерстяной шарф на шее. Он был монолитен и неотразим, когда жестом подозвал Обри со своего места.
  Офицер КГБ подал пальто Обри, помог ему надеть его. Он бросил взгляд в конец салона на Мэссинджеров. Пол поднял руку в усталом, медленном жесте прощания. Его лицо было бледным и осунувшимся, а другой рукой он обнимал Маргарет за плечи. Обри смогла выдержать взгляд на них всего мгновение. Чувство было— предательством? Нет, не совсем так. Вина, конечно. Жалость тоже. Он не был ответственен за смерть очень многих любителей -аутсайдеров — за более чем сорок лет. Вряд ли когда-нибудь из-за смерти друга. Так вот, он был. Это должно было стать частью его эпитафии, как фотографии и телевизионные кадры, которые те, кто был снаружи, ждали, чтобы запечатлеть.
  Он отвернулся от болезненного образа Мэссинджеров, не в силах справиться с незнакомыми эмоциями, охватившими его. Он прижег их, уставившись вместо этого на стюардессу, стоявшую у двери самолета. И с осознанием того, что расстояние между ним и камерами сокращается. Холодный, яркий воздух переступил порог самолета, как незваный гость.
  Капустин стоял у него за спиной — он что-то говорил, шептал? Нет, но мягко, решительно подтолкнул его к двери. Солнечный свет, резкий, пронизывающий легкий ветерок, простор серого бетона с наваленным снегом за ним, блеск и ослепление огромных стеклянных окон. Лица в этом сиянии и за ним, наблюдающие за ним. Воздух, который он втянул, удушил его своим холодом. Он кашлянул, словно прочищая горло, прежде чем обратиться к широкой толпе операторов и журналистов, собравшихся у подножия пассажирского трапа. Затянутые веревками, установленные на возвышении переносные телевизоры и кинокамеры покачиваются позади них. Охрана, веревка — расстояние обмана. Он не мог позвать их; они бы не услышали. Они увидят его, увидят то, что Капустин хотел, чтобы они увидели, записали и поверили, а затем его поспешно посадят в одну из ожидающих черных машин — и он исчезнет.
  Он не мог обратиться к ним. От кашля у него пересохло в горле и он не мог ничего делать. Капустин втиснулся на верхнюю ступеньку пассажирского трапа позади него. Шорох, подобный шороху ветра в высокой сухой траве, затем заикание линз и жужжание заводных автоматов. Сухой, ужасный хор сверчков в выжженном пейзаже. Обри ненавидела это. Камеры продолжали наводить, снова и снова демонстрируя ярды негатива, видеокассет и кинопленки.
  Удовлетворение Капустина окутало Обри, как тяжелое, удушающее одеяло. Капустин держал его за руку, удерживая в позе.
  Затем толкнула его локтем. Он начал спускаться по ступенькам. Хор камер усилился, стал почти бешеным. Наживаясь на его предательстве, пожирая обман. Они не ожидали, что он улыбнется — Капустин, без сомнения, предпочел бы хмурый взгляд, которым он наградил линзы. Позже это было воспринято как признак болезни и перенапряжения. Предвестник его смерти. По крайней мере, открытие миллионов газет на следующий день привело бы к выводу, что он, возможно, все еще испытывал толику стыда и поэтому не мог вызвать улыбку.
  На следующий день после этого они прочтут о его смерти и решат, что в целом мир избавился от него.
  Кто-то движется, проталкиваясь локтями через край полукруга прессы, от ряда черных машин. Охранники открывают дорогу человеку в форме. Сотрудники КГБ. Майор. Спешащий. На одно ужасное мгновение Обри качнулся вбок, как будто спешащая фигура налетела на него или намеревалась это сделать. Это была спешка его убийцы, только на мгновение...
  Майор не стал задерживаться у подножия лестницы. Охранники отогнали камеры и репортеров подальше от машин, чтобы никто не мог заговорить с Обри или оказаться в пределах слышимости того, что он мог выболтать. Сверчки продолжали свой сухой хор.
  “ Что? - спросил Капустин по-русски. Это было первое произнесенное слово с тех пор, как он надел пальто. Майор что-то бормотал. Обри повернулся почти лениво, как очень старый и немощный человек, к этому новому эпицентру сцены. Стрекотание сверчков затихло, превратившись в шум поленьев в камине, потрескивающих в дальней комнате. Майору было трудно говорить — казалось, Обри забыл свой русский.
  Вместо этого он сосредоточился на лице Капустина. Хор ставней и петель еще больше стих, теперь более неуверенный, словно подозревая какое-то притворство или мошенничество. Он не слушал ни слов майора, ни опровержений Капустина, ни его растущего нетерпения и гнева. Он увидел руки майора — одна рука в развевающейся перчатке, которую он свободно держал другой рукой в перчатке, несколько раз выразительно похлопывала по перилам пассажирского сидения. Он увидел лицо Капустина. Он взглянул в иллюминаторы авиалайнера, но не увидел Мэссинджеров —
  Он заметил других помощников возле машин: беспорядочную, бесцельную, болтающую группу. Он услышал, как дрогнули, почти заглохли, ставни. Обернувшись, он увидел, как на верхней ступеньке лестницы улыбка стюардессы погасла, а за ней навалились двое сотрудников КГБ.
  Повернулся снова и увидел, как сверкают стекла, как по всему аэропорту стелется снег, белизна окаймлена грязной слякотью. Увидел, как самолет выруливает на главную взлетно-посадочную полосу. На боку и хвосте красовался символ западной авиакомпании. Сине-белый самолет взмыл в небо. Air France—
  Увидел, что Капустин наблюдает за ним. И понял.
  Что-то, что-то, что-то...
  У него закружилась голова. Он схватился за перила лестницы, слегка пошатываясь. Рука майора без перчатки инстинктивно взяла его за локоть, поддерживая. Этот жест, казалось, привел Капустина в ярость.
  “ С тобой в дом! - рявкнул он по-английски. — Внутрь, назад внутрь!
  Обри не слышал этих слов, но действовал в соответствии с ними, не без помощи майора. Что бы, что бы ни пошло не так — нет, все пошло как надо, все пошло как надо!— это должно быть кончено. Вскоре он достаточно успокоится, чтобы догадаться об этом, даже выслушать любое объяснение, которое они предложат. Но на данный момент этого было достаточно, чтобы понять, что все кончено. Наконец-то кончено.
  Он без необходимости наклонил голову, возвращаясь в дверь "Туполева". Его глаза немедленно, затуманенными, отыскали Мэссинджеров. Их испуганные лица повернулись к нему над спинками сидений.
  Он улыбнулся. Капустин бушевал у него за спиной. Бэббингтон? Хайд?
  Он не понимал. Там, за его спиной, не произносились настоящие слова. Он понял только, что все кончено. Маргарет нерешительно улыбнулась в ответ, ее распухшим, обесцвеченным губам было трудно изобразить улыбку. Лицо Пола расплылось в улыбке. Возможно, он понял — он говорил по-русски, не так ли? Это не имело значения. Он осторожно опустился в одно из кресел. К нему приближались Мэссинджеры. Ему пришлось посидеть неподвижно, всего мгновение.
  Время стало неважным. Больше не имело значения, на сколько затянется задержка, как долго они просто просидят на борту самолета, потому что в конце концов он будет заправлен, и им разрешат вылететь в обратный путь to...to Вена. Да, они вернутся в Вену, а не в Лондон. Он подождет этого, просто подождет, пока самолет взлетит....
  Рука Мэссинджера снова и снова опускалась на рукав его пальто. Успокаивающий жест, приносящий облегчение. Это убаюкивало Обри. Он чувствовал себя очень усталым. Маргарет сидела напротив него, через узкий проход, улыбаясь ему, слезы подступали к глазам, ее горло почти непрерывно перехватывало, когда она пыталась подавить нахлынувшие чувства.
  Обри кивнул в такт похлопываниям Мэссинджера по руке. ДА. Все было кончено.
  ОБ АВТОРЕ
  КРЕЙГ ТОМАС родился в Уэльсе и получил образование в Университетском колледже кардиффа. Он является автором шести предыдущих романов: Firefox, Firefox Долой!, Крысоловка, Аконит, Снежный сокол и Морской леопард. Крейг Томас женат и в настоящее время живет в Личфилде, Стаффордшир, Англия, где работает над новым романом.
  ЛЬВИНЫЙ БЕГ
  Крейг Томас
  (25824-9 • $4.50)
  “Когда дело доходит до того, чтобы история развивалась и подогревала ажиотаж, мистер Томас знает свое дело”.
  —Нью-Йорк Таймс
  “Он знает, как заставить сцену погони увлечь читателя от страницы к странице…Чертовски хорошее чтение ”.
  —“Книжный мир Вашингтон пост” "Нельзя пропустить".—Лондонская Daily Mirror
  Сэр Кеннет, генеральный директор британской разведки, становится жертвой тщательно продуманного и блестящего заговора КГБ. В его основе лежит убийство британского агента. Выяснив его роль в этом, Советы нашли единственное оружие, от которого сэр Кеннет не может защититься. Правда осудит его. Время поджимает, поскольку КГБ предпринимает шаги, чтобы доставить Обри в Россию, где он тихо исчезнет. Есть только две слабые надежды на выживание Обри: одна - настойчивый друг, который отказывается верить в худшее, другая - телохранитель Обри, который всего на один отчаянный шаг опережает убийц из КГБ, которые пытаются выследить его до того, как он сможет найти доказательства невиновности Обри. В "БЕГСТВЕ ЛЬВА" Крейг Томас создал шедевр саспенса, захватывающий роман об интригах, дружбе и предательстве, в котором есть все составляющие главного бестселлера Крейга Томаса.
   OceanofPDF.com
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"