Крейн Стивен
Мегапак Стивена Крейна: 94 классических произведения автора «красного знака доблести» Стивена Крейна

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
  ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ
  СЕРИЯ MEGAPACK
  СТИВЕН КРЕЙН: ВВЕДЕНИЕ, автор Винсент Старрет
  КРАСНЫЙ ЗНАК МУЖЕСТВА
  ОТКРЫТАЯ ЛОДКА
  НЕОХОТНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ
  КОНЕЦ БИТВЫ
  ЗАПРОКИНУТОЕ ЛИЦО
  ЭПИЗОД ВОЙНЫ
  ЭКСПЕРИМЕНТ В СТРАДАНИИ
  ДУЭЛЬ , КОТОРАЯ НЕ СОСТОЯЛАСЬ
  ДЕЗЕРТИРСТВО
  ТЕМНО-КОРИЧНЕВАЯ СОБАКА
  ТЕМП МОЛОДОСТИ
  ПАЛАТКА В АГОНИИ
  ЧЕТВЕРО МУЖЧИН В ПЕЩЕРЕ
  ГИПНОТИЧЕСКАЯ ГОРА
  ЗМЕЯ
  ЛОНДОНСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
  ШОТЛАНДСКИЙ ЭКСПРЕСС
  О'Радди: РОМАНТИКА [Часть 1]
  О'Радди: РОМАНТИКА [Часть 2]
  МУЖЧИНА И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ
  НЕВЕСТА ПРИХОДИТ В ЖЕЛТОЕ НЕБО
  МУДРЕЦЫ
  ПЯТЬ БЕЛЫХ МЫШЕЙ
  ФЛАНАГАН И ЕГО КОРОТКОЕ ФЛИБУСТЬЕРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ
  ЛОШАДИ
  СМЕРТЬ И ДИТЯ
  ЛЮДИ В ШТОРМЕ
  ЗЛОВЕЩИЙ МЛАДЕНЕЦ
  БОЛЬШАЯ ОШИБКА
  КРАСНОРЕЧИЕ СКОРБИ
  АУКЦИОН
  ДЕТАЛЬ
  МЭГГИ: УЛИЧНАЯ ДЕВУШКА
  ЦЕНА УПРЯЖИ
  ОДИНОКАЯ АТАКА УИЛЬЯМА Б. ПЕРКИНСА
  БЕЗЫМЯННЫЙ КЛАН
  ПОКОЙСЯ С БОГОМ, ВЕСЕЛЫЕ ДЖЕНТЛЬМЕНЫ
  МЕСТЬ АДОЛЬФА
  ЛИЧНЫЙ СУМАСШЕДШИЙ ДОМ СЕРЖАНТА
  ДОБЛЕСТЬ НА ВОЙНЕ
  МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ ПОДАЮТ СИГНАЛЫ Под ОБСТРЕЛОМ В ГУАНТАНАМО
  ЭТА ВЕЛИЧЕСТВЕННАЯ ЛОЖЬ
  ВОЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
  ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ
  ЧЕРНЫЕ ВСАДНИКИ И ДРУГИЕ ЛИНИИ
  ИСТОРИИ Из ВИЛЛОМВИЛЛЯ
  ДИТЯ-АНГЕЛ
  ОХОТА НА РЫСЬ
  ВЛЮБЛЕННЫЙ И ВЫДАЮЩИЙ СЕБЯ
  “ВЫПЕНДРИВАЮСЬ”
  СТАНОВЛЕНИЕ ОРАТОРА
  СТЫД
  КАРЕТНЫЕФОНАРИ
  НОЖ
  ПЕЧКА
  СУД, КАЗНЬ И ПОХОРОНЫ ГОМЕРА ФЕЛПСА
  БИТВА
  ГОРОДСКОЙ МАЛЬЧИШКА И ЦЕЛОМУДРЕННЫЕ ДЕРЕВЕНСКИЕ ЖИТЕЛИ
  НЕБОЛЬШОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО
  МАЛЕНЬКИЙ ПОЛК
  ТРИ ЧУДЕСНЫХ СОЛДАТА.
  ТАЙНА ГЕРОИЗМА
  КАМПАНИЯ В ИНДИАНЕ
  СЕРЫЙ РУКАВ
  ВЕТЕРАН
  ЧУДОВИЩЕ
  ГОЛУБОЙ ОТЕЛЬ
  ЕГО НОВЫЕ РУКАВИЦЫ
  ВОЙНА ДОБРА
  ИНТРИГА
  ТРЕТЬЯ ФИАЛКА
  БЬЮЩИЙ ДВЕНАДЦАТЫЙ
  ОСКОЛКИ ИХ ДРУЗЕЙ
  СДАЧА СОРОКОВОГО ФОРТА
  “СТАРИНА БЕННЕТ” И ИНДЕЙЦЫ
  БИТВА При СОРОКОВОМ ФОРТЕ
  ИСТОРИИ , РАССКАЗАННЫЕ ХУДОЖНИКОМ Из НЬЮ- ЙОРКА
  СЕРЕБРЯНЫЙ КОНКУРС
  УЛИЧНАЯ СЦЕНА В НЬЮ- ЙОРКЕ
  МИНЕТТА-ЛЕЙН, НЬЮ-ЙОРК.
  САДЫ НА КРЫШЕ И САДОВНИКИ НЬЮ-ЙОРКА.
  В ВАГОНАХ НА БРОДВЕЕ.
  УБИЙЦА В СОВРЕМЕННЫХ БИТВАХ
  ИРЛАНДСКИЕ НОТЫ
  БЕЗУМИЕ СКВАЙРА
  КАК ОСЕЛ ПОДНИМАЛ ХОЛМЫ
  ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ МАД
  ИГРА В ПОКЕР
  ЧЕЛОВЕК, СДЕЛАВШИЙ СЕБЯ САМ
  ИСТОРИЯ О ПРОСТОЙ СЛУЧАЙНОСТИ
  НА ПОМИНКАХ КЛЭНСИ
  ГОЛОС ГОРЫ
  ПОЧЕМУ МОЛОДОЙ КЛЕРК ВЫРУГАЛСЯ?
  ПОБЕДА ЛУНЫ
  ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА [Часть 1]
  ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА [Часть 2]
  
  OceanofPDF.com
  ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ
  Мегапакет Стивена Крейна защищен авторским правом (C) 2014 компании Wildside Press, LLC. Все права защищены. Обложка (C) Patrimonio Designs /Fotolia.
  * * * *
  OceanofPDF.com
  ЗАПИСКА ОТ ИЗДАТЕЛЯ
  Стивен Крейн (1 ноября 1871 – 5 июня 1900) - американский писатель. Плодовитый на протяжении всей своей короткой жизни, он написал заметные работы в традициях реализма, а также ранние образцы американского натурализма и импрессионизма. Современные критики признают его одним из самых новаторских писателей своего поколения.
  Его роман "Красный знак мужества" является стандартным чтением во многих американских школах.
  —Джон Бетанкур
  Издатель, Wildside Press LLC
  www.wildsidepress.com
  О МЕГАПАКЕТАХ
  За последние несколько лет наша серия электронных книжных антологий “Megapack” стала одним из самых популярных наших начинаний. (Возможно, помогает то, что мы иногда предлагаем их в качестве дополнения к нашему списку рассылки!) Нам постоянно задают вопрос: “Кто редактор?”
  Мегапакеты (за исключением особо отмеченных) создаются группой. Все в Wildside работают над ними. Сюда входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Боннер Менкинг, Колин Азария-Криббс, А.Э. Уоррен и многие авторы Wildside…которые часто предлагают включить истории (и не только свои собственные!)
  ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ KINDLE
  В версиях наших Megapacks для Kindle используются активные оглавления для удобства навигации ... пожалуйста, найдите одно из них, прежде чем писать отзывы на Amazon с жалобами на отсутствие! (Иногда они приводятся в конце электронных книг, в зависимости от вашего читателя.)
  ПОРЕКОМЕНДУЕТЕ свою ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?
  Знаете ли вы отличный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии Megapack? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашей доске объявлений по адресу http://movies.ning.com/forum (здесь есть поле для комментариев прессы Wildside).
  Примечание: мы рассматриваем только истории, которые уже были профессионально опубликованы. Это не рынок для новых работ.
  ОПЕЧАТКИ
  К сожалению, как бы мы ни старались, все же проскальзывает несколько опечаток. Мы периодически обновляем наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас есть текущая версия (или загрузите свежую копию, если она пролежала в вашей программе чтения электронных книг несколько месяцев). Возможно, он уже был обновлен.
  Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Мы исправим ее для всех. Вы можете отправить электронное письмо издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользоваться досками объявлений выше.
  OceanofPDF.com
  СЕРИЯ MEGAPACK
  ТАЙНА
  Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы
  Мегапакет Чарли Чана*
  Научно - детективный Мегапакет Крейга Кеннеди
  Детективный Мегапакет
  Мегапакет Отца Брауна
  Девушка - детектив Мегапак
  Первый Мегапакет Р. Остина Фримена
  Второй Мегапакет Р. Остина Фримена*
  Третий Мегапакет Р. Остина Фримена*
  Мегапакет Жака Футреля
  Таинственный Мегапакет Анны Кэтрин Грин
  Первый Таинственный Мегапакет
  Второй Загадочный Мегапакет
  Мегапакет Penny Parker
  Мегапакет Фило Вэнса*
  Мегапакет "Криминального чтива "
  Мегапакет Лотереи
  Мегапакет Шерлока Холмса
  Викторианский мистический Мегапакет
  Мегапакет Уилки Коллинза
  ОБЩИЙ ИНТЕРЕС
  Приключенческий Мегапакет
  Бейсбольный Мегапакет
  Мегапакет Кошачьих историй
  Мегапакет "Вторая кошачья история"
  Мегапакет "Третья Кошачья история"
  Мегапакет "Третья Кошачья история"
  Рождественский Мегапакет
  Второй Рождественский Мегапакет
  Сборник классических американских рассказов, том 1.
  Мегапакет Классического Юмора
  Мегапакет Собачьих историй
  Мегапакет "Кукольная история"
  Мегапакет "История лошади"
  Военный Мегапакет
  Мегапакет пиратских историй
  Мегапакет "Морская история"
  НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ
  Мегапакет Эдварда Беллами
  Первый Мегапак Реджинальда Бретнора
  Мегапакет Фредрика Брауна
  Мегапакет Рэя Каммингса
  Мегапакет Филипа К. Дика
  Мегапакет Дракона
  Мегапакет Рэндалла Гарретта
  Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта
  Мегапакет Эдмонда Гамильтона
  Мегапакет Си Джей Хендерсон
  Мегапакет Мюррея Лейнстера
  Мегапакет А. Мерритта*
  Второй Мегапак Мюррея Лейнстера
  Марсианский Мегапакет
  Мегапакет Э. Несбита
  Мегапакет Андре Нортона
  Мегапакет H. Beam Piper
  Мегапакет "Криминального чтива "
  Мегапакет Мака Рейнольдса
  Мегапакет Даррелла Швейцера
  Научно-фантастический мегапакет
  Первый мегапакет научной фантастики
  Второй научно - фантастический Мегапакет
  Третий научно - фантастический Мегапакет
  Четвертый научно - фантастический Мегапакет
  Пятый научно - фантастический Мегапакет
  Шестой научно - фантастический Мегапакет
  Седьмой научно - фантастический Мегапакет
  Восьмой Научно - фантастический Мегапакет
  Мегапакет Роберта Шекли
  Мегапакет из Космической оперы
  Мегапакет в стиле Стимпанк
  Мегапакет для путешествий во времени
  Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона
  Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"
  Ужасы
  Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы
  Второй Мегапак Ахмеда Абдуллы
  Мегапакет Э.Ф. Бенсона
  Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона
  Мегапакет Алджернона Блэквуда
  Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда
  Мегапакет Мифов Ктулху
  Мегапакет Erckmann-Chatrian
  Мегапакет "Истории о привидениях"
  Второй мегапакет "Истории о привидениях"
  Третий мегапакет "Истории о привидениях"
  Мегапакет " Призраки и ужасы"
  Мегапакет Ужасов
  Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом
  Мегапакет М.Р. Джеймса
  Жуткий Мегапакет
  Второй Жуткий Мегапакет
  Третий Жуткий Мегапакет
  Мегапакет Артура Мейчена**
  Мегапакет для Мумий
  Оккультный Детективный Мегапакет
  Мегапакет Даррелла Швейцера
  Вампирский Мегапакет
  The Weird Fiction Megapack
  Мегапакет Оборотней
  Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона
  ВЕСТЕРНЫ
  Мегапакет Б.М. Бауэра
  Мегапакет бренда Max
  Мегапакет "Буффало Билл "
  Ковбойский Мегапакет
  Мегапакет Зейна Грея
  Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом
  Западный Мегапак
  Второй Западный Мегапак
  МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК
  Приключенческий мегапакет для мальчиков
  Дэн Картер, Мегапакет Cub Scout
  The Dare Boys Megapack
  Мегапакет "Кукольная история"
  Мегапакет G.A. Henty
  Мегапакет Девушек - Детективов
  Мегапакет Э. Несбита
  Мегапакет Penny Parker
  Мегапакет "Пиноккио "
  The Rover Boys Megapack
  Том Корбетт, Космический курсант Megapack
  Мегапакет Тома Свифта
  Мегапакет "Волшебник Изумрудного города"
  АВТОРСКИЕ МЕГАПАКЕТЫ
  Мегапакет имени Ахмеда Абдуллы
  Мегапакет "Криминального чтива" Х. Бедфорда-Джонса
  Мегапакет Эдварда Беллами
  Мегапакет Б.М. Бауэра
  Мегапакет Э.Ф. Бенсона
  Второй Мегапакет Э.Ф. Бенсона
  Мегапакет Бьернстьерне Бьернсона
  Мегапакет Алджернона Блэквуда
  Второй Мегапакет Алджернона Блэквуда
  Мегапакет бренда Max
  Первый Мегапак Реджинальда Бретнора
  Мегапакет Фредрика Брауна
  Второй Мегапакет Фредрика Брауна
  Мегапакет Уилки Коллинза
  Мегапакет Рэя Каммингса
  Мегапакет Ги де Мопассана
  Мегапакет Филипа К. Дика
  Мегапакет Erckmann-Chatrian
  Мегапакет Ф. Скотта Фицджеральда
  Первый Мегапакет Р. Остина Фримена
  Второй Мегапакет Р. Остина Фримена*
  Третий Мегапакет Р. Остина Фримена*
  Мегапакет Жака Футреля
  Мегапакет Рэндалла Гарретта
  Второй Мегапакет Рэндалла Гарретта
  Мегапакет Анны Кэтрин Грин
  Мегапакет Зейна Грея
  Мегапакет Эдмонда Гамильтона
  Мегапакет Дэшила Хэмметта
  Мегапакет Си Джей Хендерсон
  Мегапакет М.Р. Джеймса
  Мегапакет Сельмы Лагерлеф
  Мегапакет Мюррея Лейнстера***
  Второй Мегапакет Мюррея Лейнстера***
  Мегапакет Джонаса Ли
  Мегапакет Артура Мейчена**
  Мегапакет Джорджа Барра Маккатчена
  Мегапакет А. Мерритта*
  Мегапакет Тэлбота Манди
  Мегапакет Э. Несбита
  Мегапакет Андре Нортона
  Мегапакет H. Beam Piper
  Мегапакет Мака Рейнольдса
  Мегапакет Рафаэля Сабатини
  Сакский Мегапакет
  Мегапакет Даррелла Швейцера
  Мегапакет Роберта Шекли
  Мегапакет Брэма Стокера
  Странный Вестерн-мегапак с Лоном Уильямсом
  Мегапакет Вирджинии Вулф
  Мегапакет Уильяма Хоупа Ходжсона
  * Недоступно в Соединенных Штатах
  ** Недоступно в Европейском Союзе
  *** Вышло из печати.
  ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ВАМ ПОНРАВИТЬСЯ
  “Великая книга чудес” лорда Дансени (ее следовало бы назвать "Мегапак Лорда Дансени")
  Фантастическая книга "Уайлдсайд "
  Научно - фантастическая книга " Уайлдсайд "
  Вон там: Первая книга научно-фантастических рассказов, выпущенная издательством "Борго Пресс"
  К звездам — И дальше! Вторая книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"
  Однажды в будущем: Третья книга научно-фантастических рассказов издательства "Борго Пресс"
  Детектив?— Первая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"
  Другие детективы —Вторая книга криминальных и детективных историй, выпущенная издательством "Борго Пресс"
  Рождество - это Рождество: рождественские тайны
  OceanofPDF.com
  СТИВЕН КРЕЙН: ВВЕДЕНИЕ, автор Винсент Старрет
  Вряд ли нам полезно гадать, что написал бы Стивен Крейн о мировой войне, будь он жив. Несомненно, он участвовал бы в ней в том или ином качестве. Ни у одного человека не было большего таланта к войне и личным приключениям, равно как и более тонкого искусства в ее описании. Немногие писатели последнего времени могли бы так хорошо описать поэзию движения, проявляющуюся в волнении и течении битвы, или так хорошо изобразить отдельный героический поступок в его абсолютной простоте и ужасе.
  Для такого начинания, как “Под огнем” Анри Барбюса, эта мощная, жестокая книга, Крейн привлек бы аналитического гения, почти ясновидящего. Он обладал сверхъестественным видением; способностью к описанию, фотографической в своей ясности и внимании к мелочам — и в то же время нефотографической в том смысле, что большая центральная вещь часто опускается, чтобы ее можно было скорее почувствовать, чем увидеть в оккультном намеке на детали. Крейн увидел бы и изобразил весь этот жуткий ужас, как это сделал Барбюс, но также он увидел бы величие, экстаз и чудо всего этого, и над этим распространилась бы его поэзия.
  Хотя Стивен Крейн был превосходным психологом, он также был настоящим поэтом. Часто его проза была более поэтичной, чем его обдуманные поэтические эссе. Его самая известная книга “Красный знак мужества” - это, по сути, психологическое исследование, тонкое клиническое вскрытие души новобранца, но это также демонстрация силы воображения. Когда он писал эту книгу, он никогда не видел сражения: ему пришлось поставить себя в ситуацию другого человека. Годы спустя, когда он вернулся с греко-турецкой схватки, он заметил другу: “Красный значок - это нормально”.
  Написанную юношей, едва достигшим совершеннолетия, эту книгу сравнивали с “Севастополем” Толстого и “Разбоем" Золя, а также с некоторыми рассказами Амброза Бирса. Сравнение с работой Бирса правомерно; с другими книгами, я думаю, в меньшей степени. Толстой и Золя не видят традиционной красоты битвы; они посвящают себя самоотверженному — почти непристойному — изучению трупов и резни вообще; и им недостает американского инстинкта к буйной обыденности, естественности, непочтительности, который так существенно помогает их реализму. В “Красном знаке мужества” неизменно сдержанный тон там, где ожидаешь высоты: самые героические поступки совершаются с нарочитой неловкостью.
  Крейн был малоизвестным фрилансером, когда писал эту книгу. Усилие, как он где-то говорит, “было рождено болью, почти отчаянием”. Однако, как знал Крейн, эта работа была лучше именно по этой причине. Она далека от безупречности. Было замечено, что грамматических ошибок в нем не меньше, чем штыков; но это большое полотно, и я уверен, что многие отклонения Крейна от правил вежливой риторики были преднамеренными экспериментами, рассчитанными на эффект, которого он часто добивался.
  Стивен Крейн “прибыл” с этой книгой. Конечно, есть много таких, кто никогда не слышал о нем по сей день, но было время, когда о нем очень много говорили. Это было в середине девяностых, после публикации “Красного знака мужества”, хотя еще до этого он вызвал небольшой ажиотаж своим странным сборником стихов под названием “Черные всадники и другие строки”. Его очень хвалили, над ним сильно ругали и смеялись; но казалось, что он был “создан”. С тех пор мы в значительной степени забыли. У нас так принято.
  Лично я предпочитаю его рассказы романам и стихотворениям; те, например, что содержатся в “Открытой лодке”, в “Ранах под дождем” и в “Чудовище". Заглавный рассказ в этом первом сборнике, пожалуй, его лучшее произведение. Но что это? Правдивый рассказ о его собственном приключении в дни флибустьеров, предшествовавших нашей войне с Испанией; правдивое повествование о путешествии на открытой лодке, в которой сидела горстка потерпевших кораблекрушение людей. Но рассказ капитана Блая оего путешествии на маленькой лодке после того, как мятежники с "Баунти" бросили его на произвол судьбы, кажется банальным по сравнению с этим, хотя из двух путешествий путешествие английского моряка было более опасным.
  В “Открытой лодке” Крейн снова добивается своего эффекта, снижая тон, в то время как другой писатель мог бы попытаться “красиво написать" и был бы потерян. В этом, пожалуй, ярче всего проявляются поэтические интонации его прозы: ее ритмичное, монотонное течение - это течение серой воды, которая плещется у бортов лодки, вздымается и отступает жестокими волнами, “похожими на маленькие заостренные скалы”. Картина безрадостная, и рассказ этот - один из наших величайших рассказов. В других рассказах, вошедших в сборник, представлены дикие, экзотические виды Латинской Америки. Я сомневаюсь, что колорит и дух этого региона были переданы лучше, чем в любопытных, искаженных, отрывистых предложениях Стивена Крейна.
  “Военные рассказы” - лаконичный подзаголовок “Ран под дождем”. Крейн видел в испано-американских осложнениях, в которых он участвовал в качестве военного корреспондента, не войну большого масштаба; не такую войну, как недавний ужас. Но поводов для личного героизма было не меньше, чем всегда, и возможностей для проявления натренированного и благодарного понимания и сочувствия, которыми обладал Крейн, было предостаточно. По большей части эти рассказы носят эпизодический характер, рассказывают о единичных случаях — непристойно юмористических переживаниях корреспондентов, великолепном мужестве связистов под огнем, забытом приключении с переоборудованной яхтой, — но все они проникнуты красной лихорадкой войны и окружены удушливым дымом сражения. Крейн больше никогда не брался за большое полотно “Красный знак мужества”. До того, как он увидел войну, он представлял себе ее необъятность и рисовал ее с яростью и точностью Верещагина; когда он был с ней знаком, он выделял ее второстепенные, багровые фрагменты для более краткого, но не менее тщательного очерчивания.
  В этой книге, опять же, ярко проявляется его понимание поэзии движения. Мы видим, как люди вступают в бой, волна за волной, или рассеивают атаки; мы слышим звон их снаряжения и дыхание со свистом сквозь зубы. Это вообще не люди, идущие в бой, а люди, занимающиеся своим делом, которым в данный момент является захват траншеи. Они не герои и не трусы. На их лицах не отражается никаких особых эмоций, за исключением, возможно, желания куда-то добраться. Это вереница людей, бегущих к поезду, или за пожарной машиной, или в атаку на траншею. Это неумолимая картина, постоянно меняющаяся, всегда одна и та же. Но в ней также есть поэзия в насыщенных, запоминающихся отрывках.
  В книге “Чудовище и другие истории” есть повесть под названием “Голубой отель". Швед, центральная фигура в ней, ближе к концу умудряется быть убитым. Описание этого Крейном столь же небрежно, как и это. История занимает дюжину страниц книги; но в этом пространстве намекается на социальную несправедливость всего мира; перевернутость мироздания, правота повержена, неправота торжествует - безумный, безумный мир. Инцидент с убитым шведом - лишь часть обратной волны всего этого, но это проливающий свет фрагмент. Швед был убит не игроком, чей нож пронзил его толстую шкуру: он стал жертвой состояния, в котором был виноват не больше, чем человек, ударивший его ножом. Стивен Крейн, таким образом, говорит устами одного из персонажей: —
  “Мы все в этом замешаны! Этот бедный игрок - даже не существительное. Он своего рода наречие. Каждый грех - результат сотрудничества. Мы, пятеро из нас, участвовали в убийстве этого шведа. Обычно в каждом убийстве действительно замешано от дюжины до сорока женщин, но в данном случае, похоже, только пятеро мужчин — ты, я, Джонни, старина Скалли и этот дурак-неудачливый игрок, пришедший просто как кульминация, вершина человеческого движения, и получивший полное наказание.
  А затем эта типичная и захватывающая ирония: —
  “Труп шведа, оставшегося одного в салуне, был прикован к ужасной надписи, которая красовалась на банкомате: ”Здесь регистрируется сумма вашей покупки".
  В “Чудовище” невежество, предрассудки и жестокость целого сообщества резко сфокусированы. Реализм болезненный; человек краснеет за человечество. Но хотя этой истории действительно место в сборнике под названием “Истории Вайломвилля”, она должным образом исключена из этой серии. Истории Вайломвилля - чистая комедия, а “Чудовище” - отвратительная трагедия.
  Айломвилл - это любая малоизвестная деревушка, о которой только можно подумать. Чтобы писать об этом с таким сочувствием и пониманием, Крейн, должно быть, замечательно слушал в Бойвилле. Правда, конечно, в том, что он сам был мальчиком — “замечательным мальчиком”, как кто—то его назвал, - и обладал мальчишеским складом ума. Эти сказки смешны главным образом потому, что в них столько правды — истории о мальчиках, написанные для взрослых; ребенку, я полагаю, они показались бы скучными. Ни в одном из его рассказов лучше не показано его любопытное понимание человеческих настроений и эмоций.
  Один глупый критик однажды заметил, что Крейн в своих поисках поразительных эффектов “часто пренебрегал освященными временем правами определенных слов" и что в своей погоне за цветом он “иногда попадает в почти нелепые ситуации”. Самодовольный педантизм цитируемых строк является достаточным ответом на обвинения, но в подтверждение этих утверждений критик процитировал определенные отрывки и фразы. Он возражал против щек, “покрытых шрамами” от слез, против “бесстрашных” статуй и против “охваченных ужасом” повозок. Те самые штрихи поэтического импрессионизма, которые во многом определяют величие Крейна, приводятся для того, чтобы доказать, что он невежда. В предложениях, тонко переданных каверзными прилагательными Крейна, заключена тончайшая поэтическая образность, использование которых было для него таким же обдуманным, как и выбор темы. Но Крейн был имажинистом еще до того, как появились наши современные имажинисты.
  Такое нетрадиционное использование прилагательных отмечено в рассказах о Вайломвилле. В одном из них Крейн ссылается на “торжественный запах горящей репы”. Это самая близкая к совершенству характеристика горящей репы, какую только можно себе представить: может ли кто-нибудь улучшить этот “торжественный запах”?
  Первой работой Стивена Крейна была “Мэгги: девушка с улицы”. Я полагаю, это был первый намек на натурализм в американской литературе. Это не был бестселлер; в нем нет решения жизненных проблем; это эпизодическая беллетристика о трущобах, заканчивающаяся трагическим финалом греческой драмы. Это скорее скелет романа, чем повесть, но это мощный набросок, написанный о жизни, с которой Крейн познакомился, работая газетным репортером в Нью-Йорке. Это исключительно тонкий анализ или фрагмент необычайно точного репортажа, как кому больше нравится; но немало французских и русских писателей не смогли в двух томах сделать то, чего Крейн добился на двухстах страницах. В той же категории находится “Мать Джорджа”, триумф нагромождения несущественных деталей с ошеломляющим кумулятивным эффектом.
  Крейн опубликовал два сборника стихов — "Черные всадники" и "Война добра". Их появление в печати приветствовалось с насмешкой; однако Крейн был всего лишь первопроходцем в свободном стихосложении, которое сегодня если и не принято определенно, то, по крайней мере, более чем терпимо. Мне нравится следующее стихотворение о любви, а также любая рифмованная и условно метрическая баллада, которую я знаю: —
  “Если весь мир исчезнет,
  Покидаю черный ужас,
  Безграничная ночь,
  Ни Бог, ни человек, ни место, где можно было бы стоять
  Это было бы для меня очень важно,
  Если бы ты и твои белые руки были там
  И падение обрекает на долгий путь”.
  “Если война добра, ” написал умный рецензент, когда появился второй том, “ тогда стихи Крейна могут быть поэзией, черно-белые творения Бердсли могут быть искусством, а это можно назвать книгой”; — умный вывод, которым по сей день дорожат каталогизаторы, описывая книгу для коллекционеров. Бердсли не нуждается в защитниках, и совершенно очевидно, что умный рецензент не читал книгу, поскольку Крейн, конечно же, не питал иллюзий относительно доброты войны. Заглавное стихотворение сборника представляет собой удивительно красивую сатиру, которая отвечает на любую критику.
  “Не плачь, дева, ибо война добра.
  Потому что твой возлюбленный вскинул руки к небу
  И испуганный конь бежал дальше один,
  Не плачь.
  Война добра.
  “Хриплые, гулкие барабаны полка,
  Маленькие души, жаждущие борьбы,
  Эти люди были рождены, чтобы тренироваться и умереть.
  Необъяснимая слава парит над ними,
  Велик бог битвы, и царство его-
  Поле, на котором лежат тысячи трупов.
  * * * *
  “Мать, чье сердце было смиренным, как пуговица"
  На ярком великолепном саване твоего сына,
  Не плачь.
  Война добра”.
  Бедный Стивен Крейн! Как и у большинства гениев, у него были свои слабости и недостатки; как у многих, если не у большинства, гениев, он был болен. Он умер от туберкулеза трагически молодым. Но каким товарищем он, должно быть, был, с его экстраординарным видением, его острыми, сардоническими комментариями, его бесстрашием и его недостатками!
  Лишь краткое представление о последних днях Крейна дает письмо, написанное из Англии Робертом Барром, его другом — Робертом Барром, который сотрудничал с Крейном в "The O ’ Ruddy”, веселой истории о старой Ирландии, или, скорее, который завершил ее после смерти Крейна, чтобы удовлетворить искреннюю просьбу своего друга. Письмо датировано из Хиллхеда, Уолдингем, графство Суррей, 8 июня 1900 года и гласит следующее:—
  “Моя Дорогая...
  “Я был рад получить от вас весточку, и мне было очень интересно ознакомиться со статьей о Стивене Крейне, которую вы мне прислали. Мне кажется, это суровое суждение неблагодарного, заурядного человека о гениальном человеке. Стивен обладал многими качествами, которые вызывали недоумение, но в основе своей он был прекраснейшим из людей, щедрым до безобразия, с чем-то от былого безрассудства, которое раньше встречалось в старинных литературных тавернах Лондона. Мне всегда казалось, что Эдгар Аллан По вернулся на землю в образе Стивена Крейна, снова попробовав, снова добившись успеха, снова потерпев неудачу и умерев на десять лет раньше, чем в прошлый раз за время своего пребывания на земле.
  “Когда пришло твое письмо, я только что вернулся из Дувра, где пробыл четыре дня, чтобы проводить Крейна в Шварцвальд. Была тонкая ниточка надежды, что он может выздороветь, но для меня он выглядел как человек, уже мертвый. Когда он заговорил, или, скорее, прошептал, в его высказываниях был обычный юмор. Я сказал ему, что поеду в Шварцвальд через несколько недель, когда ему станет лучше, и что мы вместе совершим несколько прогулок для выздоравливающих. Пока его жена слушала, он еле слышно произнес: "Я буду ждать этого с нетерпением", но при этом улыбнулся мне и медленно подмигнул, как бы говоря: ‘Ты, проклятый обманщик, ты же знаешь, что я больше не буду совершать прогулок по этому миру’. Затем, как будто ход мыслей подсказал то, что раньше рассматривалось как кризис его болезни, он пробормотал: ‘Роберт, когда ты подходишь к изгороди, через которую мы все должны перелезть, это не так уж плохо. Тебе хочется спать, и тебе все равно. Просто небольшое мечтательное любопытство — в каком мире ты на самом деле — вот и все.
  “Завтра, в субботу, 9-го числа, я снова отправляюсь в Дувр, чтобы встретиться с его телом. Он немного отдохнет в Англии, стране, которая всегда была добра к нему, затем отправится в Америку, и его путешествие закончится.
  “Здесь, рядом со мной, лежит незаконченная рукопись его последнего романа, разухабистой ирландской сказки, отличной от всего, что он когда-либо писал раньше. Стивен думал, что я был единственным человеком, который мог закончить это, и он был слишком болен, чтобы я мог отказаться. Я не знаю, что с этим делать, потому что я никогда не мог развить идеи другого человека. Даже ваше живое воображение вряд ли могло бы представить себе что-либо более ужасное, чем умирающий, лежащий у открытого окна с видом на Ла-Манш и рассказывающий замогильным шепотом о комических ситуациях своего юмористического героя, чтобы я мог подхватить нить его рассказа.
  “Из окна, возле которого я пишу это, я вижу дом в долине Рейвенсбрук, где раньше жил Крейн и где Гарольд Фредерик, мы с ним провели вместе много веселых ночей. Когда римляне оккупировали Британию, некоторые из их легионов, измученные жаждой, бродили по этим засушливым холмам в надежде найти воду или погибнуть. Они наблюдали за воронами и так добрались до ручья, который берет начало под моим домом и протекает мимо бывшего дома Стивена; отсюда и название - Рейвенсбрук.
  “Кажется странным совпадением, что величайший современный писатель о войне написал о себе там, где, вероятно, остановился утолить жажду величайший воин древности Цезарь.
  “Стивен умер в три часа ночи, в тот же зловещий час, который девятнадцать месяцев назад унес нашего друга Фредерика. В полночь, в доме Крейна четырнадцатого века в Сассексе, мы вдвоем попытались заманить призрак Фредерика обратно в этот дом с привидениями и в нашу компанию, думая, что, если бы возвращение было когда-нибудь возможно, такой энергичный человек, как Гарольд, каким-то образом протиснулся бы мимо охраны, но он не подал виду. Интересно, предложит ли менее настойчивый Стивен какой-нибудь остроумный метод, с помощью которого эти двое смогут преодолеть барьер? Я могу представить, как Гарольд ругается с другой стороны и приветствует более тонкую помощь своего тонко сложенного друга.
  “Я чувствую себя последним из Трех Мушкетеров, двое других пали в поединке со Смертью. Мне интересно, получу ли я этот вызов в течение следующих двух лет. Если так, я отправлюсь на поле для соревнований с тем большей радостью, что двое таких хороших парней ждут исхода на другой стороне.
  “Всегда твой друг,
  “РОБЕРТ БАРР”.
  Последнего из Трех мушкетеров больше нет, хотя он пережил своих друзей на несколько лет. Роберт Барр умер в 1912 году. Возможно, они все еще обсуждают совместное возвращение.
  Пожалуй, не может быть лучшего завершения статьи о Стивене Крейне, чем приведенный ниже абзац из письма, написанного им редактору из Рочестера:
  “Единственное, что меня глубоко радует, - это тот факт, что здравомыслящие люди неизменно верят в мою искренность. Я знаю, что моя работа не сводится к вязанке сушеных бобов — я всегда спокойно признаю это, — но я также знаю, что делаю все лучшее, что во мне есть, невзирая на похвалу или порицание. Когда я был эталоном для каждого юмориста в стране, я шел впереди; и теперь, когда я являюсь эталоном только для пятидесяти процентов юмористов страны, я иду впереди; ибо я понимаю, что человек рождается в мир со своей собственной парой глаз, и он вовсе не несет ответственности за свое видение — он просто несет ответственность за качество личной честности. Придерживаться этой личной честности - моя высшая цель ”.
  OceanofPDF.com
  КРАСНЫЙ ЗНАК МУЖЕСТВА
  Эпизод Гражданской войны в США
  ГЛАВА I.
  Холод неохотно покидал землю, и рассеивающиеся туманы обнажали армию, растянувшуюся на холмах и отдыхающую. Когда пейзаж сменил цвет с коричневого на зеленый, армия проснулась и начала дрожать от нетерпения, услышав шум слухов. Он бросил взгляд на дороги, которые превращались из длинных впадин жидкой грязи в настоящие магистрали. Река, отливавшая янтарем в тени своих берегов, журчала у ног армии; и ночью, когда поток приобретал печальный черный оттенок, за ней можно было разглядеть красные, похожие на глаза, отблески вражеских лагерных костров, разведенных на низких вершинах далеких холмов.
  Однажды некий высокий солдат развил в себе добродетель и решительно отправился стирать рубашку. Он вылетел обратно из ручья, размахивая своим одеянием, как знаменем. Он был потрясен рассказом, который услышал от надежного друга, который услышал это от правдивого кавалериста, который услышал это от своего заслуживающего доверия брата, одного из санитаров штаба дивизии. Он принял важный вид герольда в красно-золотом.
  “Мы собираемся переехать т'морра, конечно”, — напыщенно сказал он группе людей на улице компании. - Мы пойдем вверх по реке, срежем путь и зайдем им в тыл.
  Своей внимательной аудитории он изложил громкий и тщательно продуманный план очень блестящей кампании. Когда он закончил, люди в синей одежде разбились на небольшие спорящие группы между рядами приземистых коричневых хижин. Негр-погонщик, который танцевал на коробке из-под крекеров под веселую поддержку двух десятков солдат, был покинут. Он скорбно сел. Из множества причудливых труб лениво вился дымок.
  “Это ложь! в том—то и дело, что чудовищная ложь!” - громко сказал другой рядовой. Его гладкое лицо раскраснелось, а руки были угрюмо засунуты в карманы брюк. Он воспринял этот вопрос как оскорбление для себя. “Я не верю, что эта чертова старая армия когда-либо двинется с места. Мы готовы. За последние две недели я готовился к переезду восемь раз, а мы еще не переехали ”.
  Высокий солдат почувствовал, что должен защитить правдивость слуха, который он сам пустил. Он и громкоголосый чуть не подрались из-за этого.
  Капрал начал ругаться перед собранием. По его словам, он только что постелил в своем доме дорогой дощатый пол. Ранней весной он воздерживался от значительных улучшений в своем окружении, потому что чувствовал, что армия может выступить в поход в любой момент. Однако в последнее время на него произвело впечатление, что они находятся в своего рода вечном лагере.
  Многие мужчины вступили в оживленную дискуссию. Один из них в особенно ясной манере изложил все планы командующего. Ему противостояли люди, которые утверждали, что существуют другие планы кампании. Они кричали друг на друга, многие делали тщетные попытки привлечь общественное внимание. Тем временем солдат, распространивший слух, суетился с большой важностью. Его постоянно засыпали вопросами.
  - В чем дело, Джим? - спросил я.
  - Армия собирается выдвигаться.
  “ Ах, о чем ты говоришь? Откуда ты знаешь, что это так?
  “ Что ж, ваша родня, верьте мне, а может, и нет, шутите, как хотите. Мне наплевать.
  В том, как он ответил, было много пищи для размышлений. Он был близок к тому, чтобы убедить их, пренебрегая доказательствами. Они пришли в восторг от этого.
  Там был молодой рядовой, который жадно прислушивался к словам высокого солдата и разнообразным комментариям его товарищей. Выслушав множество рассуждений о маршах и атаках, он пошел в свою хижину и пролез через замысловатое отверстие, служившее ей дверью. Ему хотелось побыть наедине с некоторыми новыми мыслями, которые недавно пришли ему в голову.
  Он лег на широкую скамью, тянувшуюся через весь конец комнаты. В другом конце были расставлены коробки из-под крекеров, которые служили мебелью. Они были расставлены вокруг камина. На бревенчатых стенах висела картинка из иллюстрированного еженедельника, а на колышках параллельно друг другу висели три винтовки. Охотничье снаряжение висело на удобных выступах, а на небольшой куче дров лежало несколько жестяных тарелок. Сложенный тент служил крышей. Солнечный свет, падавший на него снаружи, придавал ему светло-желтый оттенок. Маленькое окошко отбрасывало косой квадрат более белого света на захламленный пол. Дым от камина временами забывал о глиняном дымоходе и клубился в комнате, и этот непрочный дымоход из глины и палок создавал бесконечные угрозы поджечь все заведение.
  Юноша был в легком изумлении. Итак, они, наконец, собирались сражаться. Возможно, завтра будет битва, и он примет в ней участие. Какое-то время ему приходилось прилагать усилия, чтобы заставить себя поверить. Он не мог с уверенностью принять предзнаменование того, что ему предстоит принять участие в одном из величайших событий на земле.
  Он, конечно, всю свою жизнь мечтал о битвах — о смутных и кровавых конфликтах, которые приводили его в восторг своим размахом и пламенем. В видениях он видел себя во многих битвах. Он воображал, что народы в безопасности под сенью его орлиного взора и отваги. Но наяву он рассматривал сражения как багровые пятна на страницах прошлого. Он воспринимал их как события прошлого с помощью своих мыслеобразов тяжелых корон и высоких замков. Был период мировой истории, который он считал временем войн, но он думал, что он давно скрылся за горизонтом и исчез навсегда.
  Из дома его юношеские глаза смотрели на войну в его собственной стране с недоверием. Должно быть, это была какая-то игра. Он давно отчаялся стать свидетелем борьбы, подобной греческой. Он сказал, что такого больше не будет. Мужчины были лучше или более робки. Светское и религиозное образование изгладило инстинкт хватания за горло, или же твердые финансы сдерживали страсти.
  Он несколько раз горел желанием завербоваться. Рассказы о великих движениях сотрясали землю. Возможно, они и не были явно гомеровскими, но, похоже, в них было много славы. Он читал о маршах, осадах, конфликтах, и ему страстно хотелось увидеть все это. Его напряженный ум рисовал ему большие картины, экстравагантные по цвету, наполненные захватывающими дух деяниями.
  Но мать отговаривала его. Она делала вид, что смотрит с некоторым презрением на его воинственный пыл и патриотизм. Она могла спокойно сесть и без видимых затруднений привести ему сотни причин, по которым он имел гораздо большее значение на ферме, чем на поле битвы. У нее были определенные способы выражения, которые подсказали ему, что ее высказывания по этому поводу исходили из глубокого убеждения. Более того, на ее стороне была его вера в то, что ее этические мотивы в споре были непререкаемы.
  В конце концов, однако, он решительно восстал против этого желтого света, пролитого на цвет его амбиций. Газеты, деревенские сплетни, его собственные фотографии возбудили его до невероятной степени. По правде говоря, они там, внизу, здорово дрались. Почти каждый день газеты печатали сообщения о решающей победе.
  Однажды ночью, когда он лежал в постели, ветер донес до него звон церковного колокола - какой-то энтузиаст отчаянно дергал за веревку, чтобы сообщить искаженную новость о великой битве. Этот голос людей, ликующих в ночи, заставил его задрожать в продолжительном экстазе возбуждения. Позже он спустился в комнату своей матери и сказал так: “Мама, я собираюсь записаться в армию”.
  “Генри, не будь дураком”, - ответила его мать. Затем она закрыла лицо одеялом. На ту ночь с этим делом было покончено.
  Тем не менее, на следующее утро он отправился в городок, расположенный недалеко от фермы его матери, и записался в формирующуюся там роту. Когда он вернулся домой, его мать доила тигровую корову. Четверо других стояли в ожидании. “Ма, я записался”, - робко сказал он ей. Наступило короткое молчание. “Да будет воля Господня, Генри”, - наконец ответила она и продолжила доить тигровую корову.
  Когда он стоял в дверях в солдатской одежде, накинутой на спину, и с огоньком возбуждения и ожидания в глазах, почти заглушавшим сожаление о домашних узах, он увидел две слезинки, оставившие дорожки на покрытых шрамами щеках его матери.
  И все же она разочаровала его, ничего не сказав о возвращении со щитом или на нем. Он втайне готовился к красивой сцене. Он приготовил несколько фраз, которые, по его мнению, могли быть использованы с трогательным эффектом. Но ее слова разрушили его планы. Она упрямо чистила картошку и обратилась к нему со следующими словами: “Будь осторожен, Генри, и хорошенько позаботься о себе в этом военном деле — будь осторожен и хорошенько позаботься о себе. Не думай, что сможешь победить армию повстанцев халла с самого начала, потому что ты не можешь. Ты всего лишь маленький парень среди множества других, и ты должен вести себя тихо и делать то, что они тебе говорят. Я знаю, какой ты, Генри.
  “ Я связала тебе восемь пар носков, Генри, и надела все твои лучшие рубашки, потому что хочу, чтобы моему мальчику было так же тепло и уютно, как любому другому в армии. Всякий раз, когда в них появляются дырки, я хочу, чтобы вы сразу же отправляли их обратно мне, чтобы я был им близок.
  “ И ты, Генри, будь осторожен и выбирай себе компаньона. В армии много плохих людей. Армия делает их необузданными, и ничто так не радует их, как работа по уводу такого молодого парня, как ты, который никогда не надолго уезжал из дома, и у всех у него была мать, которая научила их пить и ругаться матом. Держись подальше от этих людей, Генри. Я не хочу, чтобы ты когда-либо делал что-нибудь, Генри, о чем тебе было бы стыдно сообщить мне. Просто представь, что я наблюдаю за тобой. Если ты будешь постоянно помнить об этом, я думаю, у тебя все получится.
  - Ты тоже должна помнить своего отца, дитя, и не забывай, что он за всю свою жизнь не выпил ни капли ликера и редко давал перекрестные клятвы.
  “ Я не знаю, что еще сказать тебе, Генри, кроме того, что ты никогда не должен увиливать, дитя мое, из-за меня. Если придет время, когда тебе придется быть убитым или совершить подлый поступок, что ж, Генри, не думай ни о чем, кроме того, что правильно, потому что в наше время многим женщинам приходится терпеть подобные вещи, и Господь позаботится обо всех нас.
  “ Не забудь о носках и рубашках, дитя мое; и я добавила к твоему свертку чашечку ежевичного джема, потому что знаю, что ты любишь его больше всего на свете. Прощай, Генри. Берегись и будь хорошим мальчиком.
  Он, конечно, был нетерпелив из-за испытания этой речью. Это было не совсем то, чего он ожидал, и он перенес это с некоторым раздражением. Он ушел, чувствуя смутное облегчение.
  И все же, когда он оглянулся от калитки, то увидел свою мать, стоящую на коленях среди картофельных очистков. Ее поднятое кверху смуглое лицо было залито слезами, а худощавое тело дрожало. Он склонил голову и пошел дальше, внезапно устыдившись своих намерений.
  Из дома он отправился в семинарию, чтобы попрощаться со многими школьными товарищами. Они толпились вокруг него с удивлением и восхищением. Теперь он почувствовал пропасть между ними и преисполнился спокойной гордости. Он и несколько его товарищей, одетых в синее, были совершенно ошеломлены привилегиями на весь день, и это было очень вкусно. Они держались с важным видом.
  Одна светловолосая девушка живо подшучивала над его воинственным духом, но была другая, более смуглая девушка, на которую он пристально смотрел, и ему показалось, что она стала скромной и печальной при виде его голубизны и латуни. Идя по тропинке между рядами дубов, он повернул голову и увидел, что она стоит у окна и наблюдает за его уходом. Когда он заметил ее, она сразу же начала смотреть на небо сквозь высокие ветви деревьев. Он заметил много суеты и поспешности в ее движениях, когда она изменила позу. Он часто думал об этом.
  По пути в Вашингтон его дух воспарил. Полк кормили и ласкали на станции за станцией, пока юноша не поверил, что он, должно быть, герой. Были щедро потрачены хлеб, мясное ассорти, кофе, маринованные огурцы и сыр. Купаясь в улыбках девушек, получая похлопывания и комплименты от стариков, он чувствовал, как в нем растет сила для совершения великих ратных подвигов.
  После сложных путешествий с многочисленными остановками наступили месяцы монотонной жизни в лагере. Он верил, что настоящая война - это череда смертельных схваток с небольшими перерывами на сон и еду; но с тех пор, как его полк вышел на поле боя, армия мало что делала, кроме как сидела неподвижно и пыталась согреться.
  Затем он постепенно вернулся к своим старым идеям. Борьбы, подобной греческой, больше не будет. Мужчины были лучше или более робкими. Светское и религиозное образование изгладило инстинкт хватания за горло, или же твердые финансы сдерживали страсти.
  Он привык считать себя просто частью огромной демонстрации синих. В его обязанности входило заботиться, насколько это было возможно, о своем личном комфорте. Для развлечения он мог покрутить большими пальцами и порассуждать о мыслях, которые, должно быть, будоражат умы генералов. Кроме того, его сверлили, сверлили и проверяли, и сверлили, и сверлили, и проверяли.
  Единственными врагами, которых он видел, были несколько пикетов на берегу реки. Это были загорелые философы, которые иногда задумчиво стреляли в синих пикетчиков. Когда впоследствии их упрекали в этом, они обычно выражали сожаление и клялись своими богами, что пушки взорвались без их разрешения. Однажды ночью юноша, дежуривший в карауле, разговорился на другой стороне ручья с одним из них. Это был слегка оборванный мужчина, который умело плевал между ботинками и обладал большим запасом мягкой и инфантильной уверенности. Лично он понравился юноше.
  “Янки, - сообщил ему другой, - ты, право, чертовски хороший парень”. Это чувство, витавшее в неподвижном воздухе, заставило его временно пожалеть о войне.
  Разные ветераны рассказывали ему разные истории. Некоторые говорили о серых, усатых ордах, которые наступали с безжалостными проклятиями и с невыразимой отвагой жевали табак; об огромных отрядах свирепых солдат, которые неслись вперед, как гунны. Другие говорили об оборванных и вечно голодных людях, которые стреляли унылыми порохами. “Они прорвутся сквозь адское пламя и серу, чтобы пробить брешь в ранце, и их желудки долго не протянут”, - сказали ему. Судя по рассказам, юноша представил себе красные живые кости, торчащие сквозь прорези в выцветшей униформе.
  Тем не менее, он не мог полностью доверять рассказам ветеранов, поскольку новобранцы были их добычей. Они много говорили о дыме, огне и крови, но он не мог сказать, сколько в них может быть лжи. Они настойчиво кричали ему “Свежая рыба!”, и им ни в коем случае нельзя было доверять.
  Однако теперь он понял, что не имеет большого значения, с какими солдатами ему предстоит сражаться, главное, чтобы они сражались, и этот факт никто не оспаривал. Была проблема посерьезнее. Он лежал на своей койке, размышляя над ней. Он пытался математически доказать себе, что не сбежит с поля боя.
  Раньше он никогда не чувствовал себя обязанным слишком серьезно биться над этим вопросом. В своей жизни он принимал определенные вещи как должное, никогда не оспаривал свою веру в конечный успех и мало заботился о средствах и дорогах. Но здесь он столкнулся с важным событием. Внезапно ему пришло в голову, что, возможно, в битве он мог бы бежать. Он был вынужден признать, что в том, что касалось войны, он ничего не знал о себе.
  Еще некоторое время назад он позволил бы проблеме вырваться наружу, но теперь он чувствовал себя обязанным уделить ей серьезное внимание.
  В его сознании рос небольшой панический страх. По мере того, как его воображение приближалось к битве, он видел ужасные возможности. Он размышлял о таящихся угрозах будущего и потерпел неудачу в попытке представить себя стойко стоящим посреди них. Он вспомнил свои видения славы со сломанными клинками, но в тени надвигающейся суматохи заподозрил, что это невозможные картины.
  Он вскочил с койки и принялся нервно расхаживать взад-вперед. “ Боже Милостивый, что со мной такое? - сказал он вслух.
  Он чувствовал, что в этом кризисе его законы жизни бесполезны. Все, что он узнал о себе, здесь было бесполезно. Он был неизвестной величиной. Он понял, что ему снова придется экспериментировать, как в ранней юности. Он должен был накопить информацию о себе, а пока он решил быть настороже, чтобы те качества, о которых он ничего не знал, навеки не опозорили его. - Боже милостивый! - повторил он в смятении.
  Через некоторое время высокий солдат ловко проскользнул в дыру. Крикливый рядовой последовал за ним. Они спорили.
  “Все в порядке”, - сказал высокий солдат, входя. Он выразительно махнул рукой. “Вы можете верить мне или нет, шутите как хотите. Все, что тебе нужно сделать, это сесть и ждать как можно тише. Тогда довольно скоро ты поймешь, что я был прав ”.
  Его товарищ упрямо хмыкнул. Мгновение он, казалось, подыскивал грозный ответ. Наконец он сказал: “Ну, ты же не знаешь всего на свете, не так ли?”
  “ Я не говорил, что знаю все на свете, ” резко возразил тот. Он начал аккуратно укладывать различные предметы в свой рюкзак.
  Юноша, остановив свою нервную походку, посмотрел вниз на деловитую фигуру. - Джим, ты уверен, что будет битва? - спросил он.
  “Конечно, есть”, - ответил высокий солдат. “Конечно, есть. Шутите, подождите до завтра, и вы увидите, что это была одна из величайших битв в истории. Шутите, подождите ”.
  - Гром! - воскликнул юноша.
  “О, на этот раз ты увидишь бой, мой мальчик, настоящий открытый бой”, - добавил высокий солдат с видом человека, который собирается показать битву на благо своих друзей.
  -Ха! - сказал самый громкий из угла.
  “Что ж, - заметил юноша, - похоже, эта история обернется такой же шуткой, как те, другие”.
  “Ничего особенного не произойдет”, - раздраженно ответил высокий солдат. “Ничего особенного не произойдет. Разве не вся кавалерия выступила сегодня утром?” Он свирепо огляделся. Никто не опроверг его заявление. “Кавалерия выступила сегодня утром”, - продолжил он. “Говорят, в лагере почти не осталось кавалерии. Они направляются в Ричмонд или еще куда-нибудь, пока мы сражаемся со всеми этими Джонни. Это такая уловка. У полка тоже есть приказ. Парень, который видел, как они направлялись в штаб, сказал мне некоторое время назад. И они разводят огонь по всему лагерю — это может видеть любой ”.
  - Чушь! - сказал тот, что громче.
  Некоторое время юноша молчал. Наконец он обратился к высокому солдату. - Джим!
  -Что? -спросиля
  - Как, по-твоему, подойдет регентство?
  “О, я думаю, они будут драться, когда однажды ввяжутся в это дело”, - сказал другой с холодной рассудительностью. Он прекрасно использовал третье лицо. “Над ними, конечно, подшучивали, потому что они новенькие и все такое; но, я думаю, они будут хорошо драться”.
  - Думаешь, кто-нибудь из мальчиков побежит? - настаивал юноша.
  “О, может быть, некоторые из них и бегут, но такие добрые есть в каждом полку’, особенно когда они впервые попадают под огонь”, - терпеливо сказал другой. “Конечно, может случиться так, что комплектация корпуса может завестись и убежать, если сначала начнется какая-нибудь крупная драка, а потом они снова могут остаться и драться как в свое удовольствие. Но вы не можете ставить ни на что. Конечно, они еще ни разу не были под огнем, и маловероятно, что они разгромят армию повстанцев халла полностью с первого раза; но я думаю, что они будут сражаться лучше, чем некоторые, если не хуже, чем другие. Именно так я и представляю. Они называют ресторан ”Свежая рыба" и все такое; но ребята из хорошей семьи, и большинство из них будут драться как проклятые после того, как хоть раз постреляют, - добавил он, сделав сильное ударение на последних четырех словах.
  — О, ты думаешь, что знаешь... - начал крикливый солдат с презрением.
  Тот свирепо повернулся к нему. Между ними произошла быстрая перепалка, в ходе которой они нацепили друг на друга различные странные эпитеты.
  Юноша, наконец, прервал их. “ Ты когда-нибудь думал, что мог бы бежать сам, Джим? ” спросил он. Закончив фразу, он рассмеялся, как будто хотел пошутить. Громкий солдат тоже захихикал.
  Высокий рядовой махнул рукой. “Ну, ” глубокомысленно сказал он, - я подумал, что Джиму Конклину в некоторых из этих схваток может стать слишком жарко, и если бы целая куча парней встрепенулась и побежала, что ж, полагаю, я бы встрепенулся и побежал. И если бы я однажды начал бежать, я бы бежал как дьявол, и ошибки быть не могло. Но если бы все стояли и дрались, что ж, я бы стоял и дрался. На месте Джимини я бы так и сделал. Держу пари”.
  -Ха! - сказал тот, что погромче.
  Юноша из этой истории почувствовал благодарность за эти слова своего товарища. Он боялся, что все неопытные люди обладают большой и правильной уверенностью. Теперь он в какой-то мере успокоился.
  ГЛАВАII.
  На следующее утро юноша обнаружил, что его высокий товарищ был стремительным вестником ошибки. Над последним много насмехались те, кто еще вчера был твердым приверженцем его взглядов, и даже немного насмехались люди, которые никогда не верили этому слуху. Высокий подрался с мужчиной из Чатфилд-Корнерс и жестоко избил его.
  Однако юноша чувствовал, что его проблема никоим образом не была снята с него. Напротив, имело место раздражающее затягивание. Эта история пробудила в нем большую тревогу за себя. Теперь, когда в его голове возник новый вопрос, он был вынужден вернуться на свое старое место в рамках голубой демонстрации.
  В течение нескольких дней он производил непрерывные вычисления, но все они были поразительно неудовлетворительными. Он обнаружил, что ничего не может установить. В конце концов он пришел к выводу, что единственный способ проявить себя - это отправиться в пекло, а затем, образно говоря, понаблюдать за своими ногами, чтобы выявить их достоинства и недостатки. Он неохотно признал, что не может сидеть спокойно и с помощью мысленной грифельной доски и карандаша вывести ответ. Чтобы получить это, ему нужны пламя, кровь и опасность, как химику требуется то, то и другое. Поэтому он ждал удобного случая.
  Тем временем он постоянно пытался сравнивать себя со своими товарищами. Высокий солдат, например, придавал ему уверенности. Безмятежная беззаботность этого человека придавала ему уверенности, поскольку он знал его с детства и, судя по его глубокому знанию, не понимал, как тот мог быть способен на что-то, что было выше его, юноши. И все же он подумал, что его товарищ, возможно, ошибается на свой счет. Или, с другой стороны, он мог бы быть человеком, до сих пор обреченным на мир и безвестность, но на самом деле созданным для того, чтобы блистать на войне.
  Юноше хотелось бы найти кого-нибудь, кто подозревал бы его самого. Сочувственное сравнение мысленных заметок доставило бы ему радость.
  Время от времени он пытался понять товарища соблазнительными фразами. Он огляделся в поисках мужчин в соответствующем настроении. Все попытки не привели к какому-либо заявлению, которое хоть как-то походило бы на признание в тех сомнениях, которые он признавал в себе в частном порядке. Он боялся открыто заявить о своей озабоченности, потому что боялся возвести какого-нибудь недобросовестного доверенного лица на высокий уровень непознанного, с которого над ним могли бы посмеяться.
  В отношении своих товарищей его разум колебался между двумя мнениями, в зависимости от настроения. Иногда он был склонен считать их всех героями. На самом деле, он обычно втайне признавал превосходство развития высших качеств в других. Он мог представить себе людей, которые очень незначительно путешествовали по миру, неся невидимый груз мужества, и хотя он знал многих своих товарищей с детства, он начал опасаться, что его суждение о них было слепым. Затем, в другие моменты, он отвергал эти теории и уверял себя, что все его товарищи втайне удивляются и трепещут.
  Его эмоции заставляли его чувствовать себя странно в присутствии людей, которые взволнованно говорили о предстоящем сражении как о драме, свидетелями которой они вот-вот станут, и на их лицах не было ничего, кроме рвения и любопытства. Часто он подозревал их во лжи.
  Подобные мысли не проходили у него без сурового осуждения самого себя. Временами он выслушивал упреки. Он сам был осужден за множество позорных преступлений против богов традиций.
  В великом беспокойстве его сердце постоянно возмущалось тем, что он считал невыносимой медлительностью генералов. Казалось, они были довольны тем, что спокойно расположились на берегу реки, а его оставили согнутым под тяжестью огромной проблемы. Он хотел, чтобы она была решена немедленно. Он сказал, что не сможет долго нести такой груз. Иногда его гнев на командиров достигал острой стадии, и он ворчал на лагерь, как ветеран.
  Однако однажды утром он оказался в рядах своего подготовленного полка. Солдаты шепотом обсуждали свои предположения и пересказывали старые слухи. В предрассветных сумерках их мундиры отливали темно-фиолетовым. С другого берега реки все еще смотрели красные глаза. На востоке в небе виднелось желтое пятно, похожее на ковер, расстеленный для ног восходящего солнца; и на его фоне, черная, похожая на узор, вырисовывалась гигантская фигура полковника на гигантском коне.
  Откуда-то из темноты доносился топот ног. Время от времени юноша видел темные тени, которые двигались, как чудовища. Полк стоял в покое, как ему показалось, очень долго. Юноша терял терпение. То, как велись эти дела, было невыносимо. Он задавался вопросом, как долго им придется ждать.
  Оглядываясь вокруг и размышляя о мистическом мраке, он начал верить, что в любой момент зловещая даль может вспыхнуть, и до его ушей донесутся раскаты боя. Взглянув один раз на красные глаза за рекой, он представил, что они становятся больше, словно шары приближающейся шеренги драконов. Он повернулся к полковнику и увидел, как тот поднял свою гигантскую руку и спокойно погладил усы.
  Наконец он услышал вдоль дороги у подножия холма цокот лошадиных копыт, скачущих галопом. Должно быть, поступали приказы. Он наклонился вперед, едва дыша. Волнующее пощелкивание, становившееся все громче и громче, казалось, билось в его душе. Вскоре всадник с бряцающим снаряжением натянул поводья перед полковником полка. Между ними состоялся короткий, резкий разговор. Мужчины в первых рядах вытянули шеи.
  Когда всадник развернул свое животное и поскакал прочь, он обернулся и крикнул через плечо: “Не забудь коробку сигар!” Полковник что-то пробормотал в ответ. Юноша недоумевал, какое отношение коробка сигар имеет к войне.
  Мгновение спустя полк, раскачиваясь, исчез в темноте. Теперь он походил на одно из тех движущихся чудовищ, передвигающихся на многих ногах. Воздух был тяжелым и холодным от росы. Масса мокрой травы, по которой шли, шелестела, как шелк.
  Время от времени на спинах всех этих огромных ползучих рептилий появлялись вспышки и отблески стали. С дороги доносились скрипы и ворчание - это утаскивали какие-то угрюмые ружья.
  Мужчины, спотыкаясь, побрели дальше, все еще перешептываясь о чем-то. Последовали приглушенные дебаты. Однажды упал человек, и когда он потянулся за винтовкой, товарищ, ничего не видя, наступил ему на руку. Он горько и громко выругался из-за поврежденных пальцев. Низкий, хихикающий смех прокатился среди его товарищей.
  Вскоре они вышли на проезжую часть и двинулись вперед легкими шагами. Темный полк двигался перед ними, и сзади тоже доносился звон снаряжения на телах марширующих людей.
  Стремительный желтый свет зарождающегося дня продолжался за их спинами. Когда солнечные лучи, наконец, полностью и мягко ударили по земле, юноша увидел, что пейзаж расчерчен двумя длинными, тонкими, черными колоннами, которые исчезали на склоне холма впереди, а сзади исчезали в лесу. Они были похожи на двух змей, выползающих из ночной пещеры.
  Реки не было видно. Высокий солдат разразился похвалами тому, что он считал своей проницательностью.
  Некоторые из спутников высокого с нажимом воскликнули, что у них тоже развилось то же самое, и поздравили себя с этим. Но были и другие, которые говорили, что план высокого вовсе не был истинным. Они настаивали на других теориях. Последовала оживленная дискуссия.
  Юноша не принимал в них участия. Беспечно шагая вдоль строя, он был занят своим собственным вечным спором. Он не мог удержаться от размышлений об этом. Он был подавлен и угрюм и бросал беспокойные взгляды по сторонам. Он смотрел вперед, часто ожидая услышать впереди грохот стрельбы.
  Но длинные змеи медленно переползали с холма на холм без облачка дыма. Серовато-коричневое облако пыли поплыло вправо. Небо над головой было сказочно голубым.
  Юноша изучал лица своих товарищей, всегда настороже, чтобы обнаружить родственные эмоции. Его постигло разочарование. Некий пыл воздуха, который заставлял ветеранские команды двигаться с ликованием — почти с песней — заразил новый полк. Солдаты начали говорить о победе как о чем-то, что они знали. Кроме того, высокий солдат получил свое оправдание. Они определенно собирались зайти врагу в тыл. Они выражали сочувствие той части армии, которая была оставлена на берегу реки, радуясь тому, что стали частью грозного войска.
  Юноша, считавший себя отделенным от остальных, был опечален беспечными и веселыми речами, которые передавались из чина в чин. Все шутники из роты приложили все усилия. Полк топал под аккомпанемент смеха.
  Наглый солдат часто приводил в содрогание целые отряды своими едкими сарказмами, направленными в адрес высокого.
  И вскоре все мужчины, казалось, забыли о своей миссии. Целые бригады хором ухмыльнулись, а полки рассмеялись.
  Довольно толстый солдат попытался украсть лошадь со двора. Он собирался взвалить на нее свой вещмешок. Он убегал со своей добычей, когда молодая девушка выбежала из дома и схватила животное за гриву. Последовала перепалка. Молодая девушка с розовыми щеками и сияющими глазами стояла, как бесстрашная статуя.
  Наблюдательный полк, стоявший на привале на проезжей части, тотчас же закричал и всей душой встал на сторону девушки. Мужчины были настолько поглощены этим делом, что совершенно перестали вспоминать о своей собственной большой войне. Они насмехались над рядовым-пиратом и обращали внимание на различные недостатки его внешности; и они с диким энтузиазмом поддерживали молодую девушку.
  Откуда-то издалека до нее донесся смелый совет. “Ударь его палкой”.
  Когда он отступал без лошади, на него посыпались вороны и свист. Полк радовался его падению. Громкие поздравления посыпались на девушку, которая стояла, тяжело дыша, и с вызовом смотрела на войска.
  С наступлением темноты колонна разделилась на части, и их фрагменты отправились в поля разбивать лагерь. Палатки выросли, как диковинные растения. Лагерные костры, похожие на красные, причудливые цветы, усеивали ночь.
  Юноша избегал общения со своими товарищами, насколько позволяли ему обстоятельства. Вечером он сделал несколько шагов в темноту. С этого небольшого расстояния множество костров с черными фигурами людей, сновавших туда-сюда перед багровыми лучами, производили странный и сатанинский эффект.
  Он лег в траву. Травинки нежно касались его щеки. Зажглась луна, которая висела на верхушке дерева. Влажная тишина ночи, окутавшая его, заставила его почувствовать огромную жалость к самому себе. В мягком ветре чувствовалась ласка; и все настроение темноты, подумал он, было настроением сочувствия к нему в его бедственном положении.
  Ему безумно хотелось снова оказаться дома, совершая бесконечные обходы от дома к сараю, от сарая к полям, от полей к сараю, от сарая к дому. Он вспомнил, что часто проклинал тигровую корову и ее товарищей, а иногда швырял стулья для дойки. Но, с его теперешней точки зрения, над головами каждой из них сиял ореол счастья, и он пожертвовал бы всеми медными пуговицами на континенте, чтобы иметь возможность вернуться к ним. Он сказал себе, что не создан для солдата. И он серьезно задумался о радикальных различиях между ним и теми людьми, которые, как чертенята, прятались вокруг костров.
  Размышляя таким образом, он услышал шелест травы и, повернув голову, увидел крикливого солдата. Он крикнул: “О, Уилсон!”
  Тот подошел и посмотрел вниз. “ Привет, Генри, это ты? Что ты здесь делаешь?
  “О, размышляю”, - сказал юноша.
  Тот сел и осторожно раскурил трубку. “ Ты становишься грустным, мой мальчик. Ты выглядишь потрясающе осунувшимся. Что, черт возьми, с тобой не так?
  “О, ничего”, - ответил юноша.
  Затем громогласный солдат перешел к теме ожидаемого боя. “О, теперь мы их поймали!” Когда он говорил, его мальчишеское лицо расплылось в радостной улыбке, а в голосе зазвенели нотки ликования. “Теперь они у нас в руках. Наконец-то, клянусь вечными раскатами грома, мы их хорошенько оближем!”
  “Если бы была известна правда, — добавил он более трезво, — то до сих порони обхаживали нас почти в каждой обойме; но на этот раз - на этот раз - мы обхаживаем их как следует!”
  “Я думал, вы некоторое время назад возражали против этого марша”, - холодно сказал юноша.
  “О, дело было не в этом”, - объяснил другой. “Я не возражаю против марша, если в конце будет сражение. Что я ненавижу, так это то, что меня переводят с места на место, и, насколько я могу судить, ничего хорошего из этого не выходит, кроме боли в ногах и чертовски скудного рациона ”.
  - Что ж, Джим Конклин говорит, на этот раз у нас будет много боев.
  “ Думаю, на этот раз он прав, хотя я и не понимаю, как это получилось. На этот раз нас ждет большая битва, и мы добьемся ее наилучшего завершения, это уж точно. Ну и дела, род! как мы им врежем!”
  Он встал и принялся возбужденно расхаживать взад-вперед. Трепет энтузиазма заставил его идти упругим шагом. Он был бодр, энергичен, пылко верил в успех. Он смотрел в будущее ясным, гордым взглядом и ругался с видом старого солдата.
  Юноша некоторое время молча наблюдал за ним. Когда он наконец заговорил, в его голосе было столько же горечи, сколько в отбросах. “О, я полагаю, ты собираешься совершить великие дела!”
  Громогласный солдат задумчиво выпустил облако дыма из своей трубки. “ О, я не знаю, - с достоинством заметил он, “ я не знаю. Полагаю, я справлюсь не хуже остальных. Я собираюсь стараться изо всех сил. Он, очевидно, похвалил себя за скромность этого заявления.
  “Откуда ты знаешь, что не убежишь, когда придет время?” - спросил юноша.
  “Бежать?” - спросил тот, что громче. “Бежать? — конечно, нет!” Он рассмеялся.
  “Что ж, - продолжал юноша, - многие отличные бойцы думали, что перед боем они совершат великие дела, но когда пришло время, они удрали”.
  “О, я полагаю, что все это правда, - ответил тот, “ но я не собираюсь удирать. Человек, который сделает ставку на мой забег, потеряет свои деньги, вот и все. Он уверенно кивнул.
  “О, черт!” - сказал юноша. “Ты не самый храбрый человек в мире, не так ли?”
  “Нет, это не так”, - возмущенно воскликнул громогласный солдат. - “и я не говорил, что я самый храбрый человек в мире. Я сказал, что собираюсь внести свою лепту в борьбу — вот что я сказал. И я тоже. Кстати, кто ты такой? Ты говоришь так, словно возомнил себя Наполеоном Бонапартом. Он мгновение свирепо смотрел на юношу, а затем зашагал прочь.
  Юноша диким голосом крикнул вслед своему товарищу: “Ну, тебе не нужно злиться из-за этого!” Но тот продолжал свой путь и ничего не ответил.
  Он почувствовал себя одиноким в космосе, когда исчез его раненый товарищ. Неспособность обнаружить хоть малейшее сходство в их точках обзора сделала его еще более несчастным, чем раньше. Казалось, никто не боролся с такой ужасающей личной проблемой. Он был психическим изгоем.
  Он медленно пошел в свою палатку и растянулся на одеяле рядом с храпящим высоким солдатом. В темноте он видел видения тысячеязычного страха, который лепетал ему в спину и заставлял бежать, в то время как другие хладнокровно занимались делами своей страны. Он признался, что не смог бы справиться с этим монстром. Он чувствовал, что каждый нерв в его теле будет ухом, чтобы слышать голоса, в то время как другие люди останутся бесстрастными и глухими.
  И пока он потел от боли от этих мыслей, он слышал тихие, спокойные фразы. “Я ставлю пять”. “Пусть будет шесть”. “Семь”. “Семь идет”.
  Он смотрел на красное дрожащее отражение костра на белой стене своей палатки, пока, измученный монотонностью своих страданий, не заснул.
  ГЛАВА III.
  Когда наступила очередная ночь, колонны, превратившиеся в фиолетовые полосы, пересекли два понтонных моста. Яркий огонь окрасил воды реки в винный цвет. Его лучи, освещая движущиеся массы войск, высвечивали то тут, то там внезапные отблески серебра или золота. На другом берегу темная и таинственная гряда холмов изгибалась на фоне неба. Голоса насекомых в ночи торжественно пели.
  После этого перехода юноша убедился, что в любой момент на них могут внезапно и со страхом напасть из пещер нижнего леса. Он внимательно вглядывался в темноту.
  Но его полк беспрепятственно добрался до места стоянки, и его солдаты уснули мужественным сном усталых людей. Утром они вышли с прежней энергией и помчались по узкой дороге, которая вела глубоко в лес.
  Именно во время этого стремительного марша полк потерял многие приметы нового командования.
  Солдаты начали считать пройденные мили по пальцам и начали уставать. “Больные ноги и чертовски скудный паек, вот и все”, - сказал громогласный солдат. Они вспотели и что-то ворчали. Через некоторое время они начали сбрасывать свои рюкзаки. Некоторые беззаботно бросали их на землю; другие тщательно прятали, заявляя, что планируют вернуться за ними в удобное время. Мужчины высвободились из толстых рубашек. В настоящее время мало у кого было что-либо, кроме необходимой одежды, одеял, вещевых мешков, фляг, оружия и амуниции. “Теперь ты можешь поесть и пострелять”, - сказал высокий солдат юноше. “Это все, что ты хочешь сделать”.
  Произошел внезапный переход от тяжеловесной пехоты теории к легкой и быстрой пехоте практики. Полк, освобожденный от бремени, получил новый импульс. Но было потеряно много ценных рюкзаков и, в целом, очень хороших рубашек.
  Но по внешнему виду полк еще не походил на ветеранский. Полки ветеранов в армии, вероятно, представляли собой очень небольшие группы мужчин. Однажды, когда командование впервые прибыло на поле боя, какие-то прогуливающиеся ветераны, заметив длину их колонны, обратились к ним так: “Эй, ребята, что это за бригада?” И когда мужчины ответили, что они формируют полк, а не бригаду, солдаты постарше рассмеялись и сказали: “О Боже!”
  Кроме того, было слишком большое сходство в головных уборах. Головные уборы полка должны надлежащим образом отражать историю головных уборов за определенный период времени. И, более того, на цветах не было букв из поблекшего золота. Они были новыми и красивыми, и носитель цвета обычно смазывал древко маслом.
  Вскоре армия снова уселась, чтобы подумать. Ноздри солдат наполнял запах мирных сосен. По лесу разносились монотонные удары топора, и насекомые, дремавшие на своих насестах, ворковали, как старые женщины. Юноша вернулся к своей теории о синей демонстрации.
  Однако однажды серым рассветом высокий солдат пнул его в ногу, а затем, еще до того, как он окончательно проснулся, он обнаружил, что бежит по лесной дороге среди людей, которые задыхались от первого воздействия скорости. Его фляга ритмично постукивала о бедро, а вещмешок мягко подпрыгивал. Его мушкет слегка подпрыгивал на плече при каждом шаге, и из-за этого фуражка неуверенно сидела на голове.
  Он слышал, как мужчины шепотом обменивались отрывистыми фразами: “Скажите ... что все это ...значит?” “Какого хрена-мы—так-скакали?” “Билли— держись подальше от моих ног. Ты бежишь, как корова”. И послышался громкий пронзительный голос солдата: “Какого черта они на сечи так спешат?”
  Юноше показалось, что сырой туман раннего утра развеялся от натиска большого отряда войск. Издалека внезапно донеслись выстрелы.
  Он был сбит с толку. Пока он бежал со своими товарищами, он напряженно пытался думать, но все, что он знал, это то, что если он упадет, те, кто идет сзади, наступят на него. Казалось, потребовались все его способности, чтобы вести его через препятствия. Он чувствовал, что его несет толпа.
  Солнце распространяло свои лучи, и один за другим полки появлялись в поле зрения, словно вооруженные люди, только что рожденные на земле. Юноша понял, что время пришло. Его собирались измерить. На мгновение перед лицом великого испытания он почувствовал себя младенцем, и плоть над сердцем показалась ему очень тонкой. Он улучил время, чтобы расчетливо оглядеться по сторонам.
  Но он сразу понял, что сбежать из полка ему будет невозможно. Полк окружал его. И с четырех сторон были железные законы традиции и закона. Он был в движущейся коробке.
  Когда он осознал этот факт, ему пришло в голову, что он никогда не хотел идти на войну. Он записался в армию не по своей воле. Его утащило безжалостное правительство. И теперь они выводили его на бойню.
  Полк съехал с откоса и перебрался через небольшой ручей. Скорбное течение медленно двигалось дальше, и из воды, затененной черным, на людей смотрели какие-то белые пузырящиеся глаза.
  Когда они поднимались на холм, на дальней стороне загрохотала артиллерия. Тут юноша многое забыл, так как почувствовал внезапный порыв любопытства. Он вскарабкался на берег со скоростью, которую не мог превзойти даже кровожадный человек.
  Он ожидал увидеть сцену битвы.
  Там было несколько небольших полей, опоясанных лесом. Раскинувшись по траве и среди стволов деревьев, он мог видеть узелки и колышущиеся шеренги стрелков, которые бегали туда-сюда и стреляли по окрестностям. Темная линия фронта лежала на залитой солнцем поляне, которая отливала оранжевым. Развевался флаг.
  Другие полки барахтались на берегу. Бригада была выстроена в боевую линию и после некоторой паузы медленно двинулась через лес в тыл отступающим стрелкам, которые постоянно растворялись на месте происшествия, чтобы снова появиться дальше. Они всегда были заняты, как пчелы, глубоко поглощенные своими маленькими схватками.
  Юноша старался наблюдать за всем. Он не следил за деревьями и ветками, и его забытые ноги постоянно натыкались на камни или запутывались в шиповнике. Он сознавал, что эти батальоны с их беспорядками были вплетены красным и пугающим в нежную ткань смягченных зеленых и коричневых тонов. Похоже, это было неподходящее место для поля битвы.
  Застрельщики заранее очаровали его. Их выстрелы в заросли и по дальним и заметным деревьям говорили ему о трагедиях — скрытых, таинственных, торжественных.
  Однажды очередь наткнулась на тело мертвого солдата. Он лежал на спине, уставившись в небо. Он был одет в неудобный костюм желтовато-коричневого цвета. Юноша мог видеть, что подошвы его ботинок были изношены до толщины писчей бумаги, а из большой прорехи в одном из них жалобно торчала мертвая ступня. И казалось, что судьба предала солдата. После смерти это обнажило перед его врагами ту бедность, которую при жизни он, возможно, скрывал от своих друзей.
  Ряды незаметно расступились, чтобы не наткнуться на труп. Неуязвимый мертвец проложил себе дорогу. Юноша пристально вгляделся в посеревшее лицо. Ветер шевелил рыжеватую бороду. Она шевелилась, как будто ее поглаживала чья-то рука. У него возникло смутное желание ходить вокруг тела и разглядывать его; побуждение живых попытаться прочитать в мертвых глазах ответ на свой Вопрос.
  Во время марша пыл, который юноша приобрел, когда скрылся из виду поля боя, быстро сошел на нет. Его любопытство было довольно легко удовлетворено. Если бы какая-нибудь напряженная сцена застала его врасплох, когда он взбирался на вершину насыпи, он, возможно, продолжал бы реветь дальше. Это наступление на Природу было слишком спокойным. У него была возможность поразмыслить. У него было время поразмыслить о себе и попытаться разобраться в своих ощущениях.
  Абсурдные идеи овладели им. Он подумал, что пейзаж ему не нравится. Это угрожало ему. Холод пробежал по его спине, и действительно, ему показалось, что брюки совсем не подходят для его ног.
  Дом, мирно стоящий в отдаленных полях, показался ему зловещим. Тени леса были устрашающими. Он был уверен, что за этим пейзажем скрывались войска со свирепыми глазами. Ему пришла в голову быстрая мысль, что генералы не знали, что затевали. Все это была ловушка. Внезапно эти близкие леса ощетинились бы винтовочными стволами. В тылу появились бы железные бригады. Ими всеми собирались пожертвовать. Генералы были глупцами. Враг вскоре поглотит все командование. Он огляделся вокруг, ожидая увидеть незаметное приближение своей смерти.
  Он подумал, что должен вырваться из рядов и обратиться с речью к своим товарищам. Они не должны быть убиты все, как свиньи; и он был уверен, что это произойдет, если их не проинформируют об этих опасностях. Генералы были идиотами, отправляя их маршировать в обычный загон. В корпусе была только одна пара глаз. Он выходил вперед и произносил речь. Пронзительные и страстные слова срывались с его губ.
  Линия, разбитая землей на движущиеся фрагменты, спокойно шла по полям и лесам. Юноша посмотрел на ближайших к нему мужчин и увидел, по большей части, выражения глубокого интереса, как будто они исследовали что-то, что их заинтересовало. Один или двое шагали с надменным видом, как будто они уже были втянуты в войну. Другие шли как по тонкому льду. Большая часть непроверенных мужчин казалась спокойной и поглощенной. Они собирались посмотреть на войну, на красное животное—войну, на налитого кровью бога. И они были глубоко поглощены этим маршем.
  Пока он смотрел, крик застрял у юноши в горле. Он увидел, что даже если бы мужчины дрожали от страха, они бы посмеялись над его предупреждением. Они будут насмехаться над ним и, если это будет практически осуществимо, забросают его ракетами. Признавая, что он может ошибаться, подобная неистовая декламация превратила бы его в червяка.
  Затем он принял вид человека, который знает, что обречен в одиночку выполнять неписаные обязанности. Он отставал, трагически поглядывая на небо.
  Вскоре он был застигнут врасплох молодым лейтенантом из его роты, который принялся от души колотить его саблей, выкрикивая громким и дерзким голосом: “Ну-ка, молодой человек, становись там в строй. Здесь не годится прятаться. Он ускорил шаг с подобающей поспешностью. И он ненавидел лейтенанта, который не ценил прекрасные умы. Он был просто грубияном.
  Через некоторое время бригада была остановлена в соборном свете леса. Занятые стрельбой стрелки все еще стреляли. В проходах между деревьями был виден парящий дымок от их ружей. Иногда он поднимался маленькими шариками, белыми и плотными.
  Во время этого привала многие солдаты полка начали возводить перед собой крошечные холмики. Они использовали камни, палки, землю и все, что, по их мнению, могло отразить пулю. Некоторые строили сравнительно большие дома, в то время как другие, казалось, довольствовались маленькими.
  Эта процедура вызвала дискуссию среди мужчин. Некоторые хотели драться как дуэлянты, полагая, что правильно стоять прямо и быть меткой от ступней до лба. Они сказали, что презирают уловки осторожных. Но остальные усмехнулись в ответ и указали на ветеранов на флангах, которые рылись в земле, как терьеры. За короткое время вдоль фронтов полка образовалась настоящая баррикада. Однако сразу же им было приказано покинуть это место.
  Это ошеломило юношу. Он забыл о своем волнении из-за движения вперед. “Ну, тогда для чего они вывели нас сюда?” - спросил он высокого солдата. Последний со спокойной верой начал подробное объяснение, хотя и был вынужден оставить небольшую защиту из камней и грязи, которой он уделил много внимания и умения.
  Когда полк выстроился на другой позиции, забота каждого о своей безопасности привела к созданию еще одной линии небольших укреплений. Они поужинали за третьей линией. Их тоже перевели из этого. Их маршировали с места на место с очевидной бесцельностью.
  Юношу учили, что в битве человек становится другим. В такой перемене он видел свое спасение. Поэтому ожидание стало для него тяжелым испытанием. Его лихорадило от нетерпения. Он считал, что у генералов не хватает целеустремленности. Он начал жаловаться высокому солдату. “Я больше не могу этого выносить”, - закричал он. “Я не вижу, что хорошего в том, что мы заставляем наши ноги изнашиваться понапрасну”. Он хотел вернуться в лагерь, зная, что это дело было демонстрацией синих; или же пойти в бой и обнаружить, что он был глупцом в своих сомнениях и, по правде говоря, был человеком традиционной храбрости. Напряжение нынешних обстоятельств казалось ему невыносимым.
  Высокий солдат-философ отмерил бутерброд с крекером и свининой и с невозмутимым видом проглотил его. “О, я полагаю, мы должны провести разведку по стране в шутку, чтобы не подпускать их слишком близко, или развить их, или что-то в этом роде”.
  “Ха!” - сказал громкий солдат.
  - Ну, - воскликнул юноша, все еще ерзая, - я бы предпочел делать что угодно, “больше всего на свете”, чем весь день бродить по стране, никому не принося пользы и просто изматывая себя.
  “Я бы тоже”, - сказал громкий солдат. “Это неправильно. Говорю вам, если бы кто-нибудь хоть немного здравомыслящий руководил этой армией’ он...
  “ О, заткнись! ” взревел высокий рядовой. “ Ты маленький дурачок. Ты маленький чертов хулиган. Ты уже полгода не надевал это пальто и брюки, а говоришь так, как будто...
  “Ну, я все равно хочу немного подраться”, - перебил его другой. “Я пришел сюда не гулять. Я мог бы дойти до дома пешком, обогнуть сарай, если бы мне действительно захотелось прогуляться.
  Высокий, с красным лицом, проглотил еще один бутерброд, словно в отчаянии принял яд.
  Но постепенно, по мере того как он жевал, его лицо снова становилось спокойным и довольным. Он не мог затевать ожесточенный спор в присутствии таких бутербродов. Во время еды у него всегда был вид блаженного созерцания проглоченной пищи. Тогда казалось, что его дух приобщается к яствам.
  Он воспринял новое окружение и обстоятельства с большим хладнокровием, питаясь из своего рюкзака при каждой возможности. На марше он шел походкой охотника, не обращая внимания ни на походку, ни на расстояние. И он не повысил голоса, когда ему приказали отойти от трех маленьких защитных куч земли и камня, каждая из которых была инженерным достижением, достойным того, чтобы быть посвященной имени его бабушки.
  Во второй половине дня полк выступил на ту же территорию, что и утром. После этого пейзаж перестал угрожать юноше. Он был близок к этому и хорошо с этим познакомился.
  Однако, когда они начали переходить в новую область, его старые страхи перед глупостью и некомпетентностью успокоили его, но на этот раз он упрямо позволил им болтать. Он был занят своей проблемой и в своем отчаянии пришел к выводу, что глупость не имеет большого значения.
  Однажды он подумал, что пришел к выводу, что было бы лучше быть убитым сразу и покончить со своими проблемами. Взглянув на смерть таким образом краем глаза, он понял, что это не что иное, как покой, и на мгновение его охватило удивление от того, что он поднял такой переполох из-за того, что его убили. Он умрет; он отправится в какое-нибудь место, где его поймут. Бесполезно было ожидать оценки его глубоких и утонченных чувств от таких людей, как лейтенант. Он должен смотреть в могилу в поисках понимания.
  Перестрелочный огонь усилился до долгого треска. К нему примешались далекие одобрительные крики. Заговорила батарея.
  Тотчас же юноша увидел бегущих стрелков. Их преследовали звуки ружейного огня. Через некоторое время стали видны горячие, опасные вспышки винтовочных выстрелов. Облака дыма медленно и нагло плыли над полями, как наблюдательные призраки. Грохот становился нарастающим, как рев приближающегося поезда.
  Бригада впереди них и справа вступила в бой с оглушительным ревом. Это было так, как будто она взорвалась. И после этого он простирался вдалеке за длинной серой стеной, на которую приходилось смотреть дважды, чтобы убедиться, что это дым.
  Юноша, забыв о своем аккуратном плане быть убитым, смотрел, как зачарованный. Его глаза расширились, и он был занят происходящим. Его рот был слегка приоткрыт.
  Внезапно он почувствовал, как тяжелая и печальная рука легла ему на плечо. Очнувшись от своего транса наблюдения, он обернулся и увидел громкого солдата.
  “Это моя первая и последняя битва, старина”, - сказал тот с глубокой мрачностью. Он был очень бледен, и его девичья губа дрожала.
  - Что? - пробормотал юноша в великом изумлении.
  “ Это мой первый и последний бой, старина, - продолжал громогласный солдат. — Что-то мне подсказывает...
  -Что? -спросиля
  “В этот раз я сбежавший енот, и— и я п-хочу, чтобы ты отнесла эти вещи моим родителям”. Он закончил дрожащим всхлипом жалости к самому себе. Он протянул юноше маленький пакетик в желтом конверте.
  — Какого дьявола... - снова начал юноша.
  Но тот бросил на него взгляд, подобный взгляду из глубины могилы, поднял свою безвольную руку в пророческой манере и отвернулся.
  ГЛАВА IV.
  Бригада была остановлена на опушке рощи. Мужчины притаились среди деревьев и направили свои беспокойные ружья на поля. Они пытались заглянуть за завесу дыма.
  В этой дымке они могли видеть бегущих людей. Некоторые выкрикивали информацию и жестикулировали, торопясь.
  Солдаты нового полка жадно наблюдали и слушали, в то время как их языки без умолку сплетничали о битве. Они распространяли слухи, которые прилетели, как птицы, из неизвестности.
  “Они говорят, что Перри был загнан с большими потерями”.
  “Да, Кэрротт отправился в госпиталь. Он сказал, что заболел. Этот умный лейтенант командует ротой ‘Г’. Ребята говорят, что они больше не будут подчиняться Кэрротту, если у них у всех будет дезерт. Они все знали, что он был...
  “Битва Ханнисеса взята”.
  “ Ни то, ни другое. Я видел, как батарея Ханнисеса свернула налево не более пятнадцати минут назад.
  “Ну...”
  - Генерал, он говорит, что собирается захватить командование 304-го корпуса, когда мы вступим в бой, и тогда, он говорит, мы будем сражаться так, как никогда еще не сражались.
  “ Они говорят, что мы перехватываем его слева. Они говорят, что ”враг загнал" нашу линию в чертово болото и взял в плен армию Ганнисеса.
  “ Ничего особенного. Бой Ханнисеса был ”здесь надолго " примерно минуту назад.
  “ Этот молодой Хасбрук - хороший офицер. Он ничего не боится.
  “Я встретил одного из парней из 148-го полка штата Мэн, и он привел свою бригаду в соответствие с корпусом повстанческой армии в течение четырех часов на шоссе тернпайк и убил около пяти тысяч из них. Он проведет еще один бой с сектой, и война будет окончена”.
  “ Билл тоже не испугался. Нет, сэр! Дело было не в этом. Билла нелегко напугать. Он был просто сумасшедшим, вот кем он был. Когда этот парень наступил ему на руку, он поднялся и сказал, что не подаст руки своей стране, но будь он дурак, если позволит каждому тупому бродяге в кентри ходить по ней. Затем он отправился в больницу, несмотря на драку. У него были сломаны три пальца. Этот чертов доктор хотел меня ампутировать, и Билл, я слышал, поднял большой скандал. Он забавный парень.
  Шум впереди перерос в оглушительный хор. Юноша и его товарищи замерли в молчании. Они могли видеть флаг, который сердито развевался в дыму. Рядом с ним виднелись размытые и взволнованные очертания войск. По полям шел бурный поток людей. Батарея, менявшая позицию бешеным галопом, разбрасывала отставших направо и налево.
  Снаряд, визжащий, как штормовая банши, пролетел над сбившимися в кучу головами резервистов. Он приземлился в роще, и взрыв окрасил бурую землю красным. Прошел небольшой дождь из сосновых иголок.
  Среди ветвей засвистели пули, задевая деревья. Посыпались ветки и листья. Это было так, как будто в ход шли тысячи топоров, крошечных и невидимых. Многие мужчины постоянно уворачивались и пригибали головы.
  Лейтенант молодежной роты был ранен в руку. Он начал так дико ругаться, что нервный смех прокатился по строю полка. Ненормативная лексика офицера звучала обыденно. Это успокоило напряженные чувства новобранцев. Это было так, как если бы он дома ударил себя по пальцам молотком.
  Он осторожно держал раненый член подальше от себя, чтобы кровь не капала на брюки.
  Капитан роты, сунув саблю под мышку, достал носовой платок и начал перевязывать рану лейтенанта. И они спорили о том, как следует выполнять привязку.
  Боевой флаг вдалеке бешено затрепетал. Казалось, он изо всех сил пытается освободиться от агонии. Клубящийся дым был наполнен горизонтальными вспышками.
  Из него быстро выбежали бегущие люди. Их становилось все больше, пока не стало видно, что вся команда бежит. Флаг внезапно опустился, словно умирая. Его движение при падении было жестом отчаяния.
  Из-за стены дыма донеслись дикие вопли. Набросок в серых и красных тонах растворился в похожем на мобиль теле людей, которые скакали галопом, как дикие лошади.
  Полки ветеранов справа и слева от 304-го немедленно начали глумиться. К страстной песне пуль и пронзительному вою снарядов примешивались громкие выкрики и обрывки шутливых советов относительно безопасных мест.
  Но новый полк затаил дыхание от ужаса. “Боже! Сондерса раздавили!” - прошептал человек, стоявший рядом с юношей. Они отпрянули назад и скорчились, словно были вынуждены пережидать наводнение.
  Юноша бросил быстрый взгляд на синие шеренги полка. Профили были неподвижны, словно вырезаны из камня; и позже он вспомнил, что цветной сержант стоял, расставив ноги, как будто ожидал, что его повалят на землю.
  Следующая толпа кружилась вокруг фланга. Тут и там поток нес офицеров, похожих на раздраженные щепки. Они наносили удары мечами и левыми кулаками, проламывая головы всем, до кого могли дотянуться. Они ругались, как разбойники с большой дороги.
  Конный офицер демонстрировал бешеный гнев избалованного ребенка. Он бушевал головой, руками и ногами.
  Другой, командир бригады, скакал галопом, вопя. Его шляпа исчезла, а одежда была перекошена. Он напоминал человека, который встал с постели, чтобы подойти к костру. Копыта его лошади часто угрожали головам бегущих людей, но они убегали с удивительной удачей. В этой спешке все они, по-видимому, были глухи и слепы. Они не обратили внимания на самую громкую и длинную из клятв, которые сыпались на них со всех сторон.
  Часто над этим шумом можно было услышать мрачные шутки критически настроенных ветеранов, но отступающие, по-видимому, даже не подозревали о присутствии зрителей.
  Отражение битвы, на мгновение отразившееся на лицах участников "бешеного потока", заставило юношу почувствовать, что сильные руки с небес не смогли бы удержать его на месте, если бы он мог разумно управлять своими ногами.
  На этих лицах лежал ужасающий отпечаток. Борьба в дыму ярко отразилась на побелевших щеках и в глазах, безумных от одного желания.
  При виде этого панического бегства возникла сила, подобная потоку, которая, казалось, могла поднимать с земли палки, камни и людей. Резервистам приходилось держаться. Они становились бледными и твердыми, красными и дрожащими.
  Юноше пришла в голову одна маленькая мысль посреди этого хаоса. Сложное чудовище, которое обратило в бегство другие войска, тогда еще не появилось. Он решил взглянуть на это, а потом подумал, что, скорее всего, сможет бегать лучше, чем лучшие из них.
  ГЛАВА V.
  Были моменты ожидания. Юноша вспомнил деревенскую улицу у себя дома перед началом циркового парада в весенний день. Он вспомнил, как стоял маленький, трепетный мальчик, готовый последовать за грязной леди на белом коне или за оркестром в его выцветшей колеснице. Он увидел желтую дорогу, очереди ожидающих людей и трезвые дома. Особенно ему запомнился старик, который обычно сидел на коробке из-под крекеров перед магазином и притворялся, что презирает подобные выставки. Тысячи деталей цвета и формы всплыли в его сознании. Старик на коробке из-под крекеров появился в центре внимания.
  Кто-то крикнул: “Вот они!”
  Среди солдат послышался шорох и бормотание. Они демонстрировали лихорадочное желание иметь наготове все возможные патроны. Коробки были расставлены по местам и отрегулированы с большой осторожностью. Это было так, как будто примеряли семьсот новых шляпок.
  Высокий солдат, приготовив винтовку, достал какой-то красный носовой платок. Он был занят тем, что перевязывал его вокруг своего горла с исключительным вниманием к его положению, когда крик повторился вверх и вниз по линии в виде приглушенного рева.
  “ Они идут! Они идут! Щелкнули замки пистолетов.
  Через задымленные поля неслась коричневая толпа бегущих людей, издававших пронзительные крики. Они приближались, пригибаясь и размахивая винтовками под разными углами. Флаг, наклоненный вперед, развевался почти спереди.
  Увидев их, юноша на мгновение вздрогнул от мысли, что, возможно, его ружье не заряжено. Он стоял, пытаясь собраться с силами, чтобы вспомнить момент, когда он зарядил оружие, но не мог.
  Генерал без шляпы остановил свою промокшую лошадь рядом с полковником 304-го полка. Он потряс кулаком перед лицом противника. “Вы должны сдержать их!” - яростно закричал он. “Вы должны сдержать их!”
  От волнения полковник начал заикаться. “ В-все в-в-порядке, генерал, все в- в-порядке, клянусь Богом! Мы— мы сделаем все, что в наших силах, генерал. Генерал сделал страстный жест и ускакал галопом. Полковник, возможно, чтобы разрядить свои чувства, начал ругаться, как мокрый попугай. Юноша, быстро обернувшись, чтобы убедиться, что тылу никто не угрожает, увидел, что командир смотрит на своих людей с выражением крайнего сожаления, как будто он больше всего на свете сожалел о своей связи с ними.
  Мужчина, стоявший рядом с юношей, бормотал, словно про себя: “О, теперь мы влипли! о, теперь мы по уши в этом!”
  Командир роты взволнованно расхаживал взад-вперед в тылу. Он обращался к ней на манер школьной учительницы, как к собранию мальчиков с букварями. Его речь была бесконечным повторением. — Поберегите огонь, ребята ... Не стреляйте, пока я не скажу... поберегите огонь ... Подождите, пока они подойдут поближе ... не будьте дураками...
  Пот струился по лицу юноши, которое было перепачкано, как у плачущего мальчишки. Он часто нервным движением вытирал глаза рукавом пальто. Его рот все еще был слегка приоткрыт.
  Ему хватило одного взгляда на поле, кишащее врагами, и он мгновенно перестал обсуждать вопрос о том, заряжено ли его ружье. Прежде чем он был готов начать — прежде чем он объявил себе, что собирается драться, — он поставил послушную, хорошо сбалансированную винтовку на место и произвел первый беспорядочный выстрел. Непосредственно он работал со своим оружием как автомат.
  Он внезапно потерял заботу о себе и забыл смотреть на грозящую судьбу. Он стал не мужчиной, а членом клуба. Он чувствовал, что нечто, частью чего он был — полк, армия, общее дело или страна — переживало кризис. Он был спаян в единую личность, которой руководило единственное желание. Несколько мгновений он не мог убежать, так же как мизинец не может совершить оборот в руке.
  Если бы он думал, что полк вот-вот будет уничтожен, возможно, он смог бы ампутировать себе ногу. Но этот шум придал ему уверенности. Полк был подобен фейерверку, который, однажды зажженный, продолжает действовать вопреки обстоятельствам, пока его пылающая жизненная сила не угаснет. Он хрипел и грохотал с могучей силой. Он представил себе землю перед ним, усеянную обескураженными.
  Рядом с ним всегда чувствовалось присутствие его товарищей. Он чувствовал неуловимое боевое братство, более могущественное, чем дело, за которое они сражались. Это было таинственное братство, рожденное из дыма и смертельной опасности.
  Он был занят какой-то работой. Он был похож на плотника, который сделал много ящиков, делает еще один ящик, только в его движениях чувствовалась бешеная поспешность. Он, по его мнению, витал в других местах, подобно плотнику, который во время работы насвистывает и думает о своем друге или враге, о своем доме или салуне. И эти сбивчивые сны впоследствии никогда не казались ему совершенными, а оставались массой размытых очертаний.
  Вскоре он начал ощущать воздействие атмосферы войны — покрывшийся волдырями пот, ощущение, что его глазные яблоки вот-вот треснут, как раскаленные камни. Обжигающий рев наполнил его уши.
  Вслед за этим пришел красный гнев. У него развилось острое раздражение побитого животного, благонамеренной коровы, которую беспокоят собаки. У него было безумное чувство отвращения к своей винтовке, которую можно было использовать только против одной жизни за раз. Ему хотелось броситься вперед и задушить ее пальцами. Он жаждал власти, которая позволила бы ему сделать широкий жест и отбросить все назад. Ему открылось его бессилие, превратившее его ярость в ярость загнанного зверя.
  Окутанный дымом множества винтовок, его гнев был направлен не столько против людей, которые, как он знал, мчались к нему, сколько против кружащихся призраков битвы, которые душили его, заталкивая свои дымные одежды в его пересохшее горло. Он отчаянно боролся за передышку, за свои чувства, за воздух, как младенец, которого душат, набрасывается на смертоносные одеяла.
  Раздался рев раскаленной ярости, смешанный с определенным выражением сосредоточенности на всех лицах. Многие мужчины издавали ртом негромкие звуки, и эти приглушенные возгласы, рычание, проклятия, молитвы создавали дикую, варварскую песню, которая звучала как скрытое звуковое течение, странное и похожее на пение с оглушительными аккордами военного марша. Мужчина, стоявший рядом с юношей, что-то бормотал. В этом было что-то мягкое и нежное, похожее на монолог младенца. Высокий солдат громко ругался. С его губ сорвалась череда странных ругательств. Внезапно другой разразился ворчанием, как человек, потерявший шляпу. “Ну, почему они нас не поддерживают? Почему они не присылают поддержку? Они думают—”
  Юноша в своем боевом сне слышал это, как слышит тот, кто дремлет.
  На удивление отсутствовали героические позы. Мужчины, сгибающиеся и вздымающиеся в спешке и ярости, были в самых невероятных позах. Стальные шомполы лязгали с непрекращающимся грохотом, когда мужчины яростно вбивали их в горячие стволы винтовок. Все клапаны патронных ящиков были расстегнуты и идиотски подпрыгивали при каждом движении. Заряженные винтовки вскидывались к плечу и стреляли без видимой цели в дым или по одной из размытых и движущихся фигур, которые на поле перед полком становились все больше и больше, словно марионетки под рукой фокусника.
  Офицеры, стоявшие с интервалами в тылу, не обращали внимания на живописные позы. Они раскачивались взад и вперед, выкрикивая указания и ободрения. Размеры их воплей были необычайны. Они расходовали свои легкие с расточительной волей. И часто они чуть ли не стояли на головах в тревоге, наблюдая за врагом по ту сторону клубящегося дыма.
  Лейтенант молодежной роты столкнулся с солдатом, который с криками убежал при первом залпе своих товарищей. В тылу эти двое разыгрывали небольшую изолированную сцену. Мужчина всхлипывал и таращился глазами, как у барана, на лейтенанта, который схватил его за воротник и избивал. Он множеством ударов загнал его обратно в строй. Солдат шел машинально, тупо, не сводя звериных глаз с офицера. Возможно, для него в голосе собеседника было что—то божественное - строгое, твердое, в нем не было и тени страха. Он попытался перезарядить ружье, но трясущиеся руки помешали. Лейтенанту пришлось помочь ему.
  Люди падали тут и там, как тюки. Капитан молодежной роты был убит в начале боя. Его тело лежало, вытянувшись, в позе отдыхающего усталого человека, но на его лице было удивленное и печальное выражение, как будто он думал, что какой-то друг плохо обошелся с ним. Бормочущий мужчина был ранен выстрелом, от которого кровь широко заструилась по его лицу. Он схватился обеими руками за голову. “О!” - сказал он и побежал. Другой внезапно застонал, как будто его ударили дубинкой в живот. Он сел и печально посмотрел на меня. В его глазах был немой, неопределенный упрек. Чуть дальше по линии фронта мужчине, стоявшему за деревом, пулей раздробило коленный сустав. Он тут же выронил винтовку и вцепился в дерево обеими руками. И там он остался, отчаянно цепляясь и взывая о помощи, чтобы ослабить хватку на дереве.
  Наконец по дрогнувшей линии пронесся ликующий вопль. Стрельба превратилась из рева в последний мстительный хлопок. Когда дым медленно рассеялся, юноша увидел, что атака была отбита. Противник был рассеян на неохотные группы. Он увидел, как мужчина взобрался на верхушку забора, перелез через перила и сделал прощальный выстрел. Волны отступили, оставив на земле кусочки темных обломков.
  Некоторые в полку начали неистово кричать. Многие молчали. Очевидно, они пытались созерцать самих себя.
  После того, как лихорадка покинула его вены, юноша подумал, что наконец-то задохнется. Он осознал, в какой отвратительной атмосфере боролся. Он был грязный и с него текло, как с рабочего в литейном цехе. Он схватил флягу и сделал большой глоток подогретой воды.
  Предложение с вариациями ходило вверх и вниз по строке. “Что ж, мы вернули их обратно. Мы отбросили их; будь мы прокляты, если не отбросили. Мужчины произнесли это с блаженным видом, косясь друг на друга с похабными улыбками.
  Юноша обернулся, чтобы посмотреть назад, направо и налево. Он испытывал радость человека, который наконец-то нашел время осмотреться.
  Под ногами неподвижно лежало несколько жутких фигур. Они лежали, скрючившись в фантастических конвульсиях. Руки были согнуты, а головы повернуты невероятным образом. Казалось, что мертвецы, должно быть, упали с какой-то большой высоты, чтобы занять такое положение. Казалось, что их сбросили на землю с неба.
  С позиции в глубине рощи батарея обстреливала ее снарядами. Вспышка орудий сначала напугала юношу. Ему показалось, что они были нацелены прямо на него. Сквозь деревья он наблюдал за черными фигурами артиллеристов, которые работали быстро и сосредоточенно. Их работа казалась сложной. Он удивлялся, как они могли запомнить его формулу в такой неразберихе.
  Орудия стояли на корточках в ряд, как дикие вожди. Они спорили с неожиданной яростью. Это было мрачное "вау". Их деловитые слуги бегали туда-сюда.
  Небольшая процессия раненых уныло брела в тыл. Это был поток крови из разорванных тел бойцов бригады.
  Справа и слева виднелись темные линии других войск. Далеко впереди ему показалось, что он видит более светлые массы, выступающие точками из леса. Они наводили на мысль о бесчисленных тысячах.
  Однажды он увидел крошечную батарею, мчавшуюся вдоль линии горизонта. Крошечные всадники били крошечных лошадок.
  С пологого холма доносились крики и столкновения. Сквозь листву медленно струился дым.
  Батареи говорили с громовым ораторским усилием. Тут и там развевались флаги, преобладал красный в полоску. Они отбрасывали кусочки теплого цвета на темные линии войск.
  Юноша почувствовал прежний трепет при виде эмблемы. Они были похожи на красивых птиц, странно неустрашимых в бурю.
  Пока он прислушивался к шуму, доносившемуся со склона холма, к глубокому пульсирующему раскату грома, доносившемуся издалека слева, и к менее громким звукам, доносившимся со многих сторон, ему пришло в голову, что они тоже сражаются - вон там, и вон там, и вон там. До сих пор он предполагал, что вся битва происходит прямо у него под носом.
  Оглядевшись вокруг, юноша испытал вспышку изумления при виде голубого, чистого неба и солнечных бликов на деревьях и полях. Было удивительно, что Природа спокойно продолжала свой золотой процесс посреди такого количества дьявольщины.
  ГЛАВА VI.
  Юноша медленно приходил в себя. Он смогпостепенно вернуть меня в положение, с которого мог смотреть на себя. Несколько мгновений он ошеломленно разглядывал себя, как будто никогда раньше себя не видел. Затем он поднял с земли свою кепку. Он поерзал в куртке, чтобы было удобнее, и, опустившись на колени, зашнуровал ботинок. Он задумчиво вытер свое вонючее лицо.
  Итак, наконец-то все закончилось! Высший суд был пройден. Красные, грозные трудности войны были преодолены.
  Он впал в экстаз самодовольства. Он испытал самые восхитительные ощущения в своей жизни. Стоя как бы отдельно от самого себя, он наблюдал эту последнюю сцену. Он понял, что человек, сражавшийся таким образом, был великолепен.
  Он чувствовал, что был прекрасным парнем. Он видел себя даже с теми идеалами, которые считал далеко за пределами своих возможностей. Он улыбнулся с глубоким удовлетворением.
  Своим товарищам он излучал нежность и добрую волю. “Ну и дела! не жарко, а? - приветливо обратился он к мужчине, который вытирал рукавом пальто мокрое от слез лицо.
  “Еще бы!” - сказал другой, дружелюбно ухмыляясь. “Никогда не видел такой тупой сексуальности”. Он роскошно растянулся на земле. “Ну и дела, да! И я надеюсь, что до понедельника у нас больше не будет ссор”.
  Было несколько рукопожатий и проникновенных речей с мужчинами, черты которых были знакомы, но с которыми юноша теперь чувствовал узы родственных сердец. Он помогал ругающемуся товарищу перевязать рану на голени.
  Но внезапно по рядам нового полка пронеслись крики изумления. “Вот они снова идут! Вот они снова идут!” Человек, растянувшийся на земле, вздрогнул и воскликнул: “Боже!”
  Юноша окинул быстрым взглядом поле. Он различил, как из далекого леса начали собираться в массы какие-то фигуры. Он снова увидел опрокинутый флаг, несущийся вперед.
  Снаряды, которые на время перестали беспокоить полк, снова завертелись в воздухе и разорвались в траве или среди листьев деревьев. Они выглядели как странные цветы войны, распускающиеся в яростном цветении.
  Мужчины застонали. Блеск исчез из их глаз. Их перепачканные лица теперь выражали глубокое уныние. Они медленно двигали своими окоченевшими телами и в угрюмом настроении наблюдали за бешеным приближением врага. Рабы, трудившиеся в храме этого бога, начали возмущаться его суровыми обязанностями.
  Они волновались и жаловались друг другу. “О, послушайте, в этом слишком много хорошего! Почему кто-нибудь не может прислать нам поддержку?”
  “ Мы никогда не выдержим второго удара. Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с этой чертовой повстанческой армией халла.
  Один из них издал жалобный вопль. “Я бы хотел, чтобы Билл Смитерс наступил мне на руку, а я наступил на его”. Больные суставы полка заскрипели, когда он, мучительно барахтаясь, занял позицию для отражения удара.
  Юноша вытаращил глаза. Конечно, подумал он, эта невозможная вещь не должна была произойти. Он ждал, как будто ожидал, что враг внезапно остановится, извинится и удалится с поклоном. Все это было ошибкой.
  Но стрельба началась где-то на полковой линии и разнеслась в обоих направлениях. От ровных полос пламени поднимались огромные клубы дыма, которые на мгновение кувыркались на слабом ветру у самой земли, а затем прокатывались по рядам, как через ворота. В солнечных лучах облака отливали землисто-желтым, а в тени были печально-голубыми. Флаг иногда съедался и терялся в этой массе пара, но чаще он выступал наружу, тронутый солнцем, блистательный.
  В глазах юноши появилось выражение, которое можно увидеть в глазах измученной лошади. Его шея дрожала от нервной слабости, а мышцы рук казались онемевшими и бескровными. Его руки тоже казались большими и неуклюжими, как будто на нем были невидимые рукавицы. И была большая неуверенность в его коленных суставах.
  Ему начали вспоминаться слова, которые товарищи произносили перед стрельбой. “О, послушайте, в этом слишком много хорошего! За кого они нас принимают — почему они не присылают поддержку? Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с проклятой армией повстанцев Халла.
  Он начал преувеличивать выносливость, мастерство и доблесть тех, кто приближался. Сам шатаясь от изнеможения, он был безмерно удивлен такой настойчивостью. Они, должно быть, стальные машины. Было очень мрачно бороться с подобными делами, и, возможно, в итоге придется сражаться до заката.
  Он медленно поднял винтовку и, мельком взглянув на раскинувшееся поле, выстрелил в галопирующую группу. Тогда он остановился и начал всматриваться, насколько мог, сквозь дым. Он уловил меняющийся вид земли, покрытой людьми, которые бежали, как преследуемые бесы, и кричали.
  Для юноши это было нападение грозных драконов. Он стал похож на человека, лишившегося ног при приближении красно-зеленого чудовища. Он ждал в какой-то испуганной позе, прислушиваясь. Казалось, он закрыл глаза и ждет, когда его проглотят.
  Человек рядом с ним, который до этого времени лихорадочно возился со своей винтовкой, внезапно остановился и с воплями побежал. Юноша, на лице которого было выражение возвышенного мужества, величия того, кто осмеливается отдать свою жизнь, в одно мгновение почувствовал себя униженным. Он побледнел, как человек, который подошел к краю обрыва в полночь и внезапно осознал. Это было откровение. Он тоже бросил ружье и убежал. На его лице не было стыда. Он бежал, как заяц.
  Остальные бросились врассыпную сквозь дым. Юноша повернул голову, выведенный из транса этим движением, как будто полк оставлял его позади. Он увидел несколько мимолетных фигур.
  Тогда он испуганно закричал и развернулся. На мгновение в этом великом гаме он стал похож на цыпленка из пословицы. Он потерял направление к безопасности. Разрушение угрожало ему со всех сторон.
  Тотчас же он большими прыжками помчался в тыл. Его винтовка и фуражка исчезли. Расстегнутое пальто раздувалось на ветру. Крышка его патронной коробки бешено закачалась, и фляга, привязанная к тонкому шнурку, болталась сзади. На его лице был написан весь ужас от тех вещей, которые он вообразил.
  Лейтенант с воплем бросился вперед. Юноша увидел, как его лицо покраснело от гнева, и увидел, как он взмахнул мечом. Единственной его мыслью по поводу этого инцидента было то, что лейтенант был странным существом, проявившим интерес к подобным вопросам в данном случае.
  Он бежал как слепой. Два или три раза он падал. Однажды он так сильно ударился плечом о дерево, что полетел вниз головой.
  С тех пор как он повернулся спиной к битве, его страхи необычайно усилились. Смерть, готовая вонзиться ему между лопаток, была гораздо ужаснее, чем смерть, готовая ударить его между глаз. Когда он думал об этом позже, у него создалось впечатление, что лучше видеть ужасающее, чем просто находиться в пределах слышимости. Шум битвы был подобен камням; он считал, что его вот-вот раздавят.
  На бегу он смешался с другими. Он смутно видел людей справа и слева от себя и слышал шаги позади себя. Он думал, что весь полк бежит, преследуемый этими зловещими крушениями.
  Во время бегства звук этих шагов принес ему единственное слабое облегчение. Он смутно чувствовал, что смерть должна сделать первый выбор из тех людей, которые окажутся ближе всех; тогда первыми лакомыми кусочками для драконов станут те, кто последует за ним. Поэтому он проявил рвение безумного спринтера в своем стремлении удержать их в тылу. Была гонка.
  Когда он, ведущий, шел через небольшое поле, он оказался в районе снарядов. Они проносились над его головой с протяжными дикими воплями. Пока он слушал, ему представлялось, что у них есть ряды жестоких зубов, которые ухмыляются ему. Однажды один из них загорелся перед ним, и багровая молния взрыва эффективно преградила путь в выбранном им направлении. Он ползал по земле, а затем, вскочив, бросился прочь через какие-то кусты.
  Он испытал трепет изумления, когда увидел действующую батарею. Люди там, казалось, пребывали в обычном настроении, совершенно не подозревая о надвигающемся уничтожении. Батарея вела спор с далеким противником, и артиллеристы были в восторге от своей стрельбы. Они постоянно склонялись над орудиями в заискивающих позах. Казалось, они похлопывали их по спине и подбадривали словами. Орудия, невозмутимые и неустрашимые, действовали с упрямой отвагой.
  Меткие артиллеристы проявляли хладнокровный энтузиазм. При каждом удобном случае они поднимали глаза к окутанному дымом холму, откуда на них смотрела вражеская батарея. Юноша жалел их на бегу. Методичные идиоты! Дураки, похожие на машины! Утонченная радость от попадания снарядов в середину строя другой батареи казалась мелочью, когда пехота выскакивала из леса.
  Лицо юного наездника, который подгонял свою обезумевшую лошадь с безудержностью, которую он мог бы проявить на безмятежном скотном дворе, глубоко запечатлелось в его памяти. Он знал, что смотрит на человека, который вскоре будет мертв.
  Кроме того, ему было жаль ружей, стоящих, шестеро хороших товарищей, в смелый ряд.
  Он увидел бригаду, идущую на помощь своим измученным товарищам. Он вскарабкался на небольшой холм и наблюдал, как она метко метет, сохраняя строй в труднодоступных местах. Синева линии была покрыта коркой стального цвета, и над ней развевались блестящие флаги. Офицеры кричали.
  Это зрелище также наполнило его изумлением. Бригада быстро спешила, чтобы быть поглощенной адскими пастями бога войны. Что же это были за люди? Ах, это была какая-то удивительная порода! Или они просто не понимали — дураки.
  Яростный приказ вызвал переполох в артиллерии. Офицер на скачущей лошади совершал маниакальные движения руками. Команды заскочили с тыла, орудия развернулись, и батарея умчалась прочь. Пушки, косо ткнувшиеся носами в землю, кряхтели, как крепкие мужчины, храбрые, но не желающие спешить.
  Юноша пошел дальше, сбавив шаг с тех пор, как покинул место звуков.
  Позже он наткнулся на дивизионного генерала, сидевшего верхом на лошади, которая с интересом навострила уши, наблюдая за битвой. Седло и уздечка блестели желтой и лакированной кожей. Спокойный мужчина верхом на таком великолепном коне казался мышиного цвета.
  Позвякивающий посох скакал туда-сюда. Иногда генерала окружали всадники, а иногда он был совершенно один. Он выглядел очень встревоженным. У него была внешность делового человека, рынок которого колеблется вверх-вниз.
  Юноша крадучись обошел это место. Он подошел так близко, как только осмелился, пытаясь расслышать слова. Возможно, генерал, неспособный постичь хаос, мог бы обратиться к нему за информацией. И он мог бы рассказать ему. Он знал все, что касалось этого. Несомненно, силы были в затруднительном положении, и любой дурак мог понять, что если они не отступят, пока у них есть возможность — почему? —
  Он почувствовал, что ему хотелось бы поколотить генерала или, по крайней мере, подойти и сказать ему простыми словами, каким именно он его считает. Было преступлением спокойно оставаться на одном месте и не предпринимать никаких усилий, чтобы предотвратить разрушение. Он слонялся без дела, охваченный лихорадочным нетерпением, когда командир дивизии обратится к нему.
  Осторожно передвигаясь, он услышал, как генерал раздраженно крикнул: “Томпкинс, сходи к Тейлору и скажи ему, что не стоит так спешить; скажи ему, что я остановил его бригаду на опушке леса; скажи ему, что я выделяю подразделение - скажи, что я думаю, что центр будет разбит, если мы немного не поможем ему; скажи ему, что я потороплюсь”.
  Стройный юноша на прекрасном гнедом коне уловил эти быстрые слова из уст своего начальника. Он перевел своего коня с шага на галоп, торопясь выполнить свою миссию. Поднялось облако пыли.
  Мгновение спустя юноша увидел, как генерал взволнованно подпрыгивает в седле.
  “ Да, клянусь небесами, они это сделали! Офицер наклонился вперед. Его лицо пылало от возбуждения. “ Да, клянусь небесами, они его задержали! Они задержали его!”
  Он начал беспечно рычать на своих подчиненных: “Мы их сейчас поколотим. Мы их сейчас поколотим. Они у нас точно есть”. Внезапно он обратился за помощью: “Вот—ты—Джонс—быстро—скачи за Томпкинсом—увидься с Тейлором — скажи ему, что я войду — вечно—как проклятый—куда угодно”.
  Когда другой офицер погнал свою лошадь вслед за первым гонцом, генерал просиял, как солнце. В его глазах было желание спеть хвалебную песнь. Он продолжал повторять: “Они удержали их, клянусь небесами!”
  От возбуждения его лошадь шарахнулась, и он весело лягнул ее и выругался. Он устроил маленький карнавал радости верхом.
  ГЛАВА VII.
  Юноша съежился, как будто его уличили в преступлении. Клянусь небесами, они все-таки победили! Линия слабоумных осталась и стала победителями. Он слышал одобрительные возгласы.
  Он приподнялся на цыпочки и посмотрел в направлении боя. Желтый туман стелился по верхушкам деревьев. Из-под него донесся грохот мушкетной стрельбы. Хриплые крики возвестили о приближении.
  Он отвернулся, пораженный и разгневанный. Он чувствовал, что с ним поступили несправедливо.
  Он бежал, сказал он себе, потому что приближалось уничтожение. Он сыграл важную роль в спасении себя, который был маленькой частью армии. По его словам, он считал то время таким, когда долгом каждой маленькой части было спасти себя, если это возможно. Позже офицеры смогли снова собрать маленькие части вместе и создать боевой фронт. Если ни одна из маленьких частичек не была достаточно мудра, чтобы спастись от шквала смерти в такое время, то где же тогда была бы армия? Было совершенно очевидно, что он действовал в соответствии с очень правильными и похвальными правилами. Его действия были продуманными. Они были полны стратегии. Это была работа ног мастера.
  К нему пришли мысли о товарищах. Хрупкая синяя линия выдержала удары и победила. Ему стало горько из-за этого. Казалось, что слепое невежество и глупость этих маленьких кусочков предали его. Он был опрокинут и раздавлен отсутствием у них здравого смысла удерживать позицию, когда разумное обдумывание убедило бы их в том, что это невозможно. Он, просветленный человек, который смотрит вдаль в темноте, бежал из-за своего превосходного восприятия и знаний. Он испытывал сильный гнев против своих товарищей. Он знал, что можно доказать, что они были дураками.
  Ему стало интересно, что они скажут, когда позже он появится в лагере. В его голове раздались насмешливые возгласы. Их плотность не позволила бы им понять его более четкую точку зрения.
  Он начал остро жалеть себя. С ним плохо обращались. Он был растоптан железной несправедливостью. Он действовал мудро и из самых праведных побуждений под голубизной небес только для того, чтобы быть разочарованным ненавистными обстоятельствами.
  Тупой, животный бунт против своих собратьев, абстрактная война и судьба росли в нем. Он ковылял вперед, опустив голову, в его мозгу бушевали агония и отчаяние. Когда он опускал глаза, вздрагивая при каждом звуке, в его глазах было выражение преступника, который считает свою вину и свое наказание великими и знает, что у него нет слов.
  Он ушел с полей в густой лес, словно решив похоронить себя. Он хотел убраться подальше от треска выстрелов, которые были для него как голоса.
  Земля была загромождена виноградными лозами и кустарниками, а деревья росли близко и раскидывались букетами. Ему пришлось пробиваться с большим шумом. Лианы, цеплявшиеся за его ноги, пронзительно кричали, когда их побеги срывались с коры деревьев. Шелестящие молодые побеги пытались сообщить миру о его присутствии. Он не мог примирить лес. Пока он шел, лес всегда выкрикивал протесты. Когда он разнимал объятия деревьев и лиан, потревоженная листва махала руками и поворачивала к нему свои лицевые листья. Он боялся, что эти шумные движения и крики привлекут внимание людей к нему. Поэтому он зашел далеко, ища темные и запутанные места.
  Через некоторое время звуки мушкетной стрельбы стихли, и вдалеке прогрохотала пушка. Солнце, внезапно выглянувшее из-за деревьев, сверкнуло. Насекомые издавали ритмичные звуки. Казалось, они скрежещут зубами в унисон. Дятел высунул свою наглую голову из-за дерева. Птица летела на беззаботных крыльях.
  Вдали раздавался грохот смерти. Теперь казалось, что у природы нет ушей.
  Этот пейзаж придавал ему уверенности. Чистое поле, на котором жила жизнь. Это была религия мира. Оно умерло бы, если бы его робким глазам пришлось увидеть кровь. Он представлял себе Природу женщиной с глубоким отвращением к трагедии.
  Он бросил сосновую шишку в веселую белку, и та убежала, испуганно тараторя. Высоко на верхушке дерева он остановился и, осторожно высунув голову из-за ветки, с трепетом посмотрел вниз.
  Юноша чувствовал себя триумфатором на этой выставке. Таков закон, сказал он. Природа дала ему знак. Белка, сразу же почувствовав опасность, без промедления вскочила на ноги. Она не стояла, флегматично подставляя свое пушистое брюшко ракете, и не умирала, подняв взгляд к сочувствующим небесам. Напротив, он бежал так быстро, как только могли нести его ноги; и к тому же он был всего лишь обыкновенной белкой — несомненно, не философом своей расы. Юноша возразил, чувствуя, что Природа ему по душе. Она подкрепила его аргумент доказательствами, которые жили там, где светило солнце.
  Однажды он чуть не угодил в болото. Ему пришлось идти по кочкам трясины и следить за ногами, чтобы не увязнуть в маслянистой жиже. Время от времени останавливаясь, чтобы осмотреться, он видел, как в какой-то черной воде маленькое животное прыгнуло в воду и вынырнуло прямо с блестящей рыбой.
  Юноша снова углубился в густые заросли. Шелест сминаемых ветвей заглушал звуки пушек. Он шел дальше, переходя из безвестности в обещания еще большей безвестности.
  Наконец он добрался до места, где высокие изогнутые ветви образовывали часовню. Он тихо отодвинул зеленые двери и вошел. Сосновые иголки были мягким коричневым ковром. Там царил религиозный полумрак.
  У порога он остановился, охваченный ужасом при виде одной вещи.
  На него смотрел мертвец, который сидел, прислонившись спиной к дереву, похожему на колонну. Труп был одет в униформу, которая когда-то была синей, но теперь выцвела до меланхоличного оттенка зеленого. Глаза, смотревшие на юношу, приобрели тусклый оттенок, какой бывает у дохлой рыбы. Рот был открыт. Его красный цвет сменился на ужасающий желтый. По серой коже лица бегали маленькие муравьи. Один катал какой-то сверток по верхней губе.
  Юноша вскрикнул, оказавшись лицом к лицу с этим существом. На мгновение он превратился в камень. Он продолжал смотреть в влажные глаза. Мертвец и живой обменялись долгим взглядом. Затем юноша осторожно заложил одну руку за спину и прислонил ее к дереву. Опираясь на это, он отступал, шаг за шагом, по-прежнему глядя на предмет. Он боялся, что, если повернется спиной, тело может вскочить и украдкой последовать за ним.
  Ветви, давившие на него, угрожали опрокинуть его на нее. Его неуправляемые ноги тоже неприятно запутывались в ежевике, и вместе со всем этим он получил ненавязчивый намек прикоснуться к трупу. При мысли о своей руке, лежащей на нем, он сильно содрогнулся.
  Наконец он разорвал путы, которыми был прикован к месту, и побежал, не обращая внимания на подлесок. Его преследовал вид черных муравьев, жадно копошащихся на сером лице и подбирающихся ужасно близко к глазам.
  Через некоторое время он остановился и, затаив дыхание, прислушался. Он представил, что из мертвой глотки вырвется какой-то странный голос и будет кричать ему вслед с ужасными угрозами.
  Деревья вокруг портала часовни шелестели на легком ветру. Печальная тишина царила в маленьком охранном сооружении.
  ГЛАВА VIII.
  Деревья начали тихо петь гимн твилполету. Солнце садилось, пока косые бронзовые лучи не упали на лес. В шуме насекомых наступило затишье, как будто они склонили свои клювы и сделали молитвенную паузу. Воцарилась тишина, если не считать певучего хора деревьев.
  Затем эту тишину внезапно нарушил оглушительный грохот звуков. Издалека донесся малиновый рев.
  Юноша остановился. Он был потрясен этим потрясающим смешением всех звуков. Казалось, что миры разрываются на части. Послышались трескучие выстрелы и разрывающийся грохот артиллерии.
  Его мысли метались во всех направлениях. Он представил, что две армии нападают друг на друга, как пантеры. Некоторое время он прислушивался. Затем он побежал в направлении битвы. Он понял, что с его стороны было иронией бежать таким образом к тому, чего он так старался избежать. Но, по сути, он сказал себе, что если бы земля и Луна вот-вот столкнулись, многие люди, несомненно, захотели бы забраться на крыши, чтобы стать свидетелями столкновения.
  На бегу он осознал, что лес прекратил свою музыку, как будто наконец обрел способность слышать незнакомые звуки. Деревья притихли и стояли неподвижно. Казалось, все вокруг прислушивалось к потрескиванию, грохоту и оглушительному раскату грома. Припев разнесся над неподвижной землей.
  Юноше вдруг пришло в голову, что драка, в которой он участвовал, была, в конце концов, всего лишь формальным розыгрышем. Услышав этот настоящий грохот, он засомневался, видел ли он настоящие батальные сцены. Этот шум объяснял небесную битву; это была борьба несущихся орд в воздухе.
  Поразмыслив, он увидел своего рода юмор во взгляде на себя и своих товарищей во время недавней встречи. Они очень серьезно относились к себе и к врагу и воображали, что именно они решают исход войны. Отдельные люди, должно быть, полагали, что они глубоко вырезают буквы своих имен на вечных медных скрижалях или навечно сохраняют свою репутацию в сердцах своих соотечественников, в то время как на самом деле это дело появлялось в печатных отчетах под скромным и несущественным названием. Но он видел, что это хорошо, иначе, по его словам, в битве наверняка побежали бы все, кроме безнадежных надежд и им подобных.
  Он быстро пошел дальше. Он хотел подойти к опушке леса, чтобы выглянуть наружу.
  Пока он спешил, в его голове проносились картины грандиозных конфликтов. Его накопленные мысли на подобные темы использовались для формирования сцен. Шум был подобен голосу красноречивого существа, описывающего происходящее.
  Иногда кусты ежевики образовывали цепи и пытались удержать его. Деревья, стоявшие перед ним, простирали руки и не давали ему пройти. После прежней враждебности это новое сопротивление леса наполнило его тонкой горечью. Казалось, природа еще не совсем готова убить его.
  Но он упрямо выбирал обходные пути и вскоре оказался там, где мог видеть длинные серые стены пара, за которыми располагались боевые порядки. Грохот пушек потряс его. Ружейная пальба звучала длинными нерегулярными раскатами, от которых у него заложило уши. Он на мгновение замер, прислушиваясь. В его глазах застыло благоговейное выражение. Он уставился в сторону драки.
  Вскоре он снова продолжил свой путь вперед. Битва была для него подобна скрежету огромной и ужасной машины. Ее сложность и мощь, ее мрачные процессы завораживали его. Он должен подойти поближе и увидеть, как там появляются трупы.
  Он подошел к забору и перелез через него. На дальней стороне земля была усеяна одеждой и оружием. В грязи лежала сложенная газета. Мертвый солдат лежал, закрыв лицо рукой. Чуть дальше виднелась группа из четырех или пяти трупов, составлявших скорбную компанию. На этом месте палило жаркое солнце.
  В этом месте юноша почувствовал себя захватчиком. Эта забытая часть поля боя принадлежала мертвецам, и он поспешил, смутно опасаясь, что одна из распухших фигур поднимется и прикажет ему убираться.
  Наконец он добрался до дороги, с которой вдалеке виднелись темные и взволнованные тела солдат, окутанные дымом. В переулке была окровавленная толпа, устремившаяся в тыл. Раненые ругались, стонали и причитали. В воздухе всегда стоял могучий раскат звука, который, казалось, мог поколебать землю. К мужественным словам артиллерии и злобным приговорам мушкетеров примешивались громкие возгласы. И из этой области шумов доносился постоянный поток увечных.
  У одного из раненых ботинок был полон крови. Он прыгал, как школьник в игре. Он истерически смеялся.
  Один из них клялся, что был ранен в руку из-за неправильного управления армией генералом. Один маршировал, подражая какому-то возвышенному барабанному мажору. На его лице была нечестивая смесь веселья и муки. Маршируя, он пел отрывок из песенки высоким и дрожащим голосом:
  “Спой песню "Победа",
  Полный карман патронов,
  Пять и двадцать мертвецов
  Запеченный в виде пирога”.
  Часть процессии прихрамывала под эту мелодию.
  У другого на лице уже лежала серая печать смерти. Его губы были сжаты в жесткие линии, а зубы сжаты. Его руки были в крови от того, что он прижимал их к ране. Казалось, он ждал момента, когда ему придется броситься вниз головой. Он крался, как призрак солдата, его глаза горели силой устремленного в неизвестность взгляда.
  Были и такие, кто шел угрюмо, полный гнева из-за своих ран и готовый обратиться к чему угодно как к неясной причине.
  Офицера несли двое рядовых. Он был раздражен. “Не бегай так трусцой, Джонсон, дурак”, - закричал он. “Думаешь, моя нога сделана из железа? Если ты не можешь нести меня прилично, поставь меня на землю и позволь это сделать кому-нибудь другому”.
  - Заорал он на шатающуюся толпу, которая преградила быстрый марш его носильщикам. “ Эй, расступитесь там, не так ли? Уступите дорогу, диккенс забирает все это”.
  Они угрюмо разошлись и отошли к обочинам дороги. Когда его несли мимо, они сделали ему дерзкие замечания. Когда он в ответ пришел в ярость и пригрозил им, они велели ему быть проклятым.
  Плечо одного из бредущих носильщиков сильно ударилось о призрачного солдата, который смотрел в неизвестность.
  Молодежь присоединилась к этой толпе и пошла вместе с ней. Разорванные тела свидетельствовали об ужасном механизме, в котором были запутаны люди.
  Санитары и курьеры время от времени прорывались сквозь толпу на проезжей части, разбрасывая раненых направо и налево, и мчались дальше, сопровождаемые воплями. Унылый марш постоянно нарушался посыльными, а иногда и шумными батареями, которые с размаху обрушивались на них с грохотом, офицеры выкрикивали приказы расчистить путь.
  Рядом с юношей тихо тащился оборванный мужчина, весь в пыли, крови и пороховых пятнах от волос до ботинок. Он с жадностью и большим смирением слушал зловещие описания бородатого сержанта. На его худощавых чертах было написано благоговение и восхищение. Он был подобен слушателю в деревенской лавке, слушающему удивительные истории, рассказываемые среди бочек с сахаром. Он смотрел на рассказчика с невыразимым изумлением. Его рот был разинут по-деревенски.
  Сержант, приняв это к сведению, сделал паузу в своей подробной истории и отпустил сардонический комментарий. “Будь осторожна, милая, ты будешь ловить мух”, - сказал он.
  Человек в лохмотьях смущенно отпрянул.
  Через некоторое время он начал незаметно приближаться к юноше и по-другому пытаться подружиться с ним. Его голос был нежным, как у девушки, а в глазах была мольба. Юноша с удивлением увидел, что у солдата было две раны: одна в голове, перевязанная пропитанной кровью тряпкой, а другая в руке, из-за чего член болтался, как сломанный сук.
  После того, как они некоторое время шли рядом, человек в лохмотьях набрался достаточно смелости, чтобы заговорить. “ Неплохая была драка, правда? ” робко спросил он. Юноша, глубоко задумавшись, взглянул на окровавленную и мрачную фигуру с глазами ягненка. “Что?”
  - Это был довольно хороший бой, не так ли?
  “ Да, ” коротко ответил юноша. Он ускорил шаг.
  Но тот усердно ковылял за ним. В его поведении чувствовалось извинение, но он, очевидно, думал, что ему нужно всего лишь немного поговорить, и юноша поймет, что он хороший парень.
  “Это был довольно хороший бой, не правда ли?” - начал он тихим голосом, а затем набрался мужества продолжить. “Будь я проклят, если я когда-нибудь увижу, как парни дерутся. Законы, как они дрались! Я знал, что парням понравится, когда они будут действовать честно. У этих парней до сих пор не было честных шансов, но на этот раз они показали, кто они такие. Я знал, что так все и обернется. Ты не сможешь победить этих парней. Нет, сэр! Они бойцы, так и есть.
  Он глубоко вздохнул в знак смиренного восхищения. Он несколько раз смотрел на юношу в поисках поддержки. Он ничего не получил, но постепенно, казалось, погрузился в свой предмет.
  “Я разговаривал о перекрестных пикетах с парнем из Джорджи, штат Онтарио, и этот парень сказал: ‘Все ваши парни побегут со всех ног, когда услышат стрельбу", - сказал он. ‘Возможно, они так и сделают, - говорю я, - но я ничему этому не верю’, - говорю я. "И, черт возьми, - говорю я в ответ, - "Возможно, все ваши парни побегут со всех ног, когда услышат выстрел", - говорю я. Он сбежал. Ну, они ведь не бегали в тот день, не так ли? Нет, сэр! Они подходят, и подходят, и подходят.
  Его невзрачное лицо было озарено светом любви к армии, которая была для него всем прекрасным и могущественным.
  Через некоторое время он повернулся к юноше. “ Куда ты попал, старина? спросил он братским тоном.
  Юноша мгновенно запаниковал при этом вопросе, хотя поначалу до него не дошел весь его смысл.
  - Что? - спросил он.
  - Куда ты попал? - повторил человек в лохмотьях.
  — Почему, — начал юноша, — я... я... вот почему...я...
  Он внезапно отвернулся и заскользил сквозь толпу. Его лоб сильно покраснел, а пальцы нервно теребили одну из пуговиц. Он наклонил голову и внимательно уставился на пуговицу, как будто это была небольшая проблема.
  Человек в лохмотьях удивленно посмотрел ему вслед.
  ГЛАВА IX.
  Юноша отступал в процессии до тех пор, пока татуированныйкрасноармеец не скрылся из виду. Затем он пошел дальше вместе с остальными.
  Но он был среди ран. Толпа людей истекала кровью. Из-за вопроса оборванного солдата он теперь чувствовал, что его позор был виден. Он постоянно бросал косые взгляды, проверяя, не рассматривают ли мужчины буквы вины, которые, как он чувствовал, были выжжены у него на лбу.
  Временами он с завистью смотрел на раненых солдат. Он считал людей с разорванными телами особенно счастливыми. Он жалел, что у него тоже нет ранения, красного знака отличия мужества.
  Призрачный солдат был рядом с ним, словно преследующий упрек. Глаза мужчины все еще были устремлены в неизвестность. Его серое, ужасное лицо привлекло внимание толпы, и люди, замедляя шаг, шли рядом с ним. Они обсуждали его бедственное положение, расспрашивали и давали советы.
  Он упрямо оттолкнул их, сделав знак, чтобы они шли дальше и оставили его в покое. Тени на его лице стали глубже, а плотно сжатые губы, казалось, сдерживали стон великого отчаяния. В движениях его тела была заметна некоторая скованность, как будто он проявлял бесконечную осторожность, чтобы не возбудить страсть к своим ранам. Когда он шел дальше, казалось, он все время искал место, как человек, который идет выбирать могилу.
  Что-то в жесте мужчины, когда он отмахнулся от окровавленных и исполненных жалости солдат, заставило юношу вздрогнуть, как от укуса. Он в ужасе закричал. Шагнув вперед, он положил дрожащую руку на плечо мужчины. Когда тот медленно повернул к нему свое восковое лицо, юноша закричал:
  “ Боже мой! Джим Конклин!
  Высокий солдат изобразил легкую банальную улыбку. - Привет, Генри, - сказал он.
  Юноша покачнулся на ногах и странно посмотрел на меня. Он запинался. — О, Джим...о, Джим... О, Джим...
  Высокий солдат протянул окровавленную руку. На ней была странная красно-черная смесь свежей и старой крови. - Где ты был, Генри? - спросил я. - спросил он. Он продолжил монотонным голосом: “Я подумал, может быть, ты перевернулся. В день выплаты жалованья был гром среди ясного неба. Я очень беспокоился по этому поводу”.
  Юноша все еще сокрушался. — О, Джим... О, Джим... о, Джим...
  “Вы знаете, ” сказал высокий солдат, - я был там”. Он сделал осторожный жест. “И, господи, что за цирк! И, черт возьми, в меня стреляли— в меня стреляли. Да, б'джимини, в меня стреляли.” Он повторил этот факт в замешательстве, как будто не знал, как это произошло.
  Юноша взволнованно протянул руки, чтобы помочь ему, но высокий солдат твердо шел вперед, словно его подталкивали. С тех пор как юноша прибыл в качестве опекуна своего друга, другие раненые перестали проявлять к нему большой интерес. Они снова занялись тем, что тащили свои собственные трагедии в тыл.
  Внезапно, когда двое друзей двинулись дальше, высокого солдата, казалось, охватил ужас. Его лицо превратилось в подобие серой пасты. Он схватил юношу за руку и огляделся по сторонам, словно опасаясь, что их подслушают. Затем он заговорил дрожащим шепотом:
  “ Я скажу тебе, чего я боюсь, Генри, я скажу тебе, чего я боюсь. Я боюсь, что упаду - и тогда, вы знаете, эти проклятые артиллерийские повозки — они вроде как не переедут меня. Вот чего я ”боюсь"...
  Юноша истерически закричал ему: “Я позабочусь о тебе, Джим! Я позабочусь о тебе! Клянусь Богом, я так и сделаю!”
  — Конечно... ты сделаешь это, Генри? - взмолился высокий солдат.
  “Да—да, я говорю тебе— Я позабочусь о тебе, Джим!” - запротестовал юноша. Он не мог точно говорить из-за комок в горле.
  Но высокий солдат продолжал униженно умолять. Теперь он повис, как вавилон, на руке юноши. Его глаза закатились от дикого ужаса. “ Я всегда был тебе хорошим другом, не так ли, Генри? Я всегда был неплохим парнем, не так ли? И я не так уж много прошу, не так ли? Не хочешь протащить меня по внешней дороге? Я бы сделал это ради тебя, не так ли, Генри?
  Он замолчал в жалобном беспокойстве, ожидая ответа своего друга.
  Юноша дошел до такой степени, что рыдания опалили его. Он пытался выразить свою преданность, но мог лишь совершать фантастические жесты.
  Однако высокий солдат, казалось, внезапно забыл все эти страхи. Он снова превратился в мрачный, крадущийся призрак солдата. Он с каменным видом двинулся вперед. Юноше хотелось, чтобы его друг оперся на него, но тот всегда качал головой и странно протестовал. “Нет—нет—нет, оставь меня в покое... Оставь меня в покое...”
  Его взгляд снова был устремлен в неизвестность. Он двигался с таинственной целеустремленностью и отмахивался от всех предложений юноши. — Нет... нет... оставь меня в покое... Оставь меня в покое...
  Юноше пришлось последовать за ним.
  Вскоре последний услышал тихий голос у себя за плечом. Обернувшись, он увидел, что он принадлежал оборванному солдату. “ Тебе лучше убрать его с дороги, приятель. По дороге на вертолете летит батарея, и его задавят. В любом случае, минут через пять ему конец — вы сами это видите. Вам лучше убрать его с дороги. Откуда, черт возьми, он берет свою силу?
  “ Бог его знает! ” воскликнул юноша. Он беспомощно разводил руками.
  Вскоре он подбежал к высокому солдату и схватил его за руку. “ Джим! Джим! - взмолился он. - Пойдем со мной.
  Высокий солдат слабо попытался высвободиться. “ Хм, ” рассеянно произнес он. Мгновение он смотрел на юношу. Наконец он заговорил, как будто смутно понимая. “О! В этих полях? О!”
  Он вслепую зашагал по траве.
  Юноша обернулся, чтобы посмотреть на мчащихся всадников и подпрыгивающие орудия батареи. Он был поражен этим зрелищем, услышав пронзительный крик человека в лохмотьях.
  “Боже! Он убегает!”
  Быстро повернув голову, юноша увидел, что его друг, пошатываясь, бежит к небольшой поросли кустарника. Его сердце, казалось, почти вырвалось из груди при этом зрелище. Он издал звук боли. Он и человек в лохмотьях бросились в погоню. Это была особая раса.
  Когда он догнал высокого солдата, тот начал умолять всеми словами, какие только смог найти. — Джим... Джим... что ты делаешь... Что заставляет тебя так поступать... Ты навредишь себе.
  Та же цель читалась на лице высокого солдата. Он вяло запротестовал, не сводя глаз с таинственного места, где скрывались его намерения. — Нет... нет... не надо меня обманывать... Оставь меня в покое... Оставь меня в покое...
  Юноша, ошеломленный и преисполненный изумления при виде высокого солдата, начал дрожащим голосом расспрашивать его. “Куда ты идешь, Джим? О чем ты думаешь? Куда ты идешь? Скажи мне, ладно, Джим?
  Высокий солдат смотрел на все так, словно столкнулся с безжалостными преследователями. В его глазах была огромная мольба. “Оставь меня в покое, не так ли? Оставь меня в покое на минутку”.
  Юноша отшатнулся. - Послушай, Джим, - сказал он ошеломленно, - что с тобой такое?
  Высокий солдат повернулся и, опасно покачиваясь, пошел дальше. Юноша и оборванный солдат последовали за ним, крадучись, как подкошенные, чувствуя себя неспособными встретиться лицом к лицу с пораженным человеком, если он снова столкнется с ними. У них появились мысли о торжественной церемонии. В этих движениях обреченного солдата было что-то ритуальное. И в нем было сходство с приверженцем безумной религии, высасывающей кровь, выворачивающей мышцы, крушащей кости. Они были охвачены благоговением и страхом. Они отступили, опасаясь, что в его распоряжении окажется ужасное оружие.
  Наконец они увидели, что он остановился и стоит неподвижно. Поспешив наверх, они заметили, что на его лице появилось выражение, говорящее о том, что он наконец нашел место, за которое боролся. Его худощавая фигура была выпрямлена; окровавленные руки спокойно лежали по бокам. Он терпеливо ждал того, с чем пришел встретиться. Он был на месте встречи. Они остановились и замерли в ожидании.
  Наступило молчание.
  Наконец грудь обреченного солдата начала вздыматься от натуги. Ярость нарастала до тех пор, пока не стало казаться, что внутри находится животное, которое яростно брыкается и кувыркается, пытаясь вырваться на свободу.
  Это зрелище постепенного удушения заставило юношу корчиться, и однажды, когда его друг закатил глаза, он увидел в них нечто такое, что заставило его с воплем опуститься на землю. Он возвысил свой голос в последнем высочайшем призыве.
  —Джим—Джим—Джим...
  Высокий солдат разомкнул губы и заговорил. Он сделал жест. — Оставь меня в покое... Не связывай меня... Оставь меня в покое...
  Пока он ждал, снова воцарилось молчание.
  Внезапно его фигура напряглась и выпрямилась. Затем его сотрясла продолжительная лихорадка. Он уставился в пространство. Двум наблюдателям почудилось странное и глубокое достоинство в твердых чертах его ужасного лица.
  Его охватила ползучая странность, которая медленно обволакивала его. На мгновение дрожь в ногах заставила его станцевать что-то вроде отвратительной хорнпайпа. Его руки бешено заколотили по голове в выражении нескрываемого энтузиазма.
  Его высокая фигура вытянулась во весь рост. Раздался легкий треск. Затем он начал качаться вперед, медленно и прямо, на манер падающего дерева. Быстрое мышечное сокращение заставило левое плечо первым ударить о землю.
  Тело, казалось, слегка отскочило от земли. - Боже! - воскликнул солдат в лохмотьях.
  Юноша зачарованно наблюдал за этой церемонией на месте встречи. Его лицо было искажено выражением всех мук, которые он представлял для своего друга.
  Теперь он вскочил на ноги и, подойдя ближе, вгляделся в бледное лицо. Рот был открыт, и зубы обнажились в смехе.
  Когда лоскут синей куртки отвалился от тела, он увидел, что бок выглядит так, словно его обглодали волки.
  Юноша с внезапной яростью повернулся к полю боя. Он потряс кулаком. Казалось, он вот-вот разразится филиппикой.
  —Чертвозьми...
  Красное солнце было приклеено к небу, как вафля.
  ГЛАВА X.
  Человек в лохмотьях стоял в задумчивости.
  “Ну, он был настоящим джимми-дэнди, у него были нервы, не так ли”, - сказал оннаконец с легким благоговением в голосе. “Обычный джим-дэнди”. Он задумчиво ткнул ногой в одну из послушных рук. “Интересно, откуда он взял ’is strenth"? Я никогда раньше не видел, чтобы мужчина так поступал. Это было забавно. Ну, он был обычным джим-денди.
  Юноше захотелось закричать от горя. Его ударили ножом, но язык его мертво лежал во рту. Он снова бросился на землю и погрузился в размышления.
  Человек в лохмотьях стоял в задумчивости.
  “ Взгляни-ка сюда, приятель, ” сказал он через некоторое время. Говоря это, он разглядывал труп. “Он встал и ушел, не так ли, и мы могли бы с таким же успехом начать присматривать за стариной номером один. Все это закончилось. Он встал и ушел, не так ли? И с ним все в порядке. Никто его не побеспокоит. И я должен сказать, что в последнее время у меня самого не очень хорошее самочувствие ”.
  Юноша, разбуженный тоном оборванного солдата, быстро поднял голову. Он увидел, что неуверенно покачивается на ногах и что его лицо приобрело синеватый оттенок.
  —Боже милостивый! - воскликнул он. - Ты никуда не пойдешь... только не ты.
  Человек в лохмотьях махнул рукой. “Не умирай”, - сказал он. “Все, чего я хочу, - это немного горохового супа и хорошую постель. Немного горохового супа, - мечтательно повторил он.
  Юноша поднялся с земли. “ Интересно, откуда он взялся. Я оставил его вон там. Он указал. “ И теперь я нахожу его здесь. И он тоже шел оттуда. Он указал новое направление. Они оба повернулись к телу, как будто хотели задать ему вопрос.
  - Что ж, - наконец заговорил человек в лохмотьях, - нам нет смысла оставаться здесь и пытаться его о чем-нибудь спросить.
  Юноша устало кивнул в знак согласия. Они оба повернулись, чтобы на мгновение взглянуть на труп.
  Юноша что-то пробормотал.
  “Ну, он был настоящим денди, не так ли?” - сказал человек в лохмотьях, словно в ответ.
  Они повернулись к нему спиной и пошли прочь. Некоторое время они крались тихо, ступая на цыпочках. Оно осталось смеяться там, в траве.
  “ Я начинаю чувствовать себя довольно скверно, ” сказал человек в лохмотьях, внезапно нарушая одно из своих кратковременных молчаний. “Я начинаю чувствовать себя чертовски плохо”.
  Юноша застонал. “О Господи!” Он подумал, не суждено ли ему стать измученным свидетелем еще одной мрачной встречи.
  Но его спутник успокаивающе махнул рукой. “ О, я все равно не собираюсь умирать! От меня слишком многое зависит, чтобы я все же не умер. Нет, сэр! Не умру! Я не могу! Ты бы видел, как я пеленаю детей, и все в таком духе.
  Юноша, взглянувший на своего спутника, по тени улыбки понял, что тот шутит.
  Пока они тащились дальше, оборванный солдат продолжал говорить. “ Кроме того, если бы я умер, я бы умер не так, как этот парень. Это было самое смешное. Я бы в шутку плюхнулся на землю, я бы так и сделал. Я никогда не видел, чтобы парень умирал так, как этот парень.
  “ Ты знаешь Тома Джеймисона, он живет по соседству со мной. Он приятный парень, да, и мы все были хорошими друзьями. И умный. Умный, как стальной капкан. Ну, когда мы дрались сегодня днем, он вдруг начал рвать на себе волосы, ругаться и звенеть. ‘Ты стрелял, проклятый инфернал!’ — он ужасно ругается — он меня убивает. Я поднес руку к голове, и когда я посмотрел на свои пальцы, я увидел, что, конечно же, в меня стреляли. Я кричу и начинаю бежать, но прежде чем я успеваю отскочить, другой ударяет меня по руке и резко разворачивает. Я был напуган, когда они все стреляли мне в спину, и я побежал, чтобы победить всех, но у меня это получилось довольно плохо. У меня есть идея, что я бы все еще дрался, если бы не Том Джеймисон”.
  Затем он спокойно объявил: “Их двое — малыши, — но теперь они начинают развлекаться со мной. Я не верю, что мои родственники будут ходить намного лучше.
  Они медленно двинулись дальше в молчании. “ Ты выглядишь довольно привлекательно, ” сказал наконец человек в лохмотьях. “Держу пари, у тебя есть кое-что похуже, чем ты думаешь. Тебе лучше позаботиться о своей обиде. Это не значит, что нужно пускать все на самотек. В основном это может быть внутри, и там играет гром. Где это находится? Но он продолжил свою речь, не дожидаясь ответа. “Я вижу, как какой-то мерзавец ударил плама по голове, когда моя команда вольготно стояла на поле. И все закричали ему: " Больно, Джон?" Тебе сильно больно? ‘Нет", - сказал он. Он выглядел более добродушно удивленным и продолжал рассказывать им о своих чувствах. Он сказал, что ничего не почувствовал. Но, клянусь отцом, первым делом этот парень понял, что он мертв. Да, он был мертв — совершенно мертв. Итак, ты хочешь быть осторожнее. Возможно, ты причинил себе какую-то странную боль. Ты никогда не можешь сказать наверняка. Где находится ваш дом?”
  Юноша извивался с тех пор, как была затронута эта тема. Теперь он раздраженно вскрикнул и сделал яростное движение рукой. “О, не приставай ко мне!” - сказал он. Он был взбешен на человека в лохмотьях и готов был задушить его. Его товарищи, казалось, всегда играли невыносимые роли. Они постоянно поднимали призрак стыда на палку своего любопытства. Он повернулся к человеку в лохмотьях, как к загнанному в угол. - А теперь не приставай ко мне, - повторил он с отчаянной угрозой.
  “Ну, Господь свидетель, я не хочу никого беспокоить”, - сказал другой. В его голосе слышался легкий акцент отчаяния, когда он ответил: “Господь свидетель, у меня нет никаких собственных возможностей”.
  Юноша, который вел ожесточенный спор сам с собой и бросал взгляды, полные ненависти и презрения, на человека в лохмотьях, заговорил твердым голосом. - До свидания, - сказал он.
  Человек в лохмотьях уставился на него, разинув рот от изумления. “Почему— почему, приятель, куда ты идешь?” неуверенно спросил он. Юноша, смотревший на него, мог видеть, что он тоже, как и тот, другой, начинает вести себя глупо и по-звериному. Казалось, мысли путались у него в голове. “Теперь—теперь—посмотри—ка-сюда, ты, Том Джеймисон — сейчас - я не потерплю этого — это здесь не годится. Куда...куда ты идешь?”
  Юноша неопределенно ткнул пальцем. “Вон там”, - ответил он.
  “Ну, а теперь посмотри—ка—сюда—сейчас”, - сказал человек в лохмотьях, продолжая болтать по-идиотски. Его голова была наклонена вперед, и слова звучали невнятно. “ Теперь эта штука никуда не годится, Том Джеймисон. Так не годится. Я знаю тебя, упрямый дьявол. Ты хочешь уйти с тяжелой раной. Это не прямо—сейчас - Том Джеймисон — это не так. Ты хочешь оставить меня присматривать за тобой, Том Джеймисон. Это не—правильно—это не—для— того— чтобы— ты— топал—прочь— с сильной раной - это не-не-правильно - это не так”.
  В ответ юноша перелез через забор и направился прочь. Он слышал жалобное блеяние человека в лохмотьях.
  Один раз он сердито обернулся. - Что?
  — Посмотри—ка—сюда, Том Джеймисон, сейчас — это не...
  Юноша пошел дальше. Обернувшись, он увидел вдалеке человека в лохмотьях, беспомощно бредущего по полю.
  Теперь он думал, что хотел бы умереть. Он считал, что завидует тем мужчинам, чьи тела были разбросаны по траве полей и опавшим листьям в лесу.
  Простые вопросы человека в лохмотьях были для него ударами ножа. Они утверждали общество, которое безжалостно исследует секреты, пока все не станет очевидным. Случайная настойчивость его покойного товарища заставила его почувствовать, что он не может скрывать свое преступление за пазухой. Это, несомненно, стало бы ясно благодаря одной из тех стрел, которые пронзают воздух и постоянно уколачивают, обнаруживая, возвещая о тех вещах, которые хотели бы быть навсегда скрытыми. Он признал, что не мог защититься от этого агентства. Бдительность была не под силу.
  ГЛАВА XI.
  Он осознал, что раскаленный рев битвы становится все громче. Огромные коричневые облака поднялись перед ним в неподвижную воздушную высь. Шум тоже приближался. Из леса просачивались люди, и поля стали пестрыми.
  Обогнув холм, он увидел, что проезжая часть теперь превратилась в вопящую массу повозок, упряжек и людей. Из вздымающегося клубка доносились увещевания, команды, проклятия. Страх охватывал все это время. Щелкали кнуты, и лошади ныряли и дергались. Фургоны с белым верхом напрягались и спотыкались от напряжения, как откормленные овцы.
  Это зрелище в какой-то степени успокоило юношу. Они все отступали. Возможно, тогда он был не так уж плох. Он сел и стал наблюдать за охваченными ужасом фургонами. Они бежали, как мягкие, неуклюжие животные. Все эти крики и взбучки помогали ему преувеличивать опасности и ужасы сражения, чтобы он мог попытаться доказать самому себе, что то, в чем его могли обвинить, на самом деле было симметричным действием. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за диким ходом этого оправдания.
  Вскоре на дороге показалась спокойная голова идущей вперед колонны пехоты. Она быстро продвигалась вперед. Объезжая препятствия, она двигалась извилисто, как змея. Люди, шедшие впереди, бодали мулов прикладами мушкетов. Они подталкивали погонщиков, безразличных ко всем воплям. Мужчины силой прокладывали себе путь сквозь часть плотной массы. Тупая голова колонны двинулась вперед. Обезумевшие погонщики произносили множество странных ругательств.
  Команды расступиться имели в себе огромное значение. Люди шли вперед, в самое сердце шума. Им предстояло противостоять нетерпеливому натиску врага. Они чувствовали гордость за свое продвижение вперед, когда остальная часть армии, казалось, пыталась просачиваться по этой дороге. Они распределяли команды с прекрасным чувством, что это не имеет значения, главное, чтобы их колонна вовремя добралась до передовой. Эта важность сделала их лица серьезными и суровыми. И спины офицеров были очень напряжены.
  Когда юноша смотрел на них, черная тяжесть его горя вернулась к нему. Он чувствовал, что видит процессию избранных существ. Разлука была для него столь же велика, как если бы они прошли маршем с огненным оружием и солнечными знаменами. Он никогда не смог бы стать таким, как они. Он мог бы заплакать от своей тоски.
  Он перебирал в уме подходящие проклятия для неопределенной причины, того, на что люди обращают слова окончательной вины. Это — что бы это ни было — было ответственно за него, сказал он. Вот в чем вина.
  Спешка колонны поскорее добраться до места сражения казалась несчастному молодому человеку чем-то гораздо более прекрасным, чем отважная битва. Герои, думал он, могли бы найти оправдания на этом длинном бурлящем пути. Они могли бы уйти на пенсию с полным самоуважением и оправдываться перед звездами.
  Он задавался вопросом, что же съели эти люди, что они могли в такой спешке пробиваться навстречу зловещим шансам на смерть. По мере того, как он наблюдал, его зависть росла, пока он не подумал, что хотел бы изменить жизнь с одной из них. Он сказал, что хотел бы использовать огромную силу, избавиться от себя и стать лучше. Быстрые картины его самого, обособленного, но в то же время самого по себе, пришли к нему — синяя отчаянная фигура, ведущая яростные атаки, выставив одно колено вперед и высоко подняв сломанный клинок — синяя, решительная фигура, стоящая перед алой и стальной атакой, которую спокойно убивают на возвышенности на глазах у всех. Он подумал о великолепном пафосе своего мертвого тела.
  Эти мысли воодушевили его. Он почувствовал трепет желания войны. В своих ушах он услышал звон победы. Он познал неистовство быстрой успешной атаки. Музыка топота ног, резкие голоса, лязг оружия колонны рядом с ним заставили его воспарить на красных крыльях войны. На несколько мгновений он был возвышен.
  Он думал, что вот-вот отправится на фронт. Действительно, он увидел себя самого, запыленного, изможденного, тяжело дышащего, вылетающего вперед в нужный момент, чтобы схватить и задушить темную, злобно глядящую ведьму бедствия.
  Затем трудности этого дела начали давить на него. Он заколебался, неловко балансируя на одной ноге.
  У него не было винтовки; он не мог сражаться руками, с негодованием сказал он своему плану. Что ж, винтовки можно было взять на выбор. Они были необычайно обильны.
  Кроме того, продолжил он, было бы чудом, если бы он нашел свой полк. Что ж, он мог сражаться с любым полком.
  Он медленно двинулся вперед. Он ступал так, словно ожидал наступить на что-то взрывоопасное. Он боролся с сомнениями.
  Он был бы настоящим червяком, если бы кто-нибудь из его товарищей увидел, как он возвращается таким образом, со следами своего бегства на нем. Последовал ответ, что намеренным бойцам было все равно, что происходит в тылу, за исключением того, что там не появилось вражеских штыков. В размытом поле боя его лицо было бы в некотором смысле скрыто, как лицо человека в капюшоне.
  Но затем он сказал, что его неутомимая судьба приведет к тому, что, когда борьба на мгновение утихнет, человек попросит у него объяснений. В воображении он ощущал пристальный взгляд своих товарищей, пока мучительно продирался сквозь какую-то ложь.
  В конце концов, его мужество истратилось на эти возражения. Дебаты иссушили его пыл.
  Он не был подавлен этим провалом своего плана, поскольку, внимательно изучив дело, не мог не признать, что возражения были весьма серьезными.
  Кроме того, начали проявляться различные недуги. В их присутствии он не мог продолжать высоко летать на крыльях войны; из-за них он почти не мог видеть себя в героическом свете. Он упал сломя голову.
  Он обнаружил, что его мучает жажда. Его лицо было таким сухим и грязным, что ему казалось, он чувствует, как потрескивает кожа. Каждая косточка в его теле болела и, казалось, грозила сломаться при каждом движении. Его ноги были похожи на две язвы. Кроме того, его тело требовало еды. Это было сильнее, чем прямой голод. В животе у него было тупое, похожее на тяжесть чувство, и, когда он попытался идти, его голова закачалась, и он пошатнулся. Он не мог видеть отчетливо. Маленькие клочки зеленого тумана плавали перед его глазами.
  В то время как его сотрясали многие эмоции, он не подозревал о недугах. Теперь они окружили его и подняли шум. Когда он, наконец, был вынужден обратить на них внимание, его способность ненавидеть себя возросла многократно. В отчаянии он заявил, что он не такой, как те другие. Теперь он признал невозможность того, чтобы он когда-либо стал героем. Он был трусливым психом. Эти картины славы были жалкими вещами. Он застонал от всего сердца и, пошатываясь, пошел прочь.
  Некое качество мотылька внутри него удерживало его поблизости от места битвы. У него было огромное желание увидеть и узнать новости. Он хотел знать, кто побеждает.
  Он сказал себе, что, несмотря на свои беспрецедентные страдания, он никогда не терял жажды победы, и все же, сказал он, отчасти извиняясь перед своей совестью, он не мог не знать, что поражение армии на этот раз может означать для него много благоприятных вещей. Удары врага раскололи бы полки на части. Таким образом, многие храбрые люди, считал он, были бы вынуждены покинуть знамена и разбежаться, как цыплята. Он предстал бы одним из них. Они были бы угрюмыми братьями в беде, и тогда он мог бы легко поверить, что убежал не дальше и не быстрее их. И если бы он сам мог поверить в свое добродетельное совершенство, он понимал, что убедить в этом всех остальных не составило бы особого труда.
  Он сказал, как бы в оправдание этой надежды, что ранее армия терпела большие поражения и за несколько месяцев стряхнула с себя всю кровь и традиции, связанные с ними, став такой же яркой и доблестной, как новая; выбросив из поля зрения память о катастрофе и появившись с доблестью и уверенностью непокоренных легионов. Визгливые голоса людей дома какое-то время звучали уныло, но различные генералы обычно были вынуждены слушать эти частушки. Он, конечно, не испытывал угрызений совести, предлагая генерала в качестве жертвы. Он не мог сказать, кто мог быть выбран для колкостей, поэтому не мог выразить ему прямого сочувствия. Люди были далеко, и он не думал, что общественное мнение может быть точным на большом расстоянии. Вполне вероятно, что они попали бы не по тому человеку, который, оправившись от изумления, возможно, провел бы остаток своих дней, сочиняя ответы на песни о своем предполагаемом провале. Без сомнения, это было бы очень прискорбно, но в данном случае генерал не имел никакого значения для молодежи.
  В случае поражения он бы окольным путем оправдал себя. Он думал, что это в некотором роде докажет, что он сбежал раньше из-за своей превосходной способности восприятия. Серьезный пророк, предсказавший наводнение, должен был первым взобраться на дерево. Это продемонстрировало бы, что он действительно был провидцем.
  Моральное оправдание рассматривалось юношей как очень важная вещь. Без бальзама, как он думал, он не смог бы носить этот болезненный знак своего бесчестия всю жизнь. Поскольку его сердце постоянно уверяло его, что он презренен, он не мог существовать, не сделав это своими действиями очевидным для всех людей.
  Если бы армия славно продвигалась вперед, он был бы потерян. Если шум означал, что теперь знамена его армии подняты, он был обреченным негодяем. Он был бы вынужден обречь себя на изоляцию. Если бы люди наступали, их равнодушные ноги растоптали бы его шансы на успешную жизнь.
  Пока эти мысли быстро проносились в его голове, он сосредоточился на них и попытался отогнать. Он назвал себя негодяем. Он сказал, что был самым невыразимо эгоистичным человеком на свете. Его разум представил солдат, которые подставят свои непокорные тела под копье вопящего исчадия ада битвы, и когда он увидел их мокрые трупы на воображаемом поле боя, он сказал, что он был их убийцей.
  Он снова подумал, что хотел бы умереть. Он думал, что завидует трупу. Думая об убитых, он проникся большим презрением к некоторым из них, как будто они были виноваты в том, что таким образом стали безжизненными. По его словам, они могли быть убиты по счастливой случайности, прежде чем у них появилась возможность сбежать или прежде чем они прошли настоящее испытание. И все же они получили бы лавры от традиции. Он с горечью воскликнул, что их короны были украдены, а их одежды, хранящие славные воспоминания, были подделкой. Однако он все же сказал, что ему очень жаль, что он не такой, как они.
  Поражение армии представилось ему средством спасения от последствий своего падения. Однако теперь он считал, что бесполезно думать о такой возможности. Его образование заключалось в том, что успех этой могучей синей машины был неизбежен; что она будет одерживать победы, как приспособление выпускает кнопки. Вскоре он отбросил все свои рассуждения в другом направлении. Он вернулся к вере солдат.
  Когда он снова понял, что армия не может быть побеждена, он попытался придумать красивую историю, которую он мог бы передать своему полку и вместе с ней отразить ожидаемые насмешки.
  Но поскольку он смертельно боялся этих стрел, для него стало невозможным придумать историю, которой, как он чувствовал, он мог доверять. Он экспериментировал со многими схемами, но отбрасывал их одну за другой как ненадежные. Он быстро замечал уязвимые места во всех них.
  Более того, он очень боялся, что какая-нибудь стрела презрения может пасть его морально прежде, чем он успеет рассказать свою защитительную историю.
  Он представил, как весь полк говорит: “Где Генри Флеминг? Он сбежал, не так ли? О боже!” Он вспомнил разных людей, которые, несомненно, не оставили бы его в покое по этому поводу. Они, несомненно, стали бы задавать ему вопросы с насмешками и смеяться над его заикающимися колебаниями. В следующем бою они попытаются понаблюдать за ним, чтобы узнать, когда он убежит.
  Куда бы он ни пошел в лагере, он натыкался на дерзкие и затаенно жестокие взгляды. Когда он представил, что проходит мимо толпы товарищей, он услышал, как кто-то сказал: “Вон он идет!”
  Затем, как будто головы двигались одним мускулом, все лица повернулись к нему с широкими, насмешливыми ухмылками. Ему показалось, что он услышал, как кто-то тихо отпустил юмористическое замечание. При этом все остальные закричали и захихикали. Это была жаргонная фраза.
  ГЛАВА XII.
  Колонна, которая только чтостойко преодолевала препятствия на дороге, едва скрылась из виду юноши, как он увидел темные волны людей, выходящих из леса и спускающихся по полям. Он сразу понял, что стальные волокна были вымыты из их сердец. Они вырывались из их пальто и снаряжения, как из пут. Они набросились на него, как перепуганные буйволы.
  Позади них над верхушками деревьев клубился голубой дымок, и иногда сквозь заросли он мог разглядеть далекий розовый отблеск. Голоса пушек гремели нескончаемым хором.
  Юноша был поражен ужасом. Он смотрел в агонии и изумлении. Он забыл, что сражается со Вселенной. Он отбросил в сторону свои мысленные брошюры о философии отступников и правилах руководства проклятыми.
  Битва была проиграна. Драконы приближались непобедимыми шагами. Армия, беспомощная в спутанных зарослях и ослепленная нависшей ночью, должна была быть поглощена. Война, красное животное, война, набухший кровью бог, раздулась бы досыта.
  Внутри него что-то призывало закричать. У него был порыв произнести воодушевляющую речь, спеть боевой гимн, но он смог заставить свой язык только кричать в воздух: “Почему... почему... что... что случилось?”
  Вскоре он оказался среди них. Они прыгали и носились вокруг него. Их побелевшие лица сияли в сумерках. По большей части это были очень крепкие мужчины. Юноша переводил взгляд с одного на другого, пока они скакали галопом. Его бессвязные вопросы были проигнорированы. Они не обратили внимания на его призывы. Казалось, они его не замечали.
  Иногда они безумно тараторили. Один огромный мужчина спрашивал небо: “Скажи, где планк-роуд? Где планк-роуд!” Это было так, словно он потерял ребенка. Он плакал от боли и смятения.
  В настоящее время люди бегали туда-сюда во всех направлениях. Артиллерийский грохот, раздававшийся впереди, сзади и на флангах, создавал путаницу в представлениях о направлении. Ориентиры исчезли в сгустившемся мраке. Юноше стало казаться, что он попал в самую гущу ужасной ссоры и не видит выхода из нее. Из уст убегающих людей вылетали тысячи безумных вопросов, но никто не давал ответов.
  Юноша, после того как метался и задавал вопросы беспечным отрядам отступающей пехоты, наконец схватил мужчину за руку. Они повернулись лицом к лицу.
  — Почему... почему... — запинаясь, пробормотал юноша, с трудом ворочая заплетающимся языком.
  Мужчина закричал: “Отпустите меня! Отпустите меня!” Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза бесконтрольно вращались. Он тяжело дышал. Он все еще сжимал свою винтовку, возможно, забыв ослабить хватку. Он отчаянно потянул, и юношу, вынужденного наклониться вперед, протащило несколько шагов.
  “Отпусти меня! Отпусти меня!”
  — Почему... почему... — заикаясь, пробормотал юноша.
  “ Ну что ж! ” заорал мужчина в страшной ярости. Он ловко и яростно взмахнул ружьем. Оно обрушилось на голову юноши. Мужчина побежал дальше.
  Пальцы юноши сомкнулись на руке противника. Энергия вытекла из его мышц. Он увидел, как перед его глазами вспыхнули пылающие крылья молнии. В его голове раздался оглушительный раскат грома.
  Внезапно его ноги, казалось, отнялись. Он, корчась, рухнул на землю. Он попытался подняться. Борясь с оцепеневшей болью, он был подобен человеку, борющемуся с воздушным существом.
  Произошла зловещая борьба.
  Иногда он принимал полустоячее положение, мгновение боролся с воздухом, а затем снова падал, хватаясь за траву. Лицо его было липко-бледным. Из него вырывались глубокие стоны.
  Наконец, извиваясь, он встал на четвереньки, а оттуда, как младенец, пытающийся ходить, поднялся на ноги. Прижав руки к вискам, он, пошатываясь, пошел по траве.
  Он вел напряженную борьбу со своим телом. Его притупленные чувства желали, чтобы он упал в обморок, и он упрямо сопротивлялся им, его разум рисовал неизвестные опасности и увечья, если он упадет на поле боя. Он был высок, как солдат. Он представлял себе укромные уголки, где он мог бы упасть и к нему никто не приставал. Чтобы найти такое место, он боролся с волной своей боли.
  Однажды он поднес руку к макушке и робко коснулся раны. Царапающая боль от прикосновения заставила его глубоко вздохнуть сквозь стиснутые зубы. Его пальцы были перепачканы кровью. Он смотрел на них неподвижным взглядом.
  Вокруг себя он слышал грохот выстреливаемых пушек, когда несущихся лошадей хлестали по направлению к фронту. Однажды молодой офицер на заляпанном до блеска коне чуть не сбил его. Он обернулся и увидел, как масса орудий, людей и лошадей широким кругом устремилась к пролому в заборе. Офицер делал возбужденные движения рукой в латной перчатке. Орудия подчинялись командам с таким видом, словно их тащили за пятки.
  Несколько офицеров рассеянной пехоты ругались и ругались, как продавщицы рыбы. Их ворчливые голоса были слышны сквозь общий гам. В неописуемую неразбериху на дороге въехал кавалерийский эскадрон. Выцветшая желтизна их облицовок храбро сияла. Произошла сильная перепалка.
  Артиллерия собиралась, словно на совещание.
  Голубая дымка вечера лежала на поле. Линии леса отбрасывали длинные фиолетовые тени. Одно облако лежало на западе неба, частично скрывая красный цвет.
  Когда юноша покидал место происшествия позади себя, он внезапно услышал грохот орудий. Он представил, как они трясутся от черной ярости. Они рыгали и выли, как медные дьяволы, охраняющие ворота. Мягкий воздух был наполнен ужасающим протестом. Вместе с ним донесся сокрушительный раскат вражеской пехоты. Обернувшись, чтобы посмотреть назад, он увидел полосы оранжевого света, освещающие затененную даль. Вдали в воздухе вспыхивали едва заметные и внезапные молнии. Временами ему казалось, что он видит вздымающиеся массы людей.
  Он поспешил дальше в сумерках. День угасал так, что он едва различал место под ногами. Пурпурная тьма была заполнена людьми, которые читали лекции и что-то бормотали. Иногда он видел, как они жестикулируют на фоне синего и мрачного неба. Казалось, в лесу и на полях царила большая суматоха из людей и боеприпасов.
  Узкая проезжая часть теперь была безжизненной. Там и сям валялись перевернутые фургоны, похожие на высушенные на солнце котелки. Русло бывшего потока было завалено трупами лошадей и обломками боевых машин.
  Случилось так, что рана почти не причиняла ему боли. Однако он боялся двигаться быстро, боясь потревожить ее. Он держал голову очень неподвижно и принял множество мер предосторожности, чтобы не споткнуться. Он был полон тревоги, и его лицо осунулось в ожидании боли от любой внезапной ошибки в темноте.
  Пока он шел, его мысли были сосредоточены на ране. Она была прохладной и жидкой, и он представил, как кровь медленно стекает по его волосам. Его голова, казалось, распухла до таких размеров, что он подумал, что у него неподходящая шея.
  Новое затишье в его ране вызывало много беспокойства. Тихие резкие голоса боли, которые раздавались из его кожи головы, были, как ему показалось, определенным выражением опасности. Он верил, что по ним может судить о своем тяжелом положении. Но когда они хранили зловещее молчание, он испугался и представил себе ужасные пальцы, вцепившиеся в его мозг.
  Среди этого он начал размышлять о различных инцидентах и условиях прошлого. Он вспомнил о некоторых блюдах, которые готовила дома его мать, и в которых те блюда, которые он особенно любил, занимали видное место. Он увидел накрытый стол. Сосновые стены кухни сияли в теплом свете от плиты. Он также вспомнил, как он и его товарищи ходили из здания школы на берег затененного пруда. Он увидел свою одежду, в беспорядке разбросанную по траве на берегу. Он почувствовал, как ароматная вода коснулась его тела. Листья нависающего клена мелодично шелестели на ветру молодого лета.
  Вскоре им овладела непреодолимая усталость. Его голова свесилась вперед, а плечи ссутулились, как будто он нес огромный узел. Его ноги шаркали по земле.
  Он постоянно спорил о том, следует ли ему лечь и поспать где-нибудь поблизости или заставлять себя идти дальше, пока не достигнет определенного убежища. Он часто пытался отмахнуться от этого вопроса, но его тело упорно бунтовало, а чувства ныли, как избалованные младенцы.
  Наконец он услышал веселый голос у себя за плечом: “Ты, кажется, не в очень плохом настроении, парень?”
  Юноша не поднял глаз, но согласился, заплетающимся языком. “Ух!”
  Обладательница жизнерадостного голоса крепко взяла его за руку. “Что ж, ” сказал он со смехом, “ я иду твоей дорогой. Банда Халла направляется в вашу сторону. И, думаю, я могу вас подвезти. Они зашагали, как пьяный мужчина и его друг.
  По пути мужчина расспрашивал юношу и помогал ему с ответами, словно манипулируя разумом ребенка. Иногда он вставлял анекдоты. “Каким полком ты занимаешься, черт возьми? А? Что это? 304-й Нью-Йоркский? Да в каком же это корпусе? О, это? Почему, я думал, они сегодня не помолвлены — они далеко в центре. О, они были помолвлены, да? Что ж, почти каждый получил свою долю в день драки. Клянусь папой, я отдаю себя за смерть сколько угодно раз. Стреляли то здесь, то там, и "кричали" то здесь, то "кричали" там, в этой ’чертовой’ темноте, пока я не перестал понимать, на чьей стороне я, спаси мою душу. Иногда мне казалось, что я точно не из Огайо, а "иногда я мог" поклясться, что я из "горького конца Флориды". Это была самая запутанная чертовщина, которую я когда-либо видел. А в здешних лесах Халл - обычный беспорядок. Будет чудом, если мы найдем наши запасы этой ночью. Довольно скоро, однако, мы встретим множество охранников и надзирателей, и то, и другое. Хо! я полагаю, они идут с офицером. Посмотри, как у него болтаются руки. Бьюсь об заклад, у него есть вся война, какую он хочет. Он не будет так много говорить о своей репутации и обо всем остальном, когда они пойдут отпиливать ему ногу. Бедняга! У моего брата бакенбарды так шутят. Кстати, как ты сюда попал? Твоя резиденция далеко отсюда, не так ли? Ну, я думаю, мы сможем ее найти. Ты знаешь, что в моей компании каждый день убивали мальчика, о котором я думал как о мире, так и обо всех. Джек был славным парнем. Клянусь джинджером, это было как удар грома, видеть, как старина Джек джест сбит с ног. Какое-то время мы стояли довольно мирно, ’хотя вокруг нас со всех сторон бегали люди", и, "пока мы вот так стояли", появился большой толстый парень. Он начал клевать Джека в локоть и спросил: ‘Скажи, где проходит дорога к реке?’ А Джек никогда не обращал на это никакого внимания, и этот парень продолжал клевать его в локоть и спрашивать: ‘Слушай, а куда ведет дорога к реке?’ Джек все время смотрел вперед, пытаясь увидеть, как Джонни пробираются через лес, и долгое время не обращал внимания на этого большого жирного парня, но, наконец, он обернулся и сказал: ‘А, иди к черту и найди дорогу к реке!’ И тут выстрел пришелся ему по голове сбоку. Он тоже был сержантом. Это были его последние слова. Гром, я бы хотел, чтобы мы были уверены, что найдем наши владения этой ночью. Охота будет долгой. Но я думаю, что мы, родственники, делаем это”.
  В ходе последовавших поисков юноше показалось, что человек с веселым голосом обладает волшебной палочкой. Ему выпала странная удача блуждать по лабиринтам запутанного леса. В столкновениях с охраной и патрулями он проявил проницательность детектива и доблесть геймера. Препятствия рушились перед ним и превращались в помощь. Юноша, все еще уткнувшись подбородком в грудь, стоял с одеревеневшим видом, в то время как его товарищ выбивал пути и средства из угрюмых созданий.
  Лес казался огромным ульем людей, сновавших неистовыми кругами, но жизнерадостный человек вел юношу без ошибок, пока, наконец, тот не начал хихикать от радости и самодовольства. “А, вот и ты! Видишь этот огонь?”
  Юноша глупо кивнул.
  “Ну, вот где находится твое правление. А теперь прощай, старина, удачи тебе.
  Теплая и сильная рука на мгновение сжала вялые пальцы юноши, а затем он услышал веселый и дерзкий свист, когда мужчина зашагал прочь. Когда тот, кто так подружился с ним, уходил из его жизни, юноше вдруг пришло в голову, что он ни разу не видел его лица.
  ГЛАВА XIII.
  Юноша медленно направился ккостру, на который указал его ушедший друг. Пошатываясь, он подумал о том, какой прием окажут ему товарищи. У него было убеждение, что скоро он почувствует в своем израненном сердце колючие снаряды насмешек. У него не было сил выдумывать сказку; он был бы легкой мишенью.
  У него были смутные планы уйти в еще более глубокую темноту и спрятаться, но все они были разрушены голосами истощения и боли, исходившими из его тела. Его недуги, громыхая, заставляли его искать место, где можно было бы поесть и отдохнуть, любой ценой.
  Он нетвердой походкой направился к огню. Он мог видеть человеческие фигуры, отбрасывающие черные тени в красном свете, и когда он подошел ближе, ему каким-то образом стало ясно, что земля усеяна спящими людьми.
  Внезапно он столкнулся с черной чудовищной фигурой. В стволе винтовки отразились несколько сверкающих лучей. “ Стой! стой! На мгновение он был встревожен, но вскоре ему показалось, что он узнал этот нервный голос. Стоя, пошатываясь, перед дулом винтовки, он крикнул: “Привет, Уилсон, ты... ты здесь?”
  Винтовка была осторожно опущена, и крикливый солдат медленно двинулся вперед. Он вгляделся в лицо юноши. - Это ты, Генри? - спросил я.
  —Да, это... это я.
  “Ну-ну, старина, - сказал другой, - клянусь джинджером, я рад тебя видеть! Я сдаюсь тебе окончательно. Я думал, ты точно мертв. В его голосе звучали хриплые эмоции.
  Юноша обнаружил, что теперь едва может стоять на ногах. Его силы внезапно иссякли. Он подумал, что должен поспешить изложить свою историю, чтобы защитить себя от метательных снарядов, уже слетевших с уст его грозных товарищей. Поэтому, шатаясь перед громогласным солдатом, он начал: “Да, да. Я— я ужасно провел время. Я был повсюду. Вон там, справа. Небольшая драка вон там. Я ужасно провел время. Меня уволили из правительства. Справа в меня стреляли. В голову. Я никогда не видел, как они дерутся. Ужасное время. Я не понимаю, как я мог отделиться от правительства. В меня тоже стреляли ”.
  Его друг быстро шагнул вперед. “ Что? Его подстрелили? Почему ты не сказал об этом первым? Бедный старина, нам надо перекусить, что я делаю. Я позвоню Симпсону.
  В этот момент во мраке показалась еще одна фигура. Они увидели, что это капрал. “ С кем ты разговариваешь, Уилсон? ” требовательно спросил он. В его голосе слышались нотки гнева. “С кем ты разговариваешь? Ты, чертов страж... Почему... Привет, Генри, ты здесь? Да я думал, ты умер четыре часа назад! Великий Иерусалим, они появляются каждые десять минут или около того! Мы думали, что потеряли сорок два человека по общему счету, но если они продолжат двигаться в этом направлении, мы вернем всю компашку к утру. Где ты был?”
  “Вон там, справа. Я отделился”, — начал юноша с заметной бойкостью.
  Но его друг поспешно перебил: “Да, и он получил пулю в голову, и он в затруднительном положении, и мы должны увидеть его немедленно”. Он положил винтовку на сгиб левой руки, а правую положил на плечо юноши.
  “Боже, это, должно быть, ужасно больно!” - сказал он.
  Юноша тяжело оперся на своего друга. “ Да, это больно, очень больно, — ответил он. В его голосе послышалась дрожь.
  “О”, - сказал капрал. Он взял юношу под руку и потащил его вперед. “Пойдем, Генри. Я возьму на себя заботу о тебе”.
  Когда они пошли дальше вместе, крикливый рядовой крикнул им вслед: “Уложи меня спать под моим одеялом, Симпсон. И возьми по маленькой — вот моя фляга. Она полна кофе. Посмотри на его голову у огня и посмотри, как она выглядит. Может быть, это очень плохо. Когда через пару минут меня сменят, я приеду и повидаюсь с ним ”.
  Чувства юноши были настолько притуплены, что голос его друга звучал издалека, и он едва ощущал давление руки капрала. Он пассивно подчинился направляющей силе последнего. Его голова по-старому свесилась на грудь. Колени задрожали.
  Капрал подвел его к яркому свету костра. “А теперь, Генри, - сказал он, - давай-ка посмотрим на твою старую голову”.
  Юноша послушно сел, и капрал, отложив винтовку, начал копаться в густых волосах своего товарища. Ему пришлось повернуть голову собеседника так, чтобы на нее падал яркий свет от камина. Он скривил рот с критическим видом. Он растянул губы и присвистнул сквозь зубы, когда его пальцы коснулись брызнувшей крови и редкой раны.
  “А, вот и мы!” - сказал он. Он неловко провел дальнейшие исследования. “Шутка, как я и думал”, - добавил он немного погодя. “Тебя задело мячом. Это вызвало странную шишку, как будто какой-то парень огрел тебя дубинкой по голове. Кровотечение давным-давно прекратилось. Самое неприятное, что утром вы почувствуете, что шляпа с десятым номером вам бы не подошла. И твоя голова будет раскалываться и казаться сухой, как подгоревшая свинина. И к утру у тебя может появиться много других недомоганий. Никогда не скажешь. И все же я так не думаю. Это всего лишь чертовски хороший удар ремнем по голове, и ничего больше. А теперь посиди здесь и не двигайся, пока я схожу за подмогой. Потом я пришлю Уилсона ”позаботиться" о тебе.
  Капрал ушел. Юноша остался лежать на земле, как сверток. Он уставился отсутствующим взглядом в огонь.
  Через некоторое время он отчасти проснулся, и то, что происходило в нем, начало приобретать форму. Он увидел, что земля в глубокой тени была усеяна людьми, распластавшимися во всех мыслимых позах. Пристально вглядываясь в более отдаленную темноту, он время от времени ловил проблески лиц, которые казались бледными и призрачными, освещенными фосфоресцирующим свечением. Черты этих лиц выражали глубокое оцепенение усталых солдат. Они делали их похожими на людей, опьяненных вином. Неземному страннику этот кусочек леса мог бы показаться сценой какого-нибудь ужасного разгула.
  По другую сторону костра юноша заметил спящего офицера, сидящего прямо, прислонившись спиной к дереву. В его положении было что-то опасное. Возможно, измученный снами, он раскачивался, слегка подпрыгивая и вздрагивая, как старый дедушка, страдающий пуншем, в углу у камина. Его лицо было в пыли и пятнах. Его нижняя челюсть отвисла, как будто ему не хватало сил принять нормальное положение. Он был похож на измученного солдата после военного пира.
  Очевидно, он заснул со своим мечом в руках. Эти двое дремали в обнимку, но оружию вовремя позволили упасть на землю, не обратив на это внимания. Отделанная латунью рукоять соприкасалась с некоторыми частями огня.
  В отблеске розового и оранжевого света от горящих палочек были другие солдаты, они храпели и тяжело дышали или лежали мертвым сном. Несколько пар ног были выставлены вперед, неподвижные и прямые. На ботинках виднелись следы маршевой грязи или пыли, а на кусках округлых брюк, торчащих из-под одеял, виднелись прорехи от поспешной ходьбы через густые заросли ежевики.
  Музыкально потрескивал костер. От него поднимался легкий дымок. Над головой тихо шелестела листва. Листья, обращенные лицевой стороной к пламени, были окрашены в изменяющиеся оттенки серебра, часто с красной каймой. Далеко справа, через окно в лесу, была видна горстка звезд, лежащих, как сверкающие камешки, на черном фоне ночи.
  Иногда в этом зале с низкими сводами солдат просыпался и поворачивал свое тело в новое положение, поскольку опыт сна научил его распознавать неровности и нежелательные места на земле под ним. Или, возможно, он принимал сидячее положение, какое-то неразумное мгновение моргал, глядя на огонь, бросал быстрый взгляд на своего распростертого товарища, а затем снова сворачивался калачиком с сонным довольным ворчанием.
  Юноша сидел, скорчившись, пока не подошел его друг, шумный молодой солдат, размахивающий двумя флягами на легких веревочках. “Ну, а теперь, Генри, старина, - сказал тот, - мы с тобой пошутим насчет крошки”.
  У него были суетливые манеры медсестры-любителя. Он суетился у костра и с невероятным усердием помешивал хворост. Он заставил своего пациента выпить большую часть кофе из фляги, в которой был кофе. Для юноши это был восхитительный глоток. Он откинул голову назад и долго держал флягу у губ. Прохладная смесь ласково потекла по его покрытому волдырями горлу. Покончив с едой, он вздохнул от приятного наслаждения.
  Шумный молодой солдат с удовлетворением наблюдал за своим товарищем. Позже он достал из кармана большой носовой платок. Он свернул его на подобие бинта и полил на середину водой из другой фляжки. Это грубое украшение он повязал через голову юноши, завязав концы причудливым узлом на затылке.
  - Ну вот, - сказал он, отходя и обозревая свой поступок, - ты выглядишь как дьявол, но держу пари, что тебе лучше.
  Юноша с благодарностью посмотрел на своего друга. Холодная ткань на его ноющей голове была подобна нежной женской руке.
  “Ты не кричи и ничего не говори”, - одобрительно заметил его друг. “ Я знаю, что я мастер ухаживать за больными, и ты никогда не пискнул. Ты молодец, Генри. Большинство мужчин давным-давно были бы в больнице. Выстрел в голову бизнес не обманет.
  Юноша ничего не ответил, но начал возиться с пуговицами своего пиджака.
  “Ну, давай же, ” продолжал его друг, “ давай. Я должен уложить тебя в постель и проследить, чтобы ты хорошо выспался ночью.
  Другой осторожно выпрямился, и крикливый молодой солдат повел его между спящими, лежащими группами и рядами. Вскоре он наклонился и поднял свои одеяла. Он расстелил резиновую рубашку на земле и накинул шерстяную на плечи юноши.
  - Ну вот, - сказал он, - ложись и немного поспи.
  Юноша, с присущей ему собачьей послушностью, осторожно спустился вниз, как сгорбленная старая карга. Он потянулся, бормоча что-то облегченное и утешительное. Земля на ощупь была как мягчайший диван.
  Но внезапно он воскликнул: “Подожди минутку! Где ты собираешься спать?”
  Его друг нетерпеливо махнул рукой. - Вон там, рядом с тобой.
  “Хорошо, но оставь это на минутку”, - продолжал юноша. “В чем ты собираешься спать? У меня есть твой...
  Громогласный молодой солдат прорычал: “Заткнись и иди дальше спать. Не выставляй себя чертовым "дураком’, ” строго сказал он.
  После этого упрека юноша больше ничего не сказал. Его охватила приятная сонливость. Теплое одеяло окутало его и навело нежную истому. Его голова упала вперед на согнутую руку, и отяжелевшие веки мягко опустились на глаза. Услышав вдалеке ружейную пальбу, он равнодушно подумал, спят ли эти люди иногда. Он глубоко вздохнул, плотнее закутался в одеяло и через мгновение стал таким же, как его товарищи.
  ГЛАВА XIV.
  Когда юноша проснулся, ему показалось, что он проспал тысячу лет, и он был уверен, что открыл глаза на неожиданный мир. Серый туман медленно рассеивался под первыми лучами солнца. На востоке неба виднелось надвигающееся великолепие. Ледяная роса охладила его лицо, и, сразу же проснувшись, он плотнее закутался в одеяло. Некоторое время он смотрел на листья над головой, колышущиеся на геральдическом дневном ветру.
  Расстояние раскалывалось на части и ревело от шума боя. В этом звуке было выражение смертельной настойчивости, как будто он не начинался и не должен был прекратиться.
  Вокруг него были ряды и группы людей, которые он смутно видел прошлой ночью. Они дремали в последний раз перед пробуждением. Изможденные, измученные заботами черты и запыленные фигуры были отчетливо видны в этом причудливом свете рассвета, но он придавал коже мужчин оттенки трупов и заставлял переплетенные конечности казаться лишенными пульса и мертвыми. Юноша вскрикнул, когда его взгляд впервые упал на эту неподвижную массу людей, густо распростертых на земле, бледных и в странных позах. Его расстроенный разум интерпретировал лесной зал как место захоронения. На мгновение ему показалось, что он находится в доме мертвых, и он не осмеливался пошевелиться, чтобы эти трупы не встрепенулись, визжа и визжа. Однако через секунду он пришел в себя. Он выругался себе под нос сложной фразой. Он видел, что эта мрачная картина была не фактом настоящего, а всего лишь пророчеством.
  Затем он услышал шум костра, оживленно потрескивающего в холодном воздухе, и, повернув голову, увидел своего друга, деловито возившегося у небольшого костерка. В тумане шевельнулось еще несколько фигур, и он услышал резкий треск ударов топора.
  Внезапно раздался глухой рокот барабанов. Издалека слабо пропел горн. Похожие звуки, разной силы, доносились из-за леса близко и издалека. Горны перекликались друг с другом, как медные охотничьи краны. Раздался близкий гром полковых барабанов.
  В лесу зашуршали люди. Все подняли головы. В воздухе раздался гул голосов. В нем было много басовых ворчливых ругательств. К чужим богам обращались с осуждением ранних часов, необходимых для исправления войны. Раздался властный тенор офицера и ускорил застывшие движения солдат. Переплетенные конечности распутались. Лица трупного цвета были скрыты за кулаками, которые медленно вращались в глазницах.
  Юноша сел и широко зевнул. “Гром!” - раздраженно заметил он. Он протер глаза, а затем, подняв руку, осторожно ощупал повязку на ране. Его друг, заметив, что он проснулся, отошел от костра. “Ну, Генри, старина, как ты себя чувствуешь этим утром?” спросил он.
  Юноша снова зевнул. Затем он слегка поджал губы. По правде говоря, его голова была похожа на дыню, а в животе возникло неприятное ощущение.
  “О Господи, мне очень плохо”, - сказал он.
  “ Разрази меня гром! ” воскликнул другой. “ Я надеялся, что этим утром ты будешь чувствовать себя хорошо. Давай посмотрим повязку — кажется, она сползла. Он начал довольно неуклюже возиться с раной, пока юноша не взорвался.
  “ Черт возьми! ” сказал он с резким раздражением. “ Ты самый похотливый человек, которого я когда-либо видел! Ты носишь муфты на руках. Почему при хорошем раскате грома ты не можешь быть проще? Я бы предпочел, чтобы ты отошел в сторону и бросил в него оружие. А теперь помедленнее и не веди себя так, словно прибиваешь гвоздями ковер.
  Он с наглым повелением уставился на своего друга, но тот успокаивающе ответил. “Ну, ну, пойдем, возьмем немного еды”, - сказал он. “Тогда, может быть, ты почувствуешь себя лучше”.
  Сидя у камина, шумный молодой солдат с нежностью и заботой заботился о нуждах своего товарища. Он был очень занят, собирая маленьких черных бродяг в жестяные стаканчики и наливая в них текучую смесь железного цвета из маленького закопченного жестяного ведерка. У него было немного свежего мяса, которое он наскоро поджарил на палочке. Затем он сел и с ликованием стал наблюдать за аппетитом юноши.
  Юноша отметил поразительную перемену в своем товарище с тех дней лагерной жизни на берегу реки. Казалось, он больше не следил постоянно за пропорциями своей личной доблести. Он не приходил в ярость от пустых слов, которые задевали его тщеславие. Он больше не был шумным молодым солдатом. Теперь в нем чувствовалась уверенность. Он демонстрировал спокойную веру в свои цели и способности. И эта внутренняя уверенность, очевидно, позволяла ему быть равнодушным к словечкам других людей, адресованным ему.
  Юноша задумался. Он привык смотреть на своего товарища как на дерзкого ребенка с дерзостью, выросшей из его неопытности, легкомысленного, своевольного, ревнивого и преисполненного напускной храбрости. Чванливый младенец, привыкший расхаживать по собственному двору. Юноша удивлялся, откуда родились эти новые глаза, когда его товарищ сделал великое открытие, что есть много людей, которые отказались бы подчиняться ему. Очевидно, другой теперь взобрался на вершину мудрости, с которой он мог воспринимать себя как очень маленькое существо. И юноша увидел, что с тех пор ему будет легче жить по соседству с его другом.
  Его товарищ поставил кофейную чашку черного дерева на колено. “ Ну, Генри, ” сказал он, - каковы, по-твоему, шансы? Как ты думаешь, мы их поколотим?
  Юноша на мгновение задумался. “Позавчера, - наконец смело ответил он, - ты бы ”а “ поспорил, что в одиночку вылизал бы все обмундирование”.
  Его друг выглядел слегка изумленным. “А я бы стал?” - спросил он. Он задумался. “Что ж, возможно, я бы и стал”, - решил он наконец. Он смиренно уставился на огонь.
  Юноша был совершенно сбит с толку таким неожиданным приемом его замечаний. “О, нет, ты бы тоже не стала”, - сказал он, поспешно пытаясь вернуться к предыдущему.
  Но тот сделал осуждающий жест. “О, тебе не нужно возражать, Генри”, - сказал он. “Я думаю, что в те дни я был довольно большим дураком”. Он говорил так, словно по прошествии лет.
  Последовала небольшая пауза.
  “Все офицеры говорят, что мы держим ребятишек в довольно стесненных обстоятельствах”, - сказал друг, банально прочищая горло. “Похоже, они все думают, что мы заполучили их именно туда, куда хотим”.
  “Я не знаю об этом”, - ответил юноша. “То, что я увидел справа, заставляет меня думать, что все было по-другому. С того места, где я находился, это выглядело так, как будто мы получили хорошую взбучку в день рождения ”.
  “Ты так думаешь?” - спросил друг. “Мне показалось, что вчера мы обошлись с ними довольно грубо”.
  “Ни капельки”, - ответил юноша. “Господи, парень, ты же ничего не видел из боя. Почему?” Затем ему в голову пришла внезапная мысль. “О! Джим Конклин мертв”.
  Его друг вздрогнул. “ Что? Он? Джим Конклин?
  Юноша медленно заговорил. “ Да. Он мертв. Ранен в бок.
  “ Ты бы так не сказал. Джим Конклин.… Бедняга!
  Повсюду вокруг них были другие небольшие костры, окруженные мужчинами с их маленькими черными принадлежностями. Из одного из них поблизости внезапно донеслись резкие голоса. Оказалось, что двое быстроногих солдат дразнили огромного бородатого мужчину, из-за чего он пролил кофе на свои синие колени. Мужчина пришел в ярость и выругался на всю катушку. Уязвленные его речью, его мучители немедленно ощетинились, разразившись демонстрацией возмущения несправедливыми клятвами. Возможно, будет драка.
  Друг встал и подошел к ним, делая умиротворяющие движения руками. “О, ну вот, ребята, что в этом толку?” он сказал. “ Мы будем у ребс меньше чем через час. А как насчет того, чтобы ”хорошо сражаться с самими собой"?
  Один из быстроногих солдат повернулся к нему, покрасневший и яростный. “Тебе незачем приходить сюда со своими проповедями. Я полагаю, ты не одобряешь ”драки" с тех пор, как Чарли Морган побил тебя; но я не понимаю, какое это имеет отношение ни к тебе, ни к кому-либо еще.
  “Ну, это не так”, - мягко сказал друг. “И все же мне неприятно видеть...”
  Произошел запутанный спор.
  “Ну, он ...” — сказали двое, указывая на своего оппонента обвиняющими указательными пальцами.
  Огромный солдат побагровел от ярости. Он указал на двух солдат своей огромной рукой, вытянутой, как клешня. — Ну, они...
  Но за это время споров желание наносить удары, казалось, прошло, хотя они многое сказали друг другу. Наконец друг вернулся на свое старое место. Вскоре троих антагонистов можно было увидеть вместе в дружелюбной компании.
  “Джимми Роджерс говорит, что мне придется сразиться с ним после"дня битвы", - объявил друг, снова усаживаясь. “Он говорит, что не позволяет никому вмешиваться в его бизнес. Я ненавижу смотреть, как эти парни дерутся сами с собой”.
  Юноша рассмеялся. “ Ты сильно изменился. Ты совсем не такой, как был. Я помню, когда ты и тот ирландец... — Он замолчал и снова рассмеялся.
  “Нет, раньше я так не поступал”, - задумчиво сказал его друг. “Ну, это правда”.
  — Ну, я не имел в виду... - начал юноша.
  Друг сделал еще один протестующий жест. “О, тебе не нужно возражать, Генри”.
  Последовала еще одна небольшая пауза.
  “Вчера правительство потеряло больше половины людей”, - в конце концов заметил друг. “Я, конечно, думал, что они все мертвы, но, боже правый, они продолжали возвращаться прошлой ночью, пока, похоже, в конце концов, мы не потеряли всего нескольких человек. Они были разбросаны повсюду, бродили по лесам, сражались с другими отрядами и все такое. Шутка, как ты это сделал.
  - И что? - спросил юноша.
  ГЛАВА XV.
  Полк стоял в порядок оружие в Си- де-полосы движения, ожидая команды к походу, как вдруг юноша вспомнил маленький пакет завернутым в выцветший желтый конверт, который громко молодых солдат с мрачным слова были доверены ему. Это заставило его вздрогнуть. Он издал восклицание и повернулся к своему товарищу.
  -Уилсон!-позваля
  -Что? -спросиля
  Его друг, стоявший рядом с ним в строю, задумчиво смотрел на дорогу. По какой-то причине выражение его лица в этот момент было очень кротким. Юноша, искоса поглядывая на него, почувствовал побуждение изменить свою цель. “О, ничего”, - сказал он.
  Его друг с некоторым удивлением повернул голову: “А что ты собирался сказать?”
  “О, ничего”, - повторил юноша.
  Он решил не наносить легкого удара. Было достаточно того, что этот факт обрадовал его. Не было необходимости стучать его друга по голове этим сбивающим с толку пакетом.
  Он сильно боялся своего друга, ибо видел, как легко расспросы могут пробить брешь в его чувствах. В последнее время он уверял себя, что изменившийся товарищ не будет мучить его настойчивым любопытством, но он был уверен, что в первый же свободный период его друг попросит его рассказать о своих вчерашних приключениях.
  Теперь он радовался обладанию небольшим оружием, с помощью которого мог повергнуть своего товарища ниц при первых признаках перекрестного допроса. Он был мастером. Теперь именно он мог бы смеяться и пускать стрелы насмешек.
  Этот друг в минуту слабости, рыдая, сообщил о своей собственной смерти. Перед своими похоронами он произнес печальную речь и, несомненно, в пачке писем преподнес родственникам различные сувениры на память. Но он не умер, и таким образом он отдал себя в руки юноши.
  Последний чувствовал огромное превосходство над своим другом, но был склонен к снисходительности. Он относился к нему с покровительственным добродушием.
  Теперь его гордость за себя была полностью восстановлена. В тени его цветущих зарослей он стоял на крепких и уверенных в себе ногах, и поскольку теперь ничего нельзя было обнаружить, он не уклонялся от встречи с судейскими взглядами и не позволял собственным мыслям удерживать его от мужественной позиции. Он совершал свои ошибки в темноте, так что он все еще был мужчиной.
  Действительно, когда он вспомнил свою вчерашнюю судьбу и посмотрел на нее издалека, он начал видеть в ней что-то прекрасное. У него было право быть напыщенным и подобающим ветерану.
  Он выбросил из головы свои мучительные воспоминания о прошлом.
  В настоящем он заявил себе, что только обреченные и проклятые искренне возмущаются обстоятельствами. Немногие, но они когда-либо делали это. Человек с полным желудком и уважением своих собратьев не имел права ругаться по поводу чего-либо, что, по его мнению, было неправильным в устройстве вселенной или даже в жизни общества. Пусть несчастные ругаются; остальные могут играть в шарики.
  Он не придавал большого значения этим сражениям, которые лежали прямо перед ним. Не было необходимости планировать свои действия в связи с ними. Его учили, что многих жизненных обязательств легко избежать. Уроки вчерашнего дня заключались в том, что возмездие было медлительным и слепым. Имея перед глазами эти факты, он не считал необходимым лихорадочно обдумывать возможности, открывающиеся в последующие двадцать четыре часа. Он мог многое оставить на волю случая. Кроме того, тайно расцвела вера в себя. Внутри него рос маленький цветок уверенности. Теперь он был опытным человеком. Он сказал, что был среди драконов, и убедил себя, что они не такие уж отвратительные, какими он их представлял. Кроме того, они были неточными; они не жалили точно. Мужественное сердце часто бросало вызов, а бросив вызов, сбегало.
  И, более того, как они могли убить того, кто был избранником богов и обречен на величие?
  Он вспомнил, как некоторые мужчины бежали с поля боя. Вспомнив их искаженные ужасом лица, он почувствовал презрение к ним. Они, несомненно, были более проворными и необузданными, чем это было абсолютно необходимо. Они были слабыми смертными. Что касается его самого, то он бежал с осторожностью и достоинством.
  Его вывел из задумчивости его друг, который некоторое время нервно расхаживал взад-вперед и, моргая, разглядывал деревья, внезапно кашлянул в знак приветствия и заговорил.
  -Флеминг! - воскликнул я.
  -Что? -спросиля
  Друг поднес руку ко рту и снова закашлялся. Он поерзал в куртке.
  “Что ж, ” наконец проглотил он, - я думаю, ты можешь с таким же успехом вернуть мне эти письма”. Темная, покалывающая кровь прилила к его щекам и лбу.
  “ Хорошо, Уилсон, ” сказал юноша. Он расстегнул две пуговицы на своем пальто, сунул руку и вытащил пакет. Когда он протянул его своему другу, тот отвернулся от него.
  Он медлил с предъявлением пакета, потому что все это время пытался придумать замечательный комментарий по этому поводу. Он не мог придумать ничего достаточно убедительного. Он был вынужден позволить своему другу уйти целым и невредимым с его пакетом. И за это он приписал себе немалую заслугу. Это был щедрый поступок.
  Его друг, стоявший рядом с ним, казалось, испытывал сильный стыд. Глядя на него, юноша почувствовал, что его сердце становится все более сильным и отважным. Ему никогда не приходилось так краснеть за свои поступки; он был человеком необычайных добродетелей.
  Он подумал со снисходительной жалостью: “Жаль! Очень жаль! Бедняга, это заставляет его чувствовать себя крутым!”
  После этого инцидента, просматривая фотографии сражений, которые он видел, он почувствовал себя вполне способным вернуться домой и зажигать сердца людей рассказами о войне. Он мог представить себя в комнате теплых тонов, рассказывающим истории слушателям. Он мог демонстрировать лавры. Они были незначительны; тем не менее, в округе, где лавры росли нечасто, они могли бы сиять.
  Он видел, как разинувшая рты аудитория представляла его центральной фигурой в ярких сценах. И он представил себе ужас и восклицания своей матери и молодой леди в семинарии, когда они слушали его рассказы. Их расплывчатая женская формула о любимых, совершающих храбрые поступки на поле боя без риска для жизни, была бы уничтожена.
  ГЛАВА XVI.
  Всегда был слышен треск мушкетной стрельбы. Позже в спор вступила пушка. В наполненном туманом воздухе их голоса отдавались глухим звуком. Эхо продолжалось. Эта часть мира вела странное, полное сражений существование.
  Молодежный полк был отправлен на смену командованию, которое долго пролежало в сырых окопах. Мужчины заняли позиции за изогнутой линией стрелковых ям, которые были вырыты, как большая борозда, вдоль линии леса. Перед ними был ровный участок, усеянный короткими деформированными пнями. Из леса доносились глухие хлопки стрелков и пикетов, стрелявших в тумане. Справа донесся шум ужасающей драки.
  Мужчины сгрудились за небольшой насыпью и сидели в непринужденных позах, ожидая своей очереди. Многие стояли спиной к стрельбе. Друг юноши лег, спрятал лицо в ладонях и, казалось, почти мгновенно погрузился в глубокий сон.
  Юноша прижался грудью к коричневой грязи и стал вглядываться в лес, вверх и вниз по линии. Завеса деревьев мешала ему видеть. Он мог видеть низкую линию траншей, но на небольшом расстоянии. На грязных холмах торчало несколько незанятых флагов. За ними виднелись ряды темных тел, из которых любопытно торчало несколько голов.
  Из леса спереди и слева всегда доносился шум перестрелок, а шум справа разросся до ужасающих размеров. Орудия грохотали, не прерываясь ни на мгновение, чтобы перевести дух. Казалось, что пушки прибыли со всех сторон и вступили в грандиозную схватку. Стало невозможно сделать так, чтобы предложение было услышано.
  Юноша хотел пошутить — привести цитату из газет. Он хотел сказать: “На Раппаханноке все спокойно”, но орудия не позволили даже прокомментировать их грохот. Ему так и не удалось закончить фразу. Но наконец пушки смолкли, и среди людей в окопах снова полетели слухи, похожие на птиц, но теперь это были по большей части черные существа, которые уныло хлопали крыльями у самой земли и отказывались подниматься на крыльях надежды. Лица мужчин стали печальными от толкования предзнаменований. До их ушей дошли рассказы о колебаниях и неуверенности со стороны тех, кто занимал высокое положение и нес ответственность. Истории о катастрофах запечатлелись в их сознании со множеством доказательств. Этот грохот ружейной пальбы справа, нарастающий подобно выпущенному на свободу звуковому джинну, выражал и подчеркивал тяжелое положение армии.
  Мужчины были обескуражены и начали роптать. Они делали жесты, выражающие предложение: “Ах, что еще мы можем сделать?” И всегда было видно, что они были сбиты с толку предполагаемыми новостями и не могли до конца осознать свое поражение.
  Еще до того, как солнечные лучи полностью рассеяли серый туман, полк маршировал растянутой колонной, которая осторожно отступала через лес. Иногда сквозь рощи и небольшие поля были видны беспорядочные, спешащие линии противника. Они кричали, пронзительно и ликующе.
  При виде этого юноша забыл о многих личных делах и пришел в сильную ярость. Он разразился громкими фразами. “Б'джимини, среди нас много придурков”.
  “Сегодня это говорил не один парень”, - заметил какой-то мужчина.
  Его друг, недавно проснувшийся, все еще был очень сонным. Он оглянулся, пока до его сознания не дошел смысл этого движения. Затем он вздохнул. - Ну что ж, полагаю, мы потерпели поражение, - печально заметил он.
  У юноши мелькнула мысль, что с его стороны было бы некрасиво открыто осуждать других мужчин. Он попытался сдержаться, но слова, вертевшиеся у него на языке, были слишком горькими. Вскоре он начал длинное и запутанное разоблачение командующего вооруженными силами.
  “ Может быть, это была не только его вина - не вся вместе взятая. Он сделал все, что мог. Нам повезло, что этот мерзавец часто облизывался, ” сказал его друг усталым тоном. Он тащился с опущенными плечами и бегающим взглядом, как человек, которого побили палкой и пинали ногами.
  “ Ну, разве мы не сражаемся, как дьяволы? Разве мы не делаем все, что могут мужчины? ” громко спросил юноша.
  Он был втайне ошеломлен этим чувством, когда оно слетело с его губ. На мгновение его лицо утратило свою отвагу, и он виновато огляделся по сторонам. Но никто не усомнился в его праве выражаться такими словами, и вскоре к нему вернулось прежнее мужество. Далее он повторил заявление, которое слышал, переходя от группы к группе в лагере тем утром. “Бригадный генерал сказал, что никогда не видел, чтобы новое правительство сражалось так, как мы сражались вчера, не так ли? И мы выступили не лучше, чем многие другие правительства, не так ли? Ну, тогда ты же не можешь сказать, что это вина армии, не так ли?
  В его ответе голос друга был суров. “Конечно, нет”, - сказал он. “Никто не посмеет сказать, что мы не сражаемся как дьявол. Ни один мужчина никогда не осмелится сказать это. Эти парни дерутся как черти. Но все же... все же нам не везет.
  “Что ж, тогда, если мы сражаемся как дьяволы и никогда не пользуемся кнутом, это, должно быть, вина генерала”, - величественно и решительно заявил юноша. “И я не вижу никакого смысла в том, чтобы сражаться, сражаться и все время проигрывать из-за какого-то старого придурка генерала”.
  Саркастичный мужчина, шагавший рядом с юношей, затем лениво заговорил: - Может быть, ты думаешь, что вчерашний день подходишь для сражения с корпусом, Флеминг, - заметил он.
  Эти слова пронзили юношу. Внутренне он превратился в жалкое месиво из-за этих случайных слов. У него незаметно задрожали ноги. Он бросил испуганный взгляд на саркастичного мужчину.
  “Ну, нет, - поспешил сказать он примирительным тоном, - я не думаю, что вчера участвовал во всей битве”.
  Но другой, казалось, не имел никакого более глубокого смысла. Очевидно, у него не было никакой информации. Это была просто его привычка. “О!” - ответил он тем же тоном спокойной насмешки.
  Юноша, тем не менее, почувствовал угрозу. Его разум побоялся приближаться к опасности, и после этого он замолчал. Значение слов саркастичного человека лишило его всех громких настроений, которые могли бы заставить его казаться заметным. Он внезапно стал скромным человеком.
  Среди солдат слышались приглушенные разговоры. Офицеры были нетерпеливы и отрывисты, их лица омрачались рассказами о несчастье. Войска, прочесывающие лес, были угрюмы. Однажды в компании юноши раздался мужской смех. Дюжина солдат быстро повернули к нему лица и нахмурились со смутным неудовольствием.
  Шум стрельбы преследовал их по пятам. Иногда казалось, что его немного отогнали, но он всегда возвращался с еще большей наглостью. Мужчины бормотали и ругались, бросая в его сторону мрачные взгляды.
  На свободном пространстве войска наконец остановились. Полки и бригады, разбитые и оторванные в столкновениях с зарослями, снова объединились, и линии были обращены лицом к преследующей их пехоте противника.
  Этот шум, последовавший за лаем нетерпеливых металлических гончих, усилился до громкого и радостного всплеска, а затем, когда солнце безмятежно взошло по небу, бросая осветительные лучи в мрачные заросли, он разразился продолжительными раскатами. Лес начал потрескивать, словно в огне.
  “Ура! - воскликнул какой-то мужчина. “ Вот мы и здесь! Все сражаются. Кровь и разрушения”.
  “Я готов был поспорить, что они нападут, как только солнце достаточно взойдет”, - свирепо заявил лейтенант, командовавший ротой юноши. Он безжалостно подергал себя за маленькие усики. Он с мрачным достоинством расхаживал взад и вперед в тылу своих людей, которые залегли за той защитой, которую они собрали.
  Батарея вкатилась на позицию в тылу и вдумчиво обстреливала расстояние. Полк, пока еще не пострадавший, ждал момента, когда серые тени леса перед ними будут прорезаны линиями пламени. Было много рычания и ругани.
  “ Боже милостивый, ” проворчал юноша, - за нами всегда гоняются, как за крысами! Меня от этого тошнит. Кажется, никто не знает, куда мы идем и зачем мы идем. Нас просто обстреливают от столба к столбу, нас облизывают здесь и там, и никто не знает, для чего это делается. Это заставляет мужчину чувствовать себя чертовым котенком в мешке. Так вот, я хотел бы знать, с какой стати нас загнали в эти леса, если только не для того, чтобы дать ребятам очередной залп по нам. Мы пришли сюда и запутались ногами в этих проклятых кустах шиповника, а потом мы начали драться, и ребятам было легко. Не говори мне, что это просто везение! Я знаю лучше. Это все из—за этого проклятого старого...”
  Друг казался измученным, но он перебил своего товарища голосом, полным спокойной уверенности. “В конце концов, все наладится”, - сказал он.
  “ О, черт возьми, так и будет! Ты всегда говоришь, как священник, которого повесили на собаке. Не говори мне! Я знаю...
  В это время вмешался свирепо настроенный лейтенант, который был вынужден излить часть своего внутреннего недовольства на своих людей. “Вы, ребята, немедленно заткнитесь! Тебе нет нужды тратить дыхание на долгие споры о том, о сем и прочем. Ты треплешься, как старая курица. Все, что вам нужно делать, - это драться, и вы получите массу того, что сможете сделать примерно за десять минут. Меньше разговоров и больше драк - вот что лучше для вас, мальчики. Я никогда не видел, чтобы сэч болтал глупости”.
  Он сделал паузу, готовый наброситься на любого человека, у которого хватило бы безрассудства ответить. Не сказав ни слова, он возобновил свою величественную ходьбу.
  “В любом случае, на этой войне слишком много музыки и слишком мало сражений”, - сказал он им, поворачивая голову для последнего замечания.
  День становился все более белым, пока солнце не пролило все свое сияние на густой лес. Своего рода порыв битвы налетел на ту часть линии, где находился полк юнга. Фронт немного сместился, чтобы встретить его прямо. Наступило ожидание. В этой части поля медленно проходили напряженные моменты, предшествующие буре.
  Одинокая винтовка сверкнула в чаще перед полком. В одно мгновение к ней присоединилось множество других. Раздалась могучая песня о столкновениях и грохоте, которая прокатилась по лесу. Орудия в тылу, возбужденные и разъяренные снарядами, которые были брошены прямо в них, внезапно ввязались в отвратительную стычку с другим отрядом орудий. Рев битвы перешел в раскатистый гром, который был единственным продолжительным взрывом.
  В полку наблюдалась своеобразная нерешительность, проявлявшаяся в поведении солдат. Они были измотаны, мало спали и много трудились. Они закатили глаза в сторону надвигающейся битвы, ожидая удара. Некоторые съежились и вздрогнули. Они стояли, как люди, привязанные к кольям.
  ГЛАВА XVII.
  Это наступление врага показалось юноше ликэ безжалостной охотой. Он начал кипеть от ярости и раздражения. Он топнул ногой по земле и с ненавистью нахмурился, глядя на клубящийся дым, который приближался, как призрачный поток. Было что-то сводящее с ума в этой кажущейся решимости врага не давать ему покоя, не давать ему времени сесть и подумать. Вчера он сражался и быстро бежал. Было много приключений. На сегодняшний день он чувствовал, что заслужил возможность созерцательного отдыха. Ему могло бы понравиться изображать непосвященным слушателям различные сцены, свидетелем которых он был, или умело обсуждать военные процессы с другими испытанными людьми. Также было важно, чтобы у него было время для физического восстановления. Он был изранен и одеревенел от пережитого. Он насытился всеми усилиями и хотел отдохнуть.
  Но те, другие, казалось, никогда не уставали; они сражались с прежней скоростью.
  Он испытывал дикую ненависть к безжалостному врагу. Вчера, когда он воображал, что вселенная против него, он ненавидел ее, маленьких и больших богов; сегодня он ненавидел армию врага такой же великой ненавистью. По его словам, он не собирался, чтобы над ним всю жизнь издевались, как над котенком, за которым гоняются мальчишки. Нехорошо загонять людей в последний угол; в такие моменты у всех у них могут появиться зубы и когти.
  Он наклонился и что-то сказал на ухо своему другу. Он угрожающим жестом обвел лес. “ Если они продолжат преследовать нас, клянусь Богом, им лучше быть начеку. Не выношу слишком многого”.
  Друг повернул голову и спокойно ответил: “Если они продолжат преследовать нас, они загонят нас всех в реку”.
  Услышав это заявление, юноша яростно вскрикнул. Он присел за небольшим деревом, его глаза горели ненавистью, а зубы были оскалены в завитушечном оскале. Неуклюжая повязка все еще была у него на голове, и на ней, поверх раны, виднелось пятно засохшей крови. Его волосы были удивительно взъерошены, и несколько непослушных, шевелящихся прядей свисали поверх ткани повязки на лоб. Его куртка и рубашка были расстегнуты у горла и обнажали молодую загорелую шею. Было видно, как он судорожно сглатывал.
  Его пальцы нервно сжимали винтовку. Ему хотелось, чтобы это был двигатель уничтожающей силы. Он чувствовал, что над ним и его товарищами насмехаются из-за искреннего убеждения в том, что они бедны и тщедушны. Осознание своей неспособности отомстить за это превратило его ярость в темный и бурный призрак, который овладел им и заставлял мечтать об отвратительных жестокостях. Мучители были мухами, нагло сосущими его кровь, и он думал, что отдал бы свою жизнь за то, чтобы отомстить и увидеть их лица в жалком состоянии.
  Ветер битвы пронесся по всему полку, пока одна винтовка, за которой немедленно последовали другие, не сверкнула впереди него. Мгновением позже полк прогремел свой внезапный и отважный ответ. Плотная стена дыма медленно оседала. Он был яростно изрезан огнем винтовок, похожим на ножевой.
  Юноше бойцы казались животными, брошенными для смертельной схватки в темную яму. Было ощущение, что он и его товарищи, оказавшись в безвыходном положении, отталкивают назад, всегда отбивая яростные атаки скользких существ. Их багровые лучи, казалось, не отражались от тел их врагов; последние, казалось, с легкостью уклонялись от них и проходили сквозь них, между ними, вокруг, не встречая сопротивления.
  Когда во сне юноше пришло в голову, что его винтовка - бессильная дубинка, он потерял чувство чего бы то ни было, кроме своей ненависти, своего желания превратить в кашу сверкающую победную улыбку, которую он чувствовал на лицах своих врагов.
  Поглощенная синим дымом линия изгибалась и извивалась, как змея, на которую наступили. Он раскачивал своими концами взад и вперед в агонии страха и ярости.
  Юноша не осознавал, что стоит прямо на ногах. Он не знал, в каком направлении находится земля. Действительно, однажды он даже потерял привычку сохранять равновесие и тяжело упал. Он тут же вскочил. В тот момент в его голове царил хаос. Он подумал, не потому ли он упал, что в него стреляли. Но подозрение сразу же улетучилось. Больше он об этом не думал.
  Он занял первую позицию за маленьким деревом с прямой решимостью защитить его от всего мира. Он не считал возможным, что его армия сможет в тот день добиться успеха, и от этого почувствовал в себе способность сражаться упорнее. Но толпа напирала со всех сторон, пока он не потерял направление и местоположение, за исключением того, что знал, где находится враг.
  Пламя обожгло его, и горячий дым обжег кожу. Ствол его винтовки так раскалился, что обычно он не смог бы держать его на ладонях; но он продолжал набивать в него патроны и колотить по ним своим лязгающим, гнущимся шомполом. Если он целился в какую-то меняющуюся форму сквозь дым, то нажимал на спусковой крючок с яростным рычанием, как будто наносил удар кулаком изо всех сил.
  Когда казалось, что враг отступает перед ним и его товарищами, он мгновенно бросался вперед, подобно собаке, которая, видя, что ее враги отстают, поворачивается и настаивает на преследовании. И когда он был вынужден снова удалиться, он сделал это медленно, угрюмо, делая шаги гневного отчаяния.
  Однажды он, охваченный яростной ненавистью, был почти один и стрелял, когда все те, кто был рядом с ним, умолкли. Он был так поглощен своим занятием, что не заметил затишья.
  Его разбудил хриплый смех и фраза, донесшаяся до его ушей голосом, полным презрения и изумления. “Ты, чертов дурак, неужели ты недостаточно знаешь, чтобы бросить курить, когда не во что стрелять? Боже милостивый!”
  Затем он повернулся и, остановившись с наполовину вскинутой винтовкой, посмотрел на синюю шеренгу своих товарищей. В этот свободный момент все они, казалось, были заняты тем, что с изумлением смотрели на него. Они превратились в зрителей. Снова повернувшись вперед, он увидел под поднявшимся дымом пустынную местность.
  На мгновение он выглядел сбитым с толку. Затем в остекленевших пустых глазах его появились алмазные искорки разума. - О, - сказал он, поняв.
  Он вернулся к своим товарищам и бросился на землю. Он растянулся, как человек, которого побили. Его плоть, казалось, странным образом горела, а в ушах продолжали звучать звуки битвы. Он вслепую нащупал свою флягу.
  Лейтенант ликовал. Он казался пьяным от драки. Он крикнул юноше: “Клянусь небесами, если бы у меня было десять тысяч таких диких кошек, как ты, я бы разорвал тебе живот на этой войне меньше чем за неделю!” Произнося это, он с большим достоинством выпятил грудь.
  Некоторые мужчины что-то пробормотали и с благоговением посмотрели на юношу. Было ясно, что, поскольку он продолжал заряжать, стрелять и ругаться без должного перерыва, у них нашлось время рассмотреть его. И теперь они смотрели на него как на дьявола войны.
  Друг, пошатываясь, подошел к нему. В его голосе слышались испуг и растерянность. “ С тобой все в порядке, Флеминг? Ты хорошо себя чувствуешь? С тобой ведь ничего не случилось, Генри, правда?
  “ Нет, ” с трудом выговорил юноша. Казалось, в горле у него полно бугорков.
  Эти происшествия заставили юношу задуматься. Ему открылось, что он был варваром, зверем. Он сражался как язычник, защищающий свою религию. Рассматривая это, он увидел, что это было прекрасно, дико и, в некотором смысле, легко. Он, без сомнения, был потрясающей фигурой. Благодаря этой борьбе он преодолел препятствия, которые, по его признанию, были горами. Они рухнули, как бумажные козырьки, и теперь он был тем, кого называл героем. И он не осознавал этого процесса. Он заснул и, проснувшись, обнаружил себя рыцарем.
  Он лежал и грелся под редкими взглядами своих товарищей. Их лица были разной степени почернения от сгоревшего пороха. Некоторые были совершенно перепачканы. От них разило потом, дыхание было тяжелым и хриплым. И с этих грязных мест они смотрели на него.
  “ Горячая работа! Горячая работа! - в исступлении кричал лейтенант. Он ходил взад и вперед, беспокойный и нетерпеливый. Иногда в его голосе слышался дикий, непонятный смех.
  Когда у него появлялись особенно глубокие мысли о военной науке, он всегда бессознательно обращался к молодежи.
  Мужчины мрачно ликовали.
  “Клянусь громом, держу пари, что эта армия никогда не увидит такого нового правления, как у нас!”
  “Еще бы!”
  - Собака, женщина и ореховое дерево,
  Чем больше вы будете их бить, тем лучше им будет!
  Это на нас похоже”.
  “Они потеряли кучу людей. Если бы старая женщина подметала лес, она бы взяла совок для мусора.
  - Да, и если она снова придет в себя примерно через час, то получит еще кучу денег.
  Лес все еще нес на себе бремя шума. Откуда-то из-под деревьев донесся раскатистый грохот мушкетной стрельбы. Каждая дальняя чаща казалась странным дикобразом с огненными иглами. Облако темного дыма, как от тлеющих руин, поднималось к солнцу, теперь яркому и веселому в голубом, покрытом эмалью небе.
  ГЛАВА XVIII.
  Неровная линия обороны получила передышку на несколько минут, ново время паузы борьба в лесу усилилась, пока, казалось, деревья не задрожали от стрельбы, а земля не затряслась от стремительного бега людей. Голоса пушек сливались в длинный и нескончаемый ряд. Казалось, трудно жить в такой атмосфере. Грудь мужчин напряглась в поисках глотка свежести, а горло жаждало воды.
  В тело был ранен один человек, который поднял крик горького плача, когда наступило это затишье. Возможно, он кричал и во время боя, но в то время его никто не слышал. Но теперь люди обернулись на его горестные жалобы, когда он лежал на земле.
  “ Кто это? Кто это?
  “ Это Джимми Роджерс. Джимми Роджерс.
  Когда их глаза впервые встретились с ним, они внезапно остановились, как будто боялись подойти ближе. Он метался в траве, принимая странные позы своим содрогающимся телом. Он громко кричал. Это мгновенное колебание, казалось, наполнило его огромным, фантастическим презрением, и он проклял их отрывистыми фразами.
  У друга юноши возникла географическая иллюзия относительно ручья, и он получил разрешение сходить за водой. На него немедленно посыпались фляги. “Налей мне, ладно?” “Принеси и мне немного”. “И мне тоже”. Он ушел, довольный. Юноша пошел со своим другом, испытывая желание бросить свое разгоряченное тело в ручей и, отмокая там, пить квартами.
  Они поспешили на поиски предполагаемого ручья, но не нашли его. “Здесь нет воды”, - сказал юноша. Они без промедления повернулись и пошли обратно по своим следам.
  Со своего места, когда они снова повернулись лицом к месту сражения, они, конечно, могли видеть большую часть сражения, чем тогда, когда их зрение было затуманено клубящимся дымом над линией фронта. Они могли видеть темные участки, извивающиеся вдоль суши, а на одном расчищенном пространстве стоял ряд орудий, образующих серые облака, которые были наполнены большими вспышками оранжевого пламени. Над листвой виднелась крыша дома. Одно окно, светящееся темно-красным светом, просвечивало прямо сквозь листву. От здания далеко в небо поднималась высокая наклонная башня дыма.
  Оглядев свои войска, они увидели, что смешанные массы медленно принимают правильную форму. Солнечный свет превратил блестящую сталь в мерцающие точки. В тылу виднелась далекая дорога, изгибавшаяся над склоном. Она была забита отступающей пехотой. Из всего переплетенного леса поднимались дым и шум битвы. Воздух всегда был наполнен ревом.
  Рядом с тем местом, где они стояли, хлопали и свистели снаряды. Время от времени пули просвистывали в воздухе и ударялись о стволы деревьев. Раненые и другие отставшие люди пробирались по лесу.
  Посмотрев в проход рощи, юноша и его спутница увидели, как звенящий генерал и его штаб чуть не наехали на раненого человека, который ползал на четвереньках. Генерал сильно натянул поводья у открытого, покрытого пеной рта своего коня и ловко направил его мимо всадника. Последний карабкался в дикой и мучительной спешке. Силы, очевидно, оставили его, когда он достиг безопасного места. Одна из его рук внезапно ослабла, и он упал, опрокинувшись на спину. Он лежал, вытянувшись, и тихо дышал.
  Мгновение спустя маленькая скрипучая кавалькада оказалась прямо перед двумя солдатами. Другой офицер, ехавший верхом с искусной самоуверенностью ковбоя, направил свою лошадь галопом прямо перед генералом. Двое незамеченных пехотинцев устроили небольшое шоу, но задержались поблизости, желая подслушать разговор. Возможно, думали они, будут сказаны какие-то великие внутренние исторические вещи.
  Генерал, которого мальчики знали как командира их дивизии, посмотрел на другого офицера и заговорил холодно, как будто критиковал его одежду. “Враг собирается вон там для новой атаки”, - сказал он. “Это будет направлено против Уайтерсайда, и я боюсь, что они прорвутся туда, если мы не будем работать изо всех сил, чтобы остановить их”.
  Тот обругал свою норовистую лошадь, а затем откашлялся. Он указал на свою фуражку. “Будет чертовски трудно остановить их”, - коротко сказал он.
  “Я полагаю, что да”, - заметил генерал. Затем он начал говорить быстро и более низким тоном. Он часто иллюстрировал свои слова указующим пальцем. Двое пехотинцев ничего не могли расслышать, пока, наконец, он не спросил: “Какие войска вы можете выделить?”
  Офицер, который скакал верхом, как ковбой, на мгновение задумался. “Ну, - сказал он, - мне пришлось заказать в 12-м, чтобы помочь 76-му, а у меня на самом деле ничего нет. Но есть 304-й. Они дерутся, как погонщики мулов. Я могу выделить им лучших из всех.
  Юноша и его друг обменялись изумленными взглядами.
  Генерал заговорил резко. “ Тогда приготовьте их. Я буду наблюдать за развитием событий отсюда и сообщу вам, когда начну. Это произойдет через пять минут.
  Когда другой офицер приложил пальцы к фуражке и, развернув лошадь, тронулся с места, генерал окликнул его трезвым голосом: “Я не верю, что многие из ваших погонщиков мулов вернутся”.
  Тот что-то крикнул в ответ. Он улыбнулся.
  С испуганными лицами юноша и его спутница поспешили обратно в строй.
  Эти события заняли невероятно короткое время, но юноша почувствовал, что они состарили его. Ему были даны новые глаза. И самым поразительным было внезапно узнать, что он был очень незначителен. Офицер говорил о полку так, как будто имел в виду метлу. Возможно, какая-то часть леса нуждалась в подметании, и он просто указал на метлу тоном, совершенно безразличным к ее судьбе. Без сомнения, шла война, но это выглядело странно.
  Когда двое мальчиков приблизились к шеренге, лейтенант заметил их и пришел в ярость. “Флеминг—Уилсон, сколько вам нужно времени, чтобы набрать воды, и где вы были”.
  Но его речь оборвалась, когда он увидел их глаза, большие от великих историй. “Мы идем в атаку, мы идем в атаку!” — закричал друг юноши, спеша поделиться своими новостями.
  “В атаку?” переспросил лейтенант. “В атаку? Ну что, черт возьми! Вот это настоящий бой”. По его перепачканному лицу скользнула хвастливая улыбка. “ Атаковать? Ну что, черт возьми!
  Небольшая группа солдат окружила двух молодых людей. “ Мы, точно нет? Что ж, будь я проклят! В атаку? Что за? На что? Уилсон, ты лжешь.
  “Я надеюсь умереть”, - сказал юноша, придав своему тону оттенок гневного упрека. - Говорю вам, это точно, как стрельба.
  И его друг выступил в качестве подкрепления. “Не с обвиняющим видом, он не лжет. Мы слышали, как они разговаривали.
  Они заметили на небольшом расстоянии от себя две фигуры верхом. Один был полковником полка, а другой - офицером, получившим приказ от командира дивизии. Они жестикулировали друг другу. Солдат, указывая на них, интерпретировал сцену.
  У одного мужчины было последнее возражение: “Как ты мог слышать, как они разговаривают?” Но мужчины, по большей части, кивнули, признавая, что ранее двое друзей говорили правду.
  Они снова приняли спокойные позы с таким видом, будто смирились с этим вопросом. И они размышляли об этом, используя сотни вариантов выражений. Думать об этом было захватывающе. Многие тщательно затянули ремни и подтянули брюки.
  Мгновение спустя офицеры начали суетиться среди солдат, сбивая их в более плотную массу и выстраивая в лучшую шеренгу. Они преследовали тех, кто отставал, и злились на нескольких мужчин, которые, казалось, своим поведением показывали, что решили остаться на этом месте. Они были похожи на критически настроенных пастухов, борющихся с овцами.
  Вскоре полк, казалось, собрался с силами и глубоко вздохнул. Ни на одном из лиц солдат не отразились великие мысли. Солдаты сгибались и сутулились, как спринтеры перед сигналом. Множество пар блестящих глаз смотрели с чумазых лиц на завесу густого леса. Казалось, они были заняты глубокими расчетами времени и расстояния.
  Их окружали звуки чудовищной стычки между двумя армиями. Мир был полностью заинтересован другими делами. Очевидно, у полка было свое маленькое дело при себе.
  Юноша, обернувшись, бросил быстрый вопросительный взгляд на своего друга. Тот ответил ему таким же взглядом. Они были единственными, кто обладал внутренним знанием. “Погонщики мулов — черт бы их побрал — не верят, что многие вернутся”. Это был ироничный секрет. Тем не менее, они не заметили колебаний на лицах друг друга и молча кивнули в знак согласия, когда косматый мужчина рядом с ними сказал кротким голосом: “Нас проглотят”.
  ГЛАВА XIX.
  Юноша уставился на землю перед собой. Ее листва теперь, казалось, скрывала силы и ужасы. Он не знал о механизме отдачи приказов, который положил начало атаке, хотя краем глаза увидел, как офицер, похожий на мальчика верхом на лошади, галопом примчался, размахивая шляпой. Внезапно он почувствовал напряжение среди солдат. Шеренга медленно двинулась вперед, как рушащаяся стена, и с судорожным вздохом, который предназначался для приветствия, полк тронулся в путь. Юношу на мгновение толкнули, прежде чем он вообще понял, что происходит, но сразу же бросился вперед и побежал.
  Он устремил взгляд на далекую и заметную группу деревьев, где, по его заключению, предстояло встретиться с врагом, и побежал к ней, как к цели. Все это время он верил, что речь идет всего лишь о том, чтобы как можно быстрее покончить с неприятным делом, и бежал отчаянно, как будто его преследовали за убийство. Его лицо было напряженным от напряжения, вызванного его усилиями. В его глазах застыл зловещий блеск. И в своей испачканной и растрепанной одежде, с красным и воспаленным лицом, увенчанным грязной тряпкой с пятнами крови, с дико размахивающей винтовкой и бряцающим снаряжением, он выглядел безумным солдатом.
  Когда полк выдвинулся со своих позиций на расчищенное пространство, леса и заросли перед ним проснулись. Желтые языки пламени метнулись к нему со многих сторон. Лес выступил с огромным возражением.
  Линия на мгновение выпрямилась. Затем правое крыло качнулось вперед; его, в свою очередь, обогнал левый. После этого центр продвигался вперед, пока полк не превратился в клиновидную массу, но мгновение спустя сопротивление кустов, деревьев и неровностей на земле разделило командование и разбросало его на отдельные группы.
  Легконогий юноша бессознательно шел впереди. Его глаза все еще не отрывались от группы деревьев. Отовсюду поблизости от него были слышны клановые вопли врага. Из него вырывались язычки пламени из винтовок. Песня пуль была в воздухе, и снаряды свистели среди верхушек деревьев. Один упал прямо в середину спешащей группы и взорвался в багровой ярости. На мгновение возникло зрелище человека, почти нависшего над ним, вскинувшего руки, чтобы прикрыть глаза.
  Другие солдаты, пробитые пулями, падали в гротескных муках. Полк оставлял за собой сплошной след из тел.
  Они вошли в более чистую атмосферу. Новый вид пейзажа произвел эффект, подобный откровению. Несколько человек, яростно работавших на батарее, были им хорошо видны, а ряды пехоты противника выделялись серыми стенами и полосами дыма.
  Юноше казалось, что он видит все. Каждая травинка зеленой травы была яркой и четкой. Ему казалось, что он замечает каждое изменение тонкого прозрачного пара, лениво плавающего в облаках. Коричневые или серые стволы деревьев выделяли каждую неровность их поверхности. И солдаты полка с горящими глазами и потными лицами, безумно бегущие или падающие, как брошенные сломя голову, на странные груды трупов - все это было понято. Его разум механически, но твердо воспринял это впечатление, так что впоследствии ему все было представлено и объяснено, за исключением того, почему он сам оказался там.
  Но в этом яростном порыве было какое-то безумие. Мужчины, безумно рванувшись вперед, разразились радостными возгласами, похожими на мобильные и варварские, но настроенными в странных тональностях, которые могут возбудить тупицу и стоика. Это вызвало безумный энтузиазм, который, казалось, не сможет устоять перед гранитом и медью. Это был бред, который сталкивается с отчаянием и смертью, безразличен и слеп к шансам. Это временное, но возвышенное отсутствие эгоизма. И именно потому, что это было именно такого порядка, возможно, юноша впоследствии задавался вопросом, какие причины могли быть у него для того, чтобы оказаться там.
  Вскоре напряженный темп отнял у людей энергию. Словно сговорившись, лидеры начали снижать скорость. Направленные против них залпы произвели эффект, подобный ветру. Полк фыркал и дул. Среди нескольких неподвижных деревьев он начал колебаться. Мужчины, пристально вглядываясь, стали ждать, когда какая-нибудь из отдаленных стен дыма сдвинется с места и они увидят сцену. Поскольку большая часть их сил и дыхания иссякли, они вернулись к осторожности. Они снова стали мужчинами.
  У юноши было смутное убеждение, что он пробежал много миль, и ему казалось, что теперь он находится в какой-то новой и неизведанной стране.
  В тот момент, когда полк прекратил наступление, протестующий треск ружей превратился в ровный рев. Растеклись длинные и аккуратные полосы дыма. С вершины небольшого холма доносились ровные клубы желтого пламени, вызывавшие нечеловеческий свист в воздухе.
  Остановившиеся мужчины имели возможность увидеть, как некоторые из их товарищей падают со стонами и воплями. Несколько человек лежали под ногами, неподвижные или вопящие. И теперь на мгновение солдаты замерли, опустив винтовки в руках, и смотрели, как сокращается полк. Они казались ошеломленными и глупыми. Это зрелище, казалось, парализовало их, охватило фатальным очарованием. Они оцепенело смотрели на открывшееся зрелище и, опустив глаза, переводили взгляд с лица на лицо. Это была странная пауза и странное молчание.
  Затем, перекрывая звуки суматохи снаружи, раздался рев лейтенанта. Внезапно он шагнул вперед, его инфантильное лицо почернело от ярости.
  “Вперед, вы, дураки!” - взревел он. “Вперед! Вы не можете оставаться здесь. Ты должен идти.” Он сказал еще что-то, но многое из этого было непонятно.
  Он быстро двинулся вперед, повернув голову к мужчинам. “Вперед!” - кричал он. Мужчины уставились на него пустыми, деревенскими глазами. Он был вынужден остановиться и вернуться по своим следам. Затем он встал спиной к врагу и изрыгал чудовищные проклятия в лица солдат. Его тело вибрировало от тяжести и силы его проклятий. И он мог нанизывать клятвы с легкостью девушки, которая нанизывает бусы.
  Друг юноши проснулся. Внезапно наклонившись вперед и упав на колени, он со злостью выстрелил в упорствующий лес. Это действие разбудило мужчин. Они больше не сбивались в кучу, как овцы. Казалось, они внезапно вспомнили о своем оружии и сразу же открыли огонь. Подгоняемые своими офицерами, они начали продвигаться вперед. Полк, увязший, как телега, увязшая в грязи и неразберихе, стартовал неравномерно, со множеством толчков. Теперь люди останавливались через каждые несколько шагов, чтобы выстрелить и зарядить оружие, и таким образом медленно переходили от дерева к дереву.
  Пылающее сопротивление впереди росло по мере их продвижения, пока не стало казаться, что все пути вперед перекрыты тонкими прыгающими языками, а справа иногда можно было смутно различить зловещую демонстрацию. Образовавшийся в последнее время дым представлял собой сбивающие с толку облака, которые затрудняли полку проведение разведки. Проходя через каждую извивающуюся массу, юноша задавался вопросом, что встретит его на противоположной стороне.
  Отряд с трудом продвигался вперед, пока между ними и зловещими линиями не образовалось открытое пространство. Здесь, скорчившись и съежившись за деревьями, мужчины цеплялись с отчаянием, как будто им угрожала волна. У них были дикие глаза, и они как будто были поражены тем яростным возмущением, которое они вызвали. В шторме было ироничное выражение их важности. Лица мужчин тоже свидетельствовали об отсутствии определенного чувства ответственности за то, что они были там. Это было так, как будто их гнали. Это было доминирующее животное, неспособное вспомнить в высшие моменты о сильных причинах различных поверхностных качеств. Многим из них все происходящее казалось непостижимым.
  Когда они остановились таким образом, лейтенант снова начал нецензурно вопить. Несмотря на мстительные угрозы пуль, он продолжал уговаривать, ругать и проклинать в постели. Его губы, которые обычно были мягкими и по-детски изогнуты, теперь искривились в нечестивой гримасе. Он поклялся всеми возможными божествами.
  Однажды он схватил юношу за руку. “Давай, придурок!” - взревел он. “Давай! Нас всех убьют, если мы останемся здесь. Нам нужно только пересечь эту стоянку. И ”тогда"... Остаток его идеи исчез в синей дымке проклятий.
  Юноша вытянул руку. “ Крест там? Его губы скривились в сомнении и благоговении.
  “ Конечно. Шутите! Мы не можем здесь оставаться! - завопил лейтенант. Он приблизил лицо к юноше и помахал забинтованной рукой. “Давай!” Вскоре он сцепился с ним, как в борцовской схватке. Это было так, как будто он планировал втянуть юношу за ухо в нападение.
  Рядовой внезапно почувствовал невыразимое негодование против своего офицера. Он яростно дернулся и стряхнул его с себя.
  “ Тогда давай сам! - крикнул он. В его голосе прозвучал горький вызов.
  Они вместе поскакали галопом вдоль фронта полка. Друг поспешил за ними. Перед знаменем трое мужчин начали кричать: “Вперед! вперед!” Они танцевали и кружились, как замученные дикари.
  Флаг, повинуясь этим призывам, изогнул свою сверкающую форму и устремился к ним. Люди на мгновение заколебались в нерешительности, а затем с протяжным, жалобным криком полуразрушенный полк рванулся вперед и начал свой новый путь.
  По полю пронеслась снующая масса. Это была горстка людей, брызнувшая в лицо врагу. К ней мгновенно устремились желтые языки. Огромное количество голубого дыма висело перед ними. Мощный грохот лишал слуха всякой ценности.
  Юноша побежал как сумасшедший, чтобы добраться до леса прежде, чем пуля настигнет его. Он низко пригнул голову, как футболист. В спешке его глаза почти закрылись, и сцена превратилась в размытое пятно. В уголках его рта выступила пульсирующая слюна.
  Внутри него, когда он бросился вперед, родилась любовь, отчаянная нежность к этому флагу, который был рядом с ним. Это было творение красоты и неуязвимости. Это была сияющая богиня, властным жестом склонившая к нему свою форму. Это была женщина, красная и белая, ненавидящая и любящая, которая звала его голосом его надежд. Поскольку ей не могло быть причинено никакого вреда, он наделил ее силой. Он держался рядом, как будто это могло спасти жизни, и умоляющий крик вырвался из его разума.
  В этой безумной схватке он заметил, что цветной сержант внезапно вздрогнул, словно от удара дубинкой. Он запнулся, а затем застыл неподвижно, если не считать дрожащих коленей.
  Он подпрыгнул и ухватился за шест. В то же мгновение его друг схватил его с другой стороны. Они дернулись к нему, стойкие и разъяренные, но цветной сержант был мертв, а труп не хотел отказываться от своего доверия. На мгновение произошла мрачная встреча. Мертвец, раскачивающийся с согнутой спиной, казалось, нелепыми и ужасными способами упрямо тянул за собой флаг.
  Все произошло в одно мгновение. Они яростно вырвали флаг из рук мертвеца, и, когда они снова повернулись, труп качнулся вперед со склоненной головой. Одна рука высоко взметнулась, и изогнутая ладонь с тяжелым протестом опустилась на плечо равнодушного друга.
  ГЛАВА XX.
  Когда двое молодых людей повернулись со знаменем, они увидели, что большая часть полка рассыпалась, а удрученные остатки медленно возвращались. Мужчины, бросившись наподобие снарядов, вскоре израсходовали свои силы. Они медленно отступали, по-прежнему повернувшись лицами к потрескивающему лесу, и их раскаленные винтовки все еще отзывались на грохот. Несколько офицеров отдавали приказы, их голоса срывались на крики.
  “ Куда, черт возьми, ты направляешься? - саркастически взвыл лейтенант. И рыжебородый офицер, чей голос был отчетливо слышен, командовал: “Стреляйте в них! Стреляйте в них, черт бы побрал их души!” Началась схватка с визгом, в ходе которой мужчинам приказывали делать противоречивые и невозможные вещи.
  Юноша и его друг устроили небольшую потасовку из-за флага. “Отдай его мне!” “Нет, позволь мне оставить его!” Каждый был удовлетворен тем, что эмблема досталась другому, но каждый чувствовал себя обязанным заявить предложением носить эмблему о своей готовности и дальше рисковать собой. Юноша грубо оттолкнул своего друга.
  Полк отступил к неподвижным деревьям. Там он на мгновение остановился, чтобы обстрелять какие-то темные фигуры, которые начали красться по его следу. Вскоре он снова возобновил свой марш, петляя между стволами деревьев. К тому времени, когда поредевший полк снова достиг первого открытого пространства, они подверглись быстрому и беспощадному обстрелу. Казалось, вокруг них толпились люди.
  Большая часть мужчин, обескураженных, их настроение было подорвано суматохой, они вели себя так, словно были ошеломлены. Они принимали удары пуль со склоненными и усталыми головами. Не было смысла биться о стены. Не было смысла биться о гранит. И из этого сознания, что они пытались завоевать нечто непобедимое, казалось, возникло чувство, что их предали. Нахмурив брови, они сердито, но опасно смотрели на некоторых офицеров, особенно на рыжебородого с голосом, звучащим как тройная медь.
  Однако тыл полка был окружен солдатами, которые продолжали раздраженно стрелять по наступающим противникам. Казалось, они были полны решимости создавать любые проблемы. Молодой лейтенант был, возможно, последним человеком в беспорядочной массе. Его забытая спина была обращена к врагу. Он был ранен в руку. Она висела прямо и неподвижно. Иногда он забывал об этом и собирался подчеркнуть клятву широким жестом. Усилившаяся боль заставляла его ругаться с невероятной силой.
  Юноша шел, скользя неуверенными ногами. Он настороженно оглядывался назад. На его лице застыло выражение унижения и ярости. Он думал о прекрасной мести офицеру, который назвал его и его товарищей погонщиками мулов. Но он видел, что этому не суждено сбыться. Его мечты рухнули, когда погонщики мулов, которых быстро становилось все меньше, заколебались на маленькой поляне, а затем отступили. И теперь отступление погонщиков мулов было для него позорным шествием.
  Острый, как кинжал, взгляд из-за почерневшего лица был устремлен на врага, но еще большая ненависть была прикована к человеку, который, не зная его, назвал погонщиком мулов.
  Когда он понял, что ему и его товарищам не удалось сделать ничего такого, что могло бы вызвать у офицера небольшие угрызения совести, юноша позволил ярости сбитого с толку человека овладеть им. Этот холодный офицер на памятнике, который беззаботно ронял эпитеты, был бы прекраснее в роли мертвеца, подумал он. Он считал это настолько тяжким, что никогда не мог обладать тайным правом по-настоящему насмехаться в ответ.
  Он представил себе красные буквы любопытной мести. - Мы погонщики мулов, не так ли? И теперь он был вынужден выбросить их.
  Вскоре он завернул свое сердце в плащ своей гордости и держал флаг высоко поднятым. Он обратился к своим товарищам с речью, упираясь им в грудь свободной рукой. К тем, кого он хорошо знал, он обращался с неистовыми призывами, называя их по именам. Между ним и лейтенантом, который бранился и был близок к тому, чтобы сойти с ума от ярости, чувствовалось тонкое товарищество и равенство. Они поддерживали друг друга всевозможными хриплыми, завывающими протестами.
  Но полк был запущенной машиной. Двое мужчин что-то бестолково бормотали. Солдаты, у которых хватало духу действовать медленно, постоянно колебались в своей решимости из-за осознания того, что товарищи быстро возвращаются на позиции. Было трудно думать о репутации, когда другие думали о шкурах. Раненые люди плакали во время этого черного путешествия.
  Полосы дыма и языки пламени бушевали всегда. Юноша, заглянув однажды сквозь внезапный разрыв в облаке, увидел коричневую массу войск, переплетавшихся и увеличивавшихся до тех пор, пока они не стали казаться тысячами. Флаг яростного цвета мелькнул перед его глазами.
  Немедленно, как будто поднятие дыма было заранее спланировано, обнаруженные войска разразились пронзительным воплем, и сотни языков пламени хлынули в сторону отступающего отряда. Клубящееся серое облако снова появилось, когда полк упрямо ответил. Юноше снова пришлось положиться на свои неправильно использованные уши, которые дрожали и гудели от рукопашной стрельбы и криков.
  Путь казался вечным. В туманной дымке людей охватила паника при мысли, что полк сбился с пути и движется в опасном направлении. Однажды люди, возглавлявшие дикую процессию, повернулись и бросились напирать на своих товарищей, крича, что по ним стреляют с позиций, которые они считали направленными к их собственным позициям. При этом крике истерический страх и смятение охватили войска. Солдат, который до сих пор честолюбиво стремился превратить полк в маленькую мудрую группу, способную спокойно преодолевать кажущиеся огромными трудности, внезапно опустился на колени и закрыл лицо руками с таким видом, словно преклонялся перед судьбой. Из другого донесся пронзительный плач, наполненный нечестивыми намеками на генерала. Люди бегали туда-сюда, ища глазами пути к отступлению. С безмятежной регулярностью, словно подчиняясь расписанию, пули попадали в людей.
  Юноша флегматично прошел в гущу толпы и со своим флагом в руках занял позицию, как будто ожидал попытки повалить его на землю. Он бессознательно принял позу знаменосца в бою предыдущего дня. Он провел по лбу дрожащей рукой. Его дыхание сбилось. Он задыхался во время этого небольшого ожидания кризиса.
  К нему подошел его друг. “Ну, Генри, я думаю, Джон, мы прощаемся”.
  “О, заткнись, проклятый дурак!” - ответил юноша, даже не взглянув на собеседника.
  Офицеры трудились как политики, выстраивая толпу в правильный круг, чтобы противостоять угрозам. Земля была неровной и изрытой. Люди свернулись калачиком в углублениях и уютно устроились за тем, что могло помешать пуле.
  Юноша со смутным удивлением заметил, что лейтенант молча стоит, широко расставив ноги и держа шпагу на манер трости. Юноша недоумевал, что же случилось с его голосовыми связками, что он больше не проклинает их.
  Было что-то странное в этой небольшой напряженной паузе лейтенанта. Он был похож на младенца, который, наплакавшись досыта, поднимает глаза и смотрит на далекую игрушку. Он был поглощен этим созерцанием, и мягкая нижняя губа задрожала от произносимых самим собой слов.
  Медленно вился какой-то ленивый и невежественный дымок. Солдаты, прячась от пуль, с тревогой ждали, когда он поднимется и раскроет бедственное положение полка.
  Притихшие ряды внезапно взволновал нетерпеливый голос молодого лейтенанта, выкрикивающего: “Вот они! Прямо на нас, черт возьми!” Его дальнейшие слова потонули в оглушительном раскате ружей мужчин.
  Глаза юноши мгновенно обратились в направлении, указанном проснувшимся и взволнованным лейтенантом, и он увидел дымку предательства, скрывавшую тело вражеского солдата. Они были так близко, что он мог разглядеть их черты. Когда он посмотрел на типы лиц, в них появилось узнавание. Также он со смутным изумлением заметил, что их униформа на самом деле была довольно веселой, светло-серой, подчеркнутой блестящими вставками. Кроме того, одежда казалась новой.
  Эти войска, по-видимому, продвигались вперед с осторожностью, держа винтовки наготове, когда молодой лейтенант обнаружил их, и их движение было прервано залпом синего полка. С первого взгляда стало ясно, что они не подозревали о близости своих врагов в темных костюмах или ошиблись направлением. Почти мгновенно они полностью скрылись из виду юноши из-за дыма от мощных винтовок его товарищей. Он напряг зрение, чтобы разглядеть цель залпа, но перед ним повис дым.
  Два отряда войск обменялись ударами на манер пары боксеров. Быстрые яростные перестрелки продолжались взад и вперед. Люди в синем были поглощены отчаянием своих обстоятельств и ухватились за месть, которая должна была свершиться с близкого расстояния. Их гром стал громким и отважным. Их изогнутый фронт ощетинился вспышками, и все вокруг огласилось лязгом их шомполов. Юноша некоторое время пригибался и уворачивался и получил несколько неудовлетворительных снимков противника. Казалось, их было много, и они быстро отвечали. Казалось, они шаг за шагом приближались к синему полку. Он мрачно сел на землю, зажав флаг между колен.
  Когда он заметил злобный, волчий нрав своих товарищей, у него мелькнула приятная мысль, что если враг собирается проглотить полковую метлу в качестве крупного пленника, то, по крайней мере, может утешиться тем, что упадет щетиной вперед.
  Но удары противника стали слабеть. Воздух разрывало все меньше пуль, и, наконец, когда солдаты ослабли, узнав о бое, они могли видеть только темный плывущий дым. Полк лежал неподвижно и смотрел. Вскоре какая-то случайная прихоть посетила назойливое пятно, и оно начало тяжело удаляться. Мужчины увидели площадку, свободную от бойцов. Сцена была бы пустой, если бы не несколько трупов, которые лежали на газоне, разбросанные и скрученные в причудливые формы.
  При виде этой картины многие люди в синем выскочили из-за своих укрытий и от радости пустились в неуклюжий танец. Их глаза горели, а с пересохших губ срывались хриплые возгласы восторга.
  Им начало казаться, что события пытаются доказать их бессилие. Эти небольшие сражения, очевидно, были направлены на то, чтобы продемонстрировать, что мужчины не умеют хорошо сражаться. Когда они были на грани подчинения этим мнениям, небольшая дуэль показала им, что пропорции не были невозможными, и этим они отомстили себе за свои опасения и противнику.
  Они снова почувствовали прилив энтузиазма. Они смотрели вокруг с выражением преисполненной гордости, чувствуя новое доверие к суровому, всегда уверенному оружию в своих руках. И они были мужчинами.
  ГЛАВА XXI.
  Теперь они знали, что никакая стрельба им не угрожает. Казалось, что перед ними снова открыты все пути.Пыльно-голубые линии их друзей были видны на небольшом расстоянии. Вдалеке раздавалось множество оглушительных звуков, но во всей этой части поля внезапно воцарилась тишина.
  Они поняли, что свободны. Истощенный отряд испустил долгий вздох облегчения и собрался в кучу, чтобы завершить свое путешествие.
  На этом последнем отрезке пути мужчины начали проявлять странные эмоции. Они спешили, охваченные нервным страхом. Некоторые из тех, кто был мрачен и непоколебим в самые мрачные моменты, теперь не могли скрыть тревоги, которая сводила их с ума. Возможно, они боялись быть убитыми незначительными способами после того, как прошли времена надлежащей военной смерти. Или, возможно, они думали, что было бы слишком иронично погибнуть у врат безопасности. Оглядываясь с выражением возмущения, они заторопились.
  Когда они приблизились к своим позициям, со стороны изможденного и загорелого полка, отдыхавшего в тени деревьев, послышался некоторый сарказм. Им посыпались вопросы.
  - Где, черт возьми, ты был?
  - Зачем ты возвращаешься?
  -Почему ты не остался там?
  - Там было тепло, сынок? - спросил я.
  - Идете домой, ребята?
  Один крикнул, насмешливо передразнивая: “О, мама, иди скорее и посмотри на своих детей!”
  Ответа от избитого полка не последовало, за исключением того, что один человек бросил по радио вызов на кулачный бой, а рыжебородый офицер подошел совсем близко и свирепо уставился в стиле отличного удалца на высокого капитана другого полка. Но лейтенант остановил человека, который хотел подраться на кулаках, и высокий капитан, покраснев от маленькой фанфары рыжебородого, был вынужден пристально вглядываться в деревья.
  Эти замечания глубоко задели нежную плоть юноши. Из-под нахмуренных бровей он с ненавистью посмотрел на насмешников. Он обдумал несколько способов мести. Тем не менее, многие в полку преступно опустили головы, так что случилось так, что солдаты поплелись с внезапной тяжестью, как будто они несли на своих согнутых плечах гроб своей чести. И молодой лейтенант, опомнившись, начал тихо бормотать черные проклятия.
  Добравшись до своей прежней позиции, они обернулись, чтобы посмотреть на землю, по которой они атаковали.
  Юноша, размышлявший об этом, был поражен до глубины души. Он обнаружил, что расстояния по сравнению с блестящими измерениями его ума были тривиальными и смехотворными. Невозмутимые деревья, где многое произошло, казались невероятно близкими. К тому же, теперь, когда он поразмыслил, он увидел, что времени было в обрез. Он удивился количеству эмоций и событий, которые были втиснуты в такое маленькое пространство. Эльфийские мысли, должно быть, все преувеличили и расширили, сказал он.
  Тогда казалось, что в речах изможденных и загорелых ветеранов была горькая справедливость. Он бросил презрительный взгляд на своих товарищей, которые валялись на земле, задыхаясь от пыли, красные от пота, с затуманенными глазами, растрепанные.
  Они жадно глотали воду из своих фляг, яростно выжимая из них все до последней капли, и протирали свои опухшие и мокрые лица рукавами пальто и пучками травы.
  Однако юноше доставляло немалую радость размышлять о своих действиях во время атаки. Раньше у него было очень мало времени, чтобы оценить себя по достоинству, так что теперь он испытывал большое удовлетворение, спокойно обдумывая свои поступки. Он вспомнил кусочки цвета, которые в суматохе неожиданно отразились на его напряженных чувствах.
  Пока полк лежал, тяжело дыша от жарких нагрузок, офицер, назвавший их погонщиками мулов, галопом пронесся вдоль строя. Он потерял свою фуражку. Его взъерошенные волосы растрепались, а лицо потемнело от досады и гнева. Его характер с большей ясностью проявлялся в том, как он управлялся со своей лошадью. Он дернулся и яростно дернул за уздечку, яростным рывком остановив тяжело дышащее животное рядом с командиром полка. Он немедленно разразился упреками, которые непрошеными долетели до ушей солдат. Они внезапно насторожились, их всегда интересовали грубые слова между офицерами.
  “О, разрази меня гром, Маккесни, какую ужасную чушь вы из этого сделали!” - начал офицер. Он попытался говорить тише, но его возмущение заставило некоторых мужчин осознать смысл его слов. “Какой ужасный беспорядок вы устроили! Боже милостивый, парень, ты остановился примерно в сотне футов по эту сторону от очень красивого успеха! Если бы ваши люди продвинулись на сотню футов дальше, вы бы предприняли отличную атаку, но сейчас ... как много у вас грязекопателей!
  Солдаты, слушавшие, затаив дыхание, теперь обратили свои любопытные взоры на полковника. У них был какой-то оборванский интерес к этому делу.
  Было видно, как полковник выпрямился и поднял руку в ораторской манере. У него был оскорбленный вид; как будто дьякона обвинили в воровстве. Мужчины извивались в экстазе возбуждения.
  Но внезапно манеры полковника из манер дьякона превратились в манеры француза. Он пожал плечами. “Ну что ж, генерал, мы зашли так далеко, как могли”, - спокойно сказал он.
  “ Так далеко, как только мог? Правда, черт возьми? - фыркнул другой. “ Ну, это было не очень далеко, не так ли? добавил он, с холодным презрением взглянув в глаза собеседника. “Думаю, не очень далеко. Вы должны были совершить отвлекающий маневр в пользу Уайтерсайда. Насколько хорошо тебе это удалось, теперь могут сказать твои собственные уши. - Он развернул коня и чопорно поехал прочь.
  Полковник, услышавший резкие звуки боя в лесу слева, разразился невнятными проклятиями.
  Лейтенант, который с видом бессильной ярости слушал этот разговор, внезапно заговорил твердым и неустрашимым тоном: “Мне все равно, что это за человек — генерал он или что—то еще, - если он говорит, что эти парни плохо дрались там, он чертов дурак”.
  — Лейтенант, - сурово начал полковник, - это мое личное дело, и я побеспокою вас...
  Лейтенант сделал послушный жест. “Хорошо, полковник, хорошо”, - сказал он. Он сел с видом человека, довольного собой.
  Весть о том, что полк подвергся критике, распространилась по линии фронта. Какое-то время солдаты были сбиты с толку этим. “Добрый гром!” - воскликнули они, глядя на исчезающую фигуру генерала. Они сочли это огромной ошибкой.
  Однако вскоре они начали верить, что на самом деле их усилия были названы светом. Юноша видел, как это убеждение давило на весь полк, пока люди не стали похожи на закованных в наручники и проклятых животных, но при этом непокорных.
  Друг с обидой во взгляде подошел к юноше. “Интересно, чего он все-таки хочет”, - сказал он. “Он, должно быть, думает, что мы ходили туда играть в шарики! Я никогда не видела такого мужчину!”
  Юноша выработал спокойную философию для таких моментов раздражения. “Ну что ж, ” возразил он, - он, вероятно, вообще ничего этого не видел, разозлился как черт и пришел к выводу, что мы были стадом баранов, просто потому, что мы не сделали того, чего он хотел. Жаль, что старого дедушку Хендерсона убили вчера — он бы знал, что мы сделали все, что могли, и хорошо сражались. Это просто наше ужасное везение, вот что.
  “Я бы так сказал”, - ответил друг. Казалось, он был глубоко уязвлен несправедливостью. “Я бы сказал, что нам действительно ужасно повезло! Нет никакого удовольствия в драке с людьми, когда все, что ты делаешь — неважно, что— делается неправильно. У меня есть идея в следующий раз остаться здесь и позволить им взять свое старое обвинение и пойти к черту с ним.
  Юноша успокаивающе обратился к своему товарищу. “ Что ж, мы оба хорошо поработали. Хотел бы я посмотреть на дурака, который сказал бы, что мы оба сделали не так хорошо, как могли!”
  “Конечно, мы это сделали”, - решительно заявил друг. “И я бы свернул этому парню шею, будь он размером с церковь. Но, во всяком случае, с нами все в порядке, потому что я слышал, как один парень сказал, что мы двое лучше всего подходим для этого положения, и "у них был большой спор" по этому поводу. Другой парень, конечно, сказал, что это ложь — он видел все, что происходило, и никогда не видел нас от начала до конца. И еще больше поразили ворота, и это не было ложью — мы действительно сражались как гром среди ясного неба, и они устроили нам настоящие проводы. Но вот чего я терпеть не могу — этих вечных старых солдат, которые хихикают и хохочут, а потом этот генерал, он сумасшедший ”.
  Юноша воскликнул с внезапным раздражением: “Он придурок! Он сводит меня с ума. Жаль, что его не было рядом в следующий раз. Мы бы показали ему, что...
  Он замолчал, потому что к нему поспешили несколько человек. На их лицах было написано, что они принесли отличные новости.
  “О Флем, ты должен был услышать эту шутку!” - нетерпеливо воскликнул один из них.
  - Что слышал? - спросил юноша.
  “ Ты должен был слышать! ” повторил другой и приготовился сообщить свою новость. Остальные встали возбужденным кружком. “Ну, сэр, полковник встретил вашего лейтенанта прямо у нас — это было самое ужасное, что я когда—либо слышал, - и он говорит: ‘Гм! гм!’ - говорит он. ‘Мистер Хасбрук!’ - спрашивает он. "Кстати, кто был тот парень, который нес этот флаг?" - спрашивает он. Ну, Флеминг, что ты об этом думаешь? ‘Кто был тот парень, что нес флаг?" - спрашивает он, и лейтенант тут же отвечает: ‘Это Флемин", а "он джимхики", - говорит он сразу. Что? Я говорю, что он сделал. ‘Засос’, — сказал он. Он тоже сделал. Я говорю, что он сделал. Если ты расскажешь эту историю лучше, чем я, давай, рассказывай. Ну, тогда держи язык за зубами, Шет. Лейтенант, он говорит: ‘Он хикки’, а полковник, он говорит: ‘Гм! гм! он, действительно, очень хороший человек, кхм! Он держал флаг далеко впереди. Я видел его. Он хороший человек, этот полковник. ‘Держу пари, ’ говорит ’лейтенант", - он и парень по имени Уилсон были во главе атаки и все время выли, как индейцы", - говорит он. ‘Все время возглавляй атаку", - говорит он. ‘Парень по имени Уилсон", - говорит он. Уилсон, мой мальчик, вложи это в письмо и отправь своей маме, хэй? ‘Парень по имени Уилсон", - говорит он. Полковник, он говорит: ‘Это действительно были они? Гм! гм! Ради всего святого!’ - говорит он. ‘Во главе’этого ’правительства?’ - спрашивает он. ‘Так и было’, говорит лейтенант. ‘Ради всего святого!’ говорит полковник. Он говорит: ‘Так, так, так, ‘ говорит он, - те двое младенцев?’ ‘ Они были, ’ говорит лейтенант. ‘Ну, ну, ’ говорит полковник, - они заслуживают того, чтобы быть генерал-майорами", - говорит он. ”Они заслуживают того, чтобы быть генерал-майорами".
  Юноша и его друг сказали: “Ха!” - “Ты врешь, Томпсон”. “Да пошел ты к черту!” “Он никогда этого не делал”. “О, какая ложь!” “Ха!” Но, несмотря на эти юношеские насмешки и смущение, они знали, что их лица сильно покраснели от острого удовольствия. Они тайком обменялись радостными и поздравительными взглядами.
  Они быстро забыли многие вещи. В прошлом не было картин ошибок и разочарований. Они были очень счастливы, и их сердца наполнились благодарной привязанностью к полковнику и молодому лейтенанту.
  ГЛАВА XXII.
  Когда из леса снова начали выходить темные массы противника , юноша почувствовал безмятежную уверенность в себе. Он мимолетно улыбнулся, увидев, как люди уворачиваются от длинных осколков снарядов, которые гигантскими пригоршнями сыпались на них. Он стоял, прямой и спокойный, наблюдая, как начинается атака на часть линии, которая образовывала синюю дугу вдоль склона соседнего холма. Поскольку его зрению не мешал дым от винтовок его товарищей, у него была возможность увидеть фрагменты тяжелого боя. Для него было облегчением наконец понять, откуда исходили некоторые из этих звуков, которые грохотали у него в ушах.
  Невдалеке он увидел два полка, которые вели небольшое отдельное сражение с двумя другими полками. Это было на расчищенном пространстве, выглядевшем обособленно. Они пылали, как на пари, нанося и принимая на себя чудовищные удары. Обстрелы были невероятно яростными и быстрыми. Эти целеустремленные полки, по-видимому, не обращали внимания на все более масштабные цели войны и наносили друг другу удары, словно в состязательной игре.
  В другом направлении он увидел великолепную бригаду, идущую с явным намерением выбить врага из леса. Они скрылись из виду, и вскоре в лесу раздался самый внушающий благоговейный трепет шум. Шум был неописуемый. Подняв этот чудовищный шум и, по-видимому, сочтя его слишком чудовищным, бригада, спустя некоторое время, снова беззаботно двинулась маршем, ничуть не потревожив свой прекрасный строй. В его движениях не было и следа скорости. Бригада была бойкой и, казалось, гордо показывала большим пальцем на воющий лес.
  На склоне слева виднелся длинный ряд орудий, грубых и обезумевших, обличающих врага, который внизу, в лесу, готовился к новой атаке в безжалостном однообразии столкновений. Круглые красные разряды из орудий создавали малиновую вспышку и высокий густой дым. Время от времени можно было заметить группы трудившихся артиллеристов. Позади этого ряда орудий стоял дом, спокойный и белый, среди разрывов снарядов. Стадо лошадей, привязанных к длинным перилам, бешено дергало за уздечки. Люди бегали туда-сюда.
  Отдельное сражение между четырьмя полками продолжалось некоторое время. Случайно никто не вмешался, и они уладили свой спор самостоятельно. Они яростно и мощно наносили друг другу удары в течение нескольких минут, а затем более светлые полки дрогнули и отступили, оставив темно-синие шеренги кричать. Юноша мог видеть, как два флага трясутся от смеха среди остатков дыма.
  Вскоре воцарилась тишина, полная смысла. Синие линии слегка сдвинулись и изменились, выжидающе уставившись на безмолвные леса и поля перед ними. Тишина была торжественной и напоминала церковную, за исключением отдаленной батареи, которая, очевидно, не в силах оставаться спокойной, издавала слабый раскатистый гром над землей. Это раздражало, как крики невпечатленных мальчишек. Мужчины вообразили, что это помешает их напряженным ушам расслышать первые слова новой битвы.
  Внезапно орудия на склоне прогрохотали предупреждение. В лесу послышался треск. Он разрастался с поразительной скоростью, превратившись в мощный грохот, который вовлек землю в шум. Раскалывающие удары прокатились по линиям, пока не разросся нескончаемый рев. Для тех, кто находился в эпицентре событий, это был шум, присущий вселенной. Это было жужжание и стук гигантских механизмов, сложностей среди меньших звезд. Уши юноши были заложены. Большего они были не в состоянии услышать.
  На склоне, по которому вилась дорога, он увидел дикие и отчаянные порывы людей, постоянно двигавшихся взад и вперед буйными толпами. Эти части противостоящих армий представляли собой две длинные волны, которые бешено набрасывались друг на друга в заданных точках. Они разрастались взад и вперед. Иногда одна сторона своими криками и приветствиями объявляла о решающих ударах, но мгновение спустя с другой стороны раздавались только крики и приветствия. Однажды юноша увидел, как струя легких фигур, подобно собакам, прыгнула к колышущимся синим линиям. Раздался громкий вой, и вскоре он затих, унося с собой огромную пасть пленников. И снова он увидел, как голубая волна с такой оглушительной силой обрушилась на серое препятствие, что, казалось, очистила от него землю и не оставила ничего, кроме вытоптанного дерна. И всегда в своих стремительных и смертоносных бросках туда-сюда мужчины визжали как маньяки.
  Отдельные участки забора или безопасные позиции за коллекциями деревьев были предметом споров в качестве золотых тронов или перламутровых постелей. Отчаянные выпады в эти выбранные места происходили, казалось, каждое мгновение, и большинство из них были брошены соперничающими силами, как легкие игрушки. Юноша не мог сказать по боевым флагам, развевающимся, как багровая пена, во многих направлениях, какой цвет ткани побеждал.
  Его изможденный полк рванулся вперед с неослабевающей яростью, когда пришло его время. Когда на них снова обрушились пули, мужчины разразились варварским криком ярости и боли. Они склонили головы в порыве ненависти за выступающими курками своих ружей. Их шомполы громко лязгали от ярости, когда нетерпеливые руки загоняли патроны в стволы винтовок. Фронт полка представлял собой стену дыма, пронизанную вспыхивающими желтыми и красными точками.
  Погрязнув в драке, они были на удивление быстро восстановлены. По количеству пятен и грязи они превзошли все свои предыдущие выступления. Двигаясь взад и вперед с натугой, бормоча что-то невнятное, они были похожи своими раскачивающимися телами, черными лицами и горящими глазами на странных и уродливых друзей, тяжело покачивающихся в дыму.
  Лейтенант, вернувшийся с экскурсии после перевязки, извлек из потайного хранилища своего разума новые зловещие клятвы, подходящие для экстренной ситуации. Изрыгая ругательства, он размахивал плетью над спинами своих людей, и было очевидно, что его предыдущие усилия ни в коей мере не подорвали его ресурсы.
  Юноша, по-прежнему несущий знамена, не чувствовал праздности. Он был глубоко поглощен игрой как зритель. Грохот и размах великой драмы заставляли его наклоняться вперед, пристально смотреть, его лицо слегка искажалось. Иногда он что-то лепетал, слова бессознательно вырывались у него в виде гротескных восклицаний. Он не знал, что дышит, что флаг безмолвно висит над ним, настолько поглощен он был.
  Грозная линия противника подошла на опасное расстояние. Их можно было разглядеть отчетливо — высоких, изможденных мужчин с возбужденными лицами, бегущих широкими шагами к шатающемуся забору.
  При виде этой опасности мужчины внезапно прекратили свои монотонные ругательства. На мгновение воцарилась напряженная тишина, прежде чем они вскинули винтовки и дали сокрушительный залп по врагам. Никакого приказа отдано не было; солдаты, осознав угрозу, немедленно выпустили свой град пуль, не дожидаясь команды.
  Но противник быстро получил защиту в виде блуждающей линии заграждения. Они с поразительной быстротой скользнули за него и с этого места принялись энергично кромсать синих человечков.
  Эти последние собирали свои силы для великой борьбы. Часто на смуглых лицах сверкали белые стиснутые зубы. Множество голов моталось взад и вперед, плавая в бледном море дыма. Те, кто находился за забором, часто выкрикивали насмешки и гнусавые выкрики, но полк сохранял напряженное молчание. Возможно, при этом новом нападении мужчины вспомнили о том, что их называли грязекопателями, и это сделало их положение трижды горьким. Они, затаив дыхание, были полны решимости удержать землю и отбросить ликующее тело врага. Они сражались быстро и с отчаянной жестокостью, читавшейся на их лицах.
  Юноша решил не сдвинуться с места, что бы ни случилось. Несколько стрел презрения, вонзившихся в его сердце, породили странную и невыразимую ненависть. Ему было ясно, что его окончательная и абсолютная месть должна была свершиться через его мертвое тело, лежащее, растерзанное и обжирающееся, на поле боя. Это должно было стать жестоким возмездием офицеру, назвавшему его “погонщиками мулов”, а позже “копателями грязи”, ибо при всех безумных попытках его разума найти подразделение, ответственное за его страдания и беспорядки, он всегда цеплялся за человека, который неправильно окрестил его. И это была его идея, смутно сформулированная, что его труп будет для этих глаз великим и соленым упреком.
  Полк обильно истекал кровью. Начали падать хрипящие синие сгустки. Сержант-санитар из молодежной роты был ранен в щеку. Опоры были повреждены, его челюсть отвисла далеко вниз, обнажив в широкой полости рта пульсирующую массу крови и зубов. И при всем этом он делал попытки закричать. В его усилиях была ужасающая серьезность, как будто он понимал, что один громкий крик сделает его здоровым.
  Юноша увидел, как он отскочил назад. Казалось, силы его ничуть не ослабли. Он бежал быстро, бросая дикие взгляды в поисках помощи.
  Другие упали к ногам своих товарищей. Некоторые из раненых выползли наружу и ушли, но многие лежали неподвижно, их тела скрючились в немыслимые формы.
  Юноша оглянулся в поисках своего друга. Он увидел пылкого молодого человека, измазанного пудрой и нахмуренного, в котором он узнал его. Лейтенант также остался невредим на своей позиции в тылу. Он продолжал ругаться, но теперь с видом человека, который использует свой последний запас ругательств.
  Ибо огонь полка начал ослабевать и иссякать. Сильный голос, странно доносившийся из поредевших рядов, быстро слабел.
  ГЛАВА XXIII.
  Полковник бежал позади строя. За ним следовали другие офицеры. “Мы должны атаковать!” - кричали они. “Мы должны атаковать!” - кричали они возмущенными голосами, словно предвидя восстание мужчин против этого плана.
  Юноша, услышав крики, начал прикидывать расстояние между собой и врагом. Он произвел смутные подсчеты. Он понял, что, чтобы быть стойкими солдатами, они должны идти вперед. Оставаться в настоящем месте было бы равносильно смерти, а при всех обстоятельствах возвращение назад возвысило бы слишком многих других. Их надеждой было оттолкнуть назойливых врагов от забора.
  Он ожидал, что его товарищей, усталых и окоченевших, придется вынудить к этому нападению, но, повернувшись к ним, с некоторым удивлением увидел, что они быстро и безоговорочно выразили согласие. Последовала зловещая, лязгающая увертюра к атаке, когда древки штыков застучали по стволам винтовок. Услышав выкрикнутые слова команды, солдаты нетерпеливыми прыжками бросились вперед. В движении полка появилась новая и неожиданная сила. Осознание его блеклого и измученного состояния делало атаку похожей на пароксизм, демонстрацию силы, которая предшествует окончательной слабости. Мужчины носились в безумной лихорадочной спешке, наперегонки, словно стремясь добиться внезапного успеха до того, как бодрящая жидкость покинет их. Это был слепой и отчаянный бросок группы людей в пыльной и изодранной синей форме через зеленую лужайку под сапфировым небом к забору, смутно очерченному дымом, из-за которого трещали свирепые винтовки врагов.
  Молодежь сохранила яркие цвета на переднем плане. Он яростно размахивал свободной рукой, выкрикивая безумные призывы, подгоняя тех, кого не нужно было подгонять, ибо казалось, что толпа синих людей, бросившихся на опасную группу с винтовками, снова внезапно обезумела от энтузиазма бескорыстия. Судя по многочисленным обстрелам, начавшимся в их сторону, казалось, что им просто удастся разбрызгать трупы по траве между их прежней позицией и забором. Но они были в состоянии безумия, возможно, из-за забытого тщеславия, и это являло собой демонстрацию возвышенного безрассудства. Не было ни очевидных вопросов, ни фигурок, ни диаграмм. Очевидно, не было продуманных лазеек. Казалось, что быстрые крылья их желаний разбились бы о железные ворота невозможного.
  Он сам чувствовал, что дерзкий дух дикой религии сошел с ума. Он был способен на огромные жертвы, на ужасающую смерть. У него не было времени на препарирование, но он знал, что думает о пулях только как о предметах, которые могут помешать ему добраться до места его затеи. В нем были едва уловимые вспышки радости от того, что таким должен быть его разум.
  Он напряг все свои силы. Его зрение было потрясено и ослеплено напряжением мысли и мускулов. Он не видел ничего, кроме дымной завесы, прорезанной маленькими огненными ножами, но знал, что в ней лежит старая изгородь исчезнувшего фермера, защищающая свернувшиеся калачиком тела серых людей.
  Пока он бежал, в его голове промелькнула мысль о шоке от соприкосновения. Он ожидал сильного сотрясения мозга, когда две группы войск столкнутся друг с другом. Это стало частью его дикого боевого безумия. Он чувствовал наступление полка вокруг себя и представлял себе оглушительный удар, который повергнет сопротивление ниц и распространит ужас и изумление на многие мили вокруг. Летающий полк должен был произвести эффект катапультирования. Этот сон заставил его быстрее бежать среди своих товарищей, которые издавали хриплые и неистовые приветствия.
  Но вскоре он увидел, что многие люди в сером не намерены терпеть удар. Клубящийся дым обнажил людей, которые бежали, их лица все еще были повернуты. Они превратились в толпу, которая упрямо отступала. Отдельные люди часто поворачивались, чтобы послать пулю в "Голубую волну".
  Но на одном участке линии была мрачная и упрямая группа, которая не двигалась. Они прочно засели за столбами и поручнями. Над ними развевался флаг, взъерошенный и свирепый, и яростно стреляли их винтовки.
  Голубой водоворот людей подобрался совсем близко, пока не стало казаться, что на самом деле сейчас начнется близкая и страшная драка. В противостоянии маленькой группы было выраженное презрение, которое изменило смысл приветствий людей в синем. Они превратились в крики гнева, направленные, личные. Крики обеих сторон теперь звучали как обмен язвительными оскорблениями.
  Они в синем оскалили зубы; их глаза сияли белизной. Они набросились на горло тех, кто сопротивлялся. Пространство между ними сократилось до незначительного расстояния.
  Юноша сосредоточил взор своей души на том, другом флаге. Обладание им было бы большой гордостью. Оно выражало бы кровавое смешение, близкое к ударам. Он испытывал огромную ненависть к тем, кто создавал большие трудности и осложнения. Они превратили это в желанное сокровище мифологии, подвешенное среди опасных задач и ухищрений.
  Он бросился на нее, как бешеный конь. Он был полон решимости, что она не ускользнет, если ее смогут схватить дикие удары. Его собственная эмблема, трепещущая и пылающая, устремилась к другой. Казалось, что вскоре произойдет столкновение странных клювов и когтей, как у орлов.
  Кружащееся тело синих людей внезапно остановилось на близком и губительном расстоянии и произвело быстрый залп. Группа в сером была разделена и сломлена этим огнем, но ее изрешеченное тело все еще сражалось. Люди в синем снова закричали и бросились на нее.
  Юноша, прыгая, увидел, как сквозь туман, четырех или пятерых мужчин, распростертых на земле или корчащихся на коленях со склоненными головами, как будто в них попали молнии с неба. Среди них, пошатываясь, шел соперничающий знаменосец, которого, как видел юноша, смертельно задели пули последнего грозного залпа. Он видел, что этот человек ведет последнюю борьбу, борьбу того, чьи ноги схвачены демонами. Это была ужасная битва. На его лице были следы смерти, но на нем были темные и жесткие черты отчаянной целеустремленности. С этой ужасной решительной улыбкой он прижимал к себе свой драгоценный флаг и спотыкался, шатаясь в своем намерении идти путем, который вел к безопасности для него.
  Но из-за его ран всегда казалось, что его ноги прикованы к земле, и он вел жестокую борьбу, словно с невидимыми упырями, жадно вцепившимися в его конечности. Те, кто был впереди бегущих синих людей, с радостными криками прыгнули на забор. Отчаяние потерянного было в его глазах, когда он оглянулся на них.
  Друг юноши кувырком преодолел препятствие и бросился на флаг, как пантера на добычу. Он потянул за него и, вырвав, осветил его красным сиянием с безумным криком ликования в тот самый момент, когда носитель цвета, задыхаясь, согнулся в последней агонии и, конвульсивно напрягшись, повернул свое мертвое лицо к земле. На травинках было много крови.
  На месте успеха раздались еще более дикие возгласы одобрения. Мужчины жестикулировали и вопили в экстазе. Когда они говорили, казалось, что их слушатель находится за милю от них. Те шляпы, которые им оставляли, они часто подбрасывали высоко в воздух.
  На одном участке шеренги были атакованы четверо мужчин, и теперь они сидели как пленники. Несколько синих людей окружили их нетерпеливым и любопытствующим кружком. Солдаты поймали странных птиц, и был проведен экзамен. В воздухе витал шквал быстрых вопросов.
  Один из заключенных залечивал поверхностную рану на ноге. Он прижимал ее к себе, как ребенок, но часто отрывал от нее взгляд, чтобы с поразительной самозабвенностью выругаться прямо в нос своим похитителям. Он отправлял их в красные регионы; он призывал пагубный гнев чужих богов. И при всем этом он был удивительно свободен от признания тонкостей поведения военнопленных. Это было так, словно ему на ногу наступил неуклюжий ком земли, и он считал своей привилегией, своим долгом произносить глубокие, оскорбительные клятвы.
  Другой, который был мальчиком в летах, воспринял свое бедственное положение с большим спокойствием и кажущимся добродушием. Он беседовал с людьми в синем, изучая их лица своими яркими и проницательными глазами. Они говорили о битвах и условиях. Во время этого обмена мнениями на их лицах читался острый интерес. Казалось, было большим удовлетворением слышать голоса оттуда, где раньше царили темнота и домыслы.
  Третий пленник сидел с угрюмым выражением лица. Он сохранял стоическую и холодную позицию. На все заигрывания он давал один ответ без всяких вариаций: “А, идите к черту!”
  Последний из четверки всегда был молчалив и по большей части держал лицо повернутым в ту сторону, куда его никто не беспокоил. Судя по взглядам, которые бросал на него юноша, он пребывал в состоянии абсолютного уныния. Ему было стыдно, а вместе с этим и глубокое сожаление о том, что его, возможно, больше нельзя причислить к рядам его товарищей. Юноша не смог обнаружить никакого выражения, которое позволило бы ему поверить, что собеседник думает о его ограниченном будущем, возможно, о рисовавшихся темницах, голоде и жестокостях, подвластных воображению. Все, что можно было увидеть, - это стыд за плен и сожаление о праве на антагонизм.
  После того, как мужчины вдоволь отпраздновали, они расположились за старым забором из жердей, на противоположной стороне от той, с которой были изгнаны их враги. Несколько человек небрежно выстрелили в отдаленные цели.
  Там было немного высокой травы. Молодежь устроилась в ней и отдыхала, сделав удобную перекладину для поддержки флага. Его друг, ликующий и прославленный, тщеславно держащий свое сокровище, пришел к нему туда. Они сели рядом и поздравили друг друга.
  
  ГЛАВА XXIV.
  Рев, который длинной звуковой цепью растянулся по всему лесу, начал становиться прерывистым и слабеть. Громогласные речи артиллеристов продолжались где-то вдалеке, но грохот мушкетной пальбы почти прекратился. Юноша и его друг внезапно подняли головы, почувствовав глухую форму огорчения из-за стихания этих звуков, которые стали частью жизни. Они могли видеть перемены, происходящие среди солдат. Они маршировали туда-сюда. Батарея неторопливо двигалась. На гребне небольшого холма виднелся густой отблеск множества удаляющихся мушкетов.
  Юноша встал. “ Ну, и что теперь, интересно? - спросил он. Судя по его тону, он готовился возмутиться каким-то новым чудовищем в виде динов и смэшей. Он прикрыл глаза грязной рукой и окинул взглядом поле.
  Его друг тоже поднялся и уставился на него. “Держу пари, мы выберемся отсюда и вернемся за реку”, - сказал он.
  “Ну, я лебедь!” - сказал юноша.
  Они ждали, наблюдая. Через некоторое время полк получил приказ возвращаться. Солдаты, кряхтя, поднялись с травы, сожалея о мягком отдыхе. Они дергали затекшими ногами и вытягивали руки над головой. Один мужчина выругался, протирая глаза. Все они застонали: “О Господи!” У них было столько же возражений против этого изменения, сколько было бы возражений против предложения о новой битве.
  Они медленно побрели обратно по полю, по которому бежали в бешеной скачке.
  Полк маршировал до тех пор, пока не присоединился к своим товарищам. Переформированная бригада в колонне направилась через лес к дороге. Сразу же они оказались в толпе покрытых пылью войск и тащились параллельно линиям противника, как они были определены предыдущей суматохой.
  Они проезжали мимо флегматичного белого дома и увидели перед ним группы своих товарищей, затаившихся в засаде за аккуратным бруствером. Вдали по врагу гремел ряд орудий. Снаряды, выпущенные в ответ, поднимали облака пыли и осколков. Всадники промчались вдоль линии укреплений.
  На этом этапе своего марша дивизия свернула с поля боя и, петляя, двинулась в направлении реки. Когда значение этого движения дошло до юноши, он повернул голову и посмотрел через плечо на вытоптанную и усыпаннуюобломками землю. Он вздохнул с новым чувством удовлетворения. Наконец он толкнул локтем своего друга. “Ну, все кончено”, - сказал он ему.
  Его друг оглянулся. - Черт возьми, так и есть, - согласился он. Они задумались.
  Какое-то время юноша был вынужден размышлять в замешательстве и неуверенности. В его сознании происходили неуловимые изменения. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы отбросить свои воинственные привычки и вернуться к привычному ходу мыслей. Постепенно его мозг вынырнул из затуманенных облаков, и, наконец, он смог более четко осознать себя и обстоятельства.
  Тогда он понял, что существование броска и контратаки осталось в прошлом. Он жил в стране странных, грохочущих потрясений и вышел оттуда. Он был там, где было красно от крови и черно от страсти, и он спасся. Его первые мысли были посвящены ликованию по этому поводу.
  Позже он начал изучать свои поступки, свои неудачи и свои достижения. Таким образом, только что вернувшись со сцен, где многие из его обычных механизмов размышления бездействовали, откуда он исходил, как овца, он изо всех сил старался упорядочить все свои действия.
  Наконец они четко прошествовали перед ним. С этой нынешней точки зрения он мог смотреть на них как зритель и критиковать их с некоторой корректностью, поскольку его новое состояние уже победило определенные симпатии.
  Наблюдая за своим шествием памяти, он испытывал ликование и не испытывал огорчения, поскольку в нем его общественные деяния выставлялись напоказ в большом и сияющем свете. Представления, свидетелями которых были его товарищи, теперь маршировали в широких пурпурных и золотых одеждах с различными изгибами. Они весело танцевали под музыку. Наблюдать за этим было удовольствием. Он провел восхитительные минуты, рассматривая позолоченные образы памяти.
  Он увидел, что ведет себя хорошо. Он с трепетом радости вспоминал уважительные комментарии товарищей по поводу его поведения.
  Тем не менее, призрак его бегства с первой помолвки явился ему и танцевал. В его мозгу раздавались короткие возгласы по этому поводу. На мгновение он покраснел, и свет его души погас от стыда.
  Ему почудился упрек. Там маячило неотступное воспоминание о солдате в лохмотьях — о том, кто, израненный пулями и теряющий сознание от вида крови, беспокоился о воображаемой ране другого; о том, кто отдал последние силы и интеллект высокому солдату; о том, кто, ослепший от усталости и боли, был брошен на поле боя.
  На мгновение его прошиб неприятный холодный пот при мысли, что его могут обнаружить в этой штуке. Упорно стоя перед своим видением, он издал крик острого раздражения и агонии.
  Его друг обернулся. “ В чем дело, Генри? он требовательно спросил. Ответом юноши был взрыв кровавых ругательств.
  Когда он шагал по узкой, усаженной ветками дороге среди своих болтающих товарищей, это видение жестокости нависло над ним. Оно всегда было рядом с ним и затемняло его представление об этих деяниях в пурпуре и золоте. Куда бы ни поворачивались его мысли, их преследовал мрачный призрак дезертирства в полях. Он украдкой взглянул на своих спутников, чувствуя уверенность, что они должны разглядеть на его лице признаки этого преследования. Но они брели неровным строем, оживленно обсуждая достижения последней битвы.
  “О, если бы ко мне подошел мужчина и спросил, я бы сказал, что мы здорово потрахались”.
  “ Лизать тебе в глаз! Мы не побеждены, сынок. Мы сейчас спустимся сюда, развернемся и зайдем им за спину.
  “ О, тише, когда ты идешь позади них. Я увидел все, что хотел. Только не говори мне о том’ что ты зашел сзади...
  “Билл Смитерс, он говорит, что предпочел бы побывать в десятке сотен сражений, чем в том госпитале хелувы. Он сказал, что по ним стреляли ночью, и снаряды упали прямо среди них в больнице. Он постоянно орет, что никогда не увидит.
  “ Хасбрук? Он лучший офицер в этом регионе. Он кит.
  “ Разве я не говорил тебе, что мы зайдем за ними? Разве я тебе этого не говорил? Мы...
  “О, заткни свой рот!”
  На какое-то время это преследующее воспоминание о человеке в лохмотьях лишило юношу всякого ликования. Он видел свою явную ошибку и боялся, что она будет стоять перед ним всю жизнь. Он не принимал участия в болтовне своих товарищей, не смотрел на них и не узнавал их, за исключением тех случаев, когда у него возникало внезапное подозрение, что они читают его мысли и тщательно изучают каждую деталь сцены с оборванным солдатом.
  Однако постепенно он набрался сил, чтобы отодвинуть грех на расстояние. И, наконец, его глаза, казалось, открылись для некоторых новых путей. Он обнаружил, что может оглянуться на блеск и напыщенность своих ранних Евангелий и увидеть их истинными. Он ликовал, когда обнаружил, что теперь презирает их.
  С этим убеждением пришел запас уверенности. Он чувствовал спокойную мужественность, неассертирующую, но крепкую и волевую кровь. Он знал, что больше не будет робеть перед своими проводниками, куда бы они ни указали. Ему довелось прикоснуться к великой смерти, и он обнаружил, что, в конце концов, это была всего лишь великая смерть. Он был мужчиной.
  Так случилось, что по мере того, как он тащился с места крови и гнева, его душа менялась. Он перешел от горячих лемехов к перспективам кловер транквилли, и казалось, что горячих лемехов там не было. Шрамы увядали, как цветы.
  Шел дождь. Процессия усталых солдат превратилась в потрепанный поезд, унылый и бормочущий, марширующий с неимоверным усилием по корыту с жидкой коричневой грязью под низким, унылым небом. И все же юноша улыбнулся, ибо увидел, что мир был миром для него, хотя многие обнаружили, что он создан из клятв и тростей. Он избавился от красной болезни битвы. Душный кошмар остался в прошлом. Он был животным, покрытым волдырями и потеющим от жары и боли войны. Теперь он с жаждой влюбленного обратился к образам безмятежного неба, свежих лугов, прохладных ручьев —к существованию в мягком и вечном покое.
  Сквозь свинцовые дождевые тучи над рекой пробился золотой луч солнца.
  
  OceanofPDF.com
  ОТКРЫТАЯ ЛОДКА
  История, рассказанная постфактум. Это опыт четырех человек с затонувшего парохода “Коммодор”
  Я
  Никто из них не знал, какого цвета небо. Их глаза смотрели в одну точку и были прикованы к волнам, которые неслись им навстречу. Эти волны были сланцевого оттенка, за исключением вершин, которые были покрыты белой пеной, и все мужчины знали цвета моря. Горизонт сужался и расширялся, опускался и поднимался, и все время его край был изрезан волнами, которые, казалось, вздымались остриями, похожими на скалы. У многих мужчин должна быть ванна побольше, чем лодка, которая здесь ходит по морю. Эти волны были неправомерно и варварски крутыми и высокими, и каждая пена создавала проблему для плавания на небольших лодках.
  Кок присел на корточки на дне и обоими глазами уставился на шестидюймовый планшир, отделявший его от океана. Рукава его были закатаны на толстых предплечьях, и две отвороты расстегнутого жилета болтались, когда он наклонялся, чтобы вычерпать воду из лодки. Часто он говорил: “Боже! Это был узкий проход. ” Говоря это, он неизменно смотрел на восток, на взбаламученное море.
  Масленщик, управлявший одним из двух весел в лодке, иногда внезапно приподнимался, чтобы удержаться подальше от воды, которая бурлила за кормой. Это было маленькое тонкое весло, и часто казалось, что оно готово сломаться.
  Корреспондент, налегая на другое весло, наблюдал за волнами и недоумевал, зачем он здесь.
  Раненый капитан, лежавший на носу, был в это время погружен в то глубокое уныние и безразличие, которые приходят, по крайней мере временно, даже к самым храбрым и стойким, когда волей-неволей фирма терпит крах, армия терпит поражение, корабль идет ко дну. Разум капитана судна глубоко укоренился в его обшивке, хотя он командовал им день или десятилетие, и на этого капитана произвела суровое впечатление сцена в серых предрассветных сумерках с семью повернутыми лицами, а позже обрубок топ-мачты с белым шаром на ней, который, рассекая волны, опускался все ниже и ниже. После этого в его голосе появилось что-то странное. Хотя он и был ровным, в нем чувствовалась глубокая скорбь, и качество его было выше красноречия или слез.
  - Держи чуть южнее, Билли, - сказал он.
  - “Немного южнее”, сэр, - сказал масленщик на корме.
  Сиденье в этой лодке мало чем отличалось от сиденья на брыкающемся бронхо, и точно так же бронхо ненамного меньше. Судно гарцевало, вставало на дыбы и ныряло, как животное. Когда набегала каждая волна и судно поднималось навстречу ей, оно было похоже на лошадь, преодолевающую непомерно высокий забор. То, как она карабкалась по этим стенам воды, - загадка, и, более того, на вершине их обычно возникали подобные проблемы в белой воде, когда пена сбегала с вершины каждой волны, требуя нового прыжка, причем прыжка с воздуха. Затем, презрительно налетев на гребень, она скользила, мчалась наперегонки и плескалась вниз по длинному склону, а затем появлялась, подпрыгивая и кивая, перед следующей угрозой.
  Исключительный недостаток моря заключается в том факте, что после успешного преодоления одной волны вы обнаруживаете, что за ней скрывается другая, столь же важная и столь же нервно стремящаяся сделать что-нибудь эффективное для затопления лодок. В десятифутовой шлюпке можно получить представление о ресурсах моря по линии волн, что маловероятно для обычного человека, который никогда не бывал в море на шлюпке. По мере приближения каждой глинистой стены воды она закрывала все остальное от глаз людей в лодке, и было нетрудно представить, что именно эта волна была последним всплеском океана, последним натиском мрачной воды. В движении волн была ужасающая грация, и они набегали в тишине, если не считать рычания гребней.
  В тусклом свете лица людей, должно быть, казались серыми. Их глаза, должно быть, странно блестели, когда они пристально смотрели за корму. Если смотреть с балкона, все это, несомненно, было бы необычайно живописно. Но у людей в лодке не было времени любоваться этим, а если бы у них и был досуг, то их умы занимали другие вещи. Солнце неуклонно поднималось по небу, и они знали, что сейчас разгар дня, потому что цвет моря сменился с грифельно-зеленого на изумрудно-зеленый, испещренный янтарными прожилками, а пена была похожа на падающий снег. Процесс наступления рассвета был им неизвестен. Они знали только об этом влиянии на цвет волн, которые накатывались на них.
  В бессвязных предложениях повар и корреспондент спорили о разнице между спасательной станцией и домом-убежищем. Повар сказал: “К северу от маяка Москито-Инлет есть убежище, и как только они нас увидят, они приплывут на своей лодке и заберут нас”.
  “Как только кто нас увидит?” - спросил корреспондент.
  - Команда, - сказал кок.
  “В домах-убежищах нет экипажей”, - сказал корреспондент. “Насколько я понимаю, это всего лишь места, где хранятся одежда и продукты питания для людей, потерпевших кораблекрушение. На них нет экипажа”.
  “О да, они так и делают”, - сказал повар.
  “Нет, они этого не делают”, - сказал корреспондент.
  - Ну, мы все равно еще не добрались до цели, - сказал масленщик на корме.
  “Ну, - сказал повар, - возможно, я имею в виду не дом-убежище, а то, что он находится рядом с Москито-Инлет-Лайт. Возможно, это спасательная станция.
  - Мы еще не на месте, - сказал масленщик на корме.
  II
  Когда лодку подпрыгивало на вершине каждой волны, ветер трепал волосы людей без шляп, а когда судно снова опускалось кормой вниз, брызги проносились мимо них. Гребнем каждой из этих волн был холм, с вершины которого мужчины на мгновение обозревали широкое бурлящее пространство, сверкающее и раздираемое ветрами. Вероятно, это было великолепно. Наверное, это было великолепно, эта игра свободного моря, переливающегося изумрудными, белыми и янтарными огнями.
  “ Хорошо, что ветер дует с берега, - сказал кок. - Если бы не это, где бы мы были? Не было бы шоу”.
  “Совершенно верно”, - сказал корреспондент.
  Работящий масленщик кивнул в знак согласия.
  Затем капитан, сидевший на носу, усмехнулся так, что это выражало юмор, презрение, трагедию - все в одном флаконе. “Как вы думаете, ребята, много ли у нас теперь зрелищ?” - сказал он.
  После чего все трое замолчали, если не считать легкого перешептывания. Выражать какой-либо особый оптимизм в то время они чувствовали себя ребяческими и глупыми, но все они, несомненно, обладали таким пониманием ситуации в своем уме. В такие моменты молодой человек упрямо думает. С другой стороны, этика их положения была решительно против любого открытого намека на безнадежность. Поэтому они молчали.
  “Ну что ж, - сказал капитан, успокаивая своих детей, - мы все равно доберемся до берега”.
  Но в его тоне было что-то такое, что заставило их задуматься, поэтому масленка сказал: “Да! Если этот ветер продержится!”
  Кок вычерпывал воду: “Да! Если мы не подхватим ад во время прибоя”.
  Кантонские фланелевые чайки летали близко и далеко. Иногда они садились на берегу моря, возле зарослей бурых водорослей, которые качались на волнах, как ковры на веревке во время шторма. Птицы уютно устроились группами, и кое-кто в шлюпке позавидовал им, потому что гнев моря волновал их не больше, чем стаю степных цыплят в тысяче миль от берега. Часто они подходили очень близко и смотрели на мужчин черными, похожими на бусинки глазами. В такие моменты они казались жуткими и зловещими в своем немигающем пристальном взгляде, и мужчины сердито улюлюкали на них, приказывая убираться. Одна прилетела и, очевидно, решила сесть капитану на макушку. Птица летела параллельно лодке и не кружила, а совершала короткие боковые прыжки в воздухе, как цыпленок. Его черные глаза были задумчиво устремлены на голову капитана. “Уродливая скотина”, - сказал масленщик птице. “Ты выглядишь так, словно сделана складным ножом”. Повар и корреспондент мрачно выругались в адрес этого существа. Капитану, естественно, захотелось отбросить ее концом тяжелого полотна; но он не осмелился этого сделать, потому что любой выразительный жест опрокинул бы эту нагруженную лодку, и поэтому капитан мягко и бережно отмахнулся от чайки открытой рукой. После того, как ее отбили от преследования, капитан вздохнул с облегчением из-за своих волос, а другие вздохнули с облегчением, потому что в то время птица казалась им чем-то огромным и зловещим.
  Тем временем масленка и корреспондент гребли, И они тоже гребли.
  Они сидели вместе на одном сиденье, и каждый греб веслом. Затем масленка взялся за оба весла; затем корреспондент взялся за оба весла; затем масленка; затем корреспондент. Они гребли и гребли. Самая щекотливая часть дела заключалась в том, что тому, кто полулежал на корме, приходила очередь браться за весла. Клянусь самой последней звездой истины, легче украсть яйца из-под курицы, чем пересесть в лодку. Сначала человек на корме провел рукой по ванте и двигался осторожно, как будто он был из Севра. Затем человек на гребном сиденье провел рукой по другой ванте. Все это было проделано с необычайной осторожностью. Когда они бочком пробирались друг мимо друга, вся компания внимательно следила за приближающейся волной, и капитан крикнул: “Берегись! Стой смирно!”
  Коричневые заросли морских водорослей, появлявшиеся время от времени, были похожи на острова, кусочки земли. Они, по-видимому, не двигались ни в ту, ни в другую сторону. Они были, по сути, неподвижны. Они сообщили людям в лодке, что она медленно приближается к берегу.
  Капитан, осторожно выпрямившись на носу после того, как шлюпка взлетела на большой волне, сказал, что видел маяк в Москито-Инлет. Вскоре повар заметил, что он это видел. Корреспондент в это время сидел за веслами, и по какой-то причине ему тоже захотелось посмотреть на маяк, но он стоял спиной к дальнему берегу, а волны были важны, и некоторое время он не мог воспользоваться возможностью повернуть голову. Но наконец набежала волна, более мягкая, чем остальные, и, оказавшись на ее гребне, он быстро прочесал западный горизонт.
  - Видишь? - спросил капитан.
  “Нет, - медленно произнес корреспондент, - я ничего не видел”.
  “Посмотри еще раз”, - сказал капитан. Он указал. “Это точно в том направлении”.
  На вершине очередной волны корреспондент сделал, как ему было велено, и на этот раз его взгляд случайно упал на маленький неподвижный предмет на краю колышущегося горизонта. Он был точь-в-точь как острие булавки. Требовался пристальный взгляд, чтобы найти маяк таким крошечным.
  - Думаете, у нас получится, капитан?
  “Если этот ветер продержится и лодку не затопит, мы мало что сможем сделать”, - сказал капитан.
  Маленькая лодка, поднимаемая каждым вздымающимся морем и яростно разбрызгиваемая гребнями, продвигалась вперед, чего в отсутствие водорослей не было заметно тем, кто находился в ней. Она казалась всего лишь крошечным существом, барахтающимся, чудесным образом пополненным, во власти пяти океанов. Время от времени на нее обрушивались огромные потоки воды, похожие на белое пламя.
  - Вычерпай ее, повар, - спокойно сказал капитан.
  - Хорошо, капитан, - сказал жизнерадостный кок.
  III
  Было бы трудно описать тонкое братство людей, установившееся здесь, на морях. Никто не говорил, что это так. Никто не упоминал об этом. Но оно обитало в лодке, и каждый человек чувствовал, как оно согревает его. Они были капитаном, нефтяником, поваром и корреспондентом, и они были друзьями, друзьями в более странной степени, чем это бывает обычно. Раненый капитан, лежавший на носу, прислонившись к банке с водой, всегда говорил тихим голосом и спокойно, но он никогда не мог командовать более готовой и быстро послушной командой, чем пестрая тройка с шлюпки. Это было больше, чем простое признание того, что лучше для общей безопасности. Несомненно, в этом было что-то личное и искреннее. И после этой преданности командиру лодки последовали дружеские отношения, которые, как, например, знал корреспондент, которого учили цинично относиться к людям, даже в то время были лучшим опытом в его жизни. Но никто не сказал, что это так. Никто не упомянул об этом.
  “ Жаль, что у нас нет паруса, ” заметил капитан. “ Мы могли бы повесить мое пальто на конец весла и дать вам, мальчики, возможность отдохнуть. Итак, кок и корреспондент держались за мачту и широко расстелили пальто. Масленка управлял, и маленькая лодка с новым снаряжением хорошо продвигалась вперед. Иногда масленщику приходилось резко грести, чтобы волна не обрушилась на лодку, но в остальном плавание проходило успешно.
  Тем временем маяк медленно увеличивался в размерах. Теперь он почти приобрел цвет и казался маленькой серой тенью на фоне неба. Человеку на веслах ничего не мешало довольно часто поворачивать голову, пытаясь хоть мельком увидеть эту маленькую серую тень.
  Наконец, с вершины каждой волны люди в раскачивающейся лодке смогли увидеть землю. Даже если маяк был прямой тенью на небе, эта земля казалась всего лишь длинной черной тенью на море. Она определенно была тоньше бумаги. “Мы, должно быть, находимся примерно напротив Новой Смирны”, - сказал кок, который часто плавал по этому берегу на шхунах. “Капитан, между прочим, я полагаю, что они покинули ту спасательную станцию около года назад”.
  - Неужели? - спросил капитан.
  Ветер постепенно стих. Теперь коку и корреспонденту не приходилось надрываться, чтобы высоко держать весло. Но волны продолжали свои прежние стремительные набеги на шлюпку, и маленькое суденышко, уже не двигавшееся с места, отчаянно боролось с ними. Смазчик или корреспондент снова взялся за весла.
  Кораблекрушения сами по себе ни о чем не говорят. Если бы мужчины только могли тренироваться для них и проводить их, когда они достигли розовой кондиции, в море было бы меньше утопающих. Из четверых в шлюпке никто не спал сколько-нибудь достойно упоминания в течение двух дней и двух ночей, предшествовавших посадке в шлюпку, и в волнении, карабкаясь по палубе тонущего корабля, они также забыли как следует поесть.
  По этим и другим причинам ни нефтяник, ни корреспондент в то время греблей не увлекались. Корреспондент простодушно удивлялся, как, во имя всего здравого, могли найтись люди, которые считали забавным грести на лодке. Это было не развлечение; это было дьявольское наказание, и даже умственно отсталый гений никогда не смог бы прийти к выводу, что это было чем-то иным, кроме ужаса для мышц и преступления против спины. Он в общих чертах рассказал лодке о том, как ему понравилась гребля, и масленщик с усталым лицом улыбнулся с полным сочувствием. Кстати, до затопления масленка нес двойную вахту в машинном отделении корабля.
  “ Полегче с ней, ребята, ” сказал капитан. “ Не тратьте себя. Если нам придется заняться серфингом, тебе понадобятся все твои силы, потому что для этого нам наверняка придется плыть. Не торопись ”.
  Медленно земля поднималась из моря. Из черной линии она превратилась в черную и белую линию, деревья и песок. Наконец капитан сказал, что он может разглядеть дом на берегу. “Это, конечно, дом-убежище”, - сказал повар. “Они скоро увидят нас и выйдут за нами”.
  Высоко вздымался далекий маяк. “ Смотритель, должно быть, теперь сможет разглядеть нас, если смотрит в подзорную трубу, ” сказал капитан. “Он уведомит тех, кто спасает жизни людей”.
  “ Ни одна из этих лодок не могла пристать к берегу, чтобы сообщить о крушении, ” тихо сказал нефтяник. - Иначе спасательная шлюпка охотилась бы за нами.
  Медленно и красиво земля выступала из моря. Снова подул ветер. Он сменился с северо-востока на юго-восток. Наконец, до ушей людей в лодке донесся новый звук. Это был низкий рокот прибоя о берег. “Теперь мы никогда не сможем добраться до маяка”, - сказал капитан. - Поверни ее голову еще немного на север, Билли, - сказал он.
  - “Немного севернее”, сэр, - ответил масленка.
  После чего маленькая лодка снова повернулась носом по ветру, и все, кроме гребца, смотрели, как растет берег. Под влиянием этого расширения сомнения и дурные предчувствия покидали умы матросов. Управление лодкой по-прежнему было чрезвычайно увлекательным, но это не могло помешать спокойной жизнерадостности. Возможно, через час они будут на берегу.
  Их позвоночники основательно привыкли балансировать в лодке, и теперь они катались на этом диком жеребенке, похожем на шлюпку, как циркачи. Корреспонденту показалось, что он промок до нитки, но, случайно пошарив в верхнем кармане своего пальто, он обнаружил там восемь сигар. Четыре из них были пропитаны морской водой; четыре были совершенно беззащитны. После обыска кто-то достал три сухих спички, и после этого четверо беспризорников нагло катались в своей маленькой лодке и с уверенностью в скором спасении, сияющей в их глазах, попыхивали большими сигарами и судили обо всех людях хорошо или плохо. Все сделали по глотку воды.
  IV
  - Кок, - заметил капитан, - кажется, в твоем убежище нет никаких признаков жизни.
  “Нет”, - ответил повар. “Забавно, что они нас не видят!”
  Перед глазами мужчин лежал широкий участок низкого побережья. Это были дюны, покрытые темной растительностью. Рев прибоя был слышен отчетливо, и иногда они могли видеть белый край волны, набегавшей на пляж. Крошечный домик черным выделялся на фоне неба. На юге стройный маяк возвышал свою маленькую серую фигуру.
  Прилив, ветер и волны гнали шлюпку на север. “Забавно, что они нас не видят”, - сказали мужчины.
  Рев прибоя здесь был приглушен, но, тем не менее, его тон был громоподобным и могучим. Пока лодка переплывала через огромные валы, мужчины сидели, прислушиваясь к этому реву. “Мы обязательно затопим”, - сказали все.
  Здесь справедливо будет сказать, что в радиусе двадцати миль в обе стороны не было ни одной спасательной станции, но мужчины не знали этого факта и, как следствие, отпускали мрачные и уничижительные замечания по поводу зрения спасателей нации. Четверо хмурых мужчин сидели в шлюпке и били рекорды в изобретении эпитетов.
  - Забавно, что они нас не видят.
  Беззаботность былых времен полностью исчезла. Их обостренным умам было легко представить картины всевозможной некомпетентности, слепоты и, по сути, трусости. Там был берег густонаселенной страны, и им было все горьче и горьче, что с него не приходило никаких вестей.
  “Что ж, - в конце концов сказал капитан, - я полагаю, нам придется попробовать самим. Если мы пробудем здесь слишком долго, ни у кого из нас не останется сил плыть после того, как лодка увязнет.
  И вот масленщик, сидевший на веслах, повернул лодку прямо к берегу. Мышцы внезапно напряглись. Было о чем подумать.
  “ Если мы все не сойдем на берег— - начал капитан. - Если мы все не сойдем на берег, я полагаю, вы, ребята, знаете, куда послать весточку о моем финише?
  Затем они кратко обменялись несколькими обращениями и увещеваниями. Что касается размышлений мужчин, то в них было много ярости. Возможно, их можно было бы сформулировать так: “Если я собираюсь утонуть — если я собираюсь утонуть - если я собираюсь утонуть, почему, во имя семи безумных богов, которые правят морем, мне было позволено зайти так далеко и созерцать песок и деревья? Неужели меня привезли сюда только для того, чтобы мне оттащили нос, когда я собирался откусить от священного сыра жизни? Это абсурдно. Если эта старая дурочка, Судьба, не может поступить лучше, чем это, ее следует лишить права распоряжаться мужскими состояниями. Она - старая курица, которая не знает своих намерений. Если она решила утопить меня, почему она не сделала этого с самого начала и не избавила меня от всех этих хлопот? Все это абсурдно.... Но нет, она не может иметь в виду утопить меня. Она не посмеет утопить меня. Она не может утопить меня. Только не после всей этой работы”. После этого у человека могло возникнуть желание погрозить облакам кулаком: “Просто утопи меня сейчас, а потом услышь, как я тебя зову!”
  Волны, которые налетали в это время, были более грозными. Казалось, они всегда вот-вот разобьются и опрокинут маленькую лодку в вихре пены. В их речи слышалось подготовительное и протяжное рычание. Ни один человек, непривычный к морю, не пришел бы к выводу, что шлюпка сможет вовремя подняться на эти отвесные высоты. Берег был еще далеко. Масленка был ловким серфингистом. “ Ребята, ” быстро сказал он, “ она не проживет и трех минут, а мы слишком далеко, чтобы плыть. Мне снова вывести ее в море, капитан?
  “ Да! Продолжайте! - сказал капитан.
  Этот нефтяник, благодаря серии быстрых чудес, а также быстрому и устойчивому владению веслами, развернул лодку посреди прибоя и снова благополучно вывел ее в море.
  Наступила продолжительная тишина, когда лодка, подпрыгивая на бороздах моря, вышла на более глубокую воду. Затем кто-то мрачно заговорил. - Ну, в любом случае, они, должно быть, уже заметили нас с берега.
  Чайки поднялись в косой полет против ветра, направляясь к серому пустынному востоку. Шквал, отмеченный тусклыми облаками и облаками кирпично-красного цвета, похожими на дым от горящего здания, появился с юго-востока.
  “Что вы думаете об этих людях, спасающих жизни? Разве они не персики?"
  - Забавно, что они нас не заметили.
  “Может быть, они думают, что мы здесь ради спорта! Может быть, они думают, что мы рыбачим. Может быть, они думают, что мы чертовы дураки.
  День выдался долгим. Изменившийся прилив пытался направить их на юг, но ветер и волны говорили, что на север. Далеко впереди, там, где береговая линия, море и небо образовывали могучий угол, виднелись маленькие точки, которые, казалось, обозначали город на берегу.
  “ Святой Августин?
  Капитан покачал головой. - Слишком близко к Москито-Инлет.
  И нефтяник греб, а затем корреспондент греб. Затем нефтяник греб. Это было утомительное занятие. Человеческая спина может стать источником большего количества болей, чем описано в книгах по комплексной анатомии полка. Это ограниченное пространство, но оно может стать театром бесчисленных мышечных конфликтов, запутанных ситуаций, гаечных ключей, узлов и других удобств.
  “Тебе когда-нибудь нравилось грести, Билли?” - спросил корреспондент.
  “Нет”, - сказал масленка. “Повесьте это!”
  Когда человек менял гребное сиденье на место на дне лодки, он испытывал физическую депрессию, которая заставляла его относиться небрежно ко всему, кроме обязанности шевелить одним пальцем. В лодке плескалась туда-сюда холодная морская вода, и он лежал в ней. Его голова, лежавшая на скамье подсудимых, находилась в дюйме от гребня волны, и иногда особенно буйное море набегало на борт и снова заливало его водой. Но эти вопросы его не раздражали. Почти наверняка, если бы лодка перевернулась, он бы с комфортом вывалился в океан, как будто был уверен, что это большой мягкий матрас.
  “ Смотрите! На берегу человек!
  -Где? -спросиля.
  “ Вот! Видишь его? Видишь его?
  “ Да, конечно! Он идет рядом.
  “ Теперь он остановился. Смотрите! Он смотрит на нас!
  “Он машет нам!”
  “ Так это и есть! Разрази меня гром!
  “ А, теперь мы в порядке! Теперь мы в порядке! Через полчаса за нами придет лодка.
  “ Он идет дальше. Он бежит. Он направляется вон к тому дому.
  Далекий берег казался ниже уровня моря, и требовалось пристально вглядеться, чтобы различить маленькую черную фигурку. Капитан увидел плавающую палку, и они поплыли к ней. По какой-то странной случайности в лодке оказалось банное полотенце, и, привязав его к палке, капитан помахал им. Гребец не осмеливался повернуть голову, поэтому ему пришлось задавать вопросы.
  - Что он сейчас делает? - спросил я.
  “ Он снова стоит неподвижно. Я думаю, он смотрит.... Вот он снова идет. К дому.... Теперь он снова остановился.
  - Он нам машет? - спросил я.
  “ Нет, не сейчас! хотя он был.
  “ Смотрите! Вон идет еще один человек!
  - Он убегает.
  - Посмотри, как он уходит, будь добр.
  “ Да ведь он на велосипеде. Теперь он встретил другого мужчину. Они оба машут нам. Смотрите!”
  - Там что-то поднимается по пляжу.
  - Что, черт возьми, это за штука? - спросил я.
  “Почему это похоже на лодку”.
  - Ну конечно же, это лодка.
  - Нет, он на колесах.
  “Да, это так. Ну, это, должно быть, спасательная шлюпка. Они тащат их по берегу на повозке”.
  - Это, конечно, спасательная шлюпка.
  — Нет, клянусь Богом, это... это омнибус.
  - Говорю вам, это спасательная шлюпка.
  “ Это не так! Это омнибус. Я вижу это ясно. Видишь? Один из этих больших гостиничных омнибусов.
  “ Клянусь громом, ты прав. Это омнибус, верный, как судьба. Как ты думаешь, что они делают с омнибусом? Может быть, они разъезжают по округе, собирая спасателей, а?”
  “ Скорее всего, это оно. Смотрите! Вон парень размахивает маленьким черным флажком. Он стоит на ступеньках омнибуса. Вон идут те двое парней. Теперь они разговаривают все вместе. Посмотри на парня с флагом. Может, он им и не машет”.
  “ Это ведь не флаг, не так ли? Это его пальто. Ну конечно же, это его пальто.
  “ Так и есть. Это его пальто. Он снял его и размахивает им вокруг головы. Но ты бы посмотрел, как он размахивает им.
  “ О, послушайте, там нет никакой станции спасения. Это всего лишь омнибус зимнего курортного отеля, который привез нескольких постояльцев посмотреть, как мы тонем ”.
  “ Что этот идиот в пальто имеет в виду? Кстати, о чем он сигнализирует?
  “ Похоже, он пытался сказать нам, чтобы мы шли на север. Наверху должна быть спасательная станция.
  “ Нет! Он думает, что мы ловим рыбу. Просто развеселил нас. Видишь? А, вот и Вилли!
  “ Хотел бы я что-нибудь понять из этих сигналов. Как ты думаешь, что он имеет в виду?
  “ Он ничего не имеет в виду. Он просто играет.
  “ Ну, если бы он просто дал нам сигнал снова попробовать заняться серфингом, или выйти в море и ждать, или идти на север, или на юг, или катиться ко всем чертям — в этом была бы какая-то причина. Но посмотри на него. Он просто стоит там и продолжает вертеть пальто, как колесо. Задница!”
  - Приходят еще люди.
  “ Теперь там целая толпа. Смотрите! Разве это не лодка?
  “ Где? О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, это не лодка.
  - Этот парень все еще размахивает своим пальто.
  “Он, должно быть, думает, что нам нравится видеть, как он это делает. Почему он не бросит это? Это ничего не значит”.
  “ Я не знаю. Я думаю, он пытается заставить нас идти на север. Должно быть, где-то там есть спасательная станция.
  “ Слушай, он еще не устал. Посмотри, как он машет.
  Интересно, как долго он сможет продолжать в том же духе. Он поправляет пальто с тех пор, как увидел нас. Он идиот. Почему они не нанимают людей, чтобы вывести лодку? Рыбацкая лодка — один из тех больших яликов — вполне могла бы подойти сюда. Почему он ничего не предпринимает?”
  - О, теперь все в порядке.
  - Теперь, когда они нас увидели, они пришлют за нами лодку в кратчайшие сроки.
  Слабый желтый оттенок появился в небе над низиной. Тени на море медленно сгущались. Ветер нес с собой холод, и люди начали дрожать.
  “ Елки-палки! ” воскликнул один из них, позволив своему голосу выразить свое нечестивое настроение. “ Если мы и дальше будем здесь валять дурака! Если нам придется барахтаться здесь всю ночь!
  “ О, нам никогда не придется оставаться здесь на всю ночь! Не волнуйся. Теперь они увидели нас, и пройдет совсем немного времени, прежде чем они бросятся в погоню за нами.
  Берег темнел. Человек, размахивающий пальто, постепенно сливался с этим мраком, и он точно так же поглотил омнибус и группу людей. Брызги, с шумом перелетавшие через борт, заставляли путешественников съеживаться и ругаться, как людей, которых клеймят.
  “ Я бы хотел поймать того болвана, который размахивал пальто. Мне хочется замочить его, просто на удачу.
  “ Почему? Что он сделал?
  - О, ничего, но тогда он казался таким чертовски жизнерадостным.
  Тем временем нефтяник греб, потом корреспондент греб, а потом нефтяник греб. Посеревшие, сгорбленные вперед, они механически, поворот за поворотом, налегали на свинцовые весла. Очертания маяка исчезли с южного горизонта, но наконец появилась бледная звезда, только что поднявшаяся над морем. Шафрановые полосы на западе исчезли перед всепоглощающей тьмой, а море на востоке стало черным. Земля исчезла, и о ней говорил только низкий и унылый рокот прибоя.
  “Если я собираюсь утонуть — если я собираюсь утонуть - если я собираюсь утонуть, почему, во имя семи безумных богов, которые правят морем, мне было позволено зайти так далеко и созерцать песок и деревья? Неужели меня привезли сюда только для того, чтобы мне оттащили нос, когда я собирался откусить от священного сыра жизни?
  Терпеливый капитан, склонившийся над кувшином с водой, иногда был вынужден заговаривать с гребцом.
  “ Держи ее голову выше! Держи ее голову выше!
  “ ‘Держите ее голову выше’, сэр. Голоса были усталыми и тихими.
  Вечер, несомненно, был тихим. Все, кроме гребца, тяжело и безучастно лежали на дне лодки. Что касается его самого, то его глаза были способны лишь замечать высокие черные волны, которые неслись вперед в самой зловещей тишине, если не считать случайного приглушенного рычания гребня.
  Голова повара лежала на банке, и он без интереса смотрел на воду у себя под носом. Он был поглощен другими сценами. Наконец он заговорил. - Билли, - мечтательно пробормотал он, - какой пирог ты любишь больше всего?
  V
  “Пирог”, - взволнованно сказали масленка и корреспондент. “Не говори об этих вещах, черт бы тебя побрал!”
  — Ну, - сказал повар, - я как раз думал о бутербродах с ветчиной и...
  Ночь в море в открытой лодке - долгая ночь. Когда окончательно стемнело, сияние солнца, поднимающегося над морем на юге, сменилось на ярко-золотое. На северном горизонте появился новый огонек, маленький голубоватый отблеск на кромке воды. Эти два огонька были украшением мира. В остальном не было ничего, кроме волн.
  Двое мужчин сгрудились на корме, и расстояние в шлюпке было таким огромным, что гребец мог частично согреть ноги, подсунув их под своих товарищей. Их ноги действительно тянулись далеко под гребное сиденье, пока не коснулись ступней капитана, сидевшего впереди. Иногда, несмотря на усилия уставшего гребца, в лодку набегала волна, ледяная ночная волна, и леденящая вода снова окатывала их. Они извивались на мгновение, стонали и снова засыпали мертвым сном, в то время как вода в лодке булькала вокруг них, когда судно раскачивалось.
  План нефтяника и корреспондента состоял в том, чтобы один греб до потери сил, а затем поднять другого с его лежанки в морской воде на дне лодки.
  Масленщик работал веслами до тех пор, пока голова его не склонилась вперед, и всепоглощающий сон не ослепил его. И после этого он греб еще. Затем он дотронулся до человека на дне лодки и позвал его по имени. “Ты можешь ненадолго произнести меня по буквам?” он сказал кротко.
  “Конечно, Билли”, - сказал корреспондент, просыпаясь и принимая сидячее положение. Они осторожно поменялись местами, и масленка, уютно устроившийся в морской воде рядом с поваром, казалось, мгновенно уснул.
  Особая ярость моря прекратилась. Волны набегали без рычания. Обязанностью человека на веслах было удерживать лодку в нужном направлении, чтобы наклон валов не опрокинул ее, и не дать ей наполниться, когда гребни проносятся мимо. Черные волны были безмолвны, и их трудно было разглядеть в темноте. Часто гребец оказывался почти у борта, прежде чем замечал это.
  Корреспондент тихим голосом обратился к капитану. Он не был уверен, что капитан бодрствует, хотя этот железный человек, казалось, бодрствовал всегда. - Капитан, должен ли я продолжать движение к тому светофору на север, сэр?
  Ему ответил тот же ровный голос. “ Да. Держитесь примерно в двух румбах от левого борта.
  Кок обвязал себя спасательным поясом, чтобы сохранить хотя бы то тепло, которое могло дать это неуклюжее пробковое приспособление, и выглядел почти как печка, когда гребец, чьи зубы неизменно дико стучали, как только он прекращал работу, ложился спать.
  Корреспондент, гребя, посмотрел вниз на двух мужчин, спящих под ногами. Рука повара лежала на плечах масленки, и, несмотря на их рваную одежду и изможденные лица, они были младенцами моря, гротескным изображением старых младенцев в лесу.
  Позже он, должно быть, отупел от своей работы, потому что внезапно вода забурлила, и гребень с ревом и плеском врезался в лодку, и было удивительно, что повар не остался на плаву в своем спасательном поясе. Повар продолжал спать, но масленка сел, моргая глазами и дрожа от нового приступа простуды.
  “О, мне ужасно жаль, Билли”, - с раскаянием сказал корреспондент.
  - Все в порядке, старина, - сказал масленка, снова лег и заснул.
  Вскоре, казалось, даже капитан задремал, и корреспонденту показалось, что он единственный человек на плаву во всех океанах. У ветра был голос, когда он доносился над волнами, и это было печальнее, чем конец.
  За кормой лодки раздался долгий, громкий свист, и на черной воде прочертился мерцающий фосфоресцирующий след, похожий на голубое пламя. Возможно, это было сделано чудовищным ножом.
  Затем наступила тишина, пока корреспондент дышал открытым ртом и смотрел на море.
  Внезапно раздался еще один свист и еще одна длинная вспышка голубоватого света, и на этот раз она была рядом с лодкой, и до нее можно было почти дотянуться веслом. Корреспондент видел, как огромный плавник, словно тень, пронесся по воде, взметая кристаллические брызги и оставляя за собой длинный светящийся след.
  Корреспондент оглянулся через плечо на капитана. Его лицо было скрыто, и он, казалось, спал. Он посмотрел на морских младенцев. Они определенно спали. Поэтому, будучи лишенным сочувствия, он немного наклонился в сторону и тихо выругался в море.
  Но после этого существо не покинуло окрестности лодки. Впереди или за кормой, с одной или другой стороны, с большими или короткими интервалами, бежала длинная сверкающая полоса, и было слышно жужжание темного плавника. Скорость и мощь этой штуковины вызывали восхищение. Она рассекала воду, как гигантский и острый снаряд.
  Присутствие этого выжидающего существа не внушало мужчине такого ужаса, как если бы он был на пикнике. Он просто тупо смотрел на море и вполголоса ругался.
  Тем не менее, это правда, что он не хотел оставаться один. Он хотел, чтобы кто-нибудь из его товарищей случайно проснулся и составил ему компанию. Но капитан неподвижно склонился над кувшином с водой, а масленка и кок на дне лодки погрузились в дремоту.
  VI
  “Если мне суждено утонуть, если я собираюсь утонуть, если я собираюсь утонуть, почему, во имя семи безумных богов, которые правят морем, мне позволили зайти так далеко и созерцать песок и деревья?”
  Можно заметить, что в эту мрачную ночь человек пришел бы к выводу, что на самом деле семеро безумных богов намеревались утопить его, несмотря на отвратительную несправедливость этого. Ибо, безусловно, было чудовищной несправедливостью утопить человека, который так много, так тяжело работал. Мужчина чувствовал, что это было бы преступлением, в высшей степени противоестественным. Другие люди тонули в море с тех пор, как галеры наполнились раскрашенными парусами, но все же...
  Когда человеку приходит в голову, что природа не считает его важным человеком и что она чувствует, что не нанесла бы ущерба вселенной, избавившись от него, ему сначала хочется забросать храм кирпичами, и он глубоко ненавидит тот факт, что нет ни кирпичей, ни храмов. Любое видимое проявление природы, несомненно, было бы осыпано его насмешками.
  Затем, если нет ничего осязаемого, что могло бы вызвать улюлюканье, он, возможно, испытывает желание предстать перед олицетворением и уступить мольбам, преклонив одно колено и умоляюще протянув руки, говоря: “Да, но я люблю себя”.
  Он чувствует, что она говорит ему "Высокая холодная звезда зимней ночью". После этого он осознает пафос своей ситуации.
  Мужчины в шлюпке не обсуждали эти вопросы, но каждый, без сомнения, размышлял о них молча и по своему разумению. На их лицах редко появлялось какое-либо выражение, кроме общего - полной усталости. Речь была посвящена судовым делам.
  Чтобы перекричать нотки его эмоций, в голову корреспондента таинственным образом пришел стих. Он даже забыл, что забыл этот стих, но он внезапно всплыл у него в голове.
  “Солдат легиона умирал в Алжире,
  Не хватало женского ухода, не хватало женских слез;
  Но рядом с ним стоял товарищ, и он взял этого товарища за руку,
  И он сказал: ”Я никогда не увижу свою родину".
  В детстве корреспондента ознакомили с фактом, что солдат Легиона лежал при смерти в Алжире, но он никогда не придавал этому факту значения. Мириады его школьных товарищей сообщили ему о бедственном положении солдата, но ужин, естественно, закончился тем, что сделал его совершенно равнодушным. Он никогда не считал своим делом то, что солдат Легиона умирал в Алжире, и это не казалось ему поводом для печали. Для него это было меньше, чем сломанный кончик карандаша.
  Теперь, однако, это странным образом дошло до него как до человека, живого существа. Это была уже не просто картина нескольких мук в груди поэта, попивающего чай и греющего ноги у камина; это была действительность — суровая, скорбная и прекрасная.
  Корреспондент ясно видел солдата. Он лежал на песке, вытянув ноги прямо и неподвижно. В то время как его бледная левая рука была прижата к груди в попытке помешать своей жизни, между пальцами потекла кровь. Вдалеке, в Алжире, на фоне неба, окрашенного последними оттенками заката, виднелся город низких квадратных форм. Корреспондент, работая веслами и мечтая о медленных и замедленных движениях губ солдата, был тронут глубоким и совершенно безличным пониманием. Ему было жаль солдата Легиона, который умирал в Алжире.
  Существу, которое следовало за лодкой и ждало, очевидно, наскучила задержка. Больше не было слышно плеска воды, и не было больше пламени длинного следа. Свет на севере все еще мерцал, но, по-видимому, ближе к лодке он не стал. Иногда в ушах корреспондента звенел шум прибоя, и тогда он поворачивал лодку в сторону моря и греб сильнее. К югу кто-то, очевидно, развел на пляже сторожевой костер. Оно было слишком низким и слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть, но оно отбрасывало мерцающий розовый отблеск на обрывистую обратную сторону, и это можно было разглядеть с лодки. Ветер усилился, и иногда волна внезапно набегала, как горный кот, и можно было видеть блеск сломанного гребня.
  Капитан на носу пошевелился в своем кувшине с водой и выпрямился. “Довольно долгая ночь”, - заметил он корреспонденту. Он посмотрел на берег. “Эти люди, спасающие жизни, не торопятся”.
  - Ты видел, как эта акула резвилась поблизости?
  “ Да, я видел его. Он действительно был крупным парнем.
  -Хотел бы я знать, что ты не спишь.
  Позже корреспондент заговорил со дна лодки.
  “Билли!” Последовало медленное и постепенное распутывание. “Билли, ты можешь произнести меня по буквам?”
  - Конечно, - сказал масленка.
  Как только корреспондент коснулся прохладной морской воды на дне лодки и прижался к спасательному поясу повара, он погрузился в глубокий сон, несмотря на то, что его зубы исполняли все популярные мелодии. Этот сон был так приятен для него, что прошло всего мгновение, прежде чем он услышал голос, зовущий его по имени тоном, свидетельствовавшим о последней стадии истощения. “Ты можешь произнести меня по буквам?”
  - Конечно, Билли.
  Свет на севере таинственным образом исчез, но корреспондент взял курс у бодрствующего капитана.
  Позже ночью они отвели лодку дальше в море, и капитан приказал коку взять одно весло на корме и держать лодку лицом к морю. Он должен был позвать, если услышит грохот прибоя. Этот план позволил нефтянику и корреспонденту получить передышку вместе. “Мы дадим этим мальчикам шанс снова прийти в форму”, - сказал капитан. Они свернулись калачиком и после нескольких предварительных разговоров и дрожи снова заснули мертвым сном. Ни один из них не знал, что они завещали повару компанию другой акулы, или, возможно, той же самой акулы.
  Когда лодку качало на волнах, брызги время от времени перехлестывали через борт и заставляли их снова промокнуть, но это не могло нарушить их покой. Зловещий порыв ветра и вода подействовали на них так же, как это подействовало бы на мумии.
  “ Ребята, ” сказал повар с нотками явного нежелания в голосе, “ она подплыла довольно близко. Я думаю, кому-нибудь из вас лучше снова вывести ее в море ”. Корреспондент, проснувшись, услышал треск опрокинутых гребней.
  Пока он греб, капитан дал ему немного виски с водой, и это уняло озноб. — Если я когда-нибудь сойду на берег и кто-нибудь покажет мне хотя бы фотографию весла...
  Наконец состоялся короткий разговор.
  “ Билли.... Билли, ты можешь произнести меня по буквам?
  - Конечно, - сказал масленка.
  VII
  Когда корреспондент снова открыл глаза, море и небо были того же серого оттенка, что и на рассвете. Позже воды окрасились кармином и золотом. Наконец наступило утро во всем своем великолепии, с чистым голубым небом, и солнечный свет заиграл на кончиках волн.
  На далеких дюнах стояло множество маленьких черных домиков, а над ними возвышалась высокая белая ветряная мельница. На пляже не было ни человека, ни собаки, ни велосипеда. Коттеджи могли бы превратиться в заброшенную деревню.
  Путешественники осматривали берег. В лодке состоялось совещание. “Что ж, ” сказал капитан, - если помощь не придет, нам лучше попробовать пробежаться по прибою прямо сейчас. Если мы останемся здесь еще надолго, то будем слишком слабы, чтобы вообще что-либо предпринять”. Остальные молча согласились с этим рассуждением. Лодка направлялась к пляжу. Корреспонденту стало интересно, неужели никто никогда не поднимался на высокую ветряную башню и никогда не смотрел в сторону моря. Эта башня была гигантской, стоявшей спиной к бедственному положению муравьев. Для корреспондента она в какой-то степени олицетворяла безмятежность природы среди борьбы индивидуума — природу на ветру и природу в представлении людей. Тогда она не казалась ему ни жестокой, ни великодушной, ни вероломной, ни мудрой. Но она была равнодушна, абсолютно равнодушна. Возможно, вполне правдоподобно, что человек в такой ситуации, впечатленный безразличием вселенной, должен увидеть бесчисленные недостатки своей жизни, ощутить их порочный привкус в своем сознании и пожелать еще одного шанса. Различие между добром и злом кажется ему абсурдно ясным в этом новом незнании края могилы, и он понимает, что если бы ему дали другую возможность, он исправил бы свое поведение и свои слова и был бы лучше и сообразительнее во время представления или за чаем.
  “ Теперь, ребята, - сказал капитан, - она точно пойдет ко дну. Все, что мы можем сделать, это загнать ее как можно дальше, а затем, когда она захлебнется, вылезать и карабкаться к пляжу. А теперь сохраняй хладнокровие и не прыгай, пока она не убедится в этом.
  Масленщик взялся за весла. Через плечо он оглядел прибой. “Капитан, - сказал он, - я думаю, мне лучше развернуть судно, держать его прямо в море и вернуть обратно”.
  “Хорошо, Билли”, - сказал капитан. - Верни ее обратно. - Масленщик развернул лодку, и коку и корреспонденту, сидевшим на корме, пришлось оглянуться через плечо, чтобы полюбоваться пустынным и безразличным берегом.
  Чудовищные прибрежные валы высоко поднимали лодку, пока люди снова не смогли увидеть белую полосу воды, набегающую на наклонный пляж. “Мы не подойдем слишком близко”, - сказал капитан. Каждый раз, когда человеку удавалось оторвать свое внимание от волн, он переводил взгляд на берег, и в выражении его глаз во время этого созерцания было что-то необычное. Корреспондент, наблюдавший за остальными, знал, что они не боятся, но полное значение их взглядов было скрыто.
  Что касается его самого, то он слишком устал, чтобы как следует разобраться с этим фактом. Он попытался заставить свой разум думать об этом, но в этот момент над разумом доминировали мышцы, а мышцы сказали, что им все равно. Ему просто пришло в голову, что, если он утонет, это будет позор.
  Не было ни торопливых слов, ни бледности, ни явного волнения. Мужчины просто смотрели на берег. “А теперь не забудь отойти подальше от лодки, когда будешь прыгать”, - сказал капитан.
  Со стороны моря внезапно с оглушительным грохотом обрушился гребень валка, и длинная белая волна с ревом обрушилась на лодку.
  “ Теперь спокойно, ” сказал капитан. Люди замолчали. Они перевели взгляды с берега на гребень и стали ждать. Лодка скользнула вверх по склону, подпрыгнула на яростной вершине, перемахнула через нее и покатилась вниз по длинной спине волны. Принесли немного воды, и повар вычерпал ее.
  Но следующий гребень тоже обрушился. Бурлящий поток белой воды подхватил лодку и развернул ее почти перпендикулярно. Вода хлынула со всех сторон. Корреспондент в это время держался руками за планшир, и когда вода попала в это место, он быстро отдернул пальцы, как будто ему не хотелось их смачивать.
  Маленькая лодка, пьяная от такого веса воды, покачнулась и глубже погрузилась в море.
  “ Вытаскивай ее, кок! Вытаскивай, - приказал капитан.
  - Хорошо, капитан, - сказал кок.
  “Ну, ребята, следующий нам, конечно, подойдет”, - сказал масленка. “Не забудьте выпрыгнуть из лодки”.
  Третья волна двинулась вперед, огромная, яростная, неумолимая. Она буквально поглотила шлюпку, и почти одновременно люди рухнули в море. На дне лодки лежал кусок спасательного пояса, и когда корреспондент спускался за борт, он прижимал его к груди левой рукой.
  Январская вода была ледяной, и он сразу подумал, что она холоднее, чем он ожидал увидеть на побережье Флориды. Это показалось его ошеломленному разуму фактом, достаточно важным, чтобы его заметили в то время. Холод воды был печальным; это было трагично. Этот факт каким-то образом настолько смешивался с его мнением о собственной ситуации, что казался почти подходящим поводом для слез. Вода была холодной.
  Когда он вынырнул на поверхность, то почти ничего не ощущал, кроме шума воды. Позже он увидел в море своих товарищей. Масленка был впереди в гонке. Он плыл сильно и быстро. Слева от корреспондента из воды торчала огромная белая, затянутая пробкой спина кока, а сзади капитан висел, держась здоровой рукой за киль перевернутой шлюпки.
  В берегах есть некая неподвижность, и корреспондент удивился этому среди бушующего моря.
  Это тоже казалось очень привлекательным, но корреспондент знал, что путешествие предстоит долгое, и греб не спеша. Кусок спасательного круга лежал под ним, и иногда он съезжал с гребня волны, как на ручных санках.
  Но в конце концов он добрался до места в море, где путешествие было затруднено. Он не стал прерывать плавание, чтобы спросить, какое течение подхватило его, но на этом его продвижение прекратилось. Берег расстилался перед ним, как декорация на сцене, и он смотрел на него и понимал своими глазами каждую его деталь.
  Когда кок проходил гораздо дальше слева, капитан крикнул ему: “Перевернись на спину, кок! Перевернись на спину и берись за весло.
  “ Все в порядке, сэр. Повар повернулся на спину и, гребя веслом, поплыл вперед, как на каноэ.
  Вскоре лодка также прошла слева от корреспондента, капитан которой держался одной рукой за киль. Он был бы похож на человека, приподнимающегося, чтобы заглянуть через дощатое ограждение, если бы не необычайная подвижность лодки. Корреспондент был поражен, что капитан все еще мог держаться за это.
  Они прошли дальше, ближе к берегу — масленка, кок, капитан, — а за ними поплыл кувшин с водой, весело подпрыгивая на волнах.
  Корреспондент оставался во власти этого странного нового врага — течения. Берег с его белым песчаным откосом и зеленым обрывом, увенчанным маленькими безмолвными коттеджами, расстилался перед ним, как картинка. Тогда это было ему очень близко, но он был впечатлен, как человек, который в галерее смотрит на сцену из Бретани или Голландии.
  Он подумал: “Я сейчас утону? Возможно ли это, Возможно ли это? Возможно ли это?” Возможно, человек должен рассматривать свою собственную смерть как последнее явление природы.
  Но позже волна, возможно, вынесла его из этого небольшого смертоносного течения, потому что он внезапно обнаружил, что снова может двигаться к берегу. Еще позже он осознал, что капитан, держась одной рукой за киль шлюпки, повернулся лицом от берега к нему и зовет его по имени. “Иди к лодке! Иди к лодке!”
  Пытаясь добраться до капитана и лодки, он размышлял о том, что, когда человек по-настоящему устает, утопление должно быть действительно комфортным мероприятием, прекращением боевых действий, сопровождающимся значительной степенью облегчения, и он был рад этому, поскольку главным в его сознании в течение нескольких месяцев был ужас перед временной агонией. Он не хотел, чтобы ему причинили боль.
  Вскоре он увидел человека, бегущего вдоль берега. Он раздевался с поразительной быстротой. Пальто, брюки, рубашка - все волшебным образом слетело с него.
  - Идите в лодку, - позвал капитан.
  “Хорошо, капитан”. Пока корреспондент греб, он видел, как капитан опустился на дно и покинул лодку. Затем корреспондент совершил свое единственное маленькое чудо во время путешествия. Большая волна подхватила его и с легкостью и невероятной скоростью перебросила через лодку далеко за ее пределы. Уже тогда это показалось ему событием в гимнастике и настоящим чудом на море. Перевернутая лодка в прибое - не игрушка для пловца.
  Корреспондент прибыл по пояс в воде, но его состояние не позволяло ему стоять дольше минуты. Каждая волна сбивала его в кучу, и подводный буксир тащил его за собой.
  Затем он увидел человека, который бегал и раздевался, и раздевался, и бегал, и прыгнул в воду. Он вытащил на берег повара, а затем направился вброд к капитану, но капитан отмахнулся от него и отослал к корреспонденту. Он был голый, голый, как дерево зимой, но вокруг его головы был нимб, и он сиял, как святой. Он сильно дернул, долго затягивался и с силой ударил корреспондента по руке. Корреспондент, поднаторевший в формулах минора, сказал: “Спасибо, старина”. Но внезапно мужчина закричал: “Что это?” Он быстро указал пальцем. Корреспондент сказал: “Уходи”.
  На мелководье лицом вниз лежал масленка. Его лоб касался песка, который периодически, между каждой волной, оставлял море чистым.
  Корреспондент не знал всего, что произошло потом. Добравшись до безопасного места, он упал, ударившись о песок каждой конкретной частью тела. Это было так, как будто он упал с крыши, но глухой удар был ему благодарен.
  Кажется, что пляж мгновенно заполнился мужчинами с одеялами, одеждой и фляжками, и женщинами с кофейниками и всеми необходимыми им лекарствами. Прием земли людям с моря был теплым и щедрым, но неподвижную фигуру, с которой капала вода, медленно несли вверх по пляжу, и гостеприимством земли для нее могло быть только иное и зловещее гостеприимство могилы.
  Когда наступила ночь, белые волны закачались взад и вперед в лунном свете, а ветер донес до людей на берегу звук голоса великого моря, и они почувствовали, что тогда смогут стать переводчиками.
  OceanofPDF.com
  НЕОХОТНЫЕ ПУТЕШЕСТВЕННИКИ
  ГЛАВА I
  Двое мужчин сидели на берегу морских волн.
  “Ну, я знаю, что я некрасивый”, - мрачно сказал один из них. Он недовольно выковыривал ямки в песке тростью.
  Спутник наблюдал за игрой волн. Казалось, он вспотел от дискомфорта, как человек, который решил исправить другого человека.
  Внезапно его рот превратился в прямую линию.
  - Чтобы быть уверенным, что это не так! - яростно воскликнул он.
  “ Ты выглядишь как гром среди ясного неба. Не хочу показаться неприятным, но должен заверить вас, что ваша веснушчатая кожа постоянно напоминает зрителям белые обои с позолоченными розами. Ваша макушка похожа на маленькую деревянную тарелку. А твоя фигура — небеса!”
  Некоторое время они молчали. Они смотрели на волны, которые мурлыкали у их ног, как сонные морские котята.
  Наконец заговорил первый мужчина.
  - Ну, - сказал он вызывающе, - и что из этого?
  “ Ну и что из этого? - взорвался другой. - Ну, это значит, что в купальнике вы были бы похожи на блейз.
  Они снова замолчали. Веснушчатому мужчине, казалось, было стыдно. Его высокий спутник сердито разглядывал пейзаж.
  “Я принял решение”, - внезапно сказал веснушчатый мужчина. Он смело поднялся с песка и зашагал прочь. Высокий мужчина последовал за ним, с сарказмом глядя сверху вниз на круглую, решительную фигуру перед собой.
  Служащий бани смотрел на мир глазами превосходства через дыру в доске. К нему обратился веснушчатый мужчина, размахивая руками над собой в знак плотного прилегания. Служащий бани глубоко задумался. В конце концов, он протянул синий сверток с таким видом, словно феноменально разгадал габариты веснушчатого мужчины.
  Последний возобновил свой решительный шаг.
  “ Послушайте, ” сказал высокий мужчина, следуя за ним. - Бьюсь об заклад, у вас есть обычная тога. Тот парень не мог сказать...
  “Да, он мог, - перебил веснушчатый мужчина. - Я видел правильную математику в его глазах”.
  “ Ну, предположим, он ошибся с твоим размером. Предположим...
  - Том, - снова перебил его другой, - покажи свою гордую одежду, и мы войдем.
  Высокий мужчина горько выругался. Он подошел к одному из ряда маленьких деревянных ящиков и закрылся в нем. Его спутник направился к такому же ящику.
  Сначала он почувствовал себя богатым монахом в слишком маленькой келье и два или три раза обернулся, чтобы посмотреть, получится ли у него. Наконец он переоделся в купальный костюм. Он тут же упал, задыхаясь, на треугольную скамью. Костюм ниспадал складками вокруг его лежащего тела. Стояла тишина, если не считать ласкающего плеска волн снаружи.
  Затем он услышал, как две туфли упали на пол в одном из маленьких курятников. Он начал стучать по доскам, как кающийся грешник в неумолимую дверь.
  — Том, - позвал он, - Том...
  Гневный голос, приглушенный тканью, донесся из-за стен. “Иди ты к черту!”
  Веснушчатый мужчина начал стонать, доверяя обитателям всего ряда курятников.
  “ Прекрати свой шум! ” сердито крикнул высокий мужчина из своего потайного логова. “ Ты взяла напрокат купальник, не так ли? Тогда...
  “Это не купальный костюм”, - крикнул веснушчатый мужчина у доски. “Это аудитория, бальный зал или что-то в этом роде. Это не купальный костюм.
  Высокий мужчина вышел из своей будки. Его костюм был похож на синюю кожу. Он величественно зашагал по аллее между рядами курятников. Остановившись перед дверью своего друга, он страстно постучал в нее костяшками пальцев.
  “Выходи оттуда, старый дурак”, - сказал он разъяренным шепотом. “Это всего лишь твое проклятое тщеславие. Все равно носи это. Какая разница? Я никогда не видел такого тщеславного старого идиота!”
  Когда он врывался, дверь открылась, и его друг столкнулся с ним лицом к лицу. Ноги высокого мужчины подкосились, и он привалился к противоположной двери.
  Веснушчатый мужчина строго посмотрел на него.
  “Ты осел”, - сказал он.
  Его спина презрительно изогнулась. Он величественно зашагал по аллее. В том, как его пухлые ступни постукивали по доскам, чувствовалась гордость. Высокий мужчина слабо двинулся следом, его взгляд был прикован к фигуре впереди.
  В качестве маскировки веснушчатый мужчина напялил на себя вид важной персоны. Он двинулся с видом какой-то процессии по дощатой дорожке, спустился по нескольким ступенькам и вышел на песок.
  На скамейке сидели мопс и три старухи, мужчина и горничная с книгой и зонтиком, чайка, парящая высоко на ветру, и далекая, потрясающая встреча моря и неба. Внизу, на мокром песке, стояла девушка, за которой ухаживали прибойные волны.
  Веснушчатый мужчина величественной поступью двинулся вдоль берега. Высокий мужчина, оцепенев от изумления, шел сзади. Они приблизились к девушке.
  Внезапно высокого мужчину сотрясла судорога. Он рассмеялся, и девушка повернула голову.
  Она увидела веснушчатого мужчину в купальном костюме. Выражение изумления появилось на ее очаровательном лице. Через мгновение оно сменилось жемчужной улыбкой.
  Эта улыбка, казалось, поразила веснушчатого мужчину. Он явно пытался раздуться и подогнать свой костюм. Затем он бросил испуганный взгляд на своего спутника и побежал вверх по пляжу. Высокий мужчина побежал за ним, преследуя с насмешливыми криками, которые покалывали его тело, как укусы насекомых. Казалось, он пытался указать путь из этого мира. Но, наконец, он остановился и огляделся.
  “ Том Шарп, ” процедил он сквозь стиснутые зубы, “ ты невыразимый негодяй! Я мог бы раздавить твои кости своей пятой.
  Высокий мужчина был в трансе, его остекленевшие глаза были прикованы к купальному костюму. Казалось, он бормотал: “О, Боже мой! О, Боже мой! Я никогда не видел такого костюма!”
  Веснушчатый мужчина сделал жест убийцы.
  — Том Шарп, ты...
  Другой все еще бормотал: “О, Боже мой! Я никогда не видел такого костюма! Я никогда...”
  Веснушчатый человечек бросился в море.
  ГЛАВА II
  Прохладные, бурлящие воды лишили его самообладания, и оно превратилось в нечто, что затерялось в океане. Высокий мужчина плюхнулся в воду, и двое, забывшись, закачались в волнах.
  Веснушчатый мужчина, пытаясь скрыться от людей, оставил всех, кроме одинокого рыбака в большой шляпе и трех мальчиков в купальных костюмах, смеющихся и плещущихся на плоту, сделанном из старых лонжеронов.
  Двое мужчин мягко плыли по волнам.
  Трое мальчиков нырнули со своего плота и повернули свои веселые лица к берегу. Плот медленно поворачивался все вокруг и вокруг, и начал двигаться в сторону моря в каком-то неведомом путешествии. Веснушчатый мужчина опустил лицо в воду и отработанным гребком поплыл к плоту. Высокий мужчина последовал за ним, его согнутая рука появлялась и исчезала с точностью механизма.
  Корабль пополз прочь, медленно и устало, словно заманивая. Маленькая деревянная пластинка на голове веснушчатого человечка смотрела на берег круглым карим глазом, но его взгляд был прикован к плоту, который, казалось, лукаво поджидал его. Высокий мужчина использовал маленькую деревянную дощечку как маяк.
  Наконец веснушчатый добрался до плота и взобрался на борт. Он лег на спину и отдувался. Купальный костюм разлетелся вокруг него, как сдувшийся воздушный шарик. Высокий мужчина подошел, фыркнул, тряхнул спутанными волосами и лег рядом со своим спутником.
  Их охватила восхитительная сонливость. Доски плота, казалось, подходили их уставшим конечностям. Они мечтательно смотрели в бескрайнее летнее небо.
  “Это здорово”, - сказал высокий мужчина. Его спутник блаженно хмыкнул.
  Нежные руки моря покачивали их суденышко и убаюкивали. Набегающие волны пели о них тихие морские песни. Двое мужчин издали довольные стоны.
  - Том, - сказал веснушчатый мужчина.
  - Что? - спросил другой.
  “Это здорово”.
  Они лежали и думали.
  Внезапно взлетевший ястреб-рыболов развернулся и устремился к волнам. Высокий мужчина лениво повернул голову, наблюдая, как птица погружает когти в воду. Он тяжело поднялся вместе с серебристо поблескивающей рыбой.
  “ Эта птица опять промочила лапки. Жаль, ” сонно пробормотал высокий мужчина. “ Должно быть, у него бесконечный насморк. Ему следовало бы надеть резиновые сапоги. Они бы тоже выглядели великолепно. На его месте я бы... Великий Скотт!”
  Он частично приподнялся и смотрел на берег.
  Он начал кричать. “Тед! Тед! Тед! Смотри!”
  “ В чем дело? ” мечтательно проговорил веснушчатый мужчина. “ Ты напоминаешь мне тот случай, когда я всадил тебе в ногу дробь. Он тихо хихикнул.
  Взволнованный высокий мужчина сделал красноречивый жест. Его спутник встал на дыбы и перевел испуганный взгляд на берег.
  - Господи! - взревел он, словно его ударили ножом.
  Земля представляла собой длинную коричневую полосу с зеленым ободком, на которой блестели жестяные крыши огромных отелей. Руки с моря оттолкнули их. Двое мужчин выпрямились и исполнили небольшой танец возмущения.
  “ Что нам делать? Что нам делать? - простонал веснушчатый мужчина, причудливо извиваясь в своем мертвом воздушном шаре.
  Меняющийся берег, казалось, зачаровал высокого мужчину, и некоторое время он молчал.
  Внезапно он завершил свой менуэт ужаса. Он развернулся и посмотрел в лицо веснушчатому мужчине. Он демонстративно скрестил руки на груди.
  “ Итак, ” медленно произнес он грозным тоном. “ Итак! Все это происходит из-за твоего проклятого тщеславия, твоего купального костюма, твоего идиотизма; ты убил своего лучшего друга”.
  Он отвернулся. Его спутник пошатнулся, словно от неожиданного удара.
  Он протянул руки. - Том, Том, - умоляюще простонал он, - не будь таким дураком.
  Широкая спина его друга расплылась в презрительной усмешке.
  Три корабля исчезли за горизонтом. На суше цвета смешивались. Свисток локомотива донесся откуда-то издалека, словно гудок на небесах.
  “ Том! Том! Мой дорогой мальчик, - дрожащим голосом произнес веснушчатый мужчина, - не смей так говорить со мной.
  “О, нет, конечно, нет”, - сказал тот, по-прежнему глядя в сторону и бросая слова через плечо. “Ты полагаешь, я приму все это спокойно, не так ли? Не сделаю ни малейшего возражения? Вообще не буду протестовать, эй?”
  — Ну, я... я... — начал веснушчатый мужчина.
  Гнев высокого мужчины внезапно взорвался. “Вы похитили меня! Вот и все! Вы похитили меня!”
  “ Это не так, ” запротестовал веснушчатый мужчина. - Вы, должно быть, считаете меня дураком.
  Высокий мужчина выругался и, усевшись, сердито болтал ногами в воде. Закон природы вынудил его спутника занять другой конец плота.
  Над водой плескались маленькие косяки рыб, поднимая крошечные бури. Рядом плавали ленивые медузы, трепетно размахивая тысячей ног. Вереница морских свиней катилась вперед, словно вереница шестеренок. Небо посерело, за исключением тех мест, где над сушей собирались краски заката.
  Два путешественника, стоявшие спина к спине на обоих концах плота, наконец поссорились.
  - Зачем вы хотели следовать за мной? - возмущенно спросил веснушчатый мужчина.
  “Если бы твоя фигура не была так похожа на бутылку, нас бы здесь не было”, - ответил высокий мужчина.
  ГЛАВА III
  Огни на западе погасли, и торжественность распространилась над морем. Электрические огни начали мигать, как глаза. Ночь угрожала путешественникам опасной темнотой, и страх сковал их души воедино. Они по-братски сгрудились в середине плота.
  “Я чувствую себя молекулой”, - сказал веснушчатый мужчина приглушенным голосом.
  - Я бы дал два доллара за сигару, - пробормотал высокий мужчина.
  V-образная стая уток летела в сторону Барнегата, между "вояджерами" и остатком желтого неба. Тени и ветер пришли с исчезнувшего восточного горизонта.
  - Мне кажется, я слышу голоса, - сказал веснушчатый мужчина.
  - Эта Долли Рэмсделл была ужасно милой девушкой, - сказал высокий мужчина.
  Когда до них докатился ночной морской холод, веснушчатый мужчина обнаружил, что может странным движением ног и рук облачиться в купальный костюм. Высокий мужчина был вынужден присвистнуть и поежиться. Когда на море окончательно опустилась ночь, черноту начали усеивать красные и зеленые огоньки. Между волнами появились таинственные тени.
  - Я вижу, что-то надвигается, - пробормотал веснушчатый мужчина.
  - Жаль, что я заказал этот новый парадный костюм для завтрашней скачки, - задумчиво произнес высокий мужчина.
  Море забеспокоилось и болезненно вздымалось, как потерянная грудь, когда маленькие забытые сердечные колокольчики пытаются зазвенеть чистым звуком. Путешественники съежились при виде увеличенной пены на далеких гребнях волн. Взошла луна и посмотрела на них.
  - Здесь кто-то есть, - прошептал веснушчатый мужчина.
  - Жаль, что у меня нет календаря, - заметил высокий мужчина, глядя на луну.
  Вскоре они уставились на красные и зеленые огоньки, которые мерцали вокруг них.
  - Провидение не оставит нас, - заверил веснушчатый мужчина.
  “ О, нас скоро заберут. Я должен денег, - сказал высокий мужчина.
  Он начал бренчать на воображаемом банджо.
  “Я слышал, - внезапно сказал он, - что капитаны, у которых под ногами здоровые корабли, никогда не повернут назад, однажды отправившись в плавание. В этом случае нас спасет какой-нибудь корабль, направляющийся в золотые моря юга. Тогда вы будете заниматься какой-нибудь своей проклятой дьявольщиной, и нас отпустят. Они высадят нас! Вот что они сделают! Они замарают нас! На острове с пальмами, загорелыми девушками и все такое. Загорелые девушки, да? Отлично! Они бы...
  Он внезапно умолк и превратился в камень. На расстоянии огромный зеленый глаз наблюдал за морскими странниками.
  Они встали и исполнили еще один танец. Пока они смотрели, глаз стал больше.
  Сразу же в поле зрения появились очертания корабля, похожего на призрак. Вокруг большого зеленого глаза покачивались маленькие желтые точки. Путешественники слышали далекий скрип невидимых снастей и хлопанье призрачных парусов. Послышалась мелодия волн, когда нос корабля прокладывал себе путь.
  Высокий мужчина произнес речь.
  “ Ха! ” воскликнул он. - Вот и наши спасители. Храбрые ребята! Как бы мне хотелось взять мужественного капитана за руку! Скоро вы увидите, как от борта вашего корабля отвалит белая лодка со звездой на носу. Добрые матросы в бело-голубой форме помогут нам забраться в лодку и отведут наши опустошенные тела на шканцы, где нас встретит красивый бородатый капитан в золотых повязках со всех сторон. А потом в каюте из твердого дуба, пока булькает вино и дымятся гаванские орешки, мы расскажем нашу историю об опасностях и лишениях ”.
  Корабль приближался, как черное спешащее животное с наполненной пеной пастью. Двое путешественников встали и пожали друг другу руки. Затем они завыли диким дуэтом, который разнесся над морскими просторами.
  Крики, казалось, сотрясали весь корабль.
  Мужчины в сапогах завопили и забегали по палубе. Они хватали тяжелые предметы и швыряли их вниз. Они кричали еще громче. После отвратительных скрипов и хлопков судно остановилось.
  Тем временем странники распевали свою песню о помощи. Снаружи, в темноте, они манили к себе корабль и уговаривали.
  До них донесся голос.
  “Привет”, - сказал он.
  Они надули щеки и начали кричать. “Привет! Привет! Привет!”
  - Чего ты хочешь? - спросил голос.
  Два странника пристально посмотрели друг на друга и внезапно сели на плот. Какая-то пелена накрыла небо и погасила их звезды.
  Но почти тот высокий мужчина встал и устроил потасовку разная информация. Он топнул ногой и, нахмурившись, уставился в ночь и угрожающе выругался.
  Казалось, судно боится этих стонущих голосов, доносящихся из скрытой пещеры в воде. И теперь один голос был полон угрозы. Несколько мужчин с огромными конечностями, отбрасывавшими огромные тени на море при мерцании фонарей, вели спор и жестикулировали.
  Где-то в темноте высокий мужчина начал кричать, как толпа. Веснушчатый мужчина сидел в изумленном молчании, у него подкосились ноги.
  Через некоторое время один из людей с огромными конечностями ухватился за веревку, натягивавшуюся на форштевень, и вытащил из тени маленькую лодку. Три великана забрались в лодку и осторожно поплыли к плоту. Серебристая вода сверкала во мраке, когда они опускали весла.
  Примерно в пятидесяти футах от плота лодка остановилась. - Кто это? - спросил голос.
  Высокий мужчина собрался с духом и объяснил. Он рисовал яркие картины, его вертящиеся пальцы иллюстрировали, как живые кисти.
  - О! - воскликнули три великана.
  Путешественники покинули плот. Они оглянулись назад, чувствуя в своих сердцах частичку нежности к мокрым доскам. Позже они вскарабкались по борту судна и перелезли через перила.
  На палубе они встретили мужчину.
  Он поднес фонарь к их лицам. “ Есть тьюбакка пожевать? - спросил он.
  “Нет, - сказал высокий мужчина, - мы не собираемся”.
  У мужчины было бронзовое лицо и одинокие бакенбарды. Своеобразные морщинки вокруг рта складывались в вечную насмешливую улыбку. Его ноги были босы и ловко цеплялись за щели.
  Ужасные брюки поддерживались куском подтяжки, которая проходила по неправильной стороне его груди и спускалась по правой стороне спины, разделяя его на треугольники.
  - Иезекииль П. Сэнфорд, капитан шхуны “Мэри Джонс” из Ньяка, штат Нью-Йорк, США, - представился он.
  - Ах! - воскликнул высокий мужчина. - Я уверен, что очень рад.
  На несколько мгновений воцарилась тишина. Гиганты стояли во мраке и смотрели.
  Внезапно изумление взорвало капитана.
  “ Какого дьявола— - крикнул он. - Какого дьявола ты здесь?
  - Купальные костюмы, - сказал высокий мужчина.
  ГЛАВА IV
  Шхуна двинулась дальше. Двое путешественников сели и стали наблюдать. Через некоторое время их начала бить дрожь. Мягкая чернота летней ночи рассеялась, и над морем заклубился серый туман. Вскоре отблески раннего рассвета начали меняться на небе, и маяки-близнецы на нагорье потускнели и слабо заискрились, как будто умирало чудовище. Рассвет проник в душу двух мужчин в купальных костюмах.
  Капитан обычно останавливался напротив них, заправлял руку в подтяжку и смеялся.
  “Что ж, пусть меня повесят”, - часто говорил он.
  Высокий мужчина пришел в ярость. Он прорычал своему спутнику вполголоса. “Это неправильное спасение. Если бы я знал...
  Он вдруг остановился, прикованный к подтяжке капитана. “ Она сейчас порвется! - воскликнул он восторженным шепотом. Его глаза расширились от возбуждения, когда он увидел, как смеется капитан. “Через минуту все закончится, конечно”.
  Но командир шхуны пришел в себя и пригласил их выпить и закусить. Они последовали за ним по палубе и провалились в квадратную черную дыру, ведущую в каюту.
  Это была маленькая каморка со стенами исчезнувшей белизны. Лампа отбрасывала оранжевый свет. В чем-то вроде ниши прятались две маленькие кровати. Деревянный стол, неподвижный, как будто вокруг него был построен корабль, стоял посреди пола. Квадратное отверстие над головой было усеяно дюжиной звезд. Истертая лестница вела на небеса.
  Капитан достал толстые крекеры и немного холодной жареной ветчины. Затем он исчез на небосводе, как фантастическая комета.
  Веснушчатый мужчина сидел, завернувшись в одеяло, совершенно довольный, как дородная индианка. Высокий мужчина прошелся по хижине и принюхался. Он был возмущен грубостью спасения, а из-за тесной одежды чувствовал себя слишком большим. Он размышлял о своем несчастном состоянии.
  Внезапно он вспыхнул. “Я этого не потерплю, говорю тебе! Небеса и земля, посмотри на— Скажи, ради всего святого, зачем тебе понадобилось втягивать меня в это дело? Ты славный старый болван, вот ты кто! Посмотри на эту ветчину!”
  Веснушчатый мужчина хмыкнул. Он казался несколько блаженным. Он сидел на скамейке, удобно завернувшись в купальный костюм.
  Высокий мужчина метался по каюте.
  “ Это возмутительно! Я пойду к капитану! Я скажу ему, что я думаю о...
  Его прервала пара ног, появившихся среди звезд. Капитан спустился по трапу. Он принес с неба кофейник.
  Высокий мужчина подался вперед. Он собирался все разоблачить.
  Капитан сосредоточился на кофейнике, тщательно балансируя им и оставляя свои неуправляемые ноги нащупывать ступеньки трапа.
  Но гнев высокого мужчины утих. Он взволнованно покрутил пальцами и возобновил свой восторженный шепот, обращенный к веснушчатому мужчине.
  “ Он сейчас разобьется! Смотри, скорее, смотри! Он разобьется через минуту!”
  Он был охвачен интересом, забыв о своих обидах и уставившись на опасный проход.
  Но капитан появился на сцене с триумфальными подтяжками.
  “Что ж, - сказал он, - после того, как вы поест, может быть, вам захочется немного поспать? Если так, то вы можете спать на этих кроватях.
  Высокий мужчина ничего не ответил, разве что напряженным шепотом. “ Примерно через минуту все разорвется! Смотри, Тед, смотри скорее!”
  Веснушчатый мужчина взглянул на маленькую кровать, на которой громоздились сапоги и непромокаемые куртки. Он сделал вежливый жест.
  “Мой дорогой сэр, мы и подумать не могли о том, чтобы лишать вас ваших кроватей. В самом деле, нет. Всего пара одеял, если они у вас есть, и нам будет очень удобно спать на этих скамейках.
  Капитан запротестовал, вежливо выгибая спину и кивая головой. Подтяжки натянулись и заскрипели. Высокий мужчина с трудом подавил крик и сделал шаг вперед.
  Веснушчатый мужчина был сонно настойчив, и вскоре капитан прекратил свои протестующие кривляния. Он принес веснушчатому розовое одеяло в желтый горошек, а высокому мужчине - черное с красными розами.
  Он снова исчез на небосводе. Высокий мужчина смотрел, пока последние остатки брюк не исчезли с неба. Затем он завернулся в одеяло и лег. Веснушчатый мужчина довольно пыхтел, завернутый в одеяло, как младенец. Желтый горошек вздымался и опадал на обширной розовой груди.
  Странники спали. В тишине был слышен скрип досок, когда море, казалось, сминало их друг с другом. Плеск воды о борт судна был похож на вздохи. Сотня духов ветра запуталась крыльями в снастях и тихими голосами умоляла, чтобы их развязали.
  Веснушчатый мужчина проснулся от постороннего шума. Он открыл глаза и увидел своего спутника, стоящего у его кушетки.
  Лицо его товарища было бледным от страдания. Его глаза светились в темноте. Он поднял руки, раскинув их, как священник у могилы. Он застонал глубоко в груди.
  “ Боже мой! ” завопил веснушчатый, вскакивая. - Том, Том, что случилось? - спросил я.
  Высокий мужчина заговорил испуганным голосом. “В Нью-Йорк, - сказал он, - в Нью-Йорк в наших купальниках”.
  Веснушчатый мужчина откинулся назад. Полумрак хижины придавал загадочность фигуре высокого мужчины, одетого, как какой-нибудь древний и могущественный астролог, в черное одеяло с красными розами.
  ГЛАВА V
  Сразу же высокий мужчина пошел, лег и начал стонать.
  Веснушчатый мужчина ощутил на себе все страдания мира. Он разозлился на высокого мужчину, разбудившего его. Они поссорились.
  - Что ж, - сказал наконец высокий мужчина, - мы в затруднительном положении.
  - Я знаю это, - резко сказал другой.
  Они молча смотрели в потолок.
  “ Что, черт возьми, мы собираемся делать? ” спросил высокий мужчина через некоторое время. Его спутник по-прежнему молчал. - Послушайте, - сердито повторил он, - что, черт возьми, мы собираемся делать?
  “Я уверен, что не знаю”, - сказал веснушчатый мужчина унылым голосом.
  “Ну, придумай что-нибудь”, - взревел другой. “Придумай что-нибудь, старый дурак. Ты же не хочешь выставить себя еще одним идиотом, не так ли?
  - Я не выставлял себя идиотом.
  “ Ну, подумай. Знаешь кого-нибудь в городе?
  - Я знаю одного парня в Гарлеме, - сказал веснушчатый мужчина.
  - Ты знаешь парня в Гарлеме, - взвыл высокий мужчина. “ В Гарлеме! Какого черта мы должны... говорить, что ты сумасшедший!”
  “Мы можем взять такси”, - воскликнул другой, начиная возмущаться.
  Высокий мужчина внезапно успокоился. “ Вы знаете кого-нибудь еще? размеренно спросил он.
  - Я знаю еще одного парня где-то на Парк-Плейс.
  “ Где-нибудь на Парк-Плейс, ” неестественно повторил высокий мужчина. “ Где-нибудь на Парк-Плейс. С видом величайшего смирения он отвернулся к стене.
  Веснушчатый мужчина выпрямился и, нахмурившись, посмотрел в сторону своего спутника. “ Ну, теперь, я полагаю, ты собираешься дуться. Меня от тебя тошнит! Это лучшее, что мы можем сделать, не так ли? Найми такси и поезжай на поиски того парня в Парке — что это? Ты не можешь себе этого позволить? Что за чушь! Ты получаешь— О! Что ж, может быть, нам удастся выпросить у капитана какую-нибудь одежду. А? Я его видел? Конечно, я его видел. Да, маловероятно, что у человека, который носит такие брюки, может быть одежда, которую можно одолжить. Нет, я не надену непромокаемую куртку и су-вестер. В Афины? Конечно, нет! Я не знаю, где это. А ты? Я думал, что нет. Со всем твоим ворчанием по поводу других людей, ты сам никогда не знаешь ничего важного. Что? Бродвей? Меня повесят первым. Мы можем выйти в Гарлеме живыми. В Гарлеме нет такси. Я не думаю, что мы сможем подкупить моряка, чтобы он отвез нас на берег и подогнал такси к причалу, по той простой причине, что нам нечем его подкупить. Чем? Нет, конечно, нет. Послушай, Том Шарп, не смей так на меня ругаться. Я этого не потерплю. Что это? Я тоже не собираюсь. Я не собираюсь. Что? Я не собираюсь. Ничего подобного. Я - нет. У меня все равно есть больше, чем у тебя. Ну, ты сам не делаешь ничего такого уж блестящего — просто лежишь там и ругаешься. Наконец высокий мужчина сделал вид, что потрясающе храпит. Веснушчатый думал с такой энергией, что заснул.
  Через некоторое время ему приснилось, что он находится в лесу, где на деревьях растут басовые барабаны. Налетел сильный ветер, который колотил плоды, как пустые стручки. В ушах у него стоял ужасающий грохот.
  Он проснулся и обнаружил, что над ним стоит капитан шхуны.
  “ Мы сейчас в Нью-Йорке, ” сказал капитан, повышая голос, чтобы перекричать грохот на палубе, “ и я полагаю, вы, ребята, хотите сойти на берег. Он раздражающе усмехнулся. “Я буду петь, когда ты захочешь уйти”, - добавил он, хитро глядя на веснушчатого мужчину.
  Высокий мужчина проснулся, подошел и схватил капитана за горло.
  “Если ты еще раз засмеешься, я тебя убью”, - сказал он.
  Капитан булькал и размахивал ногами и руками.
  “Во-первых, ” продолжил высокий мужчина, “ ты спас нас чертовски подло. Мне становится дурно при мысли об этом. Я подумываю обчистить вас только за это. Во-вторых, ваше судно направляется в Афины, штат Нью-Йорк, и в этом нет никакого смысла. А теперь, развернете вы этот корабль или нет и отвезете нас обратно, туда, где наша одежда, или в Филадельфию, где нам самое место?”
  Он яростно встряхнул капитана. Затем ослабил хватку и стал ждать ответа.
  “ Я не могу, ” завопил капитан, “ я не могу. Это судно мне не принадлежит. Я должен...
  - Ну, тогда, - перебил высокий мужчина, - не могли бы вы одолжить нам какую-нибудь одежду?
  “ У меня их нет, ” быстро ответил капитан. Лицо его было красным, а глаза сверкали.
  “Ну, тогда, - сказал высокий мужчина, - не могли бы вы одолжить нам немного денег?”
  “У меня их нет”, - быстро ответил капитан. Что-то овладело им, и он рассмеялся.
  “ Гром! ” взревел высокий мужчина. Он схватил капитана, который начал корчиться. Высокий мужчина размял его, как печенье. “Ты адский негодяй, ” взревел он, “ все это дело - какой-то гнусный заговор, и ты в нем участвуешь. Я собираюсь убить тебя.
  Единственный ус капитана выделывал на его подбородке акробатические трюки, словно странный демон. Его глаза опасно выпучились из орбит. Подвеска заскрипела и натянулась, как снасти паруса.
  Внезапно высокий мужчина разжал хватку. На его лице отразилось предвкушение. “Сейчас сломается!” - воскликнул он, потирая руки.
  Но капитан взвыл и исчез в небе.
  Затем вперед выступил веснушчатый мужчина. Казалось, он был полон сарказма.
  “ Итак! ” сказал он. “ Итак, вы уладили дело. Капитан - единственный человек в мире, который может нам помочь, и я осмелюсь сказать, что сейчас он сделает все, что в его силах.
  “ Все в порядке, ” сказал высокий мужчина. “Если тебе не нравится, как я веду дела, тебе вообще не следовало ехать в эту поездку”.
  Они снова поссорились.
  Закончив, они вышли на палубу. Капитан стоял на корме, обращаясь к носу корабля с оскорбительными выражениями. Увидев путешественников, он начал размахивать кулаками в воздухе.
  “ Я собираюсь отвязаться от вас! ” заорал он. Странники уставились друг на друга.
  - Гм, - сказал высокий мужчина.
  Веснушчатый мужчина посмотрел на своего спутника. - Видите ли, он собирается сбить нас с толку, - самодовольно сказал он.
  Высокий мужчина начал расхаживать и поводить плечами. “Я бы хотел посмотреть, как ты это сделаешь”, - сказал он вызывающе.
  Капитан дернул за веревку. По его приказу подошла лодка.
  “Я бы хотел посмотреть, как ты это сделаешь”, - постоянно повторял высокий мужчина. Невозмутимый мужчина в резиновых сапогах спустился в лодку и взялся за весла. Капитан указал вниз. Его бакенбарды имели торжествующий вид.
  Двое путешественников посмотрели на лодку. - Думаю, нам придется сесть в нее, - пробормотал веснушчатый мужчина.
  Высокий мужчина стоял, как гранитная колонна. “ Я не буду, - сказал он. “ Я не буду! Мне все равно, что ты сделаешь, но я этого не сделаю!”
  “ Ну, но— ” возразил другой. Они устроили яростный спор.
  Тем временем капитан метался по комнате, делая зловещие жесты, но спина высокого человека удерживала его на расстоянии. Команда, сильно обескураженная уходом невозмутимого человека в лодку, наблюдала за происходящим с носа.
  “Ты дурак”, - завершил свой аргумент веснушчатый мужчина.
  - И что? - спросил высокий мужчина в крайнем раздражении.
  “ Итак! Что ж, если ты считаешь себя таким умным, мы сядем в лодку, и тогда ты увидишь.
  Он спустился в лодку и зловеще уселся на корме.
  “Ты увидишь”, - сказал он своему спутнику, когда тот тяжело рухнул вниз. “Ты увидишь!”
  Человек в резиновых сапогах спокойно вел лодку к берегу. Пока они плыли, капитан перегнулся через перила и рассмеялся. Веснушчатый мужчина сидел с видом победителя.
  “Ну, разве, в конце концов, это было не правильно?” спросил он приятным голосом. Высокий мужчина ничего не ответил.
  ГЛАВА VI
  Когда они приблизились к причалу, веснушчатому мужчине, казалось, что-то внезапно пришло в голову.
  “ Великие небеса! ” пробормотал он. Он уставился на приближающийся берег.
  - Боже, какое тяжелое положение, Томми! - дрожащим голосом произнес он.
  “ Ты так думаешь? ” заговорил высокий мужчина. “ Ну, я действительно думал, что тебе это нравится. ” Он жестко рассмеялся. “Господи, какая из тебя получится фигура”.
  Этот смех потряс душу веснушчатого человека. Он сошел с ума.
  “Громобой, разворачивай лодку!” взревел он. “Разворачивайся, быстро! Человек жив, мы не можем... повернись, слышишь!”
  Высокий мужчина на корме посмотрел на своего спутника горящими глазами.
  “Конечно, нет”, - сказал он. “Мы идем дальше. Ты настоял на этом”. Он начал подбивать своего спутника словами.
  Веснушчатый мужчина встал и замахал руками.
  “ Садись, ” сказал высокий мужчина. - Ты перевернешь лодку.
  Другой мужчина начал кричать.
  - Сядь! - снова сказал высокий мужчина.
  Слова пузырились изо рта веснушчатого мужчины. Это был небольшой поток фраз, который почти заглушил его. И он страстно запротестовал, всплеснув руками.
  Но лодка продолжала плыть в тени доков. Высокий мужчина был сосредоточен на том, чтобы уравновесить его, поскольку тот опасно раскачивался во время речи его товарища.
  “Сядь”, - постоянно повторял он.
  “Я не буду”, - бушевал веснушчатый мужчина. “Я ничего не буду делать”. Лодка закачалась от этих слов.
  “ Послушайте, ” продолжал он, обращаясь к гребцу, “ просто разверните эту лодку, хорошо? Куда, во имя всего святого, ты нас ведешь?
  Гребец посмотрел на небо и задумался. Наконец он заговорил. - Я делаю то, что сказал капитан.
  “ Ну, какое мне, черт возьми, дело до того, что сказал капитан? потребовал ответа веснушчатый мужчина. Он сделал резкий шаг. — Ты просто перевернешь это или...
  Суденышко покачнулось. С одного борта хлынула вода. веснушчатый мужчина испуганно вскрикнул и прыгнул на другой борт. Высокий человек выкрикивал приказы, и гребец прилагал усилия. Мгновение лодка двигалась, как животное на ослабленном канате. Затем она перевернулась.
  “Сядь! ” крикнул высокий мужчина в последний раз, когда его погрузили в воду. Гребец бросил весла, чтобы ухватиться за планшир. Он пошел ко дну, произнося незнакомые слова. Объяснения или извинения веснушчатого мужчины были заглушены водой.
  Два или три буксира изумленно свистнули и продолжили свой путь. Мужчина, дремавший на причале, проснулся и начал прыгать.
  Все пассажиры парома подбежали к ближайшим перилам. Чудесный человек в маленькой лодке покачивался на волнах у причалов. Он поспешно греб к месту происшествия. Это был водоворот, посреди которого виднелось темное, как у кита, дно лодки.
  Внезапно поднялись две головы.
  “839”, - задыхаясь, сказал веснушчатый мужчина. “Вот и все! 839!”
  - Что это? - спросил высокий мужчина.
  “ Это номер того парня с Парк-Плейс. Я только что вспомнил.
  — Ты самая цветущая... - сказал высокий мужчина.
  “ Это была не моя вина, ” перебил его спутник. “ Если бы ты не— ” Он попытался жестикулировать, но одной рукой держался за киль лодки, а другой поддерживал фигуру гребца. Последний сражался в своих огромных резиновых сапогах и был побежден.
  Спасатель в другой маленькой лодке яростно рванулся вперед. Когда его катер заскользил вверх, он протянул руку, схватил высокого мужчину за шиворот и втащил его в лодку, прервав то, что в данных обстоятельствах было очень блестящим потоком риторики в адрес веснушчатого мужчины. Гребца с потерпевшего крушение судна бережно перевалили через планшир и положили на дно лодки. Пыхтя и отдуваясь, веснушчатый мужчина забрался внутрь.
  “Вы опрокинете этот корабль прежде, чем мы успеем сойти на берег”, - заметил другой путешественник.
  Когда они повернулись к берегу, то увидели, что ближайший причал заполнен людьми. Веснушчатый мужчина тихо застонал.
  Но вытаращенные глаза толпы были прикованы к обмякшему телу человека в резиновых сапогах. Сотни рук протянулись, чтобы помочь поднять тело. На скамье подсудимых несколько человек схватили его и начали бить и катать. Полицейский растолкал зрителей. Каждый человек в колышущейся толпе старался задержать взгляд на посиневшем лице человека в резиновых сапогах. Они метались взад и вперед, в то время как полицейский бил их без разбора.
  Странники скромно взошли на причал и испуганно уставились на толпу. Они на мгновение замерли, затаив дыхание, чтобы увидеть первый палец изумления, направленный на них.
  Но толпа наклонилась и поднялась в волнении, чтобы посмотреть на человека в резиновых сапогах, чье лицо очаровало их. Морские скитальцы вели себя так, словно их здесь и не было.
  Они стояли без варенья и торопливо перешептывались.
  - 839, - ответил веснушчатый мужчина.
  - Хорошо, - сказал высокий мужчина.
  Под руками гребца, сжимавшими рукояти, появились признаки жизни. Путешественники наблюдали, как он протестующе пнул толпу ногой, при этом издавая сердитые стоны.
  - Ему лучше, - тихо сказал высокий мужчина. - Пошли отсюда.
  Вместе они бесшумно прокрались к причалу. Прямо перед ним они обнаружили ряд из шести такси.
  Водители наверху были полны огромного любопытства. Они поспешно отъехали от соседней паромной переправы, когда увидели первые признаки аварии. Они стояли на цыпочках и смотрели на раскачивающиеся спины мужчин в толпе.
  Путники сделали небольшой крюк, а затем быстро направились к такси. Они остановились перед ним и посмотрели вверх.
  -Водитель, - негромко позвал высокий мужчина.
  Этот человек был полон решимости.
  “ Водитель, ” выдохнул веснушчатый мужчина. Они на мгновение замерли и умоляюще посмотрели друг на друга.
  Извозчик внезапно пошевелил ногами. “Клянусь Джимми, держу пари, что он гонщик”, - сказал он в экстазе и снова превратился в статую.
  Веснушчатый мужчина застонал и заломил руки. Высокий мужчина забрался в кабину.
  “ Заходи сюда, ” сказал он своему спутнику. Веснушчатый мужчина забрался внутрь, а высокий мужчина протянул руку и захлопнул дверцу. Затем он высунул голову в окно.
  — Водитель, - сурово рявкнул он, - Парк-плейс, 839, и побыстрее.
  Водитель опустил глаза и встретился взглядом с высоким мужчиной. “ А? — О—839? Парк-Плейс? Да, сэр. Он неохотно похлопал свою лошадь по спине. Когда экипаж с грохотом отъехал, путешественники откинулись на грязные подушки и испустили вздох облегчения.
  “ Ну, все кончено, ” сказал наконец веснушчатый мужчина. “ Мы почти закончили. И быстрее, чем я ожидал. Намного быстрее. Иногда мне казалось, что мы обречены. Я благодарен, что это не так. Я рад. И я надеюсь и доверяю, что ты ... ну, я не хочу— возможно, сейчас неподходящее время для этого— То есть я не хочу вторгаться в мораль в неподходящий момент, но, мой дорогой, дорогой друг, я думаю, пришло время указать тебе, что твое упрямство, твой эгоистичный, подлый характер и различные другие твои недостатки могут сделать это для тебя самого, мой дорогой мальчик, таким же неприятным, как и для других людей. Ты видишь, до чего ты нас довел, и я искренне надеюсь, мой дорогой друг, что вскоре я увижу в тебе те признаки, которые заставят меня поверить, что ты стал мудрее ”.
  OceanofPDF.com
  КОНЕЦ БИТВЫ
  (Также опубликовано как “И если Он пожелает, мы должны умереть”)
  Сержант, капрал и четырнадцать солдат Двенадцатого линейного полка были отправлены занять дом на главном шоссе. Они были бы по крайней мере на полмили впереди любого другого пикета из своих людей. Сержант Мортон был глубоко зол на то, что его послали на это задание. Он сказал, что перегружен работой. Он яростно утверждал, что есть по меньшей мере два сержанта, чья очередь должна была отправиться на это трудное задание. С ним обращались несправедливо; он подвергался насилию со стороны начальства; почему какой-то проклятый дурак вообще пошел в армию? Что касается его, то он хотел бы выпутаться из этого как можно скорее; ему это надоело; собачья жизнь. Все это он сказал капралу, который внимательно слушал, издавая мычание в знак почтительного согласия. По пути к этому посту двое рядовых воспользовались случаем, чтобы зайти в тыл и пограбить в саду заброшенной плантации. Когда сержант обнаружил это отсутствие, он почернел от ярости, которая была скоплением всех его раздражений. “Беги, ты!” - взвыл он. “Приведи их сюда! Я им покажу— “ Рядовой быстро побежал в тыл. Остальные члены отделения начали нервно кричать на двух хулиганов, чьи фигуры они могли видеть в густой тени фруктового сада, торопливо подбирающих фрукты с земли и засовывающих их себе под рубашки, рядом с кожурой. Умоляющие крики их товарищей взволновали преступников больше, чем лай сержанта. Они побежали, чтобы присоединиться к отряду, держась за набитые карманы и открыв рты для обиженных объяснений.
  Джонс столкнулся с сержантом с ужасным раковым заболеванием, отмеченным шишками на левом боку. Болезнь Паттерсона проступала по всей передней части его талии множеством выпуклостей. “ Славная пара! ” сказал сержант с внезапной холодностью. - Вы из тех солдат, которых мужчина хочет выбрать для опасной службы на аванпосте, не так ли?
  Двое рядовых стояли по стойке смирно, все еще выглядя очень обиженными. — Мы только... - хрипло начал Джонс.
  “ Ах, ты, ‘единственный’! ” воскликнул сержант. “ Да, ты, ‘единственный’. Я все об этом знаю. Но если ты думаешь, что будешь шутить со мной...
  Мгновение спустя отряд двинулся дальше к своей станции. За спиной сержанта Джонс и Паттерсон украдкой передавали яблоки и груши своим друзьям, в то время как сержант красноречиво объяснял капралу. “Вы видите, что за люди сейчас в армии. Могу вам сказать, что когда я поступил в полк, все было совсем по-другому. Тогда сержант обладал некоторой властью, и если человек не подчинялся приказу, у него было очень мало шансов избежать чего-то чрезвычайно серьезного. Но сейчас! Боже милостивый! Если я доложу об этих людях, капитан просмотрит кучу отвратительных справок и скажет— ‘Что ж, сержант Мортон, у этих людей, похоже, очень хорошие послужные списки; действительно, очень хорошие. Я не могу быть к ним слишком строг; нет, не слишком”. Сержант продолжал: “Говорю вам, Флеглер, армия - не место для порядочного человека”.
  Капрал Флэглер ответил с искренней признательностью, которая для него стала целой наукой. “Я думаю, вы правы, сержант”, - ответил он.
  Позади них рядовые сдержанно перешептывались. “Черт бы побрал этого нашего сержанта. Он думает, что мы сделаны из дерева. Я не вижу никаких причин для всей этой строгости, когда мы находимся на действительной службе. Это не то же самое, что быть дома в казарме! Нет ничего страшного в том, что пара человек отправится в набег на вражеский фруктовый сад, когда весь мир знает, что у нас двадцать дней не было нормальной еды.
  Сзади внезапно показалось покрасневшее лицо сержанта Мортона. “Побольше маршировать и поменьше разговаривать”, - сказал он.
  Подойдя к дому, который ему было приказано занять, сержант презрительно фыркнул. “Эти люди, должно быть, жили как скот”, - сердито сказал он. Конечно, место не было привлекательным. Первый этаж использовался для содержания скота, и там было темно и страшно. Лестница вела на высокий первый этаж, оголенный, но респектабельный. Лицо сержанта просветлело, когда он увидел крепкие стены из камня и цемента. “Если они не направят на нас оружие, они никогда не вытащат нас отсюда”, - весело сказал он отделению. Мужчины, стремясь поддерживать его в дружелюбном настроении, поспешно заулыбались и казались очень благодарными и довольными. “Я превращу это в крепость”, - объявил он. Он отправил Джонса и Паттерсона, двух садовых воришек, нести караульную службу. Затем он обработал остальных, пока не смог придумать, что еще им сказать. После этого он вышел вперед с серьезным видом генерал-майора и осмотрел землю перед своей позицией. Возвращаясь, он наткнулся на часового Джонса, который жевал яблоко. Он строго приказал ему выбросить его.
  Мужчины расстелили свои одеяла на полу в пустых комнатах и, положив рюкзаки под головы и раскурив трубки, зажили в непринужденном мире. В саду жужжали пчелы, и в открытое окно доносился аромат цветов. Большой солнечный луч в форме веера упал на лицо одному мужчине, и он лениво выругался, перенося свою примитивную кровать в более затененное место.
  Другой рядовой объяснил товарищу: “В любом случае, все это чепуха. Нет смысла занимать этот пост. Они...”
  “Но, конечно, — сказал капрал, - когда она сама сказала мне, что я ей небезразличен больше, чем он, я не собирался терпеть ничего из того, что он говорил”. Слушатель капрала был таким сонным, что он мог только сочувственно хмыкнуть.
  Внезапно раздалась небольшая стрельба. Раздался крик Джонса. Без промежуточных усилий сержант вскочил прямо на ноги. “А теперь, ” воскликнул он, - давайте посмотрим, из чего вы сделаны! Если, - добавил он с горечью, - вы вообще из чего-нибудь сделаны!”
  Какой-то мужчина закричал: “Боже милостивый, неужели ты не видишь, что весь запутался в моем патронташе?”
  Другой мужчина крикнул: “Держись подальше от моих ног! Ты что, не можешь ходить по полу?”
  К окнам вслепую бросились сонные люди, которые смахивали волосы с глаз, одновременно готовя ружья. Джонс и Паттерсон, спотыкаясь, поднимались по ступенькам, выкрикивая ужасную информацию. Вражеские пули уже свистели над домом.
  Сержант внезапно стал жестким и холодным от осознания важности происходящего. “Подожди, пока не увидишь одного”, - громко и спокойно протянул он, - “тогда стреляй”.
  В течение нескольких мгновений вражеские пули быстрее молнии проносились над домом, и никто не мог обнаружить цель. В этот промежуток времени мужчина был ранен в горло. Он захрипел, а затем лег на пол. Кровь медленно стекала по коричневой коже его шеи, пока он кротко смотрел на своих товарищей.
  Раздался вой. “Вот они! Вот они идут!” Затрещали винтовки. Легкий дымок лениво поплыл по комнатам. Стоял сильный запах, как от горелой бумаги и порошка от петард. Мужчины молчали. За окнами и вокруг дома пули совершенно невидимого врага стонали, жужжали, плевались, разрывались и пели.
  Солдаты начали ругаться. “Почему мы их не видим?” - пробормотали они сквозь зубы. Сержант все еще был холоден. Он ответил успокаивающим тоном, как будто его прямо порицали за такое поведение врага. “Подожди минутку. Скоро ты сможешь их увидеть. Вот! Отдай это им!” На поле появилась небольшая группа черных фигурок. Это было действительно похоже на стрельбу по торчащей игле во всю длину бального зала. Но настроение людей улучшилось, как только враг — этот таинственный враг — стал осязаемым и далеким. Они были уверены, что враг стреляет в них из соседнего сада.
  “Теперь, - амбициозно заявил сержант, - мы легко сможем отбиться от них, если вы, ребята, будете достаточно хороши”.
  - Крикнул мужчина тоном, полным живого интереса. “ Видишь того парня верхом, Билл? Разве он не верхом? Я думал, он верхом.
  С другой стороны дома раздалась стрельба. Сержант ворвался в комнату, которая контролировала ситуацию. Он обнаружил на полу мертвого солдата. Он выбежал, вопя: “Когда был убит Ноулз? Когда был убит Ноулз? Когда был убит Ноулз? Черт возьми, когда был убит Ноулз?” Было абсолютно необходимо выяснить точный момент смерти этого человека. Почерневший рядовой повернулся к своему сержанту и потребовал: “Откуда, черт возьми, я знаю?” Сержант Мортон испытал такой кратковременный приступ гнева, что в следующую секунду закричал: “Паттерсон!” Он даже забыл о своем жизненном интересе к моменту смерти Ноулза.
  “ Да? ” сказал Паттерсон, и на лице его отразилась какая-то глубоко укоренившаяся решимость. И все же он был простым фермерским мальчиком.
  “ Подойди к окну Ноулза и стреляй в этих людей, ” хрипло приказал сержант. Потом он закашлялся. Часть паров драки проникла в его легкие.
  Паттерсон посмотрел на дверь в другую комнату. Он смотрел на нее так, словно подозревал, что это будет его камера смерти. Затем он вошел, встал поперек тела Ноулза и энергично выстрелил в группу сливовых деревьев.
  “Они не могут взять этот дом”, - заявил сержант презрительным и аргументированным тоном. Очевидно, он кому-то отвечал. Человек, которому прострелили горло, поднял на него глаза. Восемь человек вели огонь из окон. Сержант заметил в углу троих раненых, которые что-то тихо переговаривались. “Ты не думаешь, что можно что-нибудь сделать?” он заорал. “Иди и возьми патроны Ноулза и отдай их тому, кто умеет ими пользоваться! Патроны Симпсона тоже возьми”. Человек, которому прострелили горло, посмотрел на него. Из трех раненых, которые разговаривали, один сказал: “У меня вся нога подогнута под себя, сержант”. Он заговорил извиняющимся тоном.
  Тем временем сержант перезаряжал свою винтовку. Его нога поскользнулась в крови человека, которому прострелили горло, и военный ботинок оставил на полу жирную красную полосу.
  “ Да ведь мы сможем удержать это место! ” ликующе воскликнул сержант. - Кто сказал, что мы не сможем?
  Капрал Флэглер внезапно отвернулся от окна и рухнул ничком.
  “ Сержант, - пробормотал мужчина, опускаясь на пол вне опасности, “ я этого не вынесу. Клянусь, я не могу. Я думаю, нам следует сбежать.
  Мортон посмотрел на мужчину добрыми глазами доброго пастуха. “ Ты боишься, Джонстон, ты боишься, ” тихо сказал он. Мужчина с трудом поднялся на ноги, бросил на сержанта взгляд, полный восхищения, укоризны и отчаяния, и вернулся на свой пост. Мгновение спустя он наклонился вперед, и после этого его тело свесилось из окна, руки были выпрямлены, кулаки сжаты. Случайно впоследствии этот труп был случайно трижды пронзен пулями противника.
  Сержант прислонил винтовку к каменной кладке оконной рамы и осторожно стрелял, пока не опустел магазин. Позади него мужчина, которого просто задело по локоть, дико рыдал, как девчонка. “ Черт возьми, заткнись! ” сказал Мортон, не поворачивая головы. Перед ним открывалась панорама сада, полей, групп деревьев, перелесков, населенных в то время маленькими мимолетными фигурками.
  Он пришел в ярость. “Почему он не отдал мне приказ?” он громко закричал. Ударение на слове “он” было впечатляющим. В миле назад на дороге рядом со своей мертвой лошадью лежал мертвый гусарский всадник.
  Мужчина, которому оцарапали локоть, все еще продолжал блеять. Ярость Мортона переключилась на этого солдата. “ Ты не можешь заткнуться? Ты не можешь заткнуться? Ты не можешь заткнуться? Борись! Вот что нужно делать. Борись!”
  Пуля попала в Мортона, и он упал на мужчину, которому прострелили горло. Наступил отвратительный момент. Затем сержант откатился в сторону и занял позицию на окровавленном полу. Последним усилием он повернулся, чтобы посмотреть на раненых, которые могли смотреть на него.
  “ Подтянитесь, Кикеры, ” хрипло сказал он. Его руки ослабли, и он упал лицом вниз.
  Через некоторое время молодой младший офицер вражеской пехоты в сопровождении своих нетерпеливых людей ворвался в это зловонное помещение. Но сразу за порогом он остановился перед сценой крови и смерти. Пожав плечами, он повернулся к своему сержанту. “Боже, я должен был оценить их по меньшей мере в сотню человек”.
  OceanofPDF.com
  ЗАПРОКИНУТОЕ ЛИЦО
  - Что же нам теперь делать? - спросил обеспокоенный и взволнованный адъютант.
  - Похорони его, - сказал Тимоти Лин.
  Оба офицера посмотрели вниз, туда, где лежало тело их товарища. Лицо было синим, как мел; блестящие глаза смотрели в небо. Над двумя выпрямившимися фигурами слышался свист пуль, а на вершине холма распростертая рота шпицбергенской пехоты Лина вела размеренный огонь.
  “ Вам не кажется, что было бы лучше— ” начал адъютант. - Мы могли бы оставить его до завтра.
  “Нет”, - сказал Лин. “Я не могу удерживать этот пост ни часа дольше. Я должен отступить, и мы должны похоронить старину Билла”.
  “Конечно”, - тут же отозвался адъютант. “У ваших людей есть инструменты для укрепления траншей?”
  Лин крикнул в ответ своей маленькой шеренге, и к ним медленно подошли двое мужчин, один с киркой, другой с лопатой. Они двинулись в направлении метких стрелков Ростины. Пули свистели у них над ушами. “Копайте здесь”, - хрипло сказал Лин. Мужчины, вынужденные таким образом опустить свои взгляды на дерн, заторопились и испугались только потому, что не могли посмотреть, откуда прилетели пули. Глухой стук кирки о землю прозвучал на фоне быстрого щелканья пуль рядом. Вскоре другой рядовой начал копать.
  — Я полагаю, - медленно произнес адъютант, - нам лучше обыскать его одежду на предмет... вещей.
  Лин кивнул. Они вместе с любопытством посмотрели на тело. Затем Лин внезапно пошевелил плечами, возбуждаясь.
  “Да, ” сказал он, - нам лучше посмотреть, что у него есть”. Он опустился на колени и протянул руки к телу мертвого офицера. Но его руки дрогнули над пуговицами туники. Первая пуговица была кирпично-красной от засохшей крови, и он, казалось, не осмеливался прикоснуться к ней.
  - Продолжайте, - хрипло сказал адъютант.
  Лин протянул деревянную руку, и его пальцы нащупали окровавленные пуговицы. Наконец он поднялся с искаженным от ужаса лицом. Он собрал часы, свисток, трубку, кисет с табаком, носовой платок, маленький футляр с карточками и бумагами. Он посмотрел на адъютанта. Наступило молчание. Адъютант чувствовал, что поступил трусливо, заставив Лина заниматься всем этим ужасным делом.
  “ Ну, ” сказал Лин, - по-моему, это все. У вас его шпага и револьвер?
  “Да”, - сказал адъютант, его лицо исказилось, а затем он внезапно разразился странной яростью на двух рядовых. “ Почему бы тебе не поторопиться с этой могилой? Что ты вообще делаешь? Поторопись, слышишь? Я никогда не видел такой глупой...
  Даже когда он кричал от страсти, двое мужчин боролись за свои жизни. Над головой свистели пули.
  Могила была закончена, Это был не шедевр — жалкая маленькая пустышка. Лин и адъютант снова посмотрели друг на друга в странном безмолвном общении.
  Внезапно адъютант издал странный хриплый смешок. Это был ужасный смех, зародившийся в той части мозга, которая первой приходит в движение от пения нервов. “Что ж, - шутливо сказал он Лину, - полагаю, нам лучше всего завалить его туда”.
  “ Да, ” сказал Лин. Двое рядовых стояли в ожидании, склонившись над своими инструментами. “Я полагаю, - сказал Лин, - было бы лучше, если бы мы уложили его сами”.
  “ Да, ” сказал адъютант. Затем, очевидно, вспомнив, что он заставил Лина обыскивать тело, он с огромной силой духа наклонился и взялся за одежду мертвого офицера. Лин присоединился к нему. Оба строго следили за тем, чтобы их пальцы не касались трупа. Они оттащились; труп приподнялся, вздыбился, опрокинулся, плюхнулся в могилу, и два офицера, выпрямившись, снова посмотрели друг на друга — они всегда смотрели друг на друга. Они вздохнули с облегчением.
  Адъютант сказал: “Я полагаю, мы должны— мы должны что-нибудь сказать. Ты знаешь эту службу, Тим?”
  “Они не читают службу до тех пор, пока могила не будет засыпана”, - сказал Лин, поджимая губы в академическом выражении.
  “Разве нет?” - спросил адъютант, потрясенный тем, что допустил ошибку.
  — Ну что ж, — внезапно воскликнул он, - давайте... давайте скажем что-нибудь, пока он нас слышит.
  “ Хорошо, ” сказал Лин. - Вы знаете эту службу?
  “Я не могу вспомнить ни строчки”, - сказал адъютант.
  Лин был крайне сомнителен. “Я могу повторить две строчки, но...”
  “Хорошо, сделайте это”, - сказал адъютант. “Идите так далеко, как сможете. Это лучше, чем ничего. И звери точно достигли нашего радиуса действия.
  Лин посмотрел на своих людей. “ Внимание, - рявкнул он. Рядовые со щелчком вытянулись по стойке "смирно", выглядя очень обиженными. Адъютант опустил шлем на колено. Худощавый, с непокрытой головой, он стоял над могилой. Стрелки "Ростины" быстро стреляли.
  “О, Отец, наш друг утонул в глубоких водах смерти, но его дух устремился к Тебе, как пузырь поднимается с губ тонущего. Осознай, мы умоляем, о Отец, маленький летающий пузырек и...”.
  Лин, хотя и осунувшийся и пристыженный, до этого момента не испытывал никаких колебаний, но с чувством безнадежности остановился и посмотрел на труп.
  Адъютант беспокойно заерзал. — И с Твоих великолепных высот... - начал он и тут же тоже замолчал.
  “И с Твоих великолепных высот”, - сказал Лин.
  Адъютант внезапно вспомнил фразу в конце похоронной службы на Шпицбергене и воспользовался ею с торжеством человека, который все вспомнил и может продолжать.
  — О Боже, помилуй...
  — О Боже, смилуйся... - взмолился Лин.
  - Мерси, - повторил адъютант, но тут же потерпел неудачу.
  “ Мерси, ” сказал Лин. И тогда им овладело какое-то неистовое чувство, потому что он внезапно повернулся к двум своим людям и по-тигриному сказал: “Бросьте туда грязь”.
  Огонь снайперов "Ростины" был точным и непрерывным.
  * * * *
  Один из обиженных рядовых вышел вперед со своей лопатой. Он поднял свою первую лопату с землей и на мгновение необъяснимого колебания занес ее над трупом, синее, как мел, лицо которого пристально смотрело из могилы. Затем солдат вылил содержимое своей лопаты себе на ноги.
  Тимоти Лин почувствовал себя так, словно с его лба быстро сняли тонны груза. Он чувствовал, что, возможно, рядовой может опорожнить лопату на — на лицо. Она была опорожнена на ступни. Это было замечательное достижение — ха-ха! — первая лопата была опорожнена на ступни. Как удовлетворительно!
  Адъютант начал что-то лепетать. “Ну, конечно, человек, с которым мы связывались все эти годы, невозможен — ты не можешь, знаешь ли, оставить своих близких друзей гнить на поле боя. Давай, ради Бога, разгребай, ты!”
  Человек с лопатой внезапно пригнулся, схватил свою левую руку правой и посмотрел на своего офицера, ожидая приказаний. Лин поднял лопату с земли. “Иди в тыл”, - сказал он раненому. Он также обратился к другому рядовому. “Ты тоже спрячься; я закончу это дело”.
  Раненый все еще упорно карабкался на вершину хребта, не обращая внимания в ту сторону, откуда прилетали пули, и другой человек последовал за ним таким же шагом; но он отличался тем, что трижды с тревогой оглядывался назад.
  Это просто способ — часто — попасть впросак.
  Тимоти Лин наполнил лопату, поколебался, а затем движением, которое было похоже на жест отвращения, он бросил землю в могилу, и когда она упала, раздался звук — плюх! Лин внезапно остановился и вытер лоб — усталый чернорабочий.
  “ Возможно, мы ошибались, - сказал адъютант. Его взгляд глупо дрогнул. “Возможно, было бы лучше, если бы мы не хоронили его сейчас. Конечно, если бы мы выступили завтра, тело было бы—”
  “Черт бы тебя побрал, - сказал Лин, - заткни свой рот!” Он не был старшим офицером.
  Он снова наполнил лопату и забросал землей. Земля всегда издавала этот звук — хлоп! Какое-то время Леан работал неистово, как человек, откапывающий себя от опасности.
  Вскоре не было видно ничего, кроме посиневшего лица. Лин наполнил лопату. “Боже милостивый”, - крикнул он адъютанту. “ Почему ты не обратил его как-нибудь, когда сажал сюда? Это... — Тут Лин начал заикаться.
  Адъютант понял. Он был бледен до корней волос. “Продолжай, парень”, - закричал он умоляюще, почти крича. Лин взмахнул лопатой. Она двинулась вперед по маятниковой кривой. Когда земля приземлилась, раздался звук — плюх!
  OceanofPDF.com
  ЭПИЗОД ВОЙНЫ
  Резиновое одеяло лейтенанта лежало на земле, и на него он вылил ротный запас кофе. Капралы и другие представители чумазых и вспыльчивых людей, выстроившихся вдоль бруствера, пришли за порцией для каждого отделения.
  Лейтенант был хмур и серьезен при выполнении этой задачи подразделения. Поджав губы, он расчерчивал мечом различные щели в куче, пока на одеяле не появились коричневые кофейные квадратики поразительно одинакового размера. Он был на пороге великого триумфа в математике, и капралы толпой потянулись вперед, каждый, чтобы пожать маленький квадратик, как вдруг лейтенант вскрикнул и быстро посмотрел на человека рядом с ним, как будто подозревал, что речь идет о личном нападении. Остальные тоже вскрикнули, когда увидели кровь на рукаве лейтенанта.
  Он поморщился, как ужаленный, опасно покачнулся, а затем выпрямился. Было отчетливо слышно его хриплое дыхание. Он печально, загадочно посмотрел поверх бруствера на зеленую поверхность леса, где теперь виднелось множество маленьких струек белого дыма. В этот момент люди вокруг него застыли, как статуи, и замолчали, пораженные и благоговейно потрясенные этой катастрофой, которая произошла, когда катастроф не ожидали - когда у них было время понаблюдать за ней.
  Пока лейтенант смотрел на лес, они тоже повернули головы, так что еще мгновение все матросы, по-прежнему молча, созерцали далекий лес, как будто их мысли были сосредоточены на тайне полета пули.
  Офицеру, конечно, пришлось взять шпагу в левую руку. Он не держал ее за рукоять. Он неловко ухватился за середину лезвия. Отведя взгляд от враждебного леса, он посмотрел на меч, который держал в руке, и, казалось, был озадачен, что с ним делать, куда его девать. Короче говоря, это оружие внезапно стало для него чем-то странным. Он смотрел на это в каком-то оцепенении, как будто ему вручили трезубец, скипетр или лопату.
  Наконец он попытался вложить его в ножны. Вложить меч, который держится левой рукой за середину лезвия, в ножны, висящие на левом бедре, - подвиг, достойный кольца из опилок. Этот раненый офицер вступил в отчаянную борьбу со шпагой и шатающимися ножнами, и во время нее он дышал как борец.
  Но в этот момент мужчины, зрители, очнулись от своих каменных поз и сочувственно подались вперед. Сержант-ординарец взял саблю и бережно вложил ее в ножны. В тот момент он нервно откинулся назад и не позволил даже своему пальцу коснуться тела лейтенанта. Рана придает странное достоинство тому, кто ее носит. Что ж, люди уклоняются от этого нового и ужасного величия. Как будто рука раненого лежит на занавесе, который висит перед откровениями всего сущего — значением муравьев, властителей, войн, городов, солнечного света, снега, перышка, выпавшего из птичьего крыла; и сила этого проливает сияние на окровавленное тело и заставляет других людей иногда понимать, что они ничтожны. Его товарищи задумчиво смотрят на него большими глазами. Более того, они смутно опасаются, что прикосновение к нему пальца может сбить его с толку, ускорить трагедию, сразу же швырнуть в тусклую, серую неизвестность. И вот сержант-ординарец, убирая меч в ножны, нервно откинулся назад.
  Были и другие, кто предлагал помощь. Один робко подставил плечо и спросил лейтенанта, не хочет ли он опереться на него, но тот скорбно отмахнулся. У него был вид человека, который знает, что стал жертвой ужасной болезни, и понимает свою беспомощность. Он снова посмотрел поверх бруствера на лес, а затем, повернувшись, медленно пошел назад. Он нежно держал свое правое запястье в левой руке, как будто раненая рука была сделана из очень хрупкого стекла.
  И солдаты в молчании уставились на лес, потом на удаляющегося лейтенанта — потом на лес, потом на лейтенанта.
  Когда раненый офицер уходил с линии боя, он получил возможность увидеть многие вещи, которые как участнику боя были ему неизвестны. Он увидел генерала на черном коне, смотрящего поверх рядов синей пехоты на зеленые леса, скрывавшие его проблемы. Адъютант бешено скакал галопом, внезапно остановил свою лошадь, отдал честь и предъявил документ. Удивительно, но это было в точности похоже на историческую картину.
  В тылу генерала и его штаба группа, состоявшая из горниста, двух или трех ординарцев и знаменосца корпуса, все верхом на бешеных лошадях, работали как рабы, удерживая свои позиции, сохраняя почтительный интервал, в то время как снаряды гремели в воздухе вокруг них и заставляли их всадников совершать бешеные дрожащие прыжки.
  Батарея, бурлящая и сверкающая масса, двигалась вправо. Дикий топот копыт, крики всадников, выкрикивающих обвинения и похвалы, угрозы и ободрения, и, наконец, грохот колес, скошенные поблескивающие стволы заставили лейтенанта напряженно замолчать. Батарея описывала изгибы, от которых трепетало сердце; она останавливалась так же драматично, как удар волны о скалы, и когда она мчалась дальше, это скопление колес, рычагов, моторов обладало прекрасным единством, как если бы это была ракета. Звук этот был боевым хором, проникавшим в глубины человеческих эмоций.
  Лейтенант, все еще держа руку так, словно она была из стекла, стоял и наблюдал за этой батареей, пока все ее детали не исчезли, за исключением фигур всадников, которые поднимались и опускались, размахивая плетьми над черной массой.
  Позже он перевел взгляд на битву, где стрельба иногда потрескивала, как лесные пожары, иногда вспыхивала с раздражающей нерегулярностью, а иногда отдавалась раскатами грома. Он увидел, как дым поднимается вверх, и увидел толпы людей, которые бежали и приветствовали его, или стояли и стреляли вдаль, в непостижимую даль.
  Он наткнулся на нескольких отставших, и они рассказали ему, как найти полевой госпиталь. Они описали его точное местоположение. Фактически, эти люди, больше не участвовавшие в битве, знали о ней больше других. Они рассказали о действиях каждого корпуса, каждой дивизии, о мнении каждого генерала. Лейтенант, закинув раненую руку за спину, с удивлением смотрел на них.
  На обочине бригада готовила кофе и оживленно болтала, как в школе-интернате для девочек. К нему подошли несколько офицеров и стали расспрашивать о вещах, о которых он ничего не знал. Один, увидев его руку, начал ругаться. “Ну, чувак, так нельзя поступать. Ты хочешь починить эту штуку”. Он присвоил лейтенанта и рану лейтенанта. Он разрезал рукав и обнажил руку, каждый нерв которой мягко затрепетал от его прикосновения. Он перевязал рану носовым платком, тем временем продолжая ругаться. По его тону можно было подумать, что у него вошло в привычку получать ранения каждый день. Лейтенант опустил голову, чувствуя в этом присутствии, что не знает, как правильно быть раненым.
  Низкие белые палатки больницы были сгруппированы вокруг старого здания школы. Здесь царила необычайная суматоха. На переднем плане две машины скорой помощи сцепились колесами в глубокой грязи. Водители перекладывали вину за случившееся на других, жестикулируя и ругаясь, в то время как из машин скорой помощи, обе забитых ранеными, время от времени доносились стоны. Бесконечная толпа забинтованных мужчин приходила и уходила. Многие сидели под деревьями, баюкая головы, руки или ноги. На ступеньках школьного здания бушевал какой-то спор. Прислонившись спиной к дереву, мужчина с лицом серым, как новое армейское одеяло, безмятежно курил трубку из кукурузных початков. Лейтенанту захотелось броситься вперед и сообщить ему, что он умирает.
  Рядом с лейтенантом проходил деловитый хирург. “ Доброе утро, ” сказал он с дружелюбной улыбкой. Затем он заметил руку лейтенанта, и его лицо сразу изменилось. “Что ж, давайте взглянем на это”. Казалось, им внезапно овладело сильное презрение к лейтенанту. Эта рана, очевидно, ставила последнего на очень низкий социальный уровень. Доктор нетерпеливо воскликнул: “Какая баранья голова вообще перевязала его таким образом?” Лейтенант ответил: “О, мужчина”.
  Когда рана была обнаружена, доктор пренебрежительно потрогал ее. “Хм”, - сказал он. “Ты пойдешь со мной, и я позабочусь о тебе”. В его голосе звучало такое же презрение, как если бы он говорил: “Тебе придется отправиться в тюрьму”.
  Лейтенант был очень кротким, но теперь его лицо вспыхнуло, и он посмотрел доктору в глаза. “Думаю, я не стану его ампутировать”, - сказал он.
  “Чушь, приятель! Чушь! Чушь!” - закричал доктор. “Пойдемте, сейчас же. Я не буду ампутировать его. Пойдемте. Не будь ребенком”.
  - Отпустите меня, - сказал лейтенант, гневно сдерживаясь, его взгляд был прикован к двери старого школьного здания, такой же зловещей для него, как врата смерти.
  А это история о том, как лейтенант потерял руку. Когда он вернулся домой, его сестры, мать и жена долго рыдали при виде спущенного рукава. “Ну что ж, - сказал он, смущенный слезами, - не думаю, что все это так уж важно”.
  OceanofPDF.com
  ЭКСПЕРИМЕНТ В СТРАДАНИИ
  Была поздняя ночь, тихо моросил мелкий дождик, отчего тротуары отливали стальным, синим и желтым в лучах бесчисленных фонарей. Какой-то юноша медленно, без энтузиазма тащился, глубоко засунув руки в карманы брюк, в сторону центра города, где за медяки можно нанять койки. Он был одет в старый и изодранный костюм, а его котелок представлял собой чудо с покрытой пылью тульей и порванным ободком. Он собирался поесть, как может есть странник, и поспать, как спит бездомный. К тому времени, как он добрался до Сити-Холл-парка, он был настолько облеплен криками “бездельник” и “бродяга”, а также различными нечестивыми эпитетами, которые время от времени применяли к нему маленькие мальчишки, что пребывал в состоянии глубочайшего уныния. Мелкий дождь пропитал старый бархатный воротник его пальто, и когда мокрая ткань прижалась к шее, он почувствовал, что в жизни больше не может быть удовольствия. Он огляделся в поисках высшего изгоя, который тоже мог бы разделить с ним страдания, но огни отбрасывали дрожащий отблеск на ряды и круги опустевших скамеек, которые влажно блестели, обнажая участки мокрого дерна за ними. Казалось, что их обычный груз сбежал в эту ночь к лучшим вещам. Были только отряды хорошо одетых бруклинцев, которые толпились к мосту.
  Молодой человек некоторое время слонялся без дела, а затем, шаркая ногами, направился по Парк-Роу. От внезапного изменения стиля одежды толпы он почувствовал облегчение, как будто наконец оказался в своей стране. Он начал видеть лохмотья, соответствующие его лохмотьям. На Чатем-сквер перед салунами и ночлежками бесцельно толпились люди, стоявшие печально и терпеливо, чем-то смутно напоминая цыплят во время грозы. Он поравнялся с этими людьми и медленно повернулся, чтобы погрузиться в текучую жизнь большой улицы.
  Сквозь туманы холодной и бушующей ночи канатные дороги двигались молчаливой процессией, великие сооружения сияли красным и медным, двигались с грозной мощью, спокойные и непреодолимые, опасные и мрачные, нарушая тишину только громким, яростным ударом гонга. Две людские реки текли по тротуарам, забрызганным черной грязью, из-за которой каждый ботинок оставлял след, похожий на шрам. Надземные поезда с пронзительным скрежетом колес останавливались на станции, которая на своих ножкообразных опорах, казалось, напоминала какого-то чудовищного краба, присевшего на корточки над улицей. Было слышно быстрое жирное пыхтение двигателей. Дальше по переулку были темные шторы фиолетового и черного цветов, на которых тускло поблескивали уличные фонари, похожие на вышитые цветы.
  На углу с видом прожорливца стоял салун. Табличка, прислоненная к дверному косяку, гласила: “Сегодня вечером бесплатный горячий суп!” Вращающиеся двери, щелкающие туда-сюда, как ненасытные губы, удовлетворенно чмокали, когда салун наполнялся пухлыми мужчинами, которые ели с поразительным и бесконечным аппетитом, улыбаясь каким-то неописуемым образом, когда мужчины подходили со всех сторон, словно жертвы языческому суеверию.
  Захваченный восхитительным знаком, молодой человек позволил проглотить себя. Бармен поставил на стойку бутылку темного и зловещего пива. Его монументальная форма вздымалась до тех пор, пока вспененная вершина не оказалась над макушкой коричневого котелка молодого человека.
  “ Суп на столе, джентльмены, ” приветливо сказал бармен. Маленький желтый человечек в лохмотьях и юноша схватили свои шхуны и быстро направились к буфетной стойке, где мужчина с маслянистыми, но внушительными бакенбардами добродушно поливал из котелка, пока не угостил своих двух нищенствующих горячим супом, от которого шел пар и в котором плавали небольшие кусочки курицы. Молодой человек, потягивая бульон, почувствовал сердечность, выраженную теплотой смеси, и просиял, глядя на мужчину с маслянистыми, но внушительными бакенбардами, который восседал, как священник за алтарем. “ Хотите еще, джентльмены? - спросил он у двух жалких фигур, стоявших перед ним. Маленький желтый человечек быстрым жестом согласился, но юноша покачал головой и вышел вслед за человеком, чья поразительная расторопность обещала, что он разберется в дешевых ночлежках.
  На тротуаре он подошел к потрепанному мужчине. - Скажите, вы не знаете, где подешевле переночевать?
  Тот некоторое время колебался, глядя по сторонам. Наконец он кивнул в сторону улицы. “Я сплю там, - сказал он, - когда узнаю цену”.
  - Сколько? - спросил я.
  “ Десять центов. Молодой человек печально покачал головой. - Для меня это слишком дорого.
  В этот момент к ним подошел пошатывающийся человек в странной одежде. Его голова представляла собой копну густых волос и бакенбард, из-под которых виновато смотрели раскосые глаза. При внимательном рассмотрении можно было различить жестокие линии рта, который выглядел так, словно его губы только что с удовлетворением сомкнулись над каким-то нежным и жалким кусочком. Он выглядел как наемный убийца, погрязший в преступлениях, совершенных неуклюже.
  Но в это время его голос был настроен на уговаривающую тональность ласкового щенка. Он посмотрел на мужчин умоляющими глазами и начал напевать коротенькую мелодию для благотворительности.
  “ Послушайте, джентльмены, неужели вы не можете дать бедняку пару центов на ночлег? У меня пятеро, и я получу еще двоих, я получу кровать. А теперь, честно говоря, джентльмены, не могли бы вы в шутку дать мне два цента на кровать? Теперь ты знаешь, что чувствует уважаемый джентльмен, когда ему не везет, а я...
  Потрепанный мужчина, с невозмутимым выражением лица смотревший на поезд, прогрохотавший над головой, прервал его невыразительным голосом: “А, поехали!..”
  Но юноша обратился к молящемуся убийце с удивлением и вопросом в голосе. “Послушай, ты, должно быть, сумасшедший! Почему бы тебе не ударить кого-нибудь, кто выглядит так, как будто у него есть деньги?”
  Убийца, ковыляя на своих нетвердых ногах и время от времени сметая воображаемые препятствия у себя перед носом, пустился в пространные объяснения психологии ситуации. Это было настолько глубоко, что казалось непонятным.
  Когда он исчерпал тему, молодой человек сказал ему:
  -Давай посмотрим на эти пять центов.
  При этом предложении на лице убийцы появилось выражение пьяного горя, исполненного подозрения по отношению к нему. С глубоко обиженным видом он начал шарить в своей одежде, его красные руки дрожали. Вскоре он объявил голосом, полным горькой скорби, как будто его предали: “Их всего четверо”.
  “ Четыре, ” задумчиво повторил молодой человек. - Ну, послушайте, я здесь чужой, и, если вы проводите меня в ваш дешевый притон, я найду остальные три.
  Лицо убийцы мгновенно озарилось радостью. Его усы затрепетали от обилия предполагаемых эмоций. Он схватил молодого человека за руку в порыве восторга и дружелюбия.
  “Боже мой, — воскликнул он, — если ты сделаешь это, Боже мой, я бы сказал, что ты чертовски хороший парень, я бы сказал, и я бы запомнил тебя на всю жизнь, я бы сделал, Боже мой, и если бы у меня когда-нибудь была возможность, я бы вернул комплимент”, - он говорил с пьяным достоинством, - “Боже мой, я бы обращался с тобой по-белому, я бы сделал, и я бы все тебя запомнил”.
  Молодой человек отстранился, холодно глядя на убийцу. “О, все в порядке”, - сказал он. — Ты покажешь мне этот косяк - это все, что тебе нужно сделать.
  Убийца, жестикулируя в знак благодарности, повел молодого человека по темной улице. Наконец он остановился перед маленькой пыльной дверью. Он выразительно поднял руку. “Посмотри-ка сюда”, - сказал он, и на его лице отразилась глубокая и древняя мудрость. “Я привел тебя сюда, и это моя роль, не так ли? Если это место тебя не устраивает, тебе не нужно злиться на меня, правда? Ведь не будет никаких неприятных ощущений, правда?
  “Нет”, - ответил молодой человек.
  Убийца трагически взмахнул рукой и возглавил шествие вверх по крутой лестнице. По дороге молодой человек дал убийце три пенни. Наверху мужчина в доброжелательных очках смотрел на них через дырку в доске. Он забрал у них деньги, записал несколько имен в регистрационную книгу и быстро повел двух мужчин по погруженному в полумрак коридору.
  Вскоре после начала этого путешествия молодой человек почувствовал, что его печень побелела, ибо из темных и потаенных уголков здания до его ноздрей внезапно донеслись странные и невыразимые запахи, которые обрушились на него, как злокачественные болезни на крыльях. Казалось, они исходят от человеческих тел, тесно прижатых друг к другу; выдохи сотен пар вонючих губ; испарения тысячи былых дебошей; выражение тысячи нынешних страданий.
  Мужчина, голый, если не считать маленькой нижней рубашки табачного цвета, сонно прогуливался по коридору. Он протер глаза и, широко зевнув, потребовал, чтобы ему сказали, который час.
  -Половина второго.
  Мужчина снова зевнул. Он открыл дверь, и на мгновение его фигура вырисовалась на фоне черного непрозрачного интерьера. К этой двери подошли трое мужчин, и когда она снова открылась, нечестивые запахи хлынули наружу, как дьявольские, так что молодому человеку пришлось бороться, как с непреодолимым ветром.
  Прошло некоторое время, прежде чем глаза юноши привыкли к густому мраку внутри, но человек в доброжелательных очках умело повел его, задержавшись лишь на мгновение, чтобы уложить обмякшего убийцу на койку. Он подвел юношу к койке, безмятежно стоявшей у окна, и, показав ему высокий шкафчик для одежды, стоявший у изголовья со зловещим видом надгробия, оставил его.
  Юноша сел на койку и огляделся. В дальней части комнаты была газовая горелка, в которой горел маленький мерцающий огонек оранжевого оттенка. Это создавало огромные массы беспорядочных теней во всех частях этого места, за исключением того места, где непосредственно вокруг него была небольшая серая дымка. Когда глаза молодого человека привыкли к темноте, он смог разглядеть на койках, густо усеявших пол, тела распростертых людей, лежащих в гробовом молчании или вздымающихся и храпящих с огромным усилием, как проткнутая рыба.
  Юноша запер свой котелок и туфли в стоявший рядом с ним футляр для мумий, а затем лег, накинув на плечи старое и знакомое пальто. Он осторожно протянул одеяло, натянув его поверх пальто. Койка была обита кожей и холодной, как тающий снег. Юноше пришлось некоторое время дрожать из-за этого дела, которое было похоже на каменную плиту. Вскоре, однако, озноб принес ему покой, и в этот период досуга он повернул голову, чтобы посмотреть на своего друга-убийцу, которого он мог смутно различить, когда тот лежал, растянувшись на койке, с отрешенностью человека, напившегося. Он храпел с невероятной силой. Его мокрые волосы и борода тускло блестели, а воспаленный нос сиял приглушенным блеском, как красный огонек в тумане.
  В пределах досягаемости руки юноши лежал тот, у кого желтая грудь и плечи были обнажены от холодных сквозняков. Одна рука свешивалась с койки, и пальцы во всю длину лежали на мокром цементном полу комнаты. Из-под чернильных бровей были видны глаза мужчины, видневшиеся из-под приоткрытых век. Юноше показалось, что он и это похожее на труп существо обменялись долгим взглядом, и что другой угрожающе сверкнул глазами. Он отступил назад, наблюдая за своим соседом из тени от края одеяла. Мужчина ни разу не пошевелился за всю ночь, но лежал в этой мертвой неподвижности, как тело, вытянувшееся в ожидании ножа хирурга.
  И по всей комнате были видны рыжевато-коричневые оттенки обнаженной плоти, конечности, торчащие в темноту из-за коек; поднятые колени, длинные и тонкие руки, свисающие с краев койки. По большей части они были статуями, вырезанными из камня, мертвыми. Со странными шкафчиками, стоящими повсюду, как надгробия, создавался странный эффект кладбища, куда просто бросали тела.
  И все же иногда можно было увидеть, как конечности дико дергаются в фантастических кошмарных жестах, сопровождаемых гортанными криками, хрюканьем, ругательствами. И был один парень в темном углу, которого во сне угнетало какое-то ужасное бедствие, потому что внезапно он начал издавать протяжные вопли, которые были почти похожи на лай собаки, жутким эхом отдаваясь в этом холодном месте с надгробиями, где люди лежали, как мертвые.
  Звук в его высоком пронзительном начале, который перешел в финальные меланхоличные стоны, выражал красную и мрачную трагедию непостижимых возможностей человеческих мечтаний. Но для юноши это были не просто крики человека, пронзенного видением: они были выражением значения комнаты и ее обитателей. Для него это был протест негодяя, который чувствует прикосновение невозмутимых гранитных колес, а затем кричит с безличным красноречием, с силой, не присущей ему, озвучивая вопль целой части, класса, народа. Это, вплетаясь в мозг молодого человека и смешиваясь с его представлениями об огромных и мрачных тенях, которые, подобно могучим черным пальцам, обвивались вокруг обнаженных тел, заставило молодого человека не спать, а лежать, вырезая биографии этих людей из своего скудного опыта. Временами парень в углу выл в агонии своего воображения.
  Наконец сквозь пыльные стекла окна пробился длинный луч серого света. Снаружи молодой человек увидел крыши, уныло белевшие в лучах рассвета. Светящаяся точка желтела и становилась все ярче, пока золотые лучи утреннего солнца не проникли внутрь смело и сильно. Они окрасили ярким цветом фигуру маленького толстяка, который, заикаясь, храпел. Его круглая и блестящая лысина внезапно засветилась доблестью ордена. Он сел, прищурился от солнца, раздраженно выругался и натянул одеяло на украшенное великолепие своей головы.
  Юноша удовлетворенно наблюдал за этим бегством теней под яркими лучами солнца и вскоре задремал. Проснувшись, он услышал голос убийцы, разражавшийся отважными проклятиями. Подняв голову, он увидел, что его товарищ, сидящий на краю койки, занят почесыванием шеи длинными ногтями, которые скрипели, как напильники.
  “Халли Джи, это новая порода. У них на ногах консервные ножки”. Он продолжил яростную тираду.
  Молодой человек поспешно отпер шкаф и достал ботинки и шляпу. Сидя на краю койки и зашнуровывая ботинки, он огляделся и увидел, что дневной свет сделал комнату сравнительно обычной и неинтересной. Мужчины, чьи лица казались бесстрастными, безмятежными или отсутствующими, были заняты одеванием, в то время как поднялся шум шутливой беседы.
  Некоторые прогуливались в непринужденной наготе. Тут и там были мускулистые мужчины, чья кожа сияла чистотой и румянцем. Они приняли великолепные позы, стоя массивно, как вожди. Когда они облачились в свои неуклюжие одежды, произошла необычайная перемена. Затем они показали всевозможные неровности и недостатки.
  Были и другие, у которых было много деформаций. Плечи были косыми, горбатыми, вытянутыми то в одну, то в другую сторону. И примечательным среди этих последних людей был маленький толстый человечек, который отказался допустить, чтобы его голова была прославлена. Его пухлая фигура, сложенная, как груша, суетилась взад-вперед, пока он ругался на манер рыбачки. Оказалось, что исчез какой-то предмет его одежды.
  Молодой человек быстро оделся и направился к своему другу-убийце. Сначала тот выглядел ошеломленным при виде юноши. Это лицо, казалось, привлекало его сквозь облачные пустоты его памяти. Он почесал шею и задумался. Наконец он улыбнулся, широкая улыбка постепенно расползалась, пока его лицо не превратилось в круглое сияние. - Привет, Вилли, - весело крикнул он.
  “ Здравствуйте, ” сказал молодой человек. - Вы готовы к полету?
  “ Конечно. Убийца тщательно перевязал ботинок бечевкой и неторопливо подошел.
  Выйдя на улицу, молодой человек не почувствовал внезапного облегчения от нечестивой атмосферы. Он совсем забыл о них и дышал естественно, не испытывая дискомфорта или огорчения.
  Он думал об этих вещах, пока шел по улице, когда внезапно вздрогнул, почувствовав дрожащую от возбуждения руку убийцы, сжимавшую его руку, и когда убийца заговорил, его голос задрожал от сильного волнения.
  - Будь я проклят, черт бы меня побрал, если бы в том заведении не было парня в ночной рубашке.
  Юноша на мгновение растерялся, но вскоре повернулся и снисходительно улыбнулся юмору убийцы.
  “О, ты проклятая лгунья”, - просто сказал он.
  После чего убийца начал экстравагантно жестикулировать и приносить клятвы незнакомыми богами. Он отчаянно отдавал себя на милость замечательной судьбы, если его рассказ не был правдой.
  “ Да, он это сделал! Я тысячу раз клянусь своим сердцем! он запротестовал, и в этот момент его глаза расширились от изумления, а рот сморщился в неестественном ликовании.
  “ Да, сэр! Ночная рубашка! Ослепительно белая ночная рубашка!
  “Ты лжешь!”
  “ Нет, сэр! Надеюсь, я умру, прежде чем устрою еще один бал, если бы там не было сойки с халли в ослепительно белой ночной рубашке!”
  На его лице отразилось бесконечное изумление. “Белоснежная ночная рубашка”, - постоянно повторял он.
  Молодой человек увидел темный вход в ресторан на цокольном этаже. Там была вывеска с надписью “Никакой тайны в нашем хэше”! и были другие потрепанные временем и миром легенды, которые говорили ему, что это место было ему по средствам. Он остановился перед ним и заговорил с убийцей. - Пожалуй, я раздобуду что-нибудь поесть.
  При этих словах убийца, по какой-то причине, выглядел весьма смущенным. Он некоторое время смотрел на соблазнительный фасад закусочной. Затем медленно двинулся вверх по улице. - Ну, до свидания, Вилли, - храбро сказал он.
  Мгновение юноша изучал удаляющуюся фигуру. Затем он крикнул: “Держи миннет”. Когда они сошлись вместе, он заговорил каким-то свирепым тоном, словно боялся, что собеседник сочтет его милосердным. “ Послушай-ка, если ты хочешь позавтракать, я одолжу тебе три цента, чтобы ты это сделал. Но послушай, послушай-ка, тебе пора завязывать с делами. Я не собираюсь тебя поддерживать, иначе разорюсь еще до вечера. Я не миллионер”.
  “ Клянусь, Вилли, - серьезно сказал убийца, - единственное, что мне действительно нужно, - это мяч. Я чувствую себя как на сковороде. Но поскольку я не могу попасть в мяч, что ж, следующим делом будет завтрак, и если ты сделаешь это для меня, черт возьми, я скажу, что ты был самым белым парнем, которого я когда-либо видел ”.
  Они потратили несколько мгновений на ловкий обмен фразами, в которых каждый из них заявлял, что другой был, как первоначально сказал убийца, “уважаемым джентльменом”. И в заключение они взаимно заверили друг друга, что являются воплощением разума и добродетели. Затем они отправились в ресторан.
  Там был длинный прилавок, тускло освещенный скрытыми источниками. Двое или трое мужчин в грязных белых фартуках сновали туда-сюда.
  Юноша купил чашку кофе за два цента и булочку за один цент. Убийца купил то же самое. Миски были покрыты коричневыми швами, а оловянные ложки выглядели так, словно появились из первой пирамиды. На них были черные, похожие на мох наросты времени, и они были изогнуты и покрыты шрамами от ударов давно забытых зубов. Но за трапезой странники стали теплыми и сочными. Убийца стал приветливее, когда горячая смесь успокаивающе потекла по его пересохшему горлу, и молодой человек почувствовал, как мужество разливается по его венам.
  Воспоминания начали захлестывать убийцу, и он рассказывал длинные истории, запутанные, бессвязные, рассказываемые с быстротой болтовни, как от старой женщины. “— отличная работа у Оранжа. Босс все время заставляет тебя работать. Я пробыл там три дня, а потом пошел и попросил его одолжить мне доллар. ”П-п-убирайся к дьяволу", - говорит он, и я теряю работу".
  “ Юг никуда не годится. Чертовы ниггеры работают за двадцать пять-тридцать центов в день. Прогоняют белых. Зато хорошая жратва. Легкая жизнь”.
  “ Да, я мало работал в Толедо, сплавлял бревна. Весной зарабатывал два-три доллара в день. Жил в достатке. Но зимой холоден как лед.
  “Я вырос в северном Нью-Йорке. О-а-а, ты шутишь, что должен жить там. Ни пива, ни виски, правда, далеко в лесу. Но зато вся хорошая горячая жратва, которую ты можешь съесть. Черт возьми, я околачивался там так долго, как только мог, пока старина меня не уволил. ‘Убирайся отсюда к черту, ты, вонючий скунс, убирайся отсюда к черту и иди умирать", - говорит он. ”Ты чертовски хороший отец", - говорю я, "ты такой и есть", и я ухожу от него".
  Когда они выходили из полутемной закусочной, они столкнулись со стариком, который пытался прокрасться вперед с крошечным пакетом еды, но высокий мужчина с неукротимыми усами встал по-драконьи, преграждая путь к бегству. Они услышали, как старик жалобно запротестовал. “Ах, ты всегда хочешь знать, что я беру оттуда, и ты никогда не видишь, что я обычно приношу сюда посылку из своего офиса”.
  Пока странники медленно брели по Парк-Роу, ассасин начал расширяться и обретать жизнерадостность. “Черт возьми, мы жили как короли”, - сказал он, восхищенно причмокивая губами.
  “Берегись, или нам придется расплачиваться за это ночью”, - сказал юноша с мрачным предостережением.
  Но убийца отказался обращать свой взор к будущему. Он шел прихрамывающей походкой, в которую вложил намек на прыжки ягненка. Его рот растянулся в алой ухмылке.
  В парке ратуши двое странников сели в небольшой круг скамеек, освященных традициями их класса. Они кутались в свои старые одежды, сонно сознавая ход часов, которые для них не имели никакого значения.
  Люди на улице, спешащие туда-сюда, образовывали смесь черных фигур, меняющихся, но похожих на фризы. Они шли в своей хорошей одежде, как на важную миссию, не обращая внимания на двух странников, сидящих на скамейках. Они выражали молодому человеку его бесконечную удаленность от всего, что он ценил. Общественное положение, комфорт, радости жизни были непобедимыми царствами. Он внезапно ощутил благоговейный трепет.
  А на заднем плане множество зданий, безжалостных оттенков и сурово высоких, были для него символом нации, устремляющей свою царственную голову к облакам, не бросающей взглядов вниз; в возвышенности своих устремлений игнорирующей несчастных, которые могут барахтаться у ее ног. Рев города в его ушах был для него путаницей незнакомых языков, беспечно болтающих; это был звон монет, голос городских надежд, которые для него не были надеждами.
  Он признал себя изгоем, и его глаза из-под опущенных полей шляпы стали смотреть виновато, с тем преступным выражением, которое приходит при определенных убеждениях.
  OceanofPDF.com
  ДУЭЛЬ , КОТОРАЯ НЕ СОСТОЯЛАСЬ
  Пэтси Таллиган был не так умен, как семь сов, но его храбрость могла отбрасывать тень длиной со шпиль собора. На Черри-стрит были мужчины, которые пороли его пять раз, но все они знали, что к шестому разу Пэтси будет готов так же, как если бы ничего не случилось.
  Однажды он с двумя друзьями уехал на Восьмую авеню, далеко за пределы своей страны, и на обратном пути в тот вечер они часто останавливались в салунах, пока не стали такими же независимыми от окружающей обстановки, как орлы, и их гораздо меньше заботили "тридцать дней у Блэквелла".
  На Нижней Шестой авеню они остановились в салуне, где снаружи было видно много ярких ламп и полированного дерева, а внутри мягкий свет играл на отделанной мехом латуни и еще большем количестве полированного дерева. Салун был получше, чем они привыкли видеть, но их это не смутило. Они сели за один из маленьких столиков, стоявших в ряд параллельно барной стойке, и заказали пиво. Они флегматично разглядывали украшения, бармена и других посетителей. Когда что-либо выяснялось, они обсуждали это с ослепительной откровенностью, и то, что они говорили об этом, было свободно, как воздух, для других людей в этом месте.
  В полночь в салуне было мало народу. Пэтси и его друзья все еще сидели и пили. Двое хорошо одетых мужчин сидели за другим столиком, неторопливо покуривая сигары и откидываясь на спинки своих стульев. Они занимались собой в обычной манере, никогда и морганием не выдавая, что знают о существовании других людей. За другим столиком, прямо за спиной Пэтси и его спутников, сидел стройный маленький кубинец с удивительно маленькими ступнями и руками и с юношеским пушком на губах. Время от времени, когда он поднимал сигарету, его мизинец изящно изгибался, и на свет падало зеленое кольцо с огромным изумрудом. Часто приходил бармен со своим маленьким латунным подносом. Время от времени Пэтси и двое его друзей ссорились.
  Однажды этот маленький кубинец случайно издал какой-то легкий звук, и Пэтси повернул голову, чтобы посмотреть на него. Затем Пэтси сделал небрежный и довольно громкий комментарий двум своим друзьям. Он употребил слово, которое означает не более чем времяпрепровождение на Черри-стрит, но для кубинца это было острием кинжала. Раздался резкий скребущий звук, когда стул быстро отодвинули назад.
  Маленький кубинец вскочил на ноги. Его глаза сверкали яростью, которая вспыхивала в них подобно искрам, когда он свирепо смотрел на Пэтси. Его оливковое лицо приобрело оттенок серого от гнева. При этом грудь его была выпячена с зловещим достоинством, а рука, все еще сжимавшая бокал с вином, была прохладной и твердой, мизинец все еще был согнут, на нем поблескивал большой изумруд. Остальные, не двигаясь, уставились на него.
  “Сэр, ” церемонно начал он. Он говорил серьезно и медленно, его тон поражал самообладанием, исходившим из его губ, которые дрожали от гнева. “Вы оскорбили меня. Ты собака, гончая, дворняжка. Я плюю на тебя. Я должен выпить немного твоей крови”.
  Пэтси посмотрела на него через плечо.
  “Что с тобой?” - спросил он. Он не совсем понял слова этого маленького человечка, который пристально смотрел на него, но он знал, что речь шла о борьбе. Он зарычал с готовностью своего класса и презрительно пожал плечами. “А, что тебя гложет? Иди прогуляйся! Тебе ведь нечего делать со мной, не так ли? Ну, Ден, иди, сядь на себя.
  И его товарищи отважно откинулись на спинки стульев и внимательно посмотрели на стройного молодого человека, который обращался к Пэтси.
  - О чем это маленький Даго жует?
  “Он хочет сдать металлолом!”
  -Что?! -воскликнуля.
  Кубинец слушал с видимым спокойствием. Только когда они засмеялись, его тело съежилось, как будто он получил удар плетью. Наконец он поставил свой бокал и подошел к их столику. Он всегда действовал с поразительной неторопливостью.
  “ Сэр, ” начал он снова. “ Вы оскорбили меня. Я, должно быть, с-с-удовлетворенно с-сиял. Я должен насадить твое тело на острие моего меча. В моей стране ты был бы уже мертв. Я, должно быть, с-с-удовлетворительно с-сиял.
  Пэтси посмотрела на кубинца с легким недоумением. Но наконец его лицо начало темнеть от воинственности, рот изогнулся в той широкой усмешке, с какой он противостоял бы ангелу тьмы. Он внезапно поднялся со своего места и подошел к маленькому кубинцу. Он тоже собирался произвести впечатление.
  “ Послушай, юноша, если ты начнешь палить мне в лицо, я вытру тебе косяк вместе с тобой. Эй, ты чего оплошал? Ты меня развеселил? Слушай, если ты меня подцепишь, я тебя одурачу. Вот что! Не держи меня за дурацкого дурачка.” И, сердито посмотрев на маленького кубинца, он закончил свою речь одним красноречивым словом: “Ничтожество!”
  Бармен нервно протирал полотенцем стойку и не сводил глаз с мужчин. Время от времени он замирал от интереса, наклоняясь вперед, одной рукой опираясь на край стойки, а другой держа полотенце, скомканное в комок, как будто его превратили в бронзу в процессе полировки.
  Кубинец не пошевелился, когда Пэтси подошел к нему и произнес свою речь. Закончив, он повернул свое багровое лицо туда, где над ним чванливо вышагивал Пэтси, расправляя плечи в непревзойденной демонстрации храбрости и готовности. Кубинец произнес своим чистым, напряженным тоном одно слово. Это было горькое оскорбление. Казалось, оно сорвалось с его губ и зазвенело в воздухе, как бьющееся стекло.
  Все мужчины, кроме маленького кубинца, сделали электрическое движение. Пэтси проревел черное ругательство и рванулся вперед, пока не оказался почти прямо над другим мужчиной. Его кулаки превратились в узлы из костей и твердой плоти. Кубинец решительно поднял палец.
  - Если ты дотронешься до меня рукой, я тебя убью.
  Двое хорошо одетых мужчин быстро подошли, издавая протестующие крики. Они внезапно вмешались в ту секунду, когда Пэтси бросилась вперед, а кубинец произнес свою угрозу. Четверо мужчин теперь представляли собой дерущуюся, спорящую; буйную группу, один хорошо одетый мужчина читал лекцию кубинцу, а другой удерживал Пэтси, которая теперь была вне себя от ярости, громко повторяла угрозы кубинца, маневрировала и боролась, чтобы добраться до него ради мести.
  Бармен, лихорадочно вытираясь полотенцем и время от времени нервно и возбужденно расхаживая взад—вперед, выкрикивал:
  “ Послушайте, ради всего святого, не деритесь здесь. Если вам хочется драться, выходите на улицу и деритесь сколько вам заблагорассудится. Но не деритесь здесь”.
  Пэтси знал только одно, и это он постоянно повторял:
  “Ну, он хочет металлолома! Я этого не начинал! Он хочет металлолома”.
  Хорошо одетый мужчина, стоявший перед ним, постоянно отвечал:
  “О, ну, теперь послушай сюда, он всего лишь парень. Он не понимает, что делает. Он сумасшедший. Ты бы не стал так бить ребенка.
  Пэтси и его возбужденные товарищи, которые ругались и рычали, были настойчивы в своем споре. “Ну, он хочет драки!” Все дело становилось ясным как день, когда человек видел этот великий факт. Вмешательство и невыносимая дискуссия вывели их троих вперед, полных решимости и ярости.
  “Что тебя все-таки гложет?” - требовательно спросили они. “Это не твое дело, не так ли? Какое тебе дело до того, что ты стреляешь себе в лицо?
  Другой миротворец пытался удержать маленького кубинца, который стал визгливым и буйным.
  “ Если он прикоснется ко мне рукой, я убью его. Мы должны драться как джентльмены, иначе я убью его, когда он дотронется до меня рукой.
  Мужчина, отбивавшийся от Пэтси, понял эти фразы, которые выкрикивали за его спиной, и объяснил Пэтси.
  “ Но он хочет сразиться с тобой на мечах. На мечах, ты знаешь.
  Кубинец, уворачиваясь от миротворцев, крикнул Пэтси в лицо:
  “ Ах, если бы я мог достать тебя своим мечом раньше! Ах! Ах! А-а-а! Пэтси нанес яростный удар быстрым кулаком, но миротворцы внезапно оттолкнулись от его тела, как футболисты.
  Пэтси был сильно озадачен. Он продолжал упрямо пытаться подобраться достаточно близко к кубинцу, чтобы ударить его. На эти попытки кубинец свирепо ответил:
  - Если ты прикоснешься ко мне рукой, я разрежу твое сердце на две части.
  Наконец Пэтси сказала— “Что ж, если он так зациклен на сражениях на мечах, я буду драться с ним. Так здорово! Я буду драться с ним. - Вся эта болтовня, очевидно, утомила его, и теперь он выпятил губы с видом человека, который готов подчиниться любым условиям, лишь бы поскорее затеять скандал. Он с важным видом заявил: “Я буду драться с ним на мечах. Позволь ему обнажить его мечи, и я буду сражаться с ним, пока он не будет готов сдаться.
  Двое хорошо одетых мужчин ухмыльнулись. “Послушай, ” сказали они Пэтси, “ он бы проделал в тебе дырки. Ведь он фехтовальщик. Ты не сможешь сразиться с ним на мечах. Он убьет тебя примерно за минуту.
  “Ну, я все равно попробую”, - сказала Пэтси с твердым сердцем и решительностью. - Во всяком случае, я попробую это сделать и останусь с ним столько, сколько смогу.
  Что касается кубинца, то его гибкое тело дрожало в мускульном экстазе. Его лицо сияло дикой радостью, он пристально посмотрел на Пэтси, в его глазах горел злорадный, убийственный огонек. Самая невыразимая, животная ярость была в выражении его лица.
  “ Ах! ах! Он будет драться со мной! Ах! - Он бессознательно согнулся в позе фехтовальщика. У него были все быстрые, пружинистые движения искусного фехтовальщика. “Ах, б-р-р-рут! Б-р-р-рут! Я проткну его, как свинью!”
  Двое миротворцев, по-прежнему широко улыбаясь, отлично проводили время с Пэтси.
  “Ах ты, чертов идиот, этот человек изрежет тебя на куски. Тебе лучше прыгнуть с моста, если ты хочешь покончить с собой. У тебя не было бы и призрачного шанса прожить десять секунд.
  Пэтси был непоколебим, как гранит. “ Что ж, если он хочет драться на мечах, он это получит. Во всяком случае, я дам ему попробовать”.
  Один мужчина спросил— “Ну, а у тебя есть меч? Ты знаешь, что такое меч? У тебя есть меч?”
  “ Нет, у меня их нет, ” честно ответила Пэтси, “ но у меня есть одна. Затем он храбро добавил: “И к тому же быстро”.
  Двое мужчин рассмеялись. - Неужели ты не понимаешь, что драться на мечах с этим парнем означало бы верную смерть?
  “ Все в порядке! Видишь? Я знаю свое дело. Если он хочет драться на одной из этих чертовых дуэлей, я в ней участвую, пойми”
  - Ты когда-нибудь дрался с кем-нибудь, дурак?
  “ Нет, не собираюсь. Но я буду драться с одним из них, бабло! Я не мафф. Если он хочет драться на дуэли, клянусь Богом, я с ним! Ты это понимаешь! Пэтси сдвинул шляпу набекрень и важно прошествовал. Он становился очень серьезным.
  Маленький кубинец взорвался: “Ах, давайте, господа, давайте! Мы можем взять такси. Ах ты, большая корова, я тебя проткну, я тебя проткну. Ах, ты будешь выглядеть очень красиво, очень красиво. Ах, пойдемте, господа. Мы остановимся в отеле — в моем отеле. У меня там есть оружие”.
  “ Ты ведь будешь, правда? Ах ты, чертов маленький черный Даго!” - крикнула Пэтси хриплым и взбешенным голосом в ответ на личную часть речи кубинца. Он шагнул вперед. “Отдайте свои чертовы мечи”, - скомандовал он. “Отдайте свои мечи. Отдайте их быстро! Я буду драться с вами! Я тоже буду драться с кем угодно! Видишь? Я буду драться с тобой ножом и вилкой’ если ты так скажешь! Я буду драться с тобой стоя или сидя!” Пэтси произнес эту страстную речь с размашистыми, чрезвычайно выразительными жестами, его руки были красноречиво вытянуты, челюсть выдвинута вперед, глаза сверкали.
  “ А! ” радостно воскликнул маленький кубинец. “ А, ты в очень хорошем настроении. Ах, как я разрежу твое сердце на две части, мой дорогой, проклятый друг”. Его глаза тоже сияли, как карбункулы, быстрым, меняющимся блеском, который всегда был прикован к лицу Пэтси.
  Оба миротворца вспотели и были в отчаянии. Один из них выпалил:
  “Что ж, пусть я буду виноват, если это не самая нелепая вещь, которую я когда-либо видел”.
  Другой сказал: “За десять долларов я бы поддался искушению устроить дуэль этим двум адским болванам”.
  Пэтси расхаживал взад и вперед и чинно совещался со своими друзьями.
  “ Он принял меня за дурачка. Он думал, что собирается обмануть меня, говоря о мечах. Его одурачат. Он обратился к кубинцу— “Ты прекрасный маленький грязный скраппер, не так ли? Я тебя разорву, вот что я сделаю!”
  Затем начались быстрые действия. Терпение хорошо одетых мужчин не вечно. Начинало казаться, что это, наконец, будет драка с шестью угловыми. Лица мужчин покраснели от гнева. Они вызывающе толкали друг друга, и почти каждый набросился на троих или четверых других. Бармен перестал протестовать. Какое-то время он ругался и стучал стаканами. Затем он перепрыгнул через стойку и выбежал из салуна, угрюмо ругаясь.
  Когда он вернулся с полицейским, Пэтси и кубинец вместе готовились к отъезду. Пэтси произносил свою последнюю речь —
  “ Я буду драться с тобой на мечах! Конечно, буду! Вперед, Даго! Я буду драться с тобой где угодно! У нас будет большой, сочный кусок, и не забывай об этом! Я рядом с тобой. Я не маффин! Я ссорюсь с мужчиной в шутку, как только он начинает ссориться, и если ты хочешь ссоры, я твой котенок. Понимаешь это?”
  Полицейский резко спросил— “Ну же, что все это значит?” У него был явно деловой вид.
  Маленький кубинец спокойно выступил вперед. - Это не твое дело.
  Полицейский покраснел до ушей. - Что?
  Один хорошо одетый мужчина тронул другого за рукав. “ Пора уходить, ” прошептал он. Они остановились в квартале от салуна и смотрели, как полицейский втаскивает кубинца в дверь. На тротуаре произошла минутная потасовка, и в полночь на этой пустынной улице, словно с неба, появились пятьдесят человек, чтобы посмотреть на происходящее.
  Наконец трое мужчин из Черри-Хилла вышли из салуна и со всей своей былой доблестью направились к миротворцам.
  “Ах, - сказала им Пэтси, - он так горячо рассказывал об этой дуэли, но я бы устроила ему хорошую взбучку, и вы этого не забывайте”.
  Ибо Пэтси был не так умен, как семь сов, но его храбрость могла отбрасывать тень длиной со шпиль собора.
  OceanofPDF.com
  ДЕЗЕРТИРСТВО
  Желтый газовый свет, с трудом пробивавшийся сквозь запыленные окна по обе стороны от двери, придавал странные оттенки лицам и фигурам трех женщин, которые стояли, болтая, в коридоре многоквартирного дома. Они быстро жестикулировали, и на заднем плане их огромные тени смешались в ужасающем конфликте.
  “ Держу пари, она не так хороша, как он о ней думает. Он может присматривать за ней и заботиться о ней сколько ему заблагорассудится, но когда она захочет его одурачить, она его одурачит. И откуда он знает, что она не обманула его сейчас?
  “О, он думает, что удерживает ее от плохого, так оно и есть. О, да. Он говорит, что она слишком хорошенькая, чтобы позволить ей бегать одной. Слишком хорошенькая! Ха! Моя Сэди...”
  “ Ну, держу пари, он пристально следит за ней. На прошлой неделе она встретила моего мальчика Тима на лестнице, и Тим не успел сказать ей и двух слов, как старина начал орать. ”Дортер, дортер, иди сюда, иди сюда!"
  В этот момент с улицы вошла молодая девушка, и по обиженному выражению лица, внезапно появившемуся у трех сплетниц, было очевидно, что она была объектом их обсуждения. Она прошла мимо них, слегка кивнув, и они выстроились в ряд, чтобы посмотреть ей вслед.
  Поднимаясь по длинным пролетам, девушка сняла вуаль. Тогда можно было ясно разглядеть красоту ее глаз, но в них была некая скрытность, которая почти портила впечатление. Это был своеобразный пристальный взгляд, принесенный с улицы, как у человека, который там видел череду мимолетных опасностей с угрозами, подстерегающими на каждом углу.
  Поднявшись на верхний этаж, она толкнула дверь и остановилась на пороге, оказавшись лицом к лицу с интерьером, который казался черным и плоским, как занавеска. Возможно, тогда ее посетило какое-то девичье представление о домовых, потому что она позвала тихим, задыхающимся голоском: “Папочка!”
  Ответа не последовало. Огонь в кухонной плите в комнате периодически потрескивал. Одна крышка была сдвинута не на место, и теперь девушка могла видеть, что из-за этого на потолке образовался небольшой покрасневший полумесяц. Кроме того, из-за ряда крошечных окошек в плите на полу появились красные пятна. В остальном комната была густо задрапирована тенями.
  Девочка снова позвала: “Папочка!”
  Однако ответа не последовало.
  “О, папочка!”
  Вскоре она рассмеялась, как человек, знакомый с чувствами юмора пожилого человека. “О, я думаю, ты злишься из-за своего ужина, папа”, - сказала она и почти вошла в комнату, но внезапно остановилась, охваченная женским инстинктом убежать из этого черного помещения, населенного воображаемыми опасностями.
  Она снова позвала: “Папочка!” В ее голосе слышался призывный акцент. Как будто она знала, что ведет себя глупо, но все же чувствовала себя обязанной настаивать на том, чтобы ее успокоили. “О, папочка!”
  Внезапно у нее вырвался крик облегчения, женское заявление о том, что звезды все еще висят. Ибо, согласно какому-то мистическому процессу, тлеющие угли костра вспыхнули с внезапной, яростной яркостью, окрасив части стен, пол, грубую мебель кроваво-красным оттенком. И в свете этой драматической вспышки света девочка увидела своего отца, сидящего за столом спиной к ней.
  Затем она вошла в комнату с обиженным видом, очевидно, придя к выводу, что кто-то виноват в ее нервном испуге. “ О, ты все еще дуешься из-за своего ужина. Я думал, может, ты куда-нибудь ушла.
  Ее отец ничего не ответил. Она подошла к полке в углу, взяла маленькую лампу, зажгла ее и поставила так, чтобы она давала ей свет, пока снимала шляпу и жакет перед крошечным зеркалом. Вскоре она начала суетиться среди кухонной утвари, сваленной в раковину, и во время работы обрушилась с руганью на отца, явно презирая его настроение.
  “Я бы вечером пришел домой пораньше, папа, из-за того бригадира, который продержал меня в мастерской до половины седьмого. Какой дурак! Он пришел ко мне, ты знаешь, и сказал: ‘Нелл, я хочу дать тебе братский совет’. О, я знаю его и его братский совет. ‘Я хочу дать тебе несколько братских советов. - Ты слишком хорошенькая, Нелл, - говорит он, - чтобы работать в этом магазине и разгуливать по улицам одна, без кого-нибудь, кто дал бы тебе хороший братский совет, и я хочу предупредить тебя, Нелл. Я плохой человек, но я не такой плохой, как некоторые, и я хочу тебя предупредить. ‘О, это не твое дело", - сказал я. Я его знаю. Он такой же, как все они, только немного хитрее. Я его знаю. ‘ Ты долго занимаешься своим делом, - сказал я. Ну, через некоторое время он сказал, что догадался как-нибудь вечером зайти ко мне. ‘О, ты придешь, ‘ говорю, - ты придешь?’ Что ж, ты шутишь, пусть мой старина поймет, что ты ходишь к нам дурачиться. Ты пожалеешь, что не пошла к какой-нибудь другой девушке давать братские советы. ‘Какое мне дело до твоего отца?’ - спрашивает он. ‘Что он мне?’ ‘Если он спустит тебя с лестницы, ты позаботишься о нем", - говорю я. ‘Хорошо, ’ говорит он, ‘ я приду, когда его не будет дома, боже мой, я приду, когда его не будет дома’. ‘О, он всегда дома, когда это означает заботу обо мне", - говорю я. ‘Ты тоже не волнуйся. Когда дело доходит до заботы о своем дортуаре, он всегда оказывается на палубе”.
  Через некоторое время она повернулась и обратилась к старику с ободряющими словами. “Скорее разжигай огонь, папочка! Довольно скоро у нас будет ужин.
  Но ее отец по-прежнему молчал, и его фигура в угрюмой позе была неподвижна.
  При этих словах девушка, казалось, поняла необходимость начала женской войны против мужчины, вышедшего из себя. Она приблизилась к нему, выдыхая мягкие, вкрадчивые звуки.
  “ Папочка! О, папочка! О—о—о, папочка!
  По едва уловимым ноткам отваги в ее тоне было очевидно, что такая манера воздействия на его настроение обычно была успешной, но сегодня вечером это не возымело быстрого эффекта. Слова, слетевшие с ее губ, были похожи на припев старой баллады, но мужчина оставался невозмутимым.
  “ Папочка! Мой папочка! О, папочка, ты злишься на меня, действительно, по—настоящему злишься на меня!
  Она легонько коснулась его руки. Если бы он обернулся, то увидел бы свежее, смеющееся лицо с блестящими от росы глазами совсем рядом со своим собственным.
  “О, папочка! Мой папочка! Милый папочка!”
  Она обвила рукой его шею, а затем медленно склонила свое лицо к его лицу. Это был поступок королевы, которая знает, что она правит, несмотря на раздражение, испытания, бури.
  Но внезапно из этого положения она отскочила назад с безумной энергией испуганного жеребенка. В это мгновение ее лицо превратилось в серое, невыразительное выражение ужаса. У нее вырвался вопль, дикий и хриплый, как крик животного. “ Папочка! Она бросилась к месту поближе к двери, где и осталась, скорчившись, не сводя глаз с неподвижной фигуры, освещенной дрожащими отблесками огня. Она протянула руки, и ее судорожные пальцы одновременно просили и отталкивали. В них было выражение страстного желания приласкать и выражение сильнейшего отвращения. И волосы девушки, которые раньше были великолепны, в эти мгновения превратились в беспорядочную массу, которая свисала и колыхалась, как у ведьмы.
  У нее снова вырвался ужасный крик. Это было больше, чем крик агонии — он был адресован лично ему, сидящему в кресле, первое слово трагического разговора с мертвым.
  Казалось, что, обхватив труп рукой за шею, она толкнула его так, что теперь они с ним оказались лицом к лицу. Поза выражала намерение встать из-за стола. Глаза, устремленные на нее, были полны невыразимой ненависти.
  * * * *
  Крики девушки вызвали раскаты грома в многоквартирном доме. Раздалось громкое хлопанье дверей, и вскоре послышался топот ног по доскам лестницы. Резко раздались голоса.
  - В чем дело? - спросил я.
  - В чем дело? - спросил я.
  “Он убивает ее!”
  - Бей его всем, что попадется под руку твоей родне, Джек!
  Но поверх всего этого раздавался пронзительный, сварливый женский голос. “ Ах, проклятый старый дурак, он едет по этой улице — вот что он делает. Он едет по этой улице”.
  OceanofPDF.com
  ТЕМНО-КОРИЧНЕВАЯ СОБАКА
  На углу улицы стоял ребенок. Он прислонился одним плечом к высокому дощатому забору, а другим раскачивался взад-вперед, при этом небрежно пиная гравий.
  Солнечные лучи играли на булыжниках, и ленивый летний ветерок поднимал желтую пыль, которая облаками стелилась по проспекту. По нему с грохотом двигались грузовики. Ребенок стоял, мечтательно глядя перед собой.
  Через некоторое время по тротуару с сосредоточенным видом пробежала маленькая темно-коричневая собачонка. С шеи у нее свисала короткая веревка. Время от времени он наступал на ее конец и спотыкался.
  Он остановился напротив ребенка, и они посмотрели друг на друга. Пес на мгновение заколебался, но вскоре сделал несколько небольших движений хвостом. Ребенок протянул руку и позвал его. Собака с извиняющимся видом подошла ближе, и они обменялись дружескими похлопываниями и покачиваниями. С каждым мгновением интервью пес становился все более восторженным, пока своими радостными прыжками не пригрозил опрокинуть ребенка. После чего ребенок поднял руку и ударил собаку по голове.
  Это, казалось, ошеломило маленького темно-коричневого пса и ранило его в самое сердце. Он в отчаянии опустился к ногам ребенка. Когда удар повторился вместе с предостережением в виде детских фраз, он перевернулся на спину и как-то по-особому расставил лапы. Одновременно своими ушами и глазами он вознес небольшую молитву ребенку.
  Он выглядел так комично, лежа на спине и как-то странно держа лапы, что ребенка это очень позабавило, и он несколько раз легонько похлопал его, чтобы удержать в таком состоянии. Но маленький темно-коричневый пес воспринял это наказание самым серьезным образом и, без сомнения, посчитал, что совершил какое-то тяжкое преступление, потому что он раскаивался и всячески демонстрировал свое раскаяние, что было в его силах. Он умолял ребенка, обращался к нему с мольбами и возносил новые молитвы.
  Наконец ребенку надоело это развлечение, и он повернул домой. Собака в это время молилась. Он лег на спину и перевел взгляд на удаляющуюся фигуру.
  Вскоре он с трудом поднялся на ноги и направился вслед за ребенком. Последний небрежно направился к своему дому, время от времени останавливаясь, чтобы разобраться в различных вопросах. Во время одной из таких пауз он заметил маленькую темно-коричневую собачку, которая следовала за ним с видом ищейки.
  Ребенок бил своего преследователя маленькой палкой, которую он нашел. Собака легла и молилась, пока ребенок не закончил, а затем продолжила свой путь. Затем он выпрямился и снова бросился в погоню.
  По дороге к своему дому ребенок много раз оборачивался и бил собаку, по-детски жестикулируя, заявляя, что презирает ее как неважную собаку, не имеющую никакой ценности, кроме мгновения. За это качество животного пес извинился и красноречиво выразил сожаление, но продолжал украдкой следовать за ребенком. Его поведение стало таким виноватым, что он крался, как убийца.
  Когда ребенок добрался до порога своего дома, собака усердно трусила в нескольких ярдах позади. Он так разволновался от стыда, когда снова столкнулся с ребенком, что забыл о веревке. Он споткнулся о нее и упал вперед.
  Ребенок сел на ступеньку, и у них состоялась еще одна беседа. Во время нее собака изо всех сил старалась угодить ребенку. Он выполнил несколько прыжков с такой самозабвенностью, что ребенок внезапно увидел в нем ценность. Он сделал быстрый, жадный выпад и схватил веревку.
  Он потащил своего пленника в холл и вверх по множеству длинных лестниц в темном многоквартирном доме. Собака делала добровольные усилия, но не могла очень умело ковылять вверх по лестнице, потому что была очень маленькой и мягкой, и в конце концов поступь увлеченного ребенка стала такой энергичной, что собаку охватила паника. В его сознании его тащили в мрачную неизвестность. Его глаза стали дикими от ужаса. Он начал отчаянно вертеть головой и подтягивать ноги.
  Ребенок удвоил усилия. У них завязалась битва на лестнице. Ребенок одержал победу, потому что был полностью поглощен своей целью, и потому что собака была очень маленькой. Он дотащил свое приобретение до дверей своего дома и, наконец, с триумфом переступил порог.
  Внутри никого не было. Ребенок сел на пол и начал приставать к собаке. Собака немедленно согласилась. Он сиял от любви к своему новому другу. За короткое время они стали твердыми и неизменными товарищами.
  Когда появилась семья ребенка, они устроили большой скандал. Собаку осмотрели, прокомментировали и обзывали. Все взгляды были устремлены на него с презрением, так что он сильно смутился и поник, как опаленное растение. Но ребенок решительно вышел на середину площадки и во весь голос принялся отстаивать собаку. Случилось так, что он протестующе рычал, обхватив руками шею собаки, когда отец семейства пришел с работы.
  Родитель потребовал объяснить, какого черта они заставляют ребенка выть. Это было многословно объяснено тем, что инфернальный ребенок хотел ввести в семью собаку с дурной репутацией.
  Был проведен семейный совет. От этого зависела судьба пса, но он никак не отреагировал, будучи занят тем, что жевал край платья ребенка.
  С этим делом быстро покончили. Отец семейства, по-видимому, был в тот вечер в особенно диком настроении, и когда он понял, что всех удивило бы и разозлило, если бы такой собаке позволили остаться, он решил, что так и должно быть. Ребенок, тихо плача, увел своего друга в уединенную часть комнаты, чтобы поболтать с ним, в то время как отец подавлял яростный бунт своей жены. Так случилось, что собака стала членом семьи.
  Он и ребенок были связаны друг с другом постоянно, за исключением того времени, когда ребенок спал. Ребенок стал опекуном и другом. Если большие люди пинали собаку и швыряли в нее чем попало, ребенок громко и яростно возражал. Однажды, когда ребенок побежал, громко протестуя, со слезами на глазах и протянутыми руками, чтобы защитить своего друга, его ударили по голове очень большой кастрюлей из рук его отца, взбешенного каким-то кажущимся недостатком вежливости со стороны собаки. С тех пор семья была осторожна с тем, чтобы бросать в собаку предметы. Более того, последняя стала очень искусно уклоняться от снарядов и лап. В маленькой комнате, где стояли плита, стол, бюро и несколько стульев, он проявлял стратегические способности высокого порядка, уворачиваясь, делая ложные выпады и юркивая между мебелью. Он мог заставить трех или четырех человек, вооруженных метлами, палками и пригоршнями угля, использовать всю свою изобретательность, чтобы нанести удар. И даже когда им это удавалось, они редко могли нанести ему серьезную травму или оставить какой-либо отпечаток.
  Но в присутствии ребенка этих сцен не происходило. Было признано, что если приставать к собаке, ребенок разражался рыданиями, а поскольку ребенок, когда его заводили, становился очень буйным и практически неугомонным, собака была в этом начеку.
  Однако ребенок не всегда мог быть рядом. Ночью, когда он спал, его темно-коричневый друг поднимал из какого-нибудь черного угла дикий, жалобный крик, песню бесконечного одиночества и отчаяния, которая сотрясала и всхлипывала здания квартала и заставляла людей ругаться. В это время за певицей часто гонялись по всей кухне и били самыми разнообразными предметами.
  Иногда ребенок сам бил собаку, хотя неизвестно, было ли у него когда-либо то, что действительно можно было бы назвать справедливым делом. Пес всегда принимал эти побои с видом признанной вины. В нем было слишком много от собаки, чтобы пытаться выглядеть мучеником или замышлять месть. Он принимал удары с глубоким смирением, и, более того, он простил своего друга в тот момент, когда ребенок закончил, и был готов погладить руку ребенка своим маленьким красным язычком.
  Когда с ребенком случалось несчастье и беды захлестывали его, он часто заползал под стол и клал свою маленькую расстроенную головку на спину собаке. Собака всегда была отзывчивой. Не следует предполагать, что в такие моменты он пользовался случаем, чтобы упомянуть о несправедливых побоях, которым подвергал его его друг, когда его провоцировали.
  Он не достиг какой-либо заметной степени близости с другими членами семьи. Он не доверял им, и страх, который он мог выразить при их небрежном обращении, часто приводил их в крайнее раздражение. Раньше они получали определенное удовлетворение от того, что недокармливали его, но в конце концов его друг ребенок научился относиться к этому с некоторым вниманием, и когда он забывал об этом, собака часто добивалась успеха втайне от него самого.
  Так что пес процветал. Он научился громко лаять, что удивительно для такой маленькой собачонки. Он перестал настойчиво выть по ночам. Иногда, действительно, во сне он издавал негромкие вскрики, как от боли, но это, без сомнения, происходило, когда в своих снах он сталкивался с огромными пылающими собаками, которые ужасно угрожали ему.
  Его преданность ребенку росла, пока это не превратилось в нечто возвышенное. Он махал рукой при его приближении; он опустился в отчаянии при его уходе. Он мог различить звук детских шагов среди всех звуков по соседству. Для него это было как зовущий голос.
  Местом их общения было королевство, управляемое этим ужасным властелином, ребенком; но ни критика, ни бунт никогда ни на мгновение не зарождались в сердце одного субъекта. Внизу, в мистических, скрытых полях его маленькой собачьей души, расцвели цветы любви, верности и совершенной веры.
  У ребенка была привычка ходить во многие экспедиции, чтобы наблюдать странные явления поблизости. В таких случаях его друг обычно целеустремленно трусил позади. Возможно, однако, он пошел дальше. Это вынуждало его оборачиваться каждые четверть минуты, чтобы убедиться, что ребенок идет. Он был преисполнен глубокого понимания важности этих путешествий. Он держался с таким видом! Он гордился тем, что является вассалом столь великого монарха.
  Однако однажды отец семейства на редкость напился. Он пришел домой и устроил карнавал с кухонной утварью, мебелью и своей женой. Он был в разгаре этого развлечения, когда в комнату вошел ребенок в сопровождении темно-коричневой собаки. Они возвращались из своих путешествий.
  Наметанный глаз ребенка мгновенно заметил состояние отца. Он нырнул под стол, где, как научил его опыт, было довольно безопасное место. Пес, не имея опыта в таких делах, конечно, не подозревал об истинном положении дел. Он с интересом наблюдал за внезапным прыжком своего друга. Он истолковал это как "Радостную скачку". Он начал топать по полу, чтобы присоединиться к нему. Он был похож на маленькую темно-коричневую собачку, направляющуюся к другу.
  В этот момент его увидел глава семейства. Он громко взвыл от радости и сбил собаку с ног тяжелым кофейником. Пес, взвыв от крайнего изумления и страха, вскочил на ноги и побежал в укрытие. Мужчина пнул его тяжелой ногой. Это заставило собаку вильнуть, словно подхваченную приливом. Второй удар кофейника свалил ее на пол.
  Тут ребенок, издавая громкие крики, отважно выступил вперед, как рыцарь. Отец семейства не обратил внимания на эти призывы ребенка, но с ликованием двинулся к собаке. После того, как его дважды быстро сбили с ног, последняя, по-видимому, оставила всякую надежду на спасение. Он перевернулся на спину и сложил лапы особым образом. Одновременно глазами и ушами он вознес небольшую молитву.
  Но отец был в настроении повеселиться, и ему пришло в голову, что было бы неплохо выбросить собаку из окна. Поэтому он наклонился и, схватив животное за ногу, поднял его, извивающегося, вверх. Он два или три раза весело раскрутил его над головой, а затем с большой точностью швырнул в окно.
  Парящая собака удивила весь квартал. Женщина, поливавшая растения в окне напротив, невольно вскрикнула и уронила цветочный горшок. Мужчина в другом окне опасно высунулся, чтобы понаблюдать за полетом собаки. Женщина, которая развешивала одежду во дворе, начала дико прыгать. Рот ее был набит прищепками, но из рук вырвалось что-то вроде восклицания. Внешне она походила на заключенную с кляпом во рту. Дети с гиканьем подбежали к ней.
  Темно-коричневое тело рухнуло кучей на крышу сарая пятью этажами ниже. Оттуда он скатился на тротуар переулка.
  Ребенок в комнате далеко наверху разразился долгим, похожим на панихиду криком и поспешно заковылял вон из комнаты. Ему потребовалось много времени, чтобы добраться до переулка, потому что его габариты вынудили его спускаться назад, шаг за шагом, держась обеими руками за ступеньку наверху.
  Когда они пришли за ним позже, то обнаружили его сидящим у тела своего темно-коричневого друга.
  OceanofPDF.com
  ТЕМП МОЛОДОСТИ
  Я
  Стимсон стоял в углу и сердито смотрел на меня. Он был свирепым человеком с неукротимыми бакенбардами, хотя и был очень маленького роста.
  “Этот молодой медлительный”, - прошептал он про себя. “Он хочет перестать строить глазки Лиззи. Это слишком хорошо. Первое, о чем ты узнаешь, - его уволят”.
  Нахмурив брови, он подошел к огромным открытым дверям и посмотрел на вывеску. “Гигантская карусель Стимсона”, - гласила надпись, и слава ее была велика. Стимсон стоял и рассматривал вывеску. Это было грандиозное сооружение; буквы были размером с человека. Блеск этого, его величие были очень очевидны для Стимсона. Закончив свои размышления, он задумчиво и решительно покачал головой. “ Нет, нет, ” пробормотал он. “ В этом слишком много хорошего. Первое, о чем ты узнаешь, - его уволят”.
  С пляжа доносился тихий рокочущий шум прибоя, смешанный с криками купающихся. Там была панорама песка, неба и моря, которая тянулась к мистической точке далеко на севере. В большом углу девушка в красном платье медленно ползла, как какой-то паук по ткани природы. Несколько флагов лениво висели над тем местом, где бани были расположены компактными квадратами. На краю моря стоял корабль, его темные паруса смутно вырисовывались на фоне неба, а высоко над головой в неподвижном, пронизанном солнцем воздухе медленно парил огромный ястреб.
  Внутри Карусели кружились декоративные львы, жирафы, верблюды, пони, козы, сверкая лаком и металлом, на которых отражались быстрые блики из окон высоко над ними. На негнущихся деревянных ногах они мчались вперед в бесконечной гонке, в то время как огромный оркестр несся с дикой скоростью. Летнее солнце отливало золотом на гранатовых козырьках, которые несли неутомимые гонщики, и на всех элементах декора, которые сделали машину Стимсона великолепной и знаменитой. Стайка смеющихся детей ехала верхом на животных, наклонившись вперед, как атакующие кавалеристы, потрясая поводьями и радостно вопя. Время от времени они опасно высовывались, чтобы ухватиться за железные кольца, которые протягивала им длинная деревянная рука. В напряженный момент перед стремительным захватом колец было видно, как их маленькие нервные тела дрожат от нетерпения; смех звучал пронзительно и возбужденно. Внизу, на длинных рядах скамеек, толпы людей сидели, наблюдая за игрой, в то время как время от времени отец мог встать и подойти поближе, чтобы выкрикнуть ободряющие, предостерегающие команды или поаплодировать своему летающему отпрыску. Часто матери кричали: “Будь осторожен, Джорджи!” Оркестрион ревел и гремел на своей платформе, наполняя уши своей длинной монотонной песней. В углу мужчина в белом фартуке за прилавком перекрикивал шум: “Попкорн! Попкорн!”
  Молодой человек стоял на небольшом возвышении, сооруженном наподобие кафедры, только без линии кружащих фигур. В его обязанности входило манипулировать деревянной рукояткой и прикреплять кольца. Когда все перешло в руки торжествующих детей, он протянул корзину, в которую они вернули все, кроме желанной медной, которая означала еще одну бесплатную поездку и делала владельца очень прославленным. Молодой человек целыми днями стоял на своем узком помосте, прикрепляя кольца или протягивая корзинку. Он был чем-то вроде главного оруженосца на этих ристалищах детства. Он был очень занят.
  И все же проницательный Стимсон заметил, что молодой человек часто находил время покрутиться на платформе и улыбнуться девушке, которая застенчиво продавала билеты за серебристой сеткой. Это, действительно, было главной причиной сердитого взгляда Стимсона. Молодой человек на возвышении не имел права улыбаться девушке за серебристой сеткой. Это была величайшая наглость. Стимсон был поражен. “Черт возьми, - снова сказал он себе, ” этот парень улыбается моей дочери”. Даже в этом гневном тоне можно было различить, что Стимсон был полон удивления, что какой-то юноша осмелился улыбнуться дочери в присутствии августейшего отца.
  Часто темноглазая девушка заглядывала между блестящими проводами и, будучи замеченной молодым человеком, обычно быстро отворачивалась, чтобы доказать ему, что ей это неинтересно. Однако в другие моменты ее глаза, казалось, наполнялись нежным страхом, как бы он не упал с этой чрезвычайно опасной платформы. Что же касается молодого человека, то было ясно, что эти взгляды наполнили его отвагой, и он беспечно стоял на своем насесте, как будто не считал важным, что может с него упасть. Во всех сложностях своей повседневной жизни и обязанностей он находил возможность с жаром вглядываться в видение, скрытое за сеткой.
  Это молчаливое ухаживание происходило поверх голов толпы, столпившейся вокруг сверкающей машины. Быстрые красноречивые взгляды молодого человека бесшумно и незаметно передавали их послание. Таким образом, между ними наконец-то установились тонкое взаимопонимание и дружеские отношения. Они точно передали все, что чувствовали. Мальчик рассказал о своей любви, своем почтении, своей надежде на перемены в будущем. Девушка сказала ему, что любит его, и она не любила его, что она не знала, любит ли она его. Иногда маленькая табличка с надписью “кассир” золотыми буквами, висевшая на посеребренной сетке, попадала прямо в поле зрения и мешала рекламному сообщению.
  Любовный роман продолжался не без гнева, несчастья, отчаяния. Однажды девушка лучезарно улыбнулась юноше, который пришел купить билеты для своей младшей сестры, и молодой человек на платформе, заметив эту улыбку, преисполнился мрачной ярости. Он стоял, как мрачная статуя мщения на своем пьедестале, и протягивал корзину детям жестом, полным презрения к их пустому счастью, к их ненадежной и временной радости. В течение пяти часов он ни разу не взглянул на девушку, когда она смотрела на него. Он собирался раздавить ее своим безразличием; он собирался продемонстрировать, что никогда не был серьезен. Однако, тайно понаблюдав за ней, он обнаружил, что она казалась более блайт, чем обычно. Когда он обнаружил, что его кажущееся безразличие не сокрушило ее, он сильно пострадал. Она не любила его, заключил он. Если бы она любила его, то была бы раздавлена. Два дня он влачил жалкое существование на своем высоком насесте. Он утешал себя мыслями о том, как он несчастен, и быстрыми, украдкой бросал взгляды на любимое лицо. Во всяком случае, он был в ее присутствии и мог хорошо видеть со своего насеста, когда ему не мешала маленькая табличка: “Касса”.
  Но внезапно, быстро, эти облака рассеялись, и под имперским голубым небом восстановленной уверенности они пребывали в мире, мире, который приносил удовлетворение, мире, который, подобно младенцу, доверял предательству будущего. Эта уверенность сохранялась до следующего дня, когда она, по неизвестной причине, внезапно отказалась смотреть на него. Механически он продолжал свою работу, его мозг был ошеломлен, измученная жертва сомнений, страха, подозрений. Глазами он умолял ее телеграфировать объяснения. Она ответила таким каменным взглядом, что у него кровь застыла в жилах. Причины их гнева были совершенно разными. Его чувства всегда были глупыми, но очевидными, ясными, как луна. Ее чувства были тонкими, женственными, непостижимыми, как звезды, таинственными, как ночные тени.
  Они падали и парили, и парили, и падали таким образом, пока не поняли, что жить друг без друга - все равно что скитаться по пустыням. Они были настолько поглощены неопределенностями, вариациями, догадками об их романе, что мир стал всего лишь огромным нематериальным фоном. В мирное время их улыбки были мягкими и молитвенными, в воздухе витала ласка. Во время войны их юные сердца, способные на глубокую агонию, терзались сложными эмоциями сомнения. Они были жертвами ужасного ангела любовных размышлений, который бесконечно толкает мозг по дорогам, которые никуда не ведут.
  По ночам проблема того, любит ли она его, вставала перед молодым человеком подобно призраку, маячившему высоко, как холм, и призывавшему его не обманывать себя. На следующий день эта ночная битва проявилась в возобновившемся пылу его взглядов и в их возросшем количестве. Всякий раз, когда ему казалось, что он замечает, что она тоже страдает, он испытывал трепет радости.
  Но наступил момент, когда молодой человек оглянулся на эти корчи с презрением. Тогда он подумал, что ему показалось, что ему причинили боль. Это произошло, когда грозный Стимсон выступил вперед, чтобы принять участие.
  “Это должно прекратиться”, - сказал себе Стимсон, стоя и наблюдая за ними. Они перестали обращать внимание на окружающий их светлый мир; они были настолько поглощены своей личной драмой, что язык их глаз был почти таким же очевидным, как жесты. И Стимсон, благодаря своей проницательности, своей удивительной, безошибочной проницательности, внезапно овладел этими очевидными фактами. - Ну, из всех нервов, - сказал он, с новым интересом рассматривая молодого человека на насесте.
  Он был решительным человеком. Он никогда не колебался, когда сталкивался с кризисом. Он решил опрокинуть все сразу, ибо, несмотря на свой маленький рост, был очень свиреп и порывист. Он решил разрушить эту мечту.
  Он подошел к посеребренной сетке. “Слушай, ты не хочешь перестать вечно ухмыляться этому идиоту”, - мрачно сказал он.
  Девушка опустила глаза и сложила небольшую кучку четвертаков в стопку. Она была не в состоянии выдержать ужасный взгляд своего маленького и свирепого отца.
  Стимсон отвернулся от дочери и направился к месту под платформой. Он пристально посмотрел на молодого человека и сказал:
  “ Я разговаривал с Лиззи. Тебе лучше заниматься своими делами, иначе на следующей неделе здесь будет новый мужчина. Это было так, словно он выстрелил из дробовика. Молодой человек пошатнулся на своем насесте. Наконец к нему в какой—то мере вернулось самообладание, и он сумел пробормотать: “П- хорошо, сэр”. Он знал, что с ужасным Стимсоном отпираться бесполезно. Он взволнованно начал греметь кольцами в корзинке и делать вид, что обязан их пересчитать или каким-то образом осмотреть. Он тоже не смог встретиться лицом к лицу с великим Стимсоном.
  Какое-то мгновение Стимсон стоял в полном удовлетворении и злорадствовал по поводу эффекта своей угрозы.
  “Я их починил”, - самодовольно сказал он и вышел выкурить сигару и насладиться самим собой. В его голове промелькнула гордая мысль о том, что люди, соприкасавшиеся с его гранитной волей, обычно заканчивали быстрым и жалким подчинением.
  II
  Однажды вечером, через неделю после того, как Стимсон позволил себе гордые размышления о том, что люди, соприкасающиеся с его твердой волей, обычно быстро и беспомощно подчиняются, молодая подруга девушки за серебристой сеткой подошла к ней и попросила прогуляться по пляжу после того, как “Гигантская карусель Стимсона” закроется на ночь. Девушка кивнула в знак согласия.
  Молодой человек, сидевший на насесте с кольцами, увидел этот кивок и оценил его значение. Ему в голову пришла идея усмирить бдительность грозного Стимсона. Когда Карусель закрылась и две девушки отправились на пляж, он бесцельно побрел в другом направлении, но не спускал с них глаз и, как только убедился, что избежал бдительности Стимсона, последовал за ними.
  Электрические фонари на пляже образовывали широкую полосу дрожащего света, тянувшуюся параллельно морю, и по широкой аллее медленно брела огромная толпа, смешиваясь, переплетаясь, иногда сталкиваясь. В темноте простиралась бескрайняя пурпурная гладь океана, а темно-синее небо над головой было усыпано желтыми звездами. Время от времени на воде внезапно появлялась крутящаяся масса пены, похожая на огромную призрачную мантию, а затем исчезала, оставляя море в его темноте, откуда доносились эти басовитые тона неведомого волнения воды. Прохладный ветер, напоминающий о волновых пустошах, заставлял женщин прижимать плащи к горлу, а мужчин хвататься за края своих соломенных шляп. Порывами ветра в павильон доносился шум оркестра. Иногда люди, не слышавшие музыки, поднимали глаза на павильон и успокаивались, видя, что далекий лидер все еще жестикулирует и подпрыгивает, а другие участники группы приклеились губами к своим инструментам. Высоко в небе парила скромная луна, слегка посеребренная.
  Какое-то время молодой человек боялся приблизиться к двум девушкам; он следовал за ними на расстоянии и называл себя трусом. Наконец, однако, он увидел, как они остановились на внешнем краю толпы и стояли молча, прислушиваясь к голосам моря. Когда он подошел к тому месту, где они стояли, он дрожал от волнения. Они его не видели.
  “ Лиззи, ” начал он. — Я...
  Девушка мгновенно обернулась и схватилась рукой за горло.
  “О, Фрэнк, как ты меня напугал”, — неизбежно сказала она.
  — Ну, ты знаешь, я... я... — заикаясь, произнес он.
  Но другая девушка была одним из тех существ, которые рождены для того, чтобы присутствовать при трагедиях. Она испытывала к любви благоговение, восхищение, которое становилось тем больше, чем больше она осознавала тот факт, что ничего о ней не знала. Эта пара, с их эмоциями, внушала ей благоговейный трепет и заставляла смиренно желать, чтобы ей было суждено чем-то им помочь. Она была очень домашней.
  Когда молодой человек дрогнул перед ними, она, в своем сочувствии, на самом деле переоценила кризис и почувствовала, что он может упасть умирающим к их ногам. Застенчиво, но мужественно она бросилась на помощь.
  “Не хочешь ли прогуляться с нами по пляжу?” - спросила она.
  Молодой человек бросил на нее взгляд, полный глубокой благодарности, не лишенной покровительства, которое человек в его положении естественно испытывает к тому, кто его жалеет. Все трое пошли дальше.
  Наконец, существо, рожденное для того, чтобы присутствовать при этой трагедии, сказало, что хочет сесть и посмотреть на море в одиночестве.
  Они вежливо уговаривали ее пройтись с ними, но она заупрямилась. Ей хотелось посмотреть на море в одиночестве. Молодой человек поклялся себе, что будет ее другом до самой смерти.
  И двое молодых влюбленных пошли дальше без нее. Один раз они обернулись, чтобы посмотреть на нее.
  “Дженни ужасно милая”, - сказала девушка.
  - Держу пари, что так оно и есть, - пылко ответил молодой человек.
  Некоторое время они молчали.
  Наконец девушка сказала:
  - Вчера ты был зол на меня.
  -Нет, не собирался.
  “ Да, ты тоже. За весь день ты на меня ни разу не взглянул.
  “ Нет, я не разозлился. Я просто прикидывался.
  Хотя она, конечно, знала об этом, это признание, казалось, очень возмутило ее. Она бросила на него обиженный взгляд.
  “ О, вы действительно были там? - спросила она с важным видом.
  В течение нескольких минут она была с ним так надменна, что он полюбил ее до безумия. И сразу же это стихотворение, которое застряло у него на губах, вышло неуклюжими фрагментами.
  Когда они вернулись к другой девушке и увидели ее терпеливое отношение, их сердца наполнились покровительственной и вторичной нежностью к ней.
  Они были очень счастливы. Если бы они были несчастны, они обвинили бы эту сказочную ночную сцену в преступном бессердечии; но поскольку они были радостны, они смутно удивлялись, как пурпурное море, желтые звезды, меняющаяся толпа под электрическими фонарями могут быть такими флегматичными и невозмутимыми.
  Они шли домой по дороге, идущей вдоль озера, и веселые бумажные фонарики на воде, вспыхивающие, мимолетные и раскачивающиеся, пели им, пели хором красного и фиолетового, зеленого и золотого; песню мистических групп будущего.
  Однажды, когда скучным знойным днем дела приостановились, Стимсон отправился в город. Вернувшись, он обнаружил, что продавец попкорна со своей стойки в углу не спускает глаз с клетки кассира и что вообще никто не обращает внимания на деревянную ручку и железные кольца. Он шагнул вперед, как сержант гренадеров.
  - Где, черт побери, Лиззи? - потребовал он ответа, в его глазах плескалась ярость.
  Продавец попкорна, хотя и был долгое время связан со Стимсоном, так и не оправился от потрясения.
  —Они...они... пошли к этому... дому, — с трудом выговорил он, как будто его только что оглушили.
  - Чей дом? - рявкнул Стимсон.
  — Ваш... ваш дом, я полагаю, - сказал продавец попкорна.
  Стимсон направился к своему дому. Королевские обвинения, уже сформулированные, вертелись у него на кончике языка, и он выжидал момента, когда его гнев может обрушиться на головы этой пары детей. Он нашел свою жену бьющейся в конвульсиях и плачущей.
  - Где Лиззи? - спросил я.
  И тут у нее вырвалось— “О— Джон—Джон, они сбежали, я знаю, что сбежали. Они проезжали мимо меньше трех минут назад. Должно быть, они сделали это нарочно, чтобы попрощаться со мной, потому что Лиззи грустно помахала рукой, а потом, прежде чем я успела выйти, чтобы спросить, куда они едут или что еще, Фрэнк пришпорил лошадь.
  Стимсон издал ужасный рев.
  — Возьми мой револьвер... найми наемного убийцу... Возьми мой револьвер, слышишь... Какого дьявола... — Его голос стал бессвязным.
  Он всегда командовал своей женой, как пехотным батальоном, и, несмотря на ее страдания, многолетняя выучка заставляла ее механически подчиняться; но внезапно она повернулась к нему с пронзительной мольбой.
  — О, Джон—без—револьвера.
  - Черт возьми, отпусти меня! - снова взревел он и стряхнул ее с себя.
  Он выбежал на улицу без шляпы. На летнем курорте было множество взломов, но ему потребовалась целая вечность, прежде чем он смог найти один. Затем он бросился на него, как бык.
  - В центре города! - крикнул он, падая на заднее сиденье.
  Наемный работник подумал о перерезанных артериях. Его скачущий конь отпугнул большое количество горожан, которые бежали, чтобы выяснить, что вызвало такие корчи у маленького человечка без шляпы.
  Случилось так, что, когда подпрыгивающий экипаж проезжал мимо озера, Стимсон окинул взглядом спокойные серые просторы и узнал цвет шляпки и позу головы. По шоссе, ведущему в Сорингтон, ехал багги. Стимсон заорал: “Там—там—там они — в этом багги”.
  Наемный работник воодушевился полным знанием ситуации. Он нанес безумный удар хлыстом. Его рот растянулся в улыбке возбуждения и радости. Случилось так, что это старое транспортное средство с его сонной лошадью и невозмутимым водителем с запыленными глазами, казалось, внезапно пробудилось, стало оживленным и быстрым. Конь перестал размышлять о своем состоянии, его задумчивость исчезла. Он сосредоточился на своих старых ногах и расставил их причудливыми и нелепыми приспособлениями для скорости. Водитель с сияющими глазами критически восседал на своем сиденье. Он следил за каждым движением этой грохочущей машины перед ним. Он был похож на инженера. Он использовал хлыст рассудительно и обдуманно, как инженер использовал бы уголь или нефть. Лошадь быстро цокала по щебню, колеса гудели, кузов повозки хрипел и стонал.
  Стимсон, сидевший на заднем сиденье, выпрямился в той бесстрастной позе, которая иногда приходит к разъяренному человеку, когда он вынужден предоставить битву другим. Однако часто буря в его груди вырывалась наружу, и он выл:
  “Давай— давай, ты выигрываешь; колоти его! Выбей из него дух; ударь его сильно, дурак!” Его рука ухватилась за стержень, поддерживающий крышку каретки, и сжалась так, что ногти слегка посинели.
  Впереди тот другой экипаж летел на большой скорости, как будто осознав угрозу сзади. Она быстро понеслась прочь, влекомая нетерпеливым духом молодой и современной лошади. Стимсону было видно, как покачивается верх коляски. Это маленькое окошко, похожее на глаз, было для него насмешкой. Однажды он наклонился вперед и выкрикнул гневные фразы. Он начал чувствовать себя бессильным; вся его экспедиция была походом старика, идущего по птичьему следу. Ощущение возраста снова заставило его задохнуться от гнева. Это другое транспортное средство, это была молодость, с темпом молодости; оно быстро летело с надеждой на мечты. Он начал понимать этих двух детей, стоявших перед ним, и его охватил внезапный и странный трепет, потому что он понял силу их молодой крови, силу решительно устремляться в будущее и снова чувствовать и надеяться, даже в то время, когда его кости должны быть преданы земле. Пыль легко поднималась с раскаленной дороги и забивала ноздри Стимсона.
  Шоссе исчезало вдали в точке с намеком на невыносимую протяженность. Другая машина становилась такой маленькой, что Стимсон больше не мог видеть насмешливый глаз.
  Наконец извозчик натянул поводья и повернулся к Стимсону.
  - Думаю, бесполезно, - сказал он.
  Стимсон сделал жест согласия, ярости, отчаяния. Когда извозчик развернул свою промокшую лошадь, Стимсон откинулся назад с изумлением и горем человека, которому бросила вызов вселенная. Он сильно вспотел, и теперь его лысая голова казалась холодной и неудобной. Он поднял руку, внезапно вспомнив, что забыл свою шляпу.
  Наконец он сделал жест. Это означало, что в любом случае он ни в чем не виноват.
  OceanofPDF.com
  ПАЛАТКА В АГОНИИ
  ИСТОРИЯ ОКРУГА САЛЛИВАН
  Однажды четверо мужчин пришли на заболоченное место в бездорожном лесу порыбачить. Они разбили свою палатку прямо на гребне поросшей соснами гряды расколотых скал, откуда можно было заставить боулдера продраться сквозь кустарник и пронестись мимо деревьев к озеру внизу. На душистых ветках болиголова они спали сном неудачливых рыбаков, потому что на озере попеременно солнце делало их ленивыми, а дождь - мокрыми. Наконец они съели последний кусочек бекона, подкоптили и сожгли последний ужасный и чудесный кекс.
  Тут же какой-то коротышка вызвался остаться и охранять лагерь, пока остальные трое отправятся за припасами на ферму в округе Салливан. Они мрачно посмотрели на него. “Есть только один из вас — дьявол сотворит близнеца”, - сказали они на прощание и скрылись под холмом в известном направлении дальней хижины. Когда наступила ночь и болиголовы начали всхлипывать, они не вернулись. Маленький человечек сел поближе к своему товарищу, костру, и подбросил в него поленьев. Он яростно пыхтел над толстым кустом шиповника и рассматривал тысячи теней, которые собирались напасть на него. Внезапно он услышал приближение неизвестного, хруст веток и шорох опавших листьев. Маленький человечек медленно поднялся на ноги, одежда отказывалась облегать его спину, трубка выпала изо рта, колени ударились друг о друга. “ Ха! ” хрипло и угрожающе проревел он. В ответ раздалось рычание, и на свет костра вышел медведь. Маленький человечек оперся на молодое деревце и посмотрел на своего гостя.
  Медведь, очевидно, был ветераном и бойцом, потому что с возрастом его черная шерсть стала рыжевато-коричневой. В его походке чувствовалась уверенность, а в маленьких мерцающих глазках - высокомерие. Он растянул губы и обнажил белые зубы. Огонь подчеркивал красноту его рта. Маленький человечек никогда прежде не сталкивался с ужасом и не мог вырвать его из своей груди. “Ха!” - взревел он. Медведь истолковал это как вызов гладиатора. Он осторожно приблизился. Когда он приблизился, сапоги страха внезапно оказались на ногах маленького человека. Он вскрикнул, а затем метнулся вокруг костра. “Хо!” - сказал медведь сам себе. “Эта тварь не дерется, она убегает. Что ж, предположим, я ее поймаю”. И на его лице застыло звериное выражение, будто он куда—то идет. Он энергично забегал вокруг костра. Маленький человечек взвизгнул и яростно побежал. Они сделали два круга.
  Рука небес иногда тяжело опускается на праведников. Медведь победил.
  В отчаянии маленький человечек влетел в палатку. Медведь остановился и принюхался у входа. Он почуял запах множества людей. Наконец он рискнул войти.
  Маленький человечек скорчился в дальнем углу. Медведь приближался, крадучись, его кровь горела, шерсть стояла дыбом, с подбородка капало. Маленький человечек завопил и неуклюже зашуршал под пологом в конце палатки. Медведь страшно зарычал, прыгнул и попытался схватить свою исчезающую добычу. Маленький человечек, теперь уже без палатки, почувствовал, как огромная лапа схватила его за фалды пальто. Он извивался и выпутывался из пальто, как школьник в руках мстителя. Медведь торжествующе вскрикнул, швырнул пальто в палатку и дважды укусил, ударил кулаком и обнял, прежде чем обнаружил, что его человека в нем нет. Тогда он перестал сердиться, потому что загулявший медведь - это не черноволосый пират. Он просто хулиган. Он лег на спину, взял шерсть на свои четыре лапы и принялся шумно играть с ней. Самые ужасные, леденящие кровь вопли раздались там, где маленький человечек плакал на верхушке дерева, и у него застыла кровь. Он простонал короткую речь, предназначенную для молитвы, и судорожно вцепился в гнущиеся ветви. Он со слезливой тоской смотрел туда, где его товарищ, походный костер, гас и потрескивал. Наконец, из палатки донесся рев, который затмил все звуки; рычание, которое, казалось, должно было потрясти невозмутимое безмолвие горы и заставить ее пожать своими гранитными плечами. Маленький человечек задрожал и съежился, превратившись в хватку и пару глаз. В свете тлеющих углей он увидел, как белая палатка задрожала и с грохотом упала. Веселая игра медведя потревожила центральный шест и обрушила ему на голову кучу брезента.
  Теперь маленький человечек стал свидетелем грандиозной сцены. Палатка начала барахтаться. Она сделала шлепающие шаги в направлении озера. Изнутри доносились чудесные звуки — разрывы и слезы, громкие стоны и сопение. Маленький человечек зашелся в истерическом хихиканье.
  Запутавшемуся чудовищу не удалось выпутаться до того, как он в бешенстве намотал палатку на край горы. И вот случилось так, что трое мужчин, взбиравшихся на холм с узлами и корзинами, увидели приближающуюся к ним палатку. Она показалась им призраком в белом, преследуемым шершнями. От его стонов дрожали веточки болиголова.
  Трое мужчин побросали свои узлы и бросились в сторону, их глаза блестели от страха. Лавина брезентов пронеслась мимо них. Они прислонились, слабые и безмолвные, к деревьям и прислушались, их кровь застыла. Под ними существо ударилось о основание большой сосны, где оно корчилось и билось. Все трое с минуту наблюдали за его извивами, а затем в ужасе бросились к вершине холма. Когда они исчезли, медведь с огромным усилием высвободился. Он бросил растрепанный и полный боли взгляд на белое существо, а затем дико бросился в глубь леса.
  Трое охваченных страхом людей подбежали к восстановленному костру. Маленький человечек сидел у костра и спокойно курил. Они набросились на него и завалили допросами. Он созерцал темноту и сделал долгую, напыщенную затяжку. “Я только один — и дьявол создал близнеца”, - сказал он.
  OceanofPDF.com
  ЧЕТВЕРО МУЖЧИН В ПЕЩЕРЕ
  ТАКЖЕ ЧЕТЫРЕ КОРОЛЕВЫ И ОТШЕЛЬНИК из ОКРУГА САЛЛИВАН
  Луна на мгновение остановилась на верхушке высокой сосны на холме.
  Маленький человечек стоял перед костром и произносил речь перед своими товарищами.
  “Мы сможем рассказать замечательную историю, когда вернемся в город, если расследуем это дело”, - сказал он в заключение.
  Они были выиграны.
  Маленький человечек был полон решимости исследовать пещеру, потому что ее черная пасть зияла прямо на него. Четверо мужчин взяли зажженную сосновую ветку и по валунам спустились с холма. В зарослях на склоне горы была небольшая наклонная ямка. У обочины они остановились.
  - Ну? - спросил маленький человечек.
  Они боролись за последнее место, и маленький человечек был ошеломлен. Он пытался вырваться из-под удара, крича, что если толстый, пухлый человечек пойдет следом, его заткнут пробкой. Но в конце концов он выругался через плечо и заполз в дыру. Его товарищи осторожно последовали за ним.
  Коридор с полом из влажной глины и гальки, скользкими, поросшими зеленым мхом стенами, с которых капала вода, уходил вниз. В атмосфере пещеры факелы превратились в этюды с красным пламенем и черным дымом.
  “ Эй! ” воскликнул маленький человечек, задыхающийся и перепачканный. - Пойдем назад. ” Его товарищи не отличались храбростью. Они были последними. Следующий за маленьким человечком толкнул его дальше, так что маленький человечек произнес какие-то сернистые слова и осторожно продолжил свое ползание.
  Предметы, которые, казалось, свисали с мокрого неровного потолка, готовые упасть на обнаженные шеи мужчин. Под их руками липкий пол казался живым и извивающимся. Когда маленький человечек попытался выпрямиться, потолок придавил его к земле. Появились ручки и острия и ударили его. Его одежда была мокрой и заляпанной грязью, а глаза, почти ослепшие от дыма, пытались разглядеть темноту, всегда опережая его факелом.
  “ О, послушайте, ребята, давайте вернемся! - крикнул он. В этот момент он уловил отблеск дрожащего света в размытых тенях перед собой.
  - Хо! - воскликнул он. - вот еще один выход.
  Проход резко повернул. Маленький человечек сунул руку за угол, но она ни к чему не прикоснулась. Он осмотрелся и обнаружил, что маленький коридор внезапно спускался под гору. Внизу горел желтый огонек.
  Маленький человечек болезненно извивался и спустился на несколько футов раньше. Остальные последовали его плану. Все с озабоченной осторожностью выбирали дорогу. Предательские камни выкатились из-под ног маленького человека и оглушительно загрохотали под ним, камень поменьше, расшатанный стоявшими над ним людьми, ударил его по спине. Он обрел, казалось бы, твердую опору и, обернувшись на полпути, громко обругал своих товарищей болванами и беспечными дураками. Пухлый мужчина, пыхтя и обливаясь потом, сидел высоко в хвосте процессии. Дым от четырех сосновых сучков был у него в крови. Зола и искры толстым слоем лежали у него в глазах и волосах. Пауза маленького человека разозлила его.
  “Продолжай, дурак!” - закричал он. “Бедный, раскрашенный человек, ты боишься”.
  “ Хо! ” воскликнул маленький человечек. - Спускайся сюда и иди дальше сам, идиот!
  Пухлый мужчина задрожал от страсти. Он наклонился ниже. — Идиот...
  Ему помешала одна из его ног, которая вылетела наружу и врезалась в человека впереди и ниже. Нехорошо ссориться на скользком склоне, когда внизу неизвестность. Толстяк, потеряв опору на одну похожую на колонну ногу, качнулся вперед. Его тело ударило следующего человека, который врезался в следующего человека. Затем они все набросились на ругающегося маленького человечка.
  Они всем телом заскользили вниз по скользкому полу коридора. Каменная аллея, должно быть, закачалась от натиска этого клубка запутавшихся людей и сдавленных криков. Факелы погасли при совместном нападении на маленького человека. Искатели приключений устремились в неизвестность во тьме. Маленький человечек чувствовал, что вот-вот разобьется насмерть, но даже в своих извилинах он кусал и царапал своих товарищей, потому что был уверен, что это их вина. Клубящаяся масса поднялась футов на двадцать и осветила ровное сухое место ярким желтым светом свечей. Она растворилась и превратилась в глаза.
  Четверо мужчин лежали кучей на полу серой комнаты. В углу тлел небольшой костер, дым исчезал в щели. В другом углу стояла постель из увядших веток болиголова и двух одеял. Повсюду валялись кухонные принадлежности и одежда, коробки и бочонок.
  На эти вещи четверо мужчин обращали мало внимания. Толстяк не проклинал маленького человечка, а тот не ругался абстрактно. Восемь широко раскрытых глаз были устремлены в центр комнаты из камней.
  Посреди пола возвышался большой серый камень, обтесанный под прямым углом, как алтарь. Над ним горели три свечи в покачивающихся жестяных чашечках, подвешенных к потолку. Перед ним, зажав в желтых пальцах что-то похожее на небольшой томик, стоял мужчина. Это был бесконечно желтоватый человек в рубашке в коричневую клетку, какой носят пахари и коровы. Остальную часть его одежды составляли сапоги. Длинная седая борода свисала с подбородка. Он устремил сверкающие, горящие глаза на кучу людей и остался неподвижен. Зачарованные, с приоткрытыми языками и похолодевшей кровью, они поднялись на ноги. Сияющий взгляд отшельника медленно скользнул по группе, пока не остановился на лице маленького человека. Там он и остался гореть.
  Маленький человечек съежился и скукожился, как сухой лист под стеклом.
  Наконец, отшельник медленно, глубокомысленно заговорил. Это был настоящий голос из пещеры, холодный, торжественный и сырой.
  “Это твоя ставка”, - сказал он.
  - Что? - спросил маленький человечек.
  Отшельник тряхнул бородой и рассмеялся смехом, похожим то ли на щебет банши во время грозы, то ли на стук камешков в жестяной коробке. Плоть его посетителей, казалось, была готова отвалиться от их костей.
  Они прижались друг к другу и бросали испуганные взгляды через плечо. Они перешептывались.
  “Вампир!” - сказал один.
  - Упырь! - сказал другой.
  “Друид перед жертвоприношением”, - пробормотал другой.
  “Тень ацтекского знахаря”, - сказал маленький человечек.
  Пока они смотрели, непроницаемое лицо претерпело изменения. Оно стало мертвенно-бледным фоном для его глаз, которые сверкали на маленького человечка, как страстные карбункулы. Его голос перешел в свирепый вой. “Это твоя ставка!” Движением пантеры он выхватил длинный тонкий нож и, пригнувшись, двинулся вперед. Две мертвенно-бледные гончие появились из ниоткуда и, хмурясь и рыча, отчаянно пытались ударить маленького человека по ногам. Его дрожащие товарищи подтолкнули его вперед.
  Дрожа, он сунул руку в карман.
  “ Сколько? - спросил он, с дрожью глядя на блестящий нож.
  Карбункулы исчезли.
  “Три доллара”, - сказал отшельник замогильным тоном, который зазвенел от стен и разнесся по коридорам, пробуждая голосами давно умершие души. Трясущийся человечек достал из кармана пачку банкнот и положил “три по одной” на камень, похожий на алтарь. Отшельник посмотрел на маленький томик с благоговением в глазах. Это была колода игральных карт.
  Под тремя раскачивающимися свечами, на камне, похожем на алтарь, седобородый и измученный маленький человечек играли в покер. Трое других мужчин скорчились в углу и смотрели на него глазами, полными ужаса. Перед ними сидели мертвенно-бледные собаки, облизывающие свои красные губы. Свечи догорели и начали мерцать. Огонь в углу потух.
  Наконец, игра дошла до того, что маленький человечек опустил руку и дрожащим голосом произнес: “На этот раз я не могу позвонить вам, сэр. Я совершенно разорен”.
  “ Что? ” взвизгнул отшельник. “ Не называй меня! Негодяй и подлец! Cur! У меня четыре королевы, негодяй. Его голос стал таким могучим, что не помещался в горле. На мгновение он задохнулся, борясь со своими легкими. Затем сила его тела сосредоточилась в одном слове: “Вперед!”
  Он указал дрожащим желтым пальцем на широкую трещину в скале. Маленький человечек с воем бросился туда. Его бывшие замороженные товарищи почувствовали, как у них снова забурлила кровь. Огромными прыжками они ринулись вслед за маленьким человеком. Минута карабканья, падений и толчков вывела их на открытый воздух. Они преодолели расстояние до своего лагеря в яростных источниках.
  Небо на востоке было зловеще-желтым. На западе на соснах лежали следы уходящей ночи. Перед их разведенным походным костром сидел Джон Уиллеркинс, проводник.
  “ Привет! ” крикнул он при их приближении. - Ребята, вы готовы отправиться на охоту на оленей?
  Не отвечая, они остановились и шепотом о чем-то спорили между собой.
  Наконец, пухлый мужчина вышел вперед.
  - Джон, - спросил он, - тебе известно что-нибудь необычное об этой пещере внизу?
  - Да, - сразу же ответил Уиллеркинс. - Том Гарднер.
  - Что? - переспросил толстяк.
  “Том Гарднер”.
  “Как это?”
  “ Ну, видите ли, ” медленно произнес Уиллеркинс, с достоинством затягиваясь трубкой, “ Том Гарднер когда-то был известным человеком, который жил в этих краях на милой маленькой ферме. Он часто уезжал в город и как-то раз играл в азартные игры в одном из тамошних притонов. Тогда он сразу пошел ко всем чертям. Наконец, однажды он вернулся домой и сказал своим родителям, что собрался с силами и продал ферму и все, что у него было в мире. Его маленькая жена тогда умерла. Том, он сошел с ума, и вскоре после этого...
  Повествование было прервано маленьким человечком, в которого вселились бесы.
  “Мне было бы наплевать, даже если бы он оставил мне денег, чтобы добраться домой на упрямом седовласом красном пирате”, - пронзительно выкрикнул он. Толстяк смотрел на маленького человечка спокойно и насмешливо.
  “Ну что ж, - сказал он, - мы сможем рассказать отличную историю, когда вернемся в город после расследования этого дела”.
  “Иди к дьяволу”, - ответил маленький человечек.
  OceanofPDF.com
  ГИПНОТИЧЕСКАЯ ГОРА
  ПОВЕСТЬ О ГРАФСТВЕ САЛЛИВАН
  На вершине холма, поросшего соснами, прислонившись спиной к дереву, сидел маленький человечек. Изо рта у него свисала почтенная трубка, и клубы дыма медленно вились к небу, он что-то бормотал себе под нос, не сводя глаз с неправильного черного отверстия в зеленой стене леса у подножия холма. Две неясные колеи от фургонов уводили в тень. Маленький человечек взял в руки трубку и обратился к прислушивающимся соснам.
  “Интересно, к чему, черт возьми, это ведет”, - сказал он.
  Серый жирный кролик лениво выбрался из зарослей и сел в проеме. Мягко поглаживая лапой живот, он задумчиво посмотрел на маленького человечка. Маленький человечек бросил камень, кролик моргнул и выбежал в отверстие. Зеленые, темные порталы, казалось, закрылись за ним.
  Маленький человечек вздрогнул. “Он пошел по той дороге”, - сказал он с восторженной таинственностью, обращенной к соснам. Он долго сидел и созерцал дверь в лес. Наконец, он встал и, разминая конечности, направился прочь. Но остановился и оглянулся.
  “ Я не могу себе представить, к чему это приводит, ” пробормотал он. Он поплелся по коричневым коврикам из сосновых иголок туда, где в окружении лавровых зарослей была разбита палатка, а вокруг нескольких поленьев бушевали веселые языки пламени. Пухлый мужчина кипел от злости из-за коллекции оловянных тарелок. Он подошел и яростно замахал тарелкой перед лицом маленького человечка.
  “ Я мыла посуду три дня. За кого ты меня принимаешь...
  Он закончил красную речь ревом: “Будь я проклят, если буду делать это и дальше”.
  Маленький человечек отвел затуманенный взгляд. - Мне было интересно, к чему это приведет.
  -Что? -спросиля
  “ Вон та дорога. Я все думал, куда она ведет. Может быть, какое-нибудь открытие или что-то в этом роде, - сказал маленький человечек.
  Толстяк рассмеялся. “ Ты идиот. Она ведет к ”Старине Джиму Бойду" на Лесопромышленной щуке.
  - Хо! - воскликнул маленький человечек. - Я в это не верю.
  Толстяк выругался. - Дурак, тогда к чему это ведет?
  “Я не знаю точно, что именно, но я уверен, что это приведет к чему-то великому или что-то в этом роде. Похоже на то”.
  Пока толстяк ругался, из темноты появились еще двое мужчин с рыбой, свисающей с березовых прутьев. Пухлый мужчина предпринял явно титаническую борьбу, и еда была приготовлена. Когда он пил свою чашку кофе, он внезапно пролил ее и выругался. Маленький человечек побрел прочь.
  “Он пошел посмотреть на эту дыру”, - крикнул толстяк.
  Маленький человечек подошел к краю поросшего соснами холма и, усевшись, принялся пускать дым и разглядывать дверь в лес. В течение часа стояла тишина. Плотные облака неподвижно висели в небе. Сосны стояли неподвижно и размышляли.
  Внезапно маленький человечек хлопнул себя по коленям и прикусил язык. Он встал и решительно набил трубку, переведя взгляд поверх чаши на дверной проем. Не сводя с него глаз, он опасно соскользнул к подножию холма и пошел по колее от повозок. Мгновение спустя он перешел от яркого солнечного света к сумраку леса.
  Зеленые ворота закрылись, не впуская живых существ. Маленький человечек поплелся дальше в одиночестве.
  На проезжей части росла высокая спутанная трава, а деревья склонили ветви, преграждая путь. Маленький человечек последовал за ним по поросшим соснами хребтам и вниз по пропитанным водой болотам. Его ботинки были порезаны горными камнями, и он по щиколотку увязал в болотной грязи и мху. Поворот прямо впереди манил его на многие мили.
  Наконец, когда он перевалил через гребень холма, дорога исчезла у него из-под ног. Он сражался с ордами невежественных кустарников по пути к пригоркам и одиноким деревьям, которые манили его к себе. Однажды он подошел к высокой бородатой сосне. Он взобрался на нее и увидел вдалеке вершину. Он издал восклицание и вывалился наружу.
  Он с трудом поднялся на ноги и сказал: “Я думаю, это гора Джонса. Это примерно в шести милях от нашего лагеря по прямой.
  Он изменил курс, удаляясь от горы, и снова атаковал кусты. Он перелез через огромные бревна, золотисто-коричневые от гниения, и наткнулся на заросли темно-зеленого лавра. Ручей тек по болотной жиже, кедры и болиголовы свисали брызгами до краев луж.
  Маленький человечек начал пошатываться. Через некоторое время он остановился и вытер лоб.
  “Мои ноги вот-вот сморщатся и отвалятся”, - сказал он.... - И все же, если я продолжу в этом направлении, то смогу безопасно напасть на Лесную Пику еще до захода солнца.
  Он нырнул в заросли багульника и, вынырнув, оказался лицом к лицу с горой Джонса.
  Странник сел на свободном месте и устремил взгляд на вершину. Его рот широко открылся, а тело временами раскачивалось. Маленький человечек и пик молча смотрели друг на друга.
  У подножия горы лениво дремало озеро. В его ложе из водяной травы несколько лягушек злобно смотрели в небо и мурлыкали. Солнце погрузилось в красное безмолвие, и тени сосен стали грозными. Выжидательная тишина вечера, словно кто-то собирался спеть гимн, опустилась на вершину и маленького человека.
  Прыгающий пикерель на воде образовал серебристый круг, который терялся в черных тенях. Маленький человечек встряхнулся и вскочил на ноги, крича: “Ради всего святого, у этой горы есть глаза! Я чувствую их! Глаза!”
  Он упал ничком.
  Когда он посмотрел снова, то тут же вскочил на ноги и побежал.
  “Оно приближается!”
  Гора приближалась.
  Маленький человечек, всхлипывая, побежал сквозь густые заросли. Он почувствовал, как его мозг превращается в воду. Он победил ежевику могучими прыжками.
  Но через некоторое время он снова пришел к подножию горы.
  “Боже! - взвыл он. - Оно преследовало меня”. Он пресмыкался.
  От того, что он поднял глаза вверх, в его крови поплыли круги.
  “ Наверное, я скован, - простонал он. Почувствовав, что скала вот-вот раздавит ему голову, он снова вскочил на ноги. Он схватил пригоршню мелких камешков и швырнул их.
  “ Будь ты проклят! ” громко взвизгнул он. Галька зазвенела о склон горы.
  Затем маленький человечек бросился в атаку. Он отчаянно карабкался, размахивая руками и ногами. Заросли ежевики отбросили его назад, а камни выскользнули из-под ног. Пик раскачивался и шатался, готовый вот-вот обрушиться гранитной рукой. Вершина пылала красным гневом.
  Но маленький человечек наконец добрался до вершины. Он тут же храбро заковылял к краю утеса. Его руки презрительно были засунуты в карманы.
  Он посмотрел на западный горизонт, резко выделявшийся на фоне желтого неба. “ Хо! ” сказал он. - А вот и “Дом Бойда” и "Лесная щука".
  Гора под его ногами была неподвижна.
  OceanofPDF.com
  ЗМЕЯ
  Там, где тропинка пересекала гребень, кусты черники и сладкого папоротника наползали на нее двумя извивающимися волнами, пока она не превратилась в простую извилистую линию, прочерченную в зарослях. Облака не мешали работе, и когда лучи солнца полностью упали на горный хребет, они подали голос бесчисленным насекомым, которые воспевали жару летнего дня ровным, пульсирующим, нескончаемым хором.
  Из лавровых зарослей долины, где белый ручей боролся со скалами, вышли человек и собака. Они пошли по извилистой тропинке через хребты. Пес — крупный лимонно—белый сеттер - в спокойной задумчивости шел по пятам за своим хозяином.
  Внезапно откуда-то заранее из неизвестного и все же близкого места донесся сухой, пронзительный свистящий хрип, который мгновенно заставил двигаться конечности человека и собаки. Подобно пальцам внезапной смерти, этот звук, казалось, коснулся человека на затылке, в верхней части позвоночника и превратил его, быстро, как мысль, в статую прислушивающегося ужаса, удивления, ярости. Собака тоже — та же ледяная рука легла на него, и он стоял, скорчившись и дрожа, с отвисшей челюстью, с пеной ужаса на губах, со светом ненависти в глазах.
  Мужчина медленно протянул руки к кустам, но его взгляд не отрывался от места, ставшего зловещим из-за предупреждающего треска. Его пальцы, неуправляемые, искали тяжелую и прочную палку. Вскоре они сомкнулись вокруг той, которая казалась подходящей, и, держа это оружие наготове перед собой, мужчина медленно двинулся вперед, свирепо глядя. Пес с сильно трепещущими нервными ноздрями осторожно двинулся, переставляя лапу за раз, вслед за своим хозяином.
  Но когда человек наткнулся на змею, его тело испытало шок, словно от откровения, как будто, в конце концов, он попал в засаду. С побелевшим лицом он бросился вперед, и его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась, как будто он выполнял экстраординарное мышечное упражнение. Его рука с палкой сделала судорожный, защищающийся жест.
  Змея, очевидно, пересекала тропу в каком-то мистическом путешествии, когда до его сознания дошло известие о приближении его врагов. Возможно, глухая вибрация проинформировала его, и он бросился навстречу опасности. Он не знал тропинок; у него не хватило ума сказать ему, чтобы он бесшумно скользнул в кусты. Он знал, что приближаются его непримиримые враги; без сомнения, они искали его, охотились за ним. И вот он выкрикнул свой клич, невероятно быстрый перезвон крошечных колокольчиков, такой же пафосный, как удары по причудливым тарелкам китайцев на войне, — ибо, действительно, обычно это была его музыка смерти.
  “ Берегись! Берегись! Берегись!
  Человек и змея стояли лицом к лицу. В глазах человека были ненависть и страх. В глазах змеи были ненависть и страх. Эти враги маневрировали, каждый готовился убивать. Это должна была быть битва без пощады. Ни один из них не знал пощады в такой ситуации. В этом человеке была вся дикая сила ужаса перед своими предками, своей расой, своим видом. Смертельное отвращение передавалось от человека к человеку на протяжении долгих смутных веков. Это была еще одна деталь войны, которая, очевидно, началась, когда впервые появились люди и змеи. Лица, которые не участвуют в этой борьбе, подвергаются исследованиям ученых. Когда-то человек и змея были друзьями, и в конце концов мужчина лежал мертвый со следами ласки змеи прямо над его ост-индским сердцем. Создавая устройства, отвратительные и ужасные, Природа достигла высшей точки в создании змеи, так что священники, которые действительно хорошо рисуют ад, наполняют его змеями вместо огня. Изогнутые формы, эта искрящаяся окраска сразу же, при первом взгляде, порождают более безжалостную вражду, чем та, что сотрясает варварские племена. Родиться змеей - значит быть брошенным в место, кишащее грозными врагами. Чтобы оценить это по достоинству, посмотрите на ад так, как его изображают действительно умелые священники.
  Что же касается этой змеи на тропинке, то у нее на затылке в нескольких дюймах был двойной изгиб, который, просто благодаря силе своих линий, заставил человека с десятикратной красноречием ощутить прикосновение пальцев смерти к своему затылку. Голова рептилии медленно раскачивалась из стороны в сторону, а ее горячие глаза сверкали, как маленькие огоньки-убийцы. В воздухе всегда раздавался сухой, пронзительный свист погремушек.
  “ Берегись! Берегись! Берегись!
  Мужчина сделал предварительный ложный выпад своей палкой. В тот же миг тяжелая голова и шея змеи изогнулись назад по двойному изгибу, и в тот же миг тело змеи рванулось вперед низким, прямым, жестким прыжком. Человек подпрыгнул с судорожным криком и взмахнул палкой. Слепой, размашистый удар пришелся по голове змеи и подбросил ее так, что на мгновение сверху оказались пластины стального цвета. Но он быстро и ловко собрался с силами, и снова голова и шея изогнулись вдвое, а дымящийся, широко открытый рот предпринял отчаянную попытку дотянуться до своего врага. Было видно, что эта атака была отчаянной, но, тем не менее, она была стремительной, доблестной, свирепой, такого же качества, как атака одинокого вождя, когда стены белых лиц смыкаются над ним в горах. Палка снова безошибочно взмахнула, и змея, изуродованная, разорванная, свернулась в последний виток.
  И теперь этот человек совершенно обезумел от эмоций своих предков и от своих собственных. Он оказался в тесноте. Он схватил палку двумя руками и заставил ее вращаться, как цеп. Змея, кувыркаясь в муках последнего отчаяния, боролась, кусалась, набрасывалась на эту палку, которая забирала его жизнь.
  В конце концов, мужчина сжал свою палку и стоял, молча наблюдая. Собака медленно подошла и с бесконечной осторожностью вытянула нос вперед, принюхиваясь. Волосы на его шее и спине шевелились и ерошились, как будто дул резкий ветер, последние мускулы змеи дрожали, заставляя трещотки все еще издавать свой дискантный крик, пронзительный, звенящий боевой клич и гимн могилы того, что противостоит врагам одновременно бесчисленным, неумолимым и превосходящим.
  - Ну, Ровер, - сказал мужчина, поворачиваясь к собаке с победоносной улыбкой, - мы отнесем мистера Змея домой, чтобы показать девочкам.
  Его руки все еще дрожали от напряжения схватки, но он просунул свою палку под тело змеи и водрузил на нее обмякшее существо. Он продолжил свой путь по тропинке, а пес в спокойной задумчивости шел по пятам за своим хозяином.
  OceanofPDF.com
  ЛОНДОНСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
  ГЛАВА I
  Поначалу Лондон состоял из носильщика с самыми очаровательными манерами в мире и кэбмена с высочайшим интеллектом, оба наблюдали за моим глубоким невежеством без какого-либо презрения или юмора, заметных в их манерах. Это было в огромном гулком подвале места, где было много людей, вернувшихся домой, и я был недоволен, потому что они знали подробности дела, в то время как я столкнулся с непостижимым. Из-за этого они казались очень равнодушными к страданиям человека, о существовании которого, конечно, они совершенно не подозревали, и я помню, что получал огромное удовольствие, искренне невзлюбив их за это. Я был в душевной агонии из—за своего багажа, или моего багажа, или моего... возможно, лучше обойти стороной этот ужасный международный вопрос; но я помню, что, когда я был мальчиком, мне сказали, что есть целая нация, которая говорит "багаж" вместо "поклажа", и мой мальчишеский разум в то время был полон недоверия и презрения. В данном случае это было нечто, что, как я понимал, влекло за собой самые отвратительные признания в идиотизме с моей стороны, потому что я, очевидно, должен был отправиться в какое-то темное место, увидеть его, заявить на него права и принять из-за этого неприятности; и я бы предпочел, чтобы мои карманы были набиты хлебом и сыром, а багажа не было вообще.
  Имейте в виду, это вовсе не было данью уважения Лондону. Я отдавал дань уважения новой игре. По-настоящему ленивый человек не любит новых впечатлений до тех пор, пока они не станут старыми. Более того, меня учили, что человек, любой человек, у которого в тысячу раз больше информации по определенному вопросу, чем у меня, будет запугивать меня из-за этого и изливать свои преимущества на мою склоненную голову до тех пор, пока я не пропитаюсь его превосходством. В моем воспитании было положено допускать некоторую вольность такого рода в данном случае, но святой отец носильщика и святой кэбмен невозмутимо держались на среднем расстоянии и не спустились со своих холмов, чтобы поделиться со мной знаниями. От этого факта я испытал криминальный восторг. Я упустил из виду мысль о том, что, если бы носильщики и извозчики били меня по лбу от одного конца Соединенных Штатов до другого, мне бы это очень понравилось, потому что численно они превосходят меня, и все вместе они могут получить массу удовольствия от дела, которое просто доставило бы мне радость скрытого мясника.
  Этот Лондон, состоящий из носильщика и кэбмена, казался мне незаметным благодетелем. Я просмотрел драму и обнаружил, что не считаю, что настроение мужчин чрезмерно отражалось на том факте, что на квадратный дюйм моего тела, вероятно, приходится больше шиллингов, чем на квадратный дюйм их самих. И при этом это не было какой-либо ощутимой сердечностью или другой естественной добродетелью. Но это была совершенная искусственная добродетель; это была тренировка, простая, незатейливая тренировка. И теперь я был рад их тренировкам и горячо одобрял их, потому что видел, что это полезно для меня. Хорошо это было или плохо для носильщика и извозчика, я не мог знать; но этот пункт, заметьте, не выходил за рамки моих респектабельных размышлений.
  Я уверен, что с моей стороны было бы правильнее выйти на соборе Святого Павла и не описывать никаких эмоций до тех пор, пока меня не захватили набережная Темзы и здания парламента. Но на самом деле я не видел их несколько дней, и в то время они меня совершенно не волновали. Я родился в Лондоне, на железнодорожной станции, и мое новое видение включало в себя носильщика и извозчика. Они глубоко погрузили меня в новые явления, и тогда мне не хотелось видеть набережную Темзы или здания парламента. Я считал носильщика и извозчика более важными.
  ГЛАВА II
  Наконец такси выкатилось из освещенного газом подвала в бескрайнее пространство мрака. Это сменилось темными линиями улицы, которая была похожа на проход в чудовищной пещере. Мигающие тут и там фонари напоминали маленькие отблески на фуражках шахтеров. В лучшем случае это было не очень грамотное освещение, просто маленькие бледные вспышки газа, которые в свои самые героические периоды могли показать только один факт, касающийся этого туннеля, — факт общего направления. Но, во всяком случае, мне хотелось бы понаблюдать за унынием прожектора, если бы ему пришлось попытаться проникнуть сквозь эту атмосферу. В нем каждый человек сидел, так сказать, в своем собственном маленьком цилиндре видения. Оно было не таким маленьким, как будка часового, и не таким большим, как цирковой шатер, но стены были непрозрачными, и никто не знал, что происходило за пределами его цилиндра.
  Было очевидно, что тротуар очень жирный, но все такси, проезжавшие через мой цилиндр, ехали круговой рысью, а колеса, обутые в резину, жужжали совсем как велосипедные. Копыта самих животных не издавали того дикого стука, который я так хорошо знал. На самом деле, Нью-Йорк всегда ревет, как десять тысяч дьяволов. У нас в Нью-Йорке есть бесхитростные и простые способы поднять шум, которые заставляют постороннего человека прийти к выводу, что по закону каждый гражданин обязан обзавестись парой тарелок и барабаном. Если что-то случайно может быть превращено в звук, это немедленно превращается. Мы занимаемся созданием человеческого существа с очень большими, крепкими и вдвойне укрепленными ушами.
  Было еще не слишком поздно, но Лондон двигался с благопристойностью и осторожностью владельца похоронного бюро. Стояла тишина, и в то же время тишины не было. Послышался низкий гул, возможно, жужжание, неизбежно создаваемое тесно собравшимися тысячами людей, и все же, если подумать, для меня это была тишина. Я навострил уши, чтобы уловить нотку Лондона, звук, производимый просто присутствием пяти миллионов человек в одном месте. Я представлял себе что-то глубокое, необычайно глубокое, бас мифического органа, но обнаружил, насколько мне было известно, только тишину.
  Нью-Йорк по численности - могучий город, и весь день и всю ночь он издает свой громкий, яростный, устремленный крик, шум людей, бьющих по бочкам, шум людей, бьющих по жести, ужасающий грохот, который сотрясает жалкие небеса. Никто из нас, казалось, не ставил под сомнение этот скандал как некое следствие того, что три или четыре миллиона человек живут вместе и борются за деньги, возможно, с большей ловкостью, но в остальном обычным способом. Однако после этой непринужденной тишины Лондона, который по численности является более могущественным городом, я начал чувствовать, что в этой идее необходимости есть соблазн. Наш шум в Нью-Йорке был вовсе не следствием нашей быстроты. Это было следствием наших плохих тротуаров.
  Любая артиллерийская бригада в Европе, которая хотела бы собрать свои батареи, а затем пуститься галопом по земле, грохоча и раскатывая громы, сразу же отказалась бы от идеи грома, если бы услышала, как Тим Маллиган ведет фургон с пивом по одной из боковых улиц мощеного Нью-Йорка.
  ГЛАВА III
  Наконец-то свершилось великое событие. Извозчик, шедший быстрой рысью, внезапно очутился на вершине склона, где сквозь пелену дождя мостовая блестела, как ледяная гладь. Мне показалось, что сейчас произойдет падение. При несчастном случае такого рода экипаж действительно становится пушкой, в которой человек обнаруживает, что заплатил шиллинги за привилегию служить снарядом. Я быстро рассчитывал дугу, которую мне предстояло описать в своем полете, когда лошадь столкнулась со своим кризисом с помощью виртуозного устройства, которое я и представить себе не мог. Он спокойно расставил свои четыре лапы, как связку кольев, а затем, с легкой веселостью в поведении, быстро и грациозно заскользил к подножию холма, словно катался на санях. Когда подъем закончился, он с большой ловкостью снова обрел прежнюю походку и, топая, зашагал по другому туннелю.
  Я сразу же почувствовал себя необычайно благословленным этим зрелищем. Эта лошадь, очевидно, придумала эту систему катания на коньках как развлечение или, что более вероятно, как предосторожность против скользкого тротуара; и он, конечно же, был изобретателем и единственным владельцем — два термина, которые не всегда сочетаются. Конечно, нельзя было предполагать, что в мире могут быть два таких фигуриста, как он. Он заслуживал того, чтобы его знали и публично хвалили за это достижение. Оно было достойно многих рекордов и выставок. Но когда кэб подъехал к месту, где сходились несколько извилистых улиц, и пылающий фасад мюзик-холла на время расширил мой кругозор, я увидел, что кэбов было много, и, когда настал нужный момент, все лошади оказались конькобежцами. Они скользили во всех направлениях. Это могло быть похоже на каток. На боковой дорожке чья-то рука под зонтиком окликнула большой омнибус, и почтенные лошади, которым приказали остановиться, не тратили времени даром на дикие и неприличные рывки. Они тоже уперлись ногами и с серьезным видом заскользили к концу своего импульса.
  Это был не подвиг, но именно слово обладало в то время силой вызывать воспоминания о вечеринках по катанию на коньках на озерах, залитых лунным светом, о смехе, звенящем над льдом, и о большом красном костре на берегу среди болиголовов.
  ГЛАВА IV
  Ужасная вещь в природе - падение лошади в упряжи. Это трагедия. Несмотря на их мастерство в катании на коньках, дождливым вечером на тротуаре было что-то такое, что вселило в меня надежду на то, что лошади понесутся сломя голову. Наконец это случилось прямо передо мной. В темноте послышался крик и возня, и вскоре в мой цилиндр влетела распростертая извозчичья лошадь. Когда авария завершилась полным успехом, голос с боковой дорожки произнес: “Берегись, сейчас же! Будь поосторожнее, ладно?
  Я помню представителя одного конгрессмена в Вашингтоне, который тщетно пытался надоесть этому конгрессмену каким-то диким проектом. Конгрессмен ловко ускользнул от него, и его ярость и отчаяние в конечном счете достигли кульминации в сильнейшей обиде на то, что он не смог даже подобраться достаточно близко к конгрессмену, чтобы послать его в Ад.
  Этот извозчик должен был испытывать такое же желание придушить человека, говорившего с тротуара. Он был явно бессилен; он был лишен возможности выглянуть наружу. Теперь не на что было смотреть. Мужчина на тротуаре вытащил из пруда труп и сказал ему:
  -Будь поосторожнее, не так ли, а то утонешь? Мой кэбмен остановился и обратился к собеседнику с несколькими словами упрека. В моем цилиндре вырисовывались три или четыре фигуры, и когда они появлялись, то обращались к автору или жертве бедствия с различными выражениями неудовольствия. Каждый из этих упреков был сформулирован в терминах, которые определяли ситуацию как надвигающуюся. Ни один слепой не мог предположить, что поспешная фраза об инциденте была абсолютно исчерпывающей.
  -Берегись, не так ли? И в его сознании не было ничего, что могло бы приблизиться к этим чувствам настолько, чтобы посоветовать им отправиться в Ад.
  Однако не хватало только уха, чтобы понять, что эти выражения были формулами. Это был просто обязательный танец, который индейцы должны были исполнять перед отправлением на войну. Эти люди пришли, чтобы помочь, но в качестве обычного и традиционного предисловия они должны были сначала показать этому извозчику свое представление о его позоре.
  Другим моментом в этом деле было молчание жертвы. Он не произнес ни слова в ответ. Это тоже, на мой взгляд, было подчинением общепринятой форме. Он был видимым преступником, если таковой вообще существовал, и из-за этого у них была привилегия.
  Они отстегнули соответствующие ремни и оттащили кабину назад. Они принесли циновку из какого-то незаметного убежища и осторожно подсунули ее под распростертое существо. Из этой тяжело дышащей, дрожащей массы они внезапно и решительно воссоздали лошадь. Когда каждый мужчина поворачивался, чтобы идти своей дорогой, он обращался к извозчику с настоятельными предостережениями, пока тот застегивал ремни безопасности.
  ГЛАВА V
  В этой группе спасателей можно было заметить молодого человека в вечернем костюме и цилиндре. Так вот, в Америке молодой человек в вечернем костюме и цилиндре может быть ужасным объектом. Он, скорее всего, не станет прибегать к насилию, но он, скорее всего, проявит бесстрастие до такой степени, что они станут хуже насилия. Существуют определенные, наиболее праздные фазы цивилизации, к которым Америка еще не пробудилась, и не имеет значения, останется ли она в неведении. Вопрос о шляпах - одна из них. Я вспоминаю легенду, которую мне рассказал мой уважаемый друг, бывший шериф Тин Кана, штат Невада. Джим Кортрайт, один из лучших стрелков в городе, отправился в путешествие в Чикаго и там раздобыл цилиндр. Он был совершенно уверен, как Tin Can воспримет это нововведение, но он полагался на быстроту, с которой он мог бы запустить шестизарядный револьвер в действие. Однажды в воскресенье Джим с обычной тщательностью осмотрел свое оружие, сдвинул цилиндр на затылок и невозмутимо вышел на улицы Тин Кана.
  Так вот, пока Джим был в Чикаго, какой-то прогрессивный гражданин решил, что Жестяной банке нужен боулинг. Плотники приступили к работе на следующее утро, и заказ на шары и кегли был отправлен телеграфом в Денвер. Через три дня все население собралось на новой аллее, ставя на кон свою одежду и свои жизни.
  С тех пор считалось очень прискорбным, что Джим Кортрайт не узнал о дорожках для боулинга у своей матери на коленях или даже позже в шахтах. Эта часть его сознания была на редкость запоздалой. Судя по всему, он был апачом, поскольку ничего не знал о дорожках для боулинга.
  Во время своей беспечной прогулки по городу, держа руки недалеко от пояса и скосив глаза, чтобы увидеть, кто первым выстрелит в шляпу, он набрел на длинную низкую лачугу, где Жестянка до хрипоты держала пари на игру между командой из рядов компании № 1 по производству шлангов Excelsior и командой, состоящей из завсегдатаев салуна “Красный свет”.
  Джим, совершенно не разбиравшийся в феномене боулинга, случайно забрел через маленькую дверь в то, что всегда можно назвать неправильным концом дорожки для боулинга. Конечно, он видел, что настал решающий момент. Они стреляли не только в шляпу и в него, но и в низких ругательствах использовали самые необычные и адские боеприпасы. Тем не менее, совершенно неустрашимый, Джим ответил двумя своими кольтами и убил трех лучших боулеров в Тин Кан.
  Бывший шериф поручился за эту историю. Сам он стремглав выскочил за дверь после первого выстрела с той простой вежливостью, которая побуждает западных мужчин предоставлять бойцам побольше места. Он сказал, что впоследствии шляпа стала причиной ряда других драк, и что в конце концов делегация видных горожан была вынуждена явиться к Кортрайту и спросить его, не может ли он унести эту вещь куда-нибудь и закопать. Джим указал им, что это его шляпа и что он расценит это как трусливую уступку, если подчинится их диктату в вопросе о своем головном уборе. Он добавил, что намеревался продолжать носить свой цилиндр каждый раз, когда ему случалось чувствовать, что ношение цилиндра доставляет ему радость и утешение.
  Делегация с сожалением удалилась, объявив всему городу, что Джим Кортрайт открыто бросил им вызов и заявил о своем намерении навязать свой цилиндр огорченному Тину Джану, когда ему заблагорассудится. Шляпа-заглушка Джима Кортрайта превратилась во фразу, имеющую большое значение.
  Однако все это закончилось великим взрывом страсти, вызванным народной революцией. Спайк Фостер был другом Кортрайта, и однажды, когда последнему стало нехорошо, Спайк пришел к нему и одолжил шляпу. Он сильно выпил в “Красном свете” и был в в высшей степени безрассудном настроении. В жутком снаряжении, небрежно надвинутом на глаза, с двумя пистолетами наготове, он вышел прямо на середину площади перед отелем "Палас" и привлек внимание всей Консервной банки леденящим кровь воем горного льва.
  Это было тогда, когда многострадальное население восстало как один человек. Слишком часто выставляли напоказ цилиндр. Когда друзья Спайка Фостера пришли, чтобы забрать его, они обнаружили почти сто пятьдесят человек, деловито стреляющих в цель — и целью была шляпа.
  Мой информатор сказал мне, что, по его мнению, своей популярностью в "Жестяной банке", а впоследствии и избранием на почетный пост шерифа, он обязан активному и заметному участию, которое он принимал в разбирательстве.
  Враждебность к цилиндру, выраженная в этом убедительном анекдоте, существует на американском Западе в настоящее время, я думаю, во всей своей силе; но неодобрение граждан теперь не выражается залпами, за исключением самых отягчающих случаев. В настоящее время это обычно является предметом простой насмешки и всеобщего презрения. Однако на Востоке, несмотря на множество пинков и выколачиваний, цилиндр медленно и осторожно запихивают в горло, и сейчас есть много молодых людей, которые считают, что не смогли бы успешно прожить свою жизнь без этой мебели.
  Говоря в целом, я бы сказал, что головной убор придает им некую свирепость безразличия. Огонь, меч и мор проявляются в том, что они прислушиваются только к себе. Философия всегда должна знать, что безразличие - это воинствующая вещь. Он разрушает стены городов и убивает женщин и детей в огне, похищая алтарные сосуды. Когда он уходит, остаются дымящиеся руины, где лежат граждане, пронзенные штыками в горло. Это не такое детское развлечение, как простое ограбление на большой дороге.
  Следовательно, в Америке мы можем сильно бояться этих молодых людей. Мы ныряем в переулки, чтобы не пресмыкаться. Это страшная вещь.
  Наученный таким образом глубокому страху перед цилиндром в его воздействии на молодежь, я не был готов к движению этого конкретного молодого человека, когда упала извозчичья лошадь. На самом деле, я пресмыкался в своем углу, чтобы не видеть жестокой величественности его ухода. Но тем временем он перешел улицу и поделился с таксистом силой своей спины и несколькими советами, а также официальным обращением, о том, как важно немедленно выглянуть наружу.
  Я чувствовал, что у меня получается замечательная коллекция. У меня был новый вид носильщика, зрительный цилиндр, лошади, которые могли кататься на коньках, а теперь я добавил молодого человека в цилиндре, который молчаливо признавал, что окружающие его существа живые. Он шел не по церковному двору, заполненному некачественными надгробиями. Он шел по миру, где были люди, много людей.
  Но позже я изъял его из коллекции. Я думал, что он восстал против поведения класса, но вскоре обнаружил, что цилиндр не является собственностью класса. Это была собственность мошенников, клерков, театральных агентов, проклятых соблазнителей, бедняков, дворян и других. Фактически, это была всеобщая фальсификация. Это была единственная шляпка; все остальные виды с таким же успехом можно было бы назвать ветчиной, или отбивными, или устрицами. Я отказался от своего восхищения этим молодым человеком, потому что, возможно, он был просто мошенником.
  ГЛАВА VI
  Там было окно, через которое предприимчивый мужчина, обойдя два плаката и календарь, получил право посмотреть на молодую женщину. Она уныло что-то писала в большой книге. В конце концов, она была вынуждена слегка приоткрыть окно. “Что со мной, пожалуйста?” - устало спросила она. Я был удивлен, услышав от нее этот язык. Я ожидал, что ко мне обратятся на тему подводных лодок. Я видел моллюсков, печально пишущих в больших книгах на дне мрачного аквариума, которые не могли спросить меня, каково мое “имя”.
  В конце коридора была мрачная дверь с надписью “лифт”. Я нажал электрическую кнопку и услышал ответный звон в небесах. Под рукой было мягкое кресло, и я понял причину. Покой, царящий в охоте на оленей, окутывал все вокруг, и в нем человек мог вспомнить о том, как прошли ленивые двадцать лет его жизни. Величественность гроба, опускаемого в могилу, придавала лифту завершающий вид. Специалист, которого мы в Америке называем лифтером, вышел из кабины, сделал три шага вперед, встал по стойке смирно и отдал честь. Этому лифтеру было никак не меньше шестидесяти лет; огромная седая борода доходила ему до пояса. Я увидел, что лифт пробыл в пути дольше, чем я предполагал.
  Позже в нашем восходящем продвижении естественным событием стало бы установление социальных отношений. Я полагаю, что два врага, заключенные вместе в неподвижные часы полета на воздушном шаре, пострадали бы от ментального слияния. Нависание общей судьбы, великий принципиальный факт, может привести к равенству и перемирию между любой парой. И все же, когда я сошел на берег, последний взгляд на седую бороду заставил меня вспомнить, что я даже не спросил мальчика, не совершил ли он, вероятно, трех поездок на этом подъемнике.
  Мои окна выходили просто на огромное ночное море, в котором плавали маленькие газовые рыбки.
  ГЛАВА VII
  В последнее время я с тоской подумал о том, что многие иллюстраторы очень умны. В нетерпении, вызванном определенной экономией одежды, я подошел к окну, чтобы посмотреть на залитый дневным светом Лондон. Там были автобусы, разъезжающие по улицам с мордами слонов, Там была полиция, выглядевшая точно так, как мне сообщили отпечатки пальцев. Там были разносчики сэндвичей. Там было почти все.
  Но художники не рассказали мне, как звучит Лондон. Теперь в Нью-Йорке художники умеют изображать звук, потому что в Нью-Йорке повозка - это вовсе не повозка; это огромный мощный шум, который тащат две или более лошадей. Когда мне присылают журнал с иллюстрацией улицы Нью-Йорка, я всегда знаю об этом заранее. Я слышу, как это приходит по почте. Как я уже говорил ранее, то, что я должен назвать звуками Лондона, было для меня всего лишь тишиной.
  Позже, перед отелем, таксист, которого я окликнул, спросил меня: “Вы далеко едете, сэр? У меня здесь соседка, и я хочу ее немного поболтать. Это произвело на меня впечатление, вероятно, как цитата из раннего египетского поэта, но довольно скоро я узнал, что слово “байби” было названием какого-то вида или состояния лошади. Следующее замечание таксиста было адресовано мальчику, который рискованно нырнул между носом "байби" и такси впереди. “Это ройт. Засунь туда свою голову и зажми ее — чертовски подходящее место для этого, я бы сказал. Хотя тон был низким и осмотрительным, я никогда не слышал более бесцеремонной декламации. Каждое слово было лишено сомнительных союзов с соседями. Все было чисто, как ряд оловянных кружек. Влияние негодования на голос заставило меня задуматься о том, что мы могли бы изобрести механическое средство воспламенить кого-нибудь в том плеяде ряженых, которое является наследием англосаксонской расы.
  Затем я увидел, как двое полицейских проверяют машины. В одной точке сходились четыре потока, а когда четыре потока сходятся в одной точке, технические специалисты покупают билеты в другое место.
  Но здесь, опять же, это была тренировка, обычная, незамысловатая тренировка. Я не должен колебаться, говоря, что считаю управление дорожным движением, как говорится, исключительно поучительным и замечательным. Полиция не была раздражена. Они были мирны, как две коровы на пастбище.
  Помню, я как-то заметил, что человечество, при всем его хваленом современном прогрессе, еще не смогло изобрести турникет, который позволял бы ездить на работу дробно. Теперь я узнала, что 756 защитников проезда не могут действовать одновременно в одной точке. Защита проезда, как и борьба с женщинами, требует пространства. Даже два светофора могут создать сцену, которая соответствует вкусам только древней публики.
  Эта истина была совершенно очевидна. Одновременно существовала только одна полоса отвода. Полицейские не оглядывались назад, чтобы посмотреть, будут ли выполняться их приказы; они знали, что им нужно подчиняться. Эти четыре потока муштровали, как четыре батальона. Двое мужчин в синих одеждах вели их в торжественном, незыблемом покое, в тишине Лондона.
  Сначала я подумал, что дело в интеллекте отдельного человека, но я внимательно присмотрелся к одному констеблю, и его лицо светилось интеллектом, как фланелевая подушечка для булавок. Это была не полиция и не толпа. Это была полиция и толпа. Опять же, это была тренировка.
  ГЛАВА VIII
  У меня никогда не было привычки читать вывески. Я не люблю читать вывески. Я никогда не встречала человека, которому нравилось бы читать вывески. Однажды я изобрел существо, которое могло играть на пианино молотком, и рассказал о нем профессору Гарвардского университета, чьей особенностью был санскрит. У него был такой же интерес к моему изобретению, как у меня к определенному виду горчицы. И все же эта горчица стала частью меня. Или я стал частью этой горчицы. Более того, я знаю о чернилах, сорте ветчины, сорте сигарет и романисте больше, чем кто-либо из ныне живущих людей. Я поехала поездом навестить подругу в деревню и, пройдя через запатентованную слизь, еще несколько окороков, южноафриканскую инвестиционную компанию, парижскую фирму модистки и журнал комиксов, остановилась на новом оригинальном виде корсета. На обратном пути дорога почти непрерывно пролегала по мылу.
  Я накопил превосходную информацию об этих вещах, потому что я в их власти. Если я хочу знать, где я нахожусь, я должен найти окончательный знак. Этим объясняется мое бойкое употребление слова "слизь", а также названий других основных продуктов.
  Я полагаю, что даже британец, смешивая свою жизнь, должен иногда сверяться с этикетками на автобусах, улицах и станциях, точно так же, как химик сверяется с этикетками на своих бутылках и коробках. Храбрый человек, возможно, подтвердил бы, что это было вызвано существованием этикеток.
  Причина, по которой я не узнал больше о ветчине и слизи в Нью-Йорке, как мне кажется, отчасти связана с тем фактом, что британскому рекламодателю позволено применять необузданную стратегию в нападении со своим новым корсетом или чем-то еще на защищающуюся публику. Он знает, что уязвимая точка - это информационный знак, которым гражданин, конечно, должен руководствоваться, и тогда, с лошадьми, пешими, ружьями, корсетами, окороками, слизью, инвестиционными компаниями и всем прочим, он бросается на эту точку.
  Тем временем я нашел способ заставить знатока санскрита прислушаться к моему созданию, которое играет на пианино молотком.
  OceanofPDF.com
  ШОТЛАНДСКИЙ ЭКСПРЕСС
  Вход на станцию Юстон сам по себе достаточно внушителен. Это высокий портик из коричневого камня, старый и мрачный, по форме, без сомнения, небрежная имитация фасада храма Ники Аптерос, на флангах которого изображено воспоминание о египтянах. Фриз, на котором в древности гарцевала пышная процессия богов, в данном случае лишен украшений, но на надписи простыми строгими буквами написано слово “ЮСТОН". Надпись, высоко поднятая мрачными пелагическими колоннами, смотрит на широкий проспект, короче говоря, этот вход на железнодорожную станцию никоим образом не похож на вход на железнодорожную станцию. Это скорее фасад какого-нибудь почтенного банка. Но у него есть еще одно достоинство, которое не порождено формой. В значительной степени для англичан и тех, кто находится в Англии, это ворота в Шотландию.
  Маленькие экипажи то и дело проносятся через ворота, проносясь между опорами торжественного храма; четырехколесные экипажи с багажом наверху постоянно въезжают и выезжают, и пешеходные дорожки стучат под топотом людей. Конечно, вдоль линии есть пригороды и сотня городов, а также Ливерпуль, начало важного морского пути в Америку, и крупные промышленные города Севера; но если кто-то стоит у этих ворот особенно в августе, то должен обратить внимание на количество мужчин с ружейными футлярами, на количество женщин, у которых наверняка в багаже спрятаны Тамбур и пледы, готовые отправиться в вересковые пустоши. Во второй половине этого месяца проводится массовый перелет из Лондона в Шотландию, который напоминает о июльских толпах, покидающих Нью-Йорк, направляясь на побережье или в горы.
  Экипажи, миновав этот впечатляющий портал вокзала, плавно въезжают во внутренний двор, расположенный в центре отеля "Терминал", заведения, которое дорого большинству железных дорог Европы. Путешественник приземляется среди толпы носильщиков, а затем бодро приступает к обычным заботам о своем багаже. Америка обеспечивает приспособление в тысяче ситуаций, в то время как Европа предоставляет человека или, возможно, несколько человек, и работу нашего медного чека здесь выполняют носильщики под руководством самого путешественника. Мужчинам не хватает памяти на чек; чек никогда не забывает свою подлинность. Более того, европейские железные дороги щедро предоставляют носильщиков за счет путешественника. Тем не менее, если эти люди не обладают непобедимой деловой точностью проверки и если им приходится давать чаевые, то для тех, кому небезразлично, можно утверждать, что в Европе половина населения обслуживает другую половину наиболее усердно и хорошо.
  У каменной кладки платформы, под сводчатым сводом железнодорожного депо, стояла длинная вереница вагонов. Они были выкрашены в белый цвет на выпуклой части, которая вела наполовину вниз от верха, а тела были темно-бутылочно-зеленого цвета. Там была группа носильщиков, укладывавших багаж в фургон, и множество других были заняты делами пассажиров, перекладывая мелкие предметы багажа на полки над сиденьями и суетясь тут и там, выполняя короткие поручения. Проводник поезда, высокий мужчина, похожий на одного из первых ветеранов Наполеона, следил за распределением пассажиров по разным ячейкам. Купе второго класса не было; все они были третьего и первого класса.
  В это время в поезде не было двигателя, но вскоре железнодорожный “летун”, выкрашенный в ярко-алый цвет, скромно соскользнул вниз и занял свое место в голове. Охранник прошел вдоль платформы и решительно закрыл каждую дверь. На нем была темно-синяя униформа, тщательно украшенная серебряной тесьмой в виде листьев. Его манера поведения придавала этому делу важность церемонии. Тем временем пожарный вылез из кабины и поднял руку, готовый подать сигнал водителю, который стоял, глядя на часы. В антракте что-то произошло в большой сигнальной будке, которая стоит на страже в Юстоне. В этом высоком здании много рычагов, стоящих плотными сверкающими рядами. Он идеально напоминает орган в какой-нибудь большой церкви, если бы не то, что эти ряды пронумерованных и проиндексированных ручек олицетворяют нечто более человеческое, чем клавиатура. Требуется четверо мужчин, чтобы играть на этой органоподобной штуке, и звуки никогда не прекращаются. День и ночь, эти четверо мужчин ходят взад и вперед, от рычага к рычагу, и под их руками огромная машина возносит свой бесконечный гимн миру в действии, падению и подъему сигналов и щелчку переключателей.
  И вот, пока ярко-красный паровоз стоял в ожидании и смотрел из тени станции с изогнутой крышей, человек в сигнальной будке сыграл ноты, которые сообщили паровозу о его свободе. Водитель увидел, как упали те правильные семафоры, которые дали ему свободу поговорить со своим стальным другом. Определенная комбинация в экономике Лондонской и Северо-Западной железных дорог, комбинация, которая распространилась от людей, подметающих вагоны, через бесчисленные умы к самому генеральному директору, привела к принятию закона, согласно которому ярко-красный паровоз с его длинной вереницей белых и бутылочно-зеленых вагонов должен был немедленно отправиться в Шотландию.
  Вскоре пожарный, стоявший лицом назад, опустил руку. “Хорошо”, - сказал он. Машинист повернул колесо, и когда кочегар скользнул назад, поезд двинулся вдоль платформы со скоростью мыши. Для тех, кто ехал в спокойных вагонах, этот запуск, вероятно, был таким же легким, как скольжение руки по смазанной поверхности, но в двигателе было нечто большее. Чудовище внезапно и громко взревело и порывисто прыгнуло вперед. Взбешенная тягловая лошадь иногда натягивает на себя ошейник, когда поднимается на холм. Но эта вереница нагруженных экипажей невозмутимо следовала за ними черепашьей поступью. Нетерпеливый паровоз не должен был сбить их с пути достойного выхода. Толпа носильщиков и случайных прохожих почтительно замерла. Они смотрели с неопределенным удивлением вокзального экскурсанта на лица в окнах проезжающих вагонов. Этот поезд отправлялся в Шотландию. Все началось с того, что от родины одного акцента к родине другого акцента. Это переходило от манеры к манере, от привычки к привычке, и в умах этих лондонских зрителей наверняка всплывали смутные образы традиционных килтов, отрывистой речи, куропаток, осторожности, овсяной каши - всех элементов романтической Шотландии.
  Поезд эффектно обогнул сигнальную станцию и направился вверх по обнесенному кирпичной стеной проходу. Трогая эту тяжелую вереницу вагонов, паровоз шумно выдохнул. Он задыхался, вздымался и ревел; один раз, на мгновение, колеса завертелись на рельсах, и конвульсивная дрожь сотрясла огромную стальную раму.
  Однако сам поезд двигался через этот глубокий разрез в теле Лондона с хладнокровием и точностью, и служащие железной дороги, зная назначение поезда, молчаливо обнажали оружие при его прохождении. Для путешественников в экипажах пригороды Лондона, должно быть, представлялись одним длинным однообразием тщательно возведенных стен из камня или кирпича. Но после того, как холм был взят, поезд помчался мимо картин с красными жилищами людей на зеленой земле.
  Но шум в кабине не сильно изменил свою меру. Несмотря на то, что скорость теперь была высокой, оглушительный стук, доносившийся из кабины, был таким же живым от напряжения и таким же медленным по ритму, как дыхание наполовину утонувшего человека. Например, на обочине трассы звук, несомненно, поразил бы слух знакомой чередой невероятно быстрых пыхтений; но в самой кабине этот сухопутный гонщик дышит совсем как его друг, судовой двигатель. Каждый, кто провел время на борту корабля, навсегда хранит в своей голове воспоминание о ровном и методичном стуке двигателей, и, возможно, любопытно, что этот родственник, который может кружиться над сушей с такой скоростью, дышит неторопливыми звуками, которые человек слышит, лежа ночью без сна в своей койке.
  В Лондоне не было тумана, но здесь, на окраине города, дул сильный ветер, и водитель, отклонившись в сторону, крикнул, что сегодня очень плохой день для поездок на паровозе. Моторные кабины в Англии, как и во всей Европе, редко делаются для удобства людей. Очень часто можно встретить это явное пренебрежение к человеку, который выполняет работу, это безразличие к человеку, занимающему должность, которая с точки зрения проявления умеренности, мужества, честности не имеет себе равных на высоте премьер-министров. Американский инженер - почетный гость салона по сравнению со своим братом в Европе. Человек, который управлял этим пятисоттонным болтом, нацеленным железнодорожными чиновниками в Шотландию, не мог чувствовать себя так комфортно, как визгливый лодочник с Востока. Узкая и голая скамейка с его стороны кабины не предназначалась непосредственно для его использования, потому что она была такой низкой, что он не мог смотреть в иллюминатор корабля, который служил ему иллюминатором. У пожарного, со своей стороны, были другие трудности. Его ногам пришлось бы перебираться через какие-то трубы в единственном месте, где была перспектива, и строители также стратегически разместили большой стальной засов. Конечно, очевидно, что компании неизменно верят в то, что люди будут выполнять свою работу лучше, если их заставят стоять. Крыша кабины была не совсем крышей. Это был всего лишь двухфутовый металлический выступ из переборки, которая образовывала переднюю часть кабины. У нее практически не было боковин, и крупная зола от мягкого угля кружилась пластами. Время от времени водитель доставал из кармана носовой платок и вытирал моргающие глаза.
  Лондон теперь был далеко позади. Двигатель vermilion в течение некоторого времени летел как ветер. Скорость этого поезда между Лондоном и Карлайлом составляет в среднем сорок девять и девять десятых миль в час. Это расстояние составляет 299 миль. Есть одна остановка. Это происходит в Крю и длится пять минут. В результате сигналы блокировки промелькнули, по-видимому, в конце того момента, когда они были замечены.
  Не может быть и речи о том, что земляное полотно английских железных дорог в настоящее время неизмеримо превосходит американское. Конечно, на то есть веская причина. Каждому путешественнику известно, что народы Европейского континента вообще не имеют права владеть железными дорогами. Эти маршруты слишком инфантильны и тривиальны для выражения. Правильная судьба лишила бы Континент его железных дорог и передала бы их тому, кто о них знал.
  Континентальная идея железной дороги состоит в том, чтобы окружить массу машин сорока кольцами ультравоенного закона, и тогда они верят, что у них есть одно целое. Американцы и англичане - это железнодорожные народы. То, что наше дорожное полотно беднее английского, объясняется тем фактом, что нам внезапно пришлось строить тысячи и тысячи миль железных дорог, а англичанам пришлось строить медленно десятки и десятки миль. Дорожное полотно от Нью-Йорка до Сан-Франциско со станциями, мостами и переправами, подобными тем, которыми владеет Лондон и Северо-Западный Вестерн от Лондона до Глазго, обошлось бы в сумму, достаточную для содержания немецкой армии в течение нескольких лет. Весь путь проложен с тщательностью, которая вдохновила создателей некоторых из наших ныне устаревших фортов вдоль атлантического побережья.
  Американский инженер, с его знанием трудностей, с которыми ему приходилось сталкиваться — широких рек с переменными берегами, горных цепей, возможно, протяженных пространств абсолютной пустыни; фактически, всех сложностей огромной и несколько новой страны, — не осмелился бы потратить приличную часть своих карманных денег на семидесятифутовую гранитную стену над оврагом, когда он знал, что может соорудить насыпь с минимальными затратами, поднимая грязь и камни тут и там. Но все английские дороги построены по образцу, по которому римляне строили свои магистрали. После того, как Англия погибнет, ученые обнаружат узкие полосы каменной кладки, ведущие от руин к руинам. Конечно, это не всегда кажется убедительным и достойным восхищения. Иногда это напоминает энергию, вылитую в крысиную нору. Существует пропасть между целесообразностью и удобством потомков, промежуточная точка, которая позволяет людям, несомненно, приносить пользу людям будущего, доблестно продвигая настоящее; и дело в том, что, если некоторые рабочие живут в нездоровых многоквартирных домах в Корнуолле, кто-то, вероятно, с неполным удовлетворением увидит результат долгого и терпеливого труда и мысли, продемонстрированный восьмифутовым сливом для несуществующей, невозможной речушки на Севере. Это предложение звучит не совсем справедливо, но смысл, который хочется донести, заключается в том, что если английская компания увидит во сне призрак древней долины, которая позже станет холмом, она построит для него великолепную стальную эстакаду и сочтет, что долг был выполнен должным образом, в соответствии с совестью компании. Но после всего сказанного об этом количество аварий и миль железных дорог, эксплуатируемых в Англии, несоизмеримо с количеством аварий и милями железных дорог, эксплуатируемых в Соединенных Штатах. Причину можно разделить на три части — старые условия, повышенная осторожность, дорожное полотно. И из них самая большая - старые условия.
  В этом полете в сторону Шотландии редко встречался железнодорожный переезд. В девяти случаях из десяти там был либо мост, либо туннель. Платформы даже отдаленных сельских станций были полностью сложены из массивного камня в отличие от наших конструкций из досок. Когда мы с грохотом приближались к станции такого рода, всегда можно было увидеть множество носильщиков в униформе, которые просили отступить любого, у кого не хватало ума дать нам достаточно места. И затем, когда пронзительный предупреждающий свист пронзил даже шум, царивший вокруг нас, пришла дикая радость от того, что мы промчались мимо станции. Это было что-то вроде триумфального шествия, совершаемого с захватывающей скоростью. Возможно, это был изгиб с бесконечной грацией, внезапный глухой взрывной эффект, произведенный проездом сигнальной будки, стоявшей рядом с рельсами, а затем смертельный выпад, направленный на то, чтобы срезать край длинной платформы. Всегда было много людей, стоящих поодаль, их взгляды были прикованы к этому снаряду, и находиться на двигателе означало чувствовать их интерес и восхищение ужасом и величием этого взмаха. Мальчику, которому разрешили ехать с водителем оркестрового вагона, когда цирковое шествие проносится по одной из улиц нашей деревни, не могло сравниться по эгоизму с нравом новичка в кабине такого поезда, как этот. Это валькирийное путешествие на задке алого паровоза, с ревом ветра, глубоким, могучим дыханием скакуна, серым пятном на обочине пути, струящейся ртутно-серебристой лентой других рельсов, внезапным лязгом при пересечении стрелочных переводов, всем шумом и яростью этой поездки было великолепно, что заставляло взглянуть на тихий зеленый пейзаж и поверить, что это было флегматичное спокойствие, не поддающееся терпению. Должно было быть темно, хлестал дождь и ветрено; по небу должен был прокатиться гром.
  Почему-то казалось, что если водитель на мгновение уберет руки от двигателя, он может свернуть с колеи, как лошадь с дороги. Действительно, однажды, когда он стоял, вытирая пальцы о какие-то отходы, в том, как смотрел на него одинокий пассажир, должно быть, было что-то нелепое. Без этих тонких, крепких рук, держащих уздечку, паровоз мог бы встать на дыбы и рвануть к приятным фермам, раскинувшимся на солнце по обе стороны от него.
  Над этим водителем стоило задуматься. Это был просто тихий мужчина средних лет, бородатый, с небольшими морщинками обычной добродушности, расходящимися от глаз к вискам, который стоял на своем посту, всегда глядя наружу, в свое круглое окно, в то время как время от времени его руки перебирали рычаги. Он редко менял ни позу, ни выражение лица. Конечно, нет машиниста, который не чувствовал бы прелести своего дела, но эмоции лежат глубоко и в основном невнятны, как в сознании мужчины, у которого много лет была хорошая и красивая жена. Лицо этого водителя не выражало ничего, кроме холодного здравомыслия человека, разумно погруженного в свой бизнес. Если в этом и была какая-то жестокая драма, на нем это никак не отразилось. Он был так погружен в мечты о скорости, сигналах и паре, что можно было предположить, тронуло ли его, этого бесстрастного наездника на огненной твари, чудо его стремительной атаки и ее карьерного роста над Англией.
  Общеизвестным фактом должно быть то, что во всем мире машинист - это лучший тип мужчины, которого выращивают. Он - избранник земли. Он в целом более достоин, чем солдат, и лучше, чем люди, которые путешествуют по морю на кораблях. Ему платят не слишком много, и его слава не отягощает его чело; но за откровенную работу, которую постоянно, хладнокровно и без восторга выполняет умеренный, честный, с ясным умом человек, он является еще одной точкой отсчета. И поэтому одинокий человек на своей стоянке в такси, охраняющий деньги, жизни и честь дороги, представляет собой прекрасное зрелище. Все это эстетично. Пожарный обладает тем же обаянием, но в меньшей степени, поскольку он обязан выглядеть как ученик достигшего зрелости машиниста. В его глазах, всегда обращенных с сомнением и доверием к своему начальнику, можно найти это качество; но его устремления настолько прямолинейны, что в эволюции можно увидеть тот же тип.
  Возможно, существует популярная идея, что основная функция пожарного - высовывать голову из кабины и разглядывать интересные объекты в пейзаже. На самом деле, он всегда на работе. Дракон ненасытен. Кочегар постоянно распахивает дверцу топки, из-за чего на пол кабины льется красное сияние, и подбрасывает огромные глоточки угля в огонь, который в своем безумии почти дьявольский. Кормление, кормление, кормление продолжается до тех пор, пока не начинает казаться, что это мышцы рук пожарного разгоняют длинный поезд. Двигатель, развивающий скорость более шестидесяти пяти миль в час и тяговое усилие 500 тонн, имеет аппетит, пропорциональный этой задаче.
  Вид на сияющие английские пейзажи часто прерывается между Лондоном и съемочной группой длинными и короткими туннелями. Первый привел в замешательство. Внезапно стало ясно, что поезд мчится к черной пасти в холмах. Она быстро раскрылась шире, и через мгновение паровоз нырнул в место, населенное всеми демонами ветра и шума. Скорость не была проверена, и шум был настолько велик, что фактически человек просто стоял в центре огромной сферы с черными стенами. Трубчатая конструкция, которую провозглашал разум, вообще не имела смысла. Это была черная сфера, наполненная воплями. Но затем на его поверхности появилась маленькая игольчатая точка света, и она расширилась, превратившись в деталь нереального пейзажа. Это был мир; поезд собирался вырваться из этого котла, из этой бездны воющей тьмы. Если человек посмотрит сквозь блестящую воду тропического бассейна, он иногда может увидеть, как раскрашивает чудеса на дне синева, которая была на небе, и зелень, которая была на листве этой детали. И картина замерцала в жарких лучах нового и замечательного солнца. И только когда поезд вырвался на открытый воздух, человек понял, что это его собственная земля.
  Однажды поезд встретился с поездом в туннеле. На картине в идеально круглой рамке, образованной входом, появился черный квадрат, из которого вылетали искры. Этот квадрат расширялся, пока не скрыл все, и мгновением позже раздался грохот прохода. Этого было достаточно, чтобы человек потерял чувство равновесия. Это был кратковременный ад, когда кочегар открыл дверцу печи и был залит кроваво-красным светом, когда он подбрасывал дрова.
  Эффект туннеля менялся, когда в нем появлялся изгиб. Человек просто крутился на каблуках над головой, очевидно, в темных, гулких недрах земли. Не было ни одной игольчатой точки света, за которую цеплялись бы глаза, как за звезду.
  От Лондона до Экипажа кормовой рычаг семафора ни разу не останавливал поезд ни на мгновение. Путь всегда был свободен. Было здорово видеть далеко-далеко товарный поезд, дымящийся на север Англии по одному из четырех путей. Обгон такого поезда был ничем не примечательным для быстроходного локомотива, и когда летящий экспресс проезжал мимо своего более слабого собрата, можно было услышать одно или два слабых и незрелых пыхтения из другого локомотива, увидеть, как кочегар махнул рукой своему более удачливому товарищу, увидеть вереницу дурацких, лязгающих платформ с грузом, накрытым брезентом, а затем поезд затерялся в хвосте.
  Водитель крутанул руль и поработал какими-то рычагами, и ритмичное урчание двигателя постепенно прекратилось. Скользя на все еще высокой скорости, поезд свернул влево и, круто спустившись под уклон, с императорским достоинством проследовал через железнодорожную станцию в Регби. Там был лабиринт стрелочных переводов, бесчисленные двигатели, с шумом толкающие вагоны туда-сюда, толпы рабочих, которые оборачивались посмотреть, извилистый изгиб вокруг длинного железнодорожного депо, высокая стена которого отзывалась грохотом проезжающего экспресса; а затем, казалось, почти сразу же снова открылась местность. Регби было мечтой, в которой можно было по праву усомниться. Наконец расслабленный локомотив с той же величественной легкостью въехал на станцию с высокой крышей в Крю и остановился на платформе, вдоль которой выстроились носильщики и горожане. Мгновенно поднялась суматоха, и в интересах момента никто, казалось, не обратил особого внимания на то, что усталый алый паровоз увозят.
  В Крю есть пятиминутная остановка. Пара паровозов дает сбой и быстро пристегивается к поезду для поездки в Карлайл. Тем временем в самом поезде были соблюдены все предписания о спокойствии и комфорте. Вагон-ресторан находился в центре поезда. Он был разделен на две части, одна из которых служила столовой для пассажиров первого класса, а другая - столовой для пассажиров третьего класса. Они были разделены кухнями и кладовой. Двигатель, со всем его грохотом и ревом, притащил в Крю вагон, в котором множество пассажиров обедали в спокойствии, почти домашнем, по обычному меню из отбивной с картошкой, салата, сыра и бутылки пива. Иногда они смотрели в окна на большие города северной Англии, украшенные дымовыми трубами. Им прислуживал молодой человек из Лондона, которого поддерживал парень, похожий на американского посыльного. Довольно изысканное меню и обслуживание в вагоне-ресторане Pullman не известны ни в Англии, ни на Континенте. Разогретый ростбиф - настоящий символ европейского ужина, когда едешь по железной дороге.
  Как общественность, так и компания назвали этот экспресс “Коридорным поездом”, потому что вагон с коридором - необычная вещь в Англии, и поэтому название имеет особое значение. Конечно, в Америке, где нет ни одного вагона, в котором не было бы того, что мы называем проходом, это ничего бы не определяло. Все коридоры расположены с одной стороны вагона. Оттуда открываются двери в маленькие отсеки, рассчитанные на четырех, а может быть, и на шесть человек. Вагоны первого класса действительно очень удобны, они плотно обиты темными износостойкими тканями, с выпуклой подставкой для головы. Места третьего класса в этом поезде почти такие же комфортабельные, как и в первом классе, и привлекают людей, которых в Европе обычно не встретишь, путешествующих третьим классом. Многие люди жертвуют своей привычкой к этому поезду ради прекрасных условий более низкого тарифа.
  Одним из преимуществ поезда является электрическая кнопка в каждом купе. Обычно электрическая кнопка располагается высоко на боковой стенке вагона в качестве сигнала тревоги, и нажимать на нее незаконно, если только человек серьезно не нуждается в помощи охранника. Но эти колокольчики звонили и в вагоне-ресторане, и предполагалось, что они открывают переговоры за чаем или чем-то еще. На древний обычай была спроецирована новая функция. Еще не появился гений, который разделил бы эти два значения. Каждый звонок сигнализирует о тревоге и приглашении на чай или что-то еще. Таким образом, теоретически идеально, что, если кто-то звонит, чтобы заказать чай, приходит охранник, чтобы прервать убийство, и что, если кого-то убивают, появляется дежурный с чаем. Во всяком случае, охранника постоянно отрывали от его отчетов и его удобного места в переднем конце багажного отделения тревожными сигналами тревоги. Он часто с отвагой и решимостью бродил по всему поезду просто для того, чтобы удовлетворить просьбу о бутерброде.
  Поезд прибыл в Карлайл в начале сумерек. Это приграничный город, и на смену тандему пришел паровоз Каледонской железной дороги, которым управляли двое красноречивых людей. Двигатель этих людей Севера был намного меньше, чем у других, но ее кабина была намного больше и послужила бы хорошим укрытием в штормовую ночь. Они также соорудили сиденья с крючками, с помощью которых они подвешивают их к перилам, и таким образом до сих пор могут смотреть в круглые окна, не вывихивая шеи. Все человеческие части кабины были накрыты клеенкой. Ветер, дувший с тусклого сумеречного горизонта, придавал теплому свечению из печи приятный оттенок.
  Когда поезд вылетел из Карлайла, оглянувшись назад, можно было различить слабые желтые отблески света от вагонов, обозначенные на затемненной земле. Сигналы превратились в фонари и бледно сияли на фоне неба. Экспресс входил в ночь, как будто ночь была в Шотландии.
  Предстоял долгий путь к вершине холма, а затем начался стремительный спуск по склону. Было много поворотов. Иногда можно было увидеть два или три сигнальных огня одновременно, поворачивающих в каком-то новом направлении. За вычетом огней и нескольких ярдов блестящих рельсов Шотландия представляла собой лишь смесь черного и причудливых форм. Леса, которые трудно было представить себе такими густыми в росистой тишине вечера, отступили на задний план, как будто так велели им боги. Темные очертания дома быстро растворились перед глазами. Станция с ее фонарями превратилась в широкую желтую полосу, которая, в некотором смысле, была всего несколько ярдов в длину. Внизу, в глубокой долине, серебристый отблеск на водах реки двигался вровень с поездом. Сигналы появлялись, росли и исчезали. На ветру и в таинственности ночи это было похоже на плавание в зачарованном мраке. Смутные очертания холмов змеями тянулись по мрачному небу. Странная фигура смело и грозно столкнулась с поездом, а затем растаяла на длинном отрезке пути, чистом, как лезвие меча.
  Окрестности Глазго ни с чем не спутаешь. Вдалеке то тут, то там видны огни остановившихся предприятий. Огромные фабрики стоят вплотную к железнодорожным путям, и достигающие дымоходов трубы выбрасывают розовое пламя. Наконец, можно увидеть на стене сильное отражение от печей, а на его фоне озорные чернильные фигуры рабочих. Длинный, похожий на тюрьму ряд многоквартирных домов, совсем не похожих на Лондон, но в чем-то напоминающих Нью-Йорк, появился слева, а затем исчез из виду, как призрак.
  Наконец водитель остановил отважное усилие своего двигателя - 400 миль были на пределе. Средняя скорость в сорок девять и одну треть мили в час была достигнута, и оставалось только с надменностью большого экспресса проскочить через двор и прибыть на станцию в Глазго.
  Широкая и великолепная коллекция сигнальных ламп потекла к двигателю. С изяществом и осторожностью поезд щелкнул какими-то переключателями, передал сигналы, а затем засиял ярким светом дуговых ламп, очертив широкий размах крыши станции. Плавно, гордо, со всем тем огромным достоинством, которое окружало его при выезде из Лондона, экспресс двинулся вдоль своей платформы. Это был вход в великолепную гостиную мужчины, который был уверен во всем.
  Носильщики и люди толпились впереди. В их сознании, возможно, всплывали смутные образы традиционных мюзик-холлов, бобби, автобусов, "Арри" и "Арриетт", лондонской шишки.
  OceanofPDF.com
  О'Радди: РОМАНТИКА [Часть 1]
  Стивен Крейн и Роберт Барр
  ГЛАВА I
  Мои предки-вожди жили в Гландоре много веков и были очень хорошо известны. Едва ли какой-нибудь корабль мог пройти мимо Олд-Хед-оф-Кинсейл без того, чтобы несколько лодок не отчалили, чтобы обменяться с ним временем суток, и, смею сказать, имя нашей семьи было на устах у мужчин в половине морских портов Европы. Мои предки жили в замках, похожих на церкви, стоящие дыбом, и они пили все самое лучшее под радостные крики преданных крестьян. Но хорошее время довольно скоро прошло, и когда мне исполнилось восемнадцать, у нас на земле не было никого, кроме нескольких рыбаков и мелких фермеров, людей почти законопослушных, и мой отец умер скорее от разочарования, чем по какой-либо другой причине. Перед концом он послал за мной, чтобы я подошел к его постели.
  - Том, - сказал он, - я произвел тебя на свет, и да поможет тебе Бог невредимым выбраться из этого, потому что ты не из тех людей, которые когда-либо возьмутся за работу, а денег джентльмену хватит только на пять лет.
  “Марта Биксби’, так она называлась, отправилась из Бристоля в Вест-Индию, и если бы не она, мы бы никогда не добрались так далеко, имея вдоволь еды и питья. Однако, помимо денег, я оставляю вам две шпаги — большую, которую подарил мне король Людовик, да благословит его Господь, и простую, которая действительно пригодится вам, если вы попадете в переплет. Тогда вот самый важный вопрос из всех. Вот несколько бумаг, которые молодой лорд Стрэпп дал мне на хранение, когда мы были товарищами во Франции. Я не знаю, что это такое, у меня при жизни было очень мало времени на чтение, но верните ли вы их ему? Теперь он великий граф Уэстпорт и, как я слышал, живет в Лондоне в роскошном доме. Во время последней кампании во Франции мне пришлось одолжить ему пару штанов, иначе он ходил бы босиком. Эти бумаги важны для него, и он может вознаградить вас, но не полагайтесь на это, потому что вы можете получить по заслугам. Я не видел его много лет. Я рад, что научил тебя читать. Я слышал, в Англии много читают. Остался еще один бочонок лучшего бренди, и я рекомендую тебе отправиться в Англию, как только оно закончится. И еще одно, мой мальчик, никогда не будь вежлив с королевским офицером. Где бы ты ни увидел красный мундир, будь уверен, что между передней и задней его частью прячется негодяй. Я все сказал. Пододвинь бутылку поближе ко мне.
  Через три недели после похорон моего отца я решил, не говоря больше ни слова, отправиться в путь, чтобы доставить бумаги графу Уэстпорту. Я был полон решимости незамедлительно выполнить приказ моего отца, потому что мне очень хотелось увидеть мир, и мои ноги вряд ли хотели меня ждать. Я передал свое поместье в руки старого Микки Клэнси и сказал ему, чтобы он не слишком беспокоил арендаторов по поводу арендной платы, иначе они, вероятно, раскроят ему череп. И я попросил отца Донована присмотреть за стариной Микки Клэнси, чтобы он украл у меня только то, что было разумно.
  Я отправился в Коркскую бухту и сел там на корабль, отплывающий в Бристоль, и благополучно добрался туда после перехода среди сильных штормов, которые отнесли нас так близко к Гландору, что я испугался предприимчивости моих собственных крестьян. Признаюсь, Бристоль сильно напугал меня. Я и представить себе не мог, что это такое огромное и многолюдное место. Казалось, все корабли в мире стоят здесь, а причалы кишат матросами. Улицы звенели от шума. Я вдруг обнаружил, что я молодой джентльмен из деревни.
  Я последовал за своим багажом в лучшую гостиницу, и она оказалась очень роскошной, достойной стать епископским дворцом. Он был заполнен красиво одетыми людьми, которые, казалось, все кричали: “Хозяин! хозяин!” И там был маленький толстый человечек в белом фартуке, который летал вокруг, как будто его жалили пчелы, и кричал: “Иду, сэр! Да, мадам! Немедленно, ваша светлость! Они обратили на меня внимания не больше, чем если бы я был пустым стаканом. Я стоял на одной ноге, ожидая, пока маленький толстяк либо выдохнется, либо обслужит всех присутствующих. Но это было бесполезно. Он не устал, и его дела не были закончены, так что, в конце концов, я был вынужден встать у него на пути, но моя речь была достаточно приличной, когда я попросил у него слово. Поверите ли, он резко остановился и уставился на меня с внезапным подозрением. Моя речь была настолько вежливой, что он подумал, возможно, я мошенник. Я привожу вам этот случай только для того, чтобы показать, что если позже я стал реветь как бык с лучшими из них, то только из-за необходимости доказать незнакомым людям, что я джентльмен. Вскоре я научился входить в гостиницу, как пьяный солдат входит через брешь в сдающийся город.
  Приведя себя в максимально презентабельный вид, я спустился из своей комнаты в поисках чего-нибудь на ужин. Столовая была залита ярким светом и битком набита знатными людьми, судя по шуму, который они производили. Мое место было рядом с болтливым мужчиной в костюме сливового цвета, который, казалось, был в курсе дел всего мира. Когда я опустился на свой стул, он говорил:
  — наследник титула, разумеется. Молодой лорд Стрэпп. Это он — стройный юноша со светлыми волосами. О, конечно, все в судоходстве. Графу, должно быть, принадлежат двадцать торговых судов из Бристоля. Кстати, сегодня вечером он отправляется из Лондона.
  Вы можете себе представить, как взволновали меня эти слова. Я привстал со стула с мыслью немедленно отправиться к молодому человеку, который был указан как лорд Стрэпп, и сообщить ему о моем поручении, но меня внезапно охватило чувство робости, ощущение, что необходимо вести себя прилично с этими высокопоставленными людьми. Я остался на своем месте, решив подойти к нему сразу после ужина. Я с интересом изучал его. Это был молодой человек лет двадцати, со светлыми непудреными волосами и лицом, раскрасневшимся от жизни на свежем воздухе. Он выглядел щедрым и добродушным, но как раз в этот момент проклинал официанта такими словами, что мог бы поджечь каменный мост. Напротив него сидел ясноглазый мужчина лет сорока, которого, как я слышал, звали “полковник”, а справа от полковника сидел гордый темнокожий мужчина, который постоянно смотрел во все стороны, чтобы убедиться, что люди смотрят на него, сидя таким образом с лордом.
  Они выпили восемь бутылок портвейна, а в те времена восьми бутылок хватало только на то, чтобы привести в приятное расположение духа трех джентльменов. Когда на столе появилась девятая бутылка , полковник воскликнул:
  “ Ну же, Стрэпп, расскажи нам историю о том, как твой отец потерял свои документы. Боже, это хорошая история.
  “Нет, нет”, - сказал молодой лорд. “Это нехорошая история, и, кроме того, мой отец вообще никогда ее не рассказывает. Я сомневаюсь, что это правда.
  Полковник ударил кулаком по столу. “ Это правда. Это слишком хорошая история, чтобы быть ложью. Ты знаешь эту историю, Фористер? ” спросил он, поворачиваясь к темнокожему мужчине. Тот покачал головой.
  — Ну, когда граф в молодости служил у французов, он довольно опрометчиво прихватил с собой ценные бумаги, относящиеся к некоторым поместьям на Севере, и однажды благородный граф — или лорд Стрэпп, как он тогда звался, — счел необходимым, перейдя ручей вброд, повесить штаны сушиться на куст, а потом появился некий мерзавец, дикий ирландец из корпуса и украл...
  Но я встал и громко, но с достоинством крикнул через весь длинный стол: “Это, сэр, ложь”. Комната замерла с грохотом, если можно так выразиться. Все уставились на меня, разинув рты, а лицо полковника медленно приобрело цвет черепичной крыши.
  “ Мой отец никогда не крал бриджей его светлости по той простой причине, что в то время у его светлости не было бриджей. Все было наоборот. Мой отец...
  Тут два длинных ряда лиц, выстроившихся вдоль зала, на мгновение озарились улыбкой, а затем каждый мужчина разразился громовым смехом. Но я отбросил свою робость перед новой страной, и эти клоуны не собирались меня унижать.
  “ Это ложь против честного человека и моего отца! - крикнул я. “ И если бы мой отец не снабдил его светлость бриджами, он бы ходил босиком, и это правда. И, ” сказал я, уставившись на полковника, “ я снова лгу. В моей стране мы никогда не обязаны повторять это дважды”.
  Полковник слегка ухмыльнулся, без сомнения, думая, как и все остальные в комнате, что я пьян или спятил; но этот последний поворот начисто стер улыбку с его лица, и он одним прыжком вскочил на ноги. Я ждал его. Но молодой лорд Стрэпп и Фористер схватили его и начали спорить. В то же время на меня обрушился такой поток официантов, официанток и, может быть, конюхов, что я ничего не смог бы сделать, даже если бы был слоном. Они были напуганы до полусмерти и болезненно почтительны, но все равно все время подталкивали меня к двери. “Сэр! Сэр! Сэр! Я умоляю вас, сэр! Подумайте о доме, сэр! Сэр! Сэр! Сэр! И я очутился в холле.
  Тут я спокойно обратился к ним. “Освободите меня и убирайтесь поскорее, пока я не рассердился и не разбил несколько дюжин этих деревянных голов”. Они поверили мне на слово и исчезли, как призраки. Потом, блея, прибежал хозяин, но я просто сказал ему, что хочу пойти в свою комнату, и, если кто-нибудь спросит обо мне, я хотел бы, чтобы его немедленно проводили наверх.
  В своей комнате мне не пришлось долго ждать. Вскоре в коридоре послышались шаги и стук в мою дверь. По моему приказу дверь открылась, и вошел лорд Стрэпп. Я встал, и мы поклонились. Он был смущен и несколько сомневался.
  “О, - начал он, - я пришел, сэр, от полковника Ройяла, который просит сообщить, кого он имел честь оскорбить, сэр?”
  - Это вопрос не к сыну вашего отца, милорд, - наконец прямо ответил я.
  - Значит, вы сын О'Радди?
  “ Нет, ” сказал я. “ Я О'Радди. Мой отец умер месяц назад, а то и больше.
  “О!” - сказал он. И теперь я понял, почему он был смущен. Он с самого начала опасался, что я слишком прав. “О!” - снова сказал он. Я решил, что он хороший парень. “Это не так—” - неловко начал он. “Я имею в виду, мистер О'Радди... О, черт возьми, вы понимаете, что я имею в виду, мистер О'Радди!”
  Я поклонился. “ Совершенно верно, милорд! Я, конечно, не понял его.
  “Я буду иметь честь проинформировать полковника Ройяла, что мистер О'Радди заслуживает всяческого уважения, ” сказал он более сдержанно. - Не будет ли мистер О'Радди так любезен подождать меня здесь?
  “ Да, милорд. Он собирался сказать полковнику, что я джентльмен. И, конечно, он быстро вернулся с новостями. Но он не выглядел так, словно это было сообщение, которое он мог бы передать бойким языком. “Сэр”, - начал он, а затем остановился. Мне оставалось только вежливо подождать. “Сэр, полковник Ройял просит меня сказать, что он потрясен, обнаружив, что неосторожно и публично нанес оскорбление неизвестному джентльмену в память о покойном отце этого джентльмена. Полковник Ройял поручил мне передать, сэр, что он глубоко сожалеет и что, будучи далек от того, чтобы самому предпринять первый шаг, он считает своим долгом выразить вам свое мнение о том, что его действия должны совпадать с любыми мерами, которые вы, возможно, решите предпринять ”.
  Мне пришлось довольно долго молчать, чтобы осознать смысл этого удивительного предложения. Наконец я его уловил. “ На рассвете я отправлюсь за границу, - ответил я, - и не сомневаюсь, что полковник Ройял будет настолько любезен, что составит мне компанию. Я ничего не знаю о Бристоле. Подойдет любое расчищенное место”.
  Милорд Стрепп поклонился так, что чуть не стукнулся лбом об пол. “ Вы чрезвычайно любезны, мистер О'Радди. Вы, конечно, дадите мне имя какого-нибудь друга, к которому я мог бы обратиться по незначительным вопросам?
  Я обнаружил, что могу лгать в Англии так же легко, как когда-либо лгал в Ирландии. “Мой друг будет на земле со мной, милорд; и поскольку он тоже очень дружелюбный человек, не займет и двух минут, чтобы все стало ясно и справедливо”. У меня нет ни одного друга в мире, кроме отца О'Донована и Микки Клэнси в Гландоре!
  Лорд Стрэпп снова поклонился, так же, как и раньше. - Тогда до утра, мистер О'Радди, - сказал он и ушел.
  Я сел на кровать, чтобы подумать. По правде говоря, я был сильно озадачен и поражен. Эти джентльмены были на самом деле разумны и вели себя как люди сердца. Ни мои книги, ни рассказы моего отца — большая ложь, многие из них, упокой его Господь!— не научили меня, что дуэлянты-джентри вообще могут думать, и я был совершенно уверен, что они никогда не пытались. “ Вы смотрели на меня, сэр? “ Это был я, фейт? Что ж, если мне захочется посмотреть на тебя, я посмотрю на тебя”. А потом они принимались за дело, толкая друг друга в животы, пока чья-нибудь плоть не проглатывала фут стали. “Сэр, мне не нравится цвет вашего пальто!” Клэш! “Сэр, рыжие волосы всегда меня оскорбляют”. Клинг! “Сэр, ваша любовь к пирогам с кроликом невежлива”. Клац!
  Однако умы молодого лорда Стрэппа и полковника Ройяла, казалось, были способны к процессу, который можно назвать человеческим размышлением. Было ясно, что полковнику совсем не нравилась сложившаяся ситуация, и, возможно, он считал себя жертвой особенно неприятного стечения обстоятельств. То, что ирландец появился в Бристоле и обвинил его во лжи по поводу французских бриджей, должно быть, показалось ему удивительным, особенно когда он узнал, что ирландец был совершенно прав, фактически имея четкое право авторитетно высказываться по поводу бриджей. И когда лорд Стрэпп узнал, что я О'Радди, он ясно увидел, что полковник был неправ, и что я имел полное право возмущаться оскорблением памяти моего отца. И поэтому полковник, вероятно, сказал: “Послушай, Стрэпп. У меня нет желания убивать этого молодого джентльмена, потому что я оскорбил имя его отца. Это противоречит всем приличиям. И пойдете ли вы к нему во второй раз и посмотрите, что можно сделать в вопросе расторжения брака. Но, заметьте, если он выразит какие-либо пожелания, вы, конечно, предложите немедленное размещение. Я не причиню ему зла дважды. И вот подошел милорд Стрэпп и хмыкнул таким образом, что это озадачило меня. Это были вдумчивые, благородные ребята, и я ими очень восхищался.
  Теперь у меня не было причин оставаться в своей комнате, поскольку, встреться я сейчас даже с самим полковником, драки не было бы, только поклоны. Последние мне, по правде говоря, не нравились — ответ лорду Стрэппу чуть не сломал мне хребет; но, как бы то ни было, новые поклоны были лучше, чем новые громкие слова и новый ливень официантов и разносчиков.
  Но я не учел темнокожего мужчину по имени Фористер. Когда я оказался в нижнем коридоре и проходил по нему, направляясь подышать свежим воздухом, я обнаружил большую группу возбужденных людей, обсуждавших ссору и дуэль, которая должна была состояться на рассвете. Я думал, что это был большой шум из-за очень незначительного предмета, но, похоже, главной движущей силой возбуждения был язык этого черного Фористера. “Да ведь ирландцы бегают голышом по своим родным лесам”, - плакал он. “Их единственное оружие - большая сучковатая дубинка, с помощью которой, однако, они без колебаний нападают на львов и тигров, когда их много. Но как этот варвар может противостоять мечу офицера армии Его Величества?
  Кто-то в группе заметил мое приближение, и послышались толчки локтями. Все были взволнованы, и я поразился тому, как многие делали вид, что они вообще не являются частью группы. Только Фористер был спокоен и дерзок. Он пристально посмотрел на меня и ухмыльнулся, обнажив очень белые зубы. “Мечи сильно отличаются от дубинок, больших узловатых дубинок”, - сказал он с восхитительной неторопливостью.
  “ Даже так, ” серьезно возразил я. — Шпаги предназначены для джентльменов, а дубинки - для того, чтобы сносить головы негодяям - вот так. Я ударил его по уху открытой ладонью, так что он отлетел к стене. “Теперь я представлю, как использую сапоги, вышвырнув тебя во двор гостиницы, который находится рядом”. С этими словами я отшвырнул его к огромной входной двери, которая была открыта, а затем, сделав что-то вроде прыжка, пнул ногой во славу Святых.
  Не помню, чтобы я когда-либо пинал человека с большим успехом. Он отлетел, как будто его подбросило катапультой. Позади меня раздался ужасный шум, и я каждую минуту ожидал, что на меня налетит полк официантов и разносчиков. Однако я услышал, как кто-то из стоявших поблизости джентльменов крикнул:
  “Молодец! Отличный удар! Рекорд! Чудо!”
  Но мои первые часы на английской земле сопровождались еще и другими празднествами. Яркий свет струился из большой двери, и я мог ясно разглядеть то, что я назову дугой или дуги, описанные Фористером. Один раз он ударился о перила, но отлетел от них и, к моему великому изумлению, с размаху врезался в какого-то старшего слугу, который приближался к двери с обеими руками, нагруженными плащами, подушками и ковриками.
  Я полагаю, бедняга думал, что черный рок обрушился на него с неба. Он издал громкий вопль, когда он, Фористер, величественно разложил плащи, подушки и ковры в одном величественном беспорядке.
  Несколько дам вскрикнули, и смелый командный голос произнес: “Во имя дьявола, что у нас здесь?” За несчастным слугой шли две дамы и очень высокий джентльмен в черном плаще до пят. “Что это у нас здесь?” - снова воскликнул этот высокий мужчина, похожий на старого орла. Он надменно подошел ко мне. Я знал, что стою лицом к лицу с графом Вестпортом.
  Но был ли я человеком, который всегда был неправ, что я всегда должен сдаваться и уходить, поджав хвост? Не я; я храбро противостоял графу:
  “Если вашей светлости будет угодно, это О'Руди вышвыривает мерзавца во двор”, - хладнокровно ответил я.
  Я видел, что он собирался крикнуть, чтобы позвали хозяина, еще официантов и разносчиков, но, когда я назвал себя, он быстро взглянул на меня.
  “ Тот самый О'Радди? - повторил он. - Чушь!
  Он был поражен, сбит с толку, но я не мог сказать, рад он или огорчен.
  “Это все имя, которым я владею”, - спокойно сказал я. “Мой отец ясно дал мне понять, что это то, что он не мог заложить. На смертном одре он сказал мне, что одолжил вам бриджи, и вот почему я пинком вышвырнул этого человека во двор; и если бы ваша светлость прибыли раньше, я мог бы избежать этой дуэли на рассвете, и, как бы то ни было, я удивляюсь, что его бриджи пришлись вам впору. Он был маленьким человеком.
  Внезапно граф поднял руку. “ Хватит, ” строго сказал он. “ Ты сын своего отца. Приходи утром в мою комнату, О'Радди.
  У нас было мало шансов разглядеть, что скрывалось под плащами дам, но при словах графа из-под капюшона одной из них выглянула пара блестящих влажных глаз — Боже, спаси нас всех! В мгновение ока я перестал быть свободным человеком; я превратился в ошеломленного раба; да будут добры к нам Святые!
  Содержимое другого капюшона не могло быть таким интересным, потому что из него доносился хриплый голос простуженного лодочника:
  “Почему он ударил его? Кого он ударил? Жульничал ли он в игре? Куда он делся?”
  Появился старший слуга, сильно потрепанный и держащийся за разбитый нос.
  — Милорд... - начал он.
  Но граф зарычал на него:
  - Придержи язык, негодяй, и в будущем смотри, куда идешь, и не становись на пути джентльмена.
  Хозяин в совершенном отчаянии кружил со своими эскадрильями по флангам. Им и в голову не могло прийти наброситься на меня, если бы великий граф вообще заметил меня; но, возможно, отчасти из предосторожности, они оставались в форме для нападения. У меня не было ни малейшего желания, чтобы пара сияющих глаз увидела меня погребенным под кучей этих негодяев, поэтому я низко поклонился дамам и графу и вышел за дверь. Когда я уходил, граф махнул рукой в знак того, что теперь он готов терпеть присутствие хозяина и его людей, и через мгновение гостиница наполнилась торопливыми криками и топотом ног.
  Когда я проходил мимо окна пивной, свет упал прямо на перила; прямо под этими перилами и через них висели двое мужчин. Сначала я подумал, что они больны, но, пройдя мимо, узнал, что они просто обмякли и беспомощны от смеха, звуки которого они умудрялись приглушать. К своему удивлению, я узнал молодого лорда Стрэппа и полковника Ройяла.
  ГЛАВА II
  Сгущалась ночь, и, поскольку мне предстоял бой на рассвете, я нуждался в хорошем отдыхе; но я не мог забыть, что в своей гордыне сказал лорду Стрэппу, что у меня есть друг, который будет сопровождать меня на дуэли. Это было у меня на уме. Я должен найти друга, иначе полковник Ройял вполне может отказаться драться со мной на том обычном основании, что, если он убьет меня, рядом не будет сторонника моего дела, который заявил бы, что бой был честным. И неважно, что я так тщательно лгала лорду Стрэппу. У меня должен быть друг.
  Но как мне было вырезать друга из этого черного "Бристоля" за такой короткий срок? Мое чутье подсказывало мне, что друзей нельзя найти на дороге, как камешки, но какое-то странное чувство удерживало меня на улице, разглядывая при свете фонарей каждое лицо, проходившее мимо меня. Низкий глухой рев донесся со стороны причала, и это был шум пьяных матросов. Я знал, что там не найдется ничего, что соответствовало бы моей цели, но мой дух вел меня блуждать так, что я не мог бы сказать, почему я пошел тем или иным путем.
  Внезапно я услышал с поросшего травой берега рядом со мной звук низких и напряженных рыданий. Я остановился как вкопанный, чтобы прислушаться, движимый инстинктивным узнаванием. Да, я был прав. Это были ирландские причитания. Какой-то сын Эрина излагал свое горе тьме с тем глубоким и словоохотливым красноречием, которое свойственно моему народу.
  “ Вирра, вирра! Скорблю о том дне, когда мне придется покинуть Ирландию против моей собственной воли и намерения, и пусть скалы уйдут навстречу люггеру, который привез меня сюда! К тому же начинается дождь! Уверен, в Ирландии никогда не бывает такого дождя! А у меня нет ни гроша, чтобы купить кровать! Если Святые спасут меня от Англии, это все...”
  - Вылезай из этого сейчас же! - сказал я.
  Монолог оборвался; на мгновение воцарилось молчание. Затем голос, сильно изменившийся, произнес: “Кто зовет? Возможно, это ирландский голос!”
  “ Так и есть, - сказал я. - Я наглотался столько торфяного дыма, сколько любой мужчина моих лет. А теперь вылезай из этого и дай мне взглянуть на тебя.
  Он подошел достаточно доверчиво, зная, что я ирландец, и я рассмотрел его так хорошо, как только смог в темноте. Он был таким, как я и ожидал, - потрепанный бродяга с пятнами слез на грязных щеках и огромной копной волос, которые, я хорошо знал, при дневном свете выглядели бы как горящий стог сена. И пока я разглядывала его, он так же внимательно разглядывал меня. Я заметила, как блеснули его проницательные голубые глаза.
  “ Вы краснокожий, ” сказал я. “ Я знаю этот род; это лучше, чем некоторые. Ваша семья, должно быть, была очень негостеприимными людьми. А потом, решив, что потратил достаточно времени, я уже собирался дать парню немного монет и отослать его прочь. Но тут в мою пустую голову пришел безумный проект. Я всегда был жертвой своих мощных импульсов, которые поднимаются во мне и раскачивают меня до тех пор, пока я могу только ахать от собственного горя. Вид этого рыжеволосого негодяя вбил мне в голову одну идею, и я был растерян.
  “Запомни!” - сказал я ему. “Ты знаешь, кто я?”
  “ В темноте трудно разглядеть, - ответил он, “ но я сомневаюсь, что вы джентльмен, сэр. У Макдермотта из ”Трех деревьев" был такой же голос и манера держаться, как у тебя, и у отца Берка тоже, и он был рожден джентльменом, если только мог оставаться трезвым.
  “Ну, ты попал в точку, в темноте или еще где”, - сказал я. “Я джентльмен. Действительно, я О'Радди. Ты когда-нибудь слышал о моей семье?
  “ Конечно, не из той ветви, что принадлежит вашей чести, ” уверенно ответил он. “ Но я часто слышал об О'Рудди из Гландора, которые хорошо известны как такие великие грабители и негодяи, что равных им не найти на всем юге Ирландии. Да и на западе тоже, если уж на то пошло.
  “Да, - сказал я, - я слышал, что крестьяне восхищались этой ветвью семьи за их качества. Но давайте покончим с этим и поговорим о других вещах. Я хочу, чтобы вы оказали мне услугу.
  “ Да, ваша честь, ” сказал он, понизив голос. “Может быть, это не первый раз, когда я оказываюсь за канавой; но сегодня очень плохой свет, если я не знаю его хорошо, и я бы никогда не забыл, как Тим Мэлоун выстрелил в темноте такой ночи, как эта, думая, что это судебный пристав, пока она не закричала от боли в ноге, бедное создание, а ей за семьдесят, и она добрая католичка”.
  “ Выходи сейчас же! - нетерпеливо сказал я. “ Ты не окажешься ни за какой канавой. И когда мы возвращались в гостиницу, я объяснил своему новому знакомому, какую роль я хотел бы, чтобы он сыграл. Он был поражен этим, и мне пришлось объяснять пятьдесят раз; но когда это однажды утвердилось в его рыжей голове, Пэдди пришел в дикий восторг, и мне пришлось запретить ему рассказывать мне, как хорошо у него это получится.
  Я попросил их дать ему немного соломы в конюшне, а затем удалился в свою комнату для необходимого отдыха. Перед рассветом я попросил прислать ко мне Пэдди, и при свете нового костра я посмотрел на него. Святые угодники! Какие волосы! Он, должно быть, был больше фута в длину, и пылающие нити расходились во все стороны от изолированного центрального шпиля, который устремлялся прямо в небо. Я знал, что делать с его лохмотьями, но эта алая соломенная крыша ошеломила меня. Однако пути назад уже не было, и я принялся за него. К счастью, в моем гардеробе были представлены вещи трех поколений O'Ruddy, и их было великое множество. Я одела свою самозванку в костюм из синего бархата с жилетом в цветочек и чулки розового цвета. Я подарил ему треуголку и красивый плащ. Я с успехом добился перевязи для шпаги, и там меня проверили. У меня было две шпаги, но только один пояс. Однако я снял с шеи Пэдди меч, подаренный королем Людовиком моему отцу, на длинном шнурке и строго приказал ему поплотнее закутываться в плащ. Мы были готовы.
  “Теперь, Пэдди, - сказал я, - кланяйся вот так”. Я поклонился, как подобает джентльмену. Но я не буду говорить, как я боролся с ним. Я мало что мог сделать за это короткое время. Если он оставался неподвижным и держал язык за зубами, то был несколько близок к своей роли, но в тот момент, когда он двигался, это было поразительно. Я полагался на то, что буду держать его под присмотром, и я сказал ему, чтобы он следил за мной, как кошка. “Не думай таким образом, какой ты великий”, - сердито крикнул я ему. “ Если ты допустишь ошибку, благородные люди побьют тебя дубинкой, запомни это. Делай, как я тебе скажу. И веревка, будь ты проклят. Береги свой плащ! Злодей вспомнил о цветастом жилете и с комичным видом распахнул пиджак, демонстрируя его. “ Вынь пальцы изо рта. Перестань чесать голень ногой. Оставь свои волосы в покое. Это настолько хорошо и настолько плохо, насколько ты можешь это сделать. А теперь иди сюда и придержи язык, как истукан, если не хочешь, чтобы я остановил дуэль, чтобы намылить тебя.
  Мы в полном порядке вышли из гостиницы. Мы увидели двух наших джентльменов, ожидавших нас, закутанных в плащи, поскольку рассвет был холодным. Они вежливо поклонились, и, отвечая на их приветствие, я тихо и быстро сказал Пэдди:
  “А теперь, ради всего Святого, поклонись за свою жизнь!”
  Мое напористое поведение, должно быть, напугало бедняжку, потому что он пригнулся так быстро, как будто был на ярмарке в Ирландии и кто-то запустил булыжником ему в голову.
  “ Поднимайся! - прошептал я, задыхаясь от ярости. “ Поднимайся! Ты сломаешь себе нос по дороге.
  Он выпрямился, выглядя несколько сбитым с толку, и сказал:
  “Что это было? Я был слишком медлительным? Хорошо ли я это сделал?”
  “ О, прекрасно, ” сказал я. “ Прекрасно. Сделаешь это так же хорошо еще раз, и ты, вероятно, сломаешь себе шею, и не я буду покупать мессы за твою душу, ты, вор. Теперь не падай, как будто в тебя выстрелил егерь. В жизни нет спешки. Будь спокоен.”
  “Мне показалось, что я ехал слишком быстро, - сказал он, “ но, хоть убей, я не смог остановиться. Если бы я был дублинской почтой, а дорога кишела бы разбойниками с большой дороги, как блохи, я бы с размаху проехал через них.
  Милорд Стрэпп и полковник Ройял не выказали ни малейшего удивления при появлении моего необычного спутника. Их гладкие правильные лица оставались абсолютно невозмутимыми. Я воспринял это как проявление большой внимательности с их стороны, но я дал им лишь немного больше, чем они заслуживали, как я понял позже, когда начал немного понимать английский характер. Главной причиной было то, что Пэдди и я были иностранцами. Не следует думать, что джентльмены их положения вышли бы на дуэль с англичанином в компании столь фантастической внешности. Они бы сразу определили его как личность невозможную и совершенно не принадлежащую к их классу. Они бы велели лакею вышвырнуть это нелепое создание в пруд для лошадей. Но поскольку Пэдди был иностранцем, он обладал некоторой странной вольностью, и его гротескные выходки можно было полностью объяснить простой фразой: “Это иностранец”.
  Итак, мы прошли впереди милорда Стрэппа и полковника Ройяла по нескольким узким улочкам и оказались в какой-то безлюдной местности. Я выбрал прекрасный открытый участок зеленого дерна в качестве удобного места для нашей встречи, провел Пэдди через ворота и двинулся на середину поля. Я обнажил меч и отсалютовал, а затем отвернулся. Я рассказал Пэдди все, что могли подсказать ниспосланные небом наставления, и если он потерпит неудачу, мне ничего не останется, как убить его.
  После того, как я резко пнул его, он отошел в сторону с лордом Стрэппом, и они предались тому, что звучало как очень оживленная дискуссия. Наконец, я был удивлен, увидев приближающегося ко мне лорда Стрэппа. Он сказал:
  “Это очень необычно, но я, кажется, не в состоянии понять вашего друга. Он предложил мне, чтобы человек, которому проломят голову первым — я не совсем понимаю, что он мог иметь в виду под этим; мы не предполагали, что человеку могут проломить голову, — он предложил, чтобы человек, которому могут проломить голову первым, обеспечил ‘порку’ — я уверен, что это подходящее слово — порку мяса и выпивки в какой-нибудь хорошей гостинице для остальных. Порка - это слово, которого я не знаю. Мы не знаем, как понимать вас, джентльмены, когда вы говорите о порке. Мне поручено выполнить любые условия, которые вы можете предложить, но я нахожу, что не могу объясниться с вашим другом, который говорит только о порке.
  “ Сэр, ” сказал я, бросая сюртук и жилет на траву, “ мой друг ссылается на обычай своей страны. Я уверен, вы простите ему неправильное понимание обстоятельств. Прошу принять мои сожаления, и, если вам угодно, я готов ”.
  Он немедленно дал понять, что теперь его разум прояснился и что инцидент с поркой Пэдди он считает исчерпанным. Что же касается этого пламенного бесенка-преступника, то, если бы я мог добраться до него, он отправился бы короткой дорогой к своим отцам. Он и его побои! Пока я стоял там, свирепо глядя на него, наглый негодяй несколько раз подмигнул мне, давая понять, что, если я только наберусь терпения и подожду минутку, он придумает что-нибудь очень умное. Когда я столкнулся с полковником Ройялом, я был так увлечен мыслями о том, что я сделаю с Пэдди, что, насколько я знал, мог бы скрестить шпаги со своей матерью.
  А теперь что касается этой дуэли. Не буду скрывать, что я был прекрасным фехтовальщиком как во французском, так и в итальянском стиле. Мой отец в свое время был одним из лучших клинков Парижа и сражался бок о бок с самыми искусными и дерзкими джентльменами во всей Франции. Он сделал все возможное, чтобы отдать мне свой глаз и запястье, и иногда говорил, что я достаточно квалифицирован, чтобы встретиться со всеми, кроме лучших в мире. Обычно он подшучивал над английскими джентльменами, говоря, что драгун - это их идеал мужчины со шпагой; и он добавлял, что рапира - это оружие, которое нелегко поддается искусству дровосека. Он был полностью за французские и итальянские школы.
  Я всегда думал, что суждения моего отца были очень правильными, но я не мог не думать о том, что, если бы они оказались плохими, у меня была бы не только обида, но и удар мечом в тело. Полковник Ройял подошел ко мне несколько неторопливо, и, как я уже сказал, мой разум был настолько переполнен яростью на Пэдди, что я встретил первый выпад моего противника чисто в силу привычки. Но через мгновение моя голова прояснилась, и я понял, что дерусь на своей первой дуэли в Англии и за честь моего отца. Думать о Пэдди было некогда.
  Еще мгновение спустя я понял, что я хозяин полковника. Я мог связаться с ним, где захочу. Но он этого не знал. Он продолжал подталкивать меня с серьезным выражением лица, очевидно, находясь под впечатлением того, что заставил меня напрячься. Он был серьезен, как пастор с совиным лицом. И вот теперь я совершил ужасный поступок. Я стал жертвой очередного своего безумного порыва. Меня охватило неудержимое желание рассмеяться. Это было отвратительно. Но я рассмеялся, и, по необходимости, прямо в лицо полковнику. И по сей день я сожалею об этом.
  Затем началась настоящая дуэль. Услышав мой смех, полковник мгновенно утратил свой серьезный вид, и его лицо вспыхнуло от гневного удивления. Он окружил меня в совершенной ярости, заботясь о своей защите не больше, чем если бы он был сделан из железа. Никогда я не видел такой быстрой и потрясающей перемены в человеке. Я смеялся над ним при необычных обстоятельствах: что ж, тогда очень хорошо; он был демоном. Трижды я уколол его острием, чтобы он отстал, и трижды мое сердце ушло в пятки от мысли, что он все равно придет. Кровь сочилась на его белую рубашку с оборками; он тяжело дышал, глаза его закатились. Он представлял собой ужасное зрелище. Наконец я снова прикоснулся к нему, на этот раз резко, рукоятью меча, и в тот же миг милорд Стрепп разделил наши клинки.
  “ Довольно! ” сурово крикнул он. “ Назад, полковник! Назад!
  Полковник, рыдая, бросился в объятия своего друга, задыхаясь: “О Боже, Стрэпп! Я не мог до него дотянуться. Я не мог дозвониться до него, Стрэпп! О, Боже мой!”
  В то же самое время я, так сказать, исчез в объятиях моего рыжеволосого злодея, который издал победный ирландский вопль, который должен был быть услышан в Гландоре. “ Замолчи, негодяй! ” крикнул я, отшвыривая его. Но он продолжал выть до тех пор, пока мне не пришлось силой отвести его в угол поля, где он воскликнул:
  “О, ваша честь, когда я увидел, как другой джентльмен, весь пылая от ярости, бросился на вас таким образом, а на меня не получил и двух пенсов за все мои услуги вам, за исключением этой прекрасной одежды и шпаги, хотя я думаю, что буду иметь мало общего с мечами, если они будут делать это таким образом, я сказал: ”Горе тому дню, когда Англия увидела меня!"
  Если у меня хоть на секунду был дурак, то у полковника Ройяла был прекрасный, мудрый молодой человек. Лорд Стрэпп вел себя твердо и хладнокровно со своим взбешенным доверителем.
  “Я могу драться левой рукой”, - кричал полковник. “Говорю тебе, Стрэпп, я полон решимости! Не преграждай мне путь! Я убью его! Я убью его!”
  “Ты не в том состоянии, чтобы сражаться”, - невозмутимо сказал молодой человек. “Ты ранен уже в четырех местах. Ты в моих руках. Сегодня ты больше не будешь драться.
  “ Но, Стрэпп! ” простонал полковник. - Боже мой, Стрэпп!
  - Сегодня ты больше не будешь сражаться, - сказал молодой лорд.
  Затем случились неожиданные помехи. Пэдди позже рассказал мне, что во время дуэли служанка выглянула из-за стены, закричала и уронила большую коричневую миску, увидев наше занятие. Должно быть, она была тем инструментом, который взбудоражил все графство, потому что внезапно отовсюду сбежались мужчины. И маленькие мальчики! Должно быть, здесь были маленькие мальчики со всей Англии.
  “ Что это? Что это?
  “Два джентльмена подрались!”
  - О да, только посмотрите на него, он весь в крови!
  “ Ну, а еще есть молодой милорд Стрэпп. Он был бы по уши в этом деле, я вам гарантирую!
  “ Посмотри-ка, Билл! Обрати внимание на джентльмена с рыжими волосами. На самом деле он не из этих мест. Как ты думаешь, откуда он взялся?
  - Видеть такие волосы - великое чудо, и я не сомневаюсь, что он родом из Африки.
  Они не подходили слишком близко, потому что в те дни люди мало чего боялись, кроме джентльмена, и нечего было удивляться. Однако, когда маленькие мальчики решили, что задержка с возобновлением боя была слишком длительной, они, не колеблясь, высказали некоторые нетрадиционные мнения и команды.
  “А теперь поторопись!”
  “Продолжай!”
  “Вы оба напуганы!”
  “ Начинайте! Начинайте!
  - Джентльмены говорят серьезно?
  “ Господа, вы намерены когда-нибудь снова сражаться? Начинайте, начинайте.
  Но их энтузиазм возрос после того, как они досконально изучили Пэдди и его волосы.
  - Вы в порядке, сэр, вы в порядке!
  “ Воды! Воды!
  “ Фермер Пелтон натравит на вас полицейских, если вы приблизитесь к его сену. Воды!
  Пэдди понял, что они отдают должное его значимости, и снова внезапно вышел из-под моего контроля. Он начал расхаживать с важным видом, капризничать и позировать с таким видом, словно знал, что он лучший джентльмен в Англии.
  - Пэдди, бабуин ты этакий, - сказал я, - помолчи и не выставляй себя на посмешище для них всех.
  Но я не обращал на него внимания, так как был очень занят наблюдением за лордом Стрэппом и полковником. Полковник слушал сейчас своего друга по той простой причине, что потеря крови сделала его слишком слабым, чтобы снова сражаться. Внезапно он мягко опустился на землю из рук лорда Стрэппа, и, когда молодой человек опустился на колени, он огляделся по сторонам, пока его глаза не остановились на мне с выражением, которое я приняла за немую мольбу. Я подбежала вперед, и мы быстро разорвали его прекрасные оборки в клочья, и нам удалось полностью залечить его раны, ни одна из которых не была серьезной. “ Это всего лишь небольшое кровопускание, ” сказал милорд Стрэпп с подобием улыбки. - Возможно, это охладит его пыл.
  “ Ни одна из них не глубокая, ” поспешно воскликнул я. — Я...
  Но лорд Стрэпп остановил меня быстрым жестом. “ Да, - сказал он, - я знал. Я мог видеть. Но— - Он посмотрел на меня встревоженными глазами. “ Это экстраординарная ситуация. Вы пощадили его, и — я уверен, он не захочет, чтобы его пощадили. Самый примечательный случай.
  “Ну, я не стану его убивать”, - сказал я напрямик, устав от этой чепухи. “Будь я проклят, если убью!”
  Лорд Стрэпп откровенно рассмеялся. “Это смешно”, - сказал он. “Возвращайся, О'Радди, и предоставь мне заниматься этим делом. И, ” добавил он смущенно, “ эта смесь очень странная, но ... я уверен... как бы то ни было, я приветствую вас, сэр. И в своем поклоне он отдал разумную дань моему поведению.
  После этого нам ничего не оставалось, как собраться в Пэдди и вернуться в гостиницу. Я обнаружил, что мой соотечественник с важным видом расхаживает взад-вперед перед толпой. Какой-то невежда или остряк окрестил его королем Ирландии, и он играл эту роль.
  - Пэдди, ты, рыжий скандалист, - сказал я, - иди сюда сейчас же!
  Когда он услышал меня, то пришел в себя; но по его поведению я не мог не почувствовать, что он пошел на большую уступку.
  “И поэтому они приняли бы меня за короля Ирландии, и, конечно, это преимущество — считать себя королем, каким бы то ни было, и если ваша честь будет легкой, то мы с вами будем спать ночью в лучших постелях Бристоля, и нам ничего не останется, как выпить то, что подали, и ... Я больше ничего не скажу”.
  Какой-то сброд преследовал нас по пути к гостинице, но я время от времени набрасывался на них с такой яростью, что в конце концов они разбежались. Мы направились прямо в мою комнату, где я приказал немедленно подать еду и питье. Оказавшись там наедине с Пэдди, я позволил радости овладеть мной. “Эх, Пэдди, мальчик мой, ” сказал я, идя впереди него, “ я молодец. Я действительно один из лучших джентльменов в мире”.
  — Да, это правда, - ответил он, - но все это время за вашей спиной стоял человек, который...
  К его крайнему изумлению, я сильно ударил его по щеке. - И мы больше не будем об этом говорить, - сказал я.
  ГЛАВА III
  “ Ага! ” сказал Пэдди, держась за подбородок. - Вот что получают за то, что прислуживают джентльмену. Я бы искал хорошего правдивого негодяя, и это верно для меня.
  “ Успокойся и слушай, что я тебе говорю! ” крикнул я ему. “Я воодушевлен своим успехом в Англии, и я ничего не услышу от вас, пока буду говорить, что я один из самых выдающихся джентльменов во всем мире. Я пришел сюда с бумагами — с бумагами! ” сказал я; и тут мне пришло в голову, что я возьму бумаги и помашу ими в руке. Я не знаю, почему людям хочется размахивать важными документами в своих руках, но у меня возник импульс. Больше всего на свете мне хотелось взять эти бумаги и вызывающе, ликующе помахать ими в воздухе. Они были моим наследием и моей землей обетованной; они были всем. Я должен помахать ими даже залу, пустому, если не считать Пэдди.
  Когда я потянулся за ними в положенном месте в своем багаже, они исчезли. Я набросился на Пэдди, как тигр.
  - Негодяй, - взревел я, хватая его за горло, - они у тебя!
  Он опустился на колени, полностью сдаваясь.
  “Да, ваша честь, - причитал он, - но, конечно, я никогда не думал, что вашей чести будет интересно, поскольку у одного из них сильно изношен каблук, а у другого вообще нет сапог”.
  Меня охладила неопровержимая правдивость этого человека. Я тяжело опустился в кресло у камина.
  “ Да, - сказал я глупо, - ботинки! Я не имел в виду ботинки, хотя, когда вы их забрали, у меня пропало чувство времени. Я имею в виду кое-какие бумаги.
  “Какие-то бумаги!” - взволнованно воскликнул он. “Ваша честь, никогда не думали, что это я могу украсть бумаги? Моим людям не хватило бы ничего, кроме хороших коров и клочка земли время от времени, но бумаги...
  “ Мир! - мрачно сказал я и начал тщательно обыскивать свой багаж в поисках пропавшего наследства. Но все было напрасно. Бумаг там не было. Я не мог их потерять. Их украли. Я видел, как тает мое всегда непрочное наследство. Я думал, что был на грани успеха, но теперь у меня не было ничего, кроме своего имени, успешной дуэли и нескольких золотых монет. Я потерпел поражение.
  Внезапно в моей голове промелькнуло имя. Имя этого черного Фористера преследовало меня яростно, но в то же время совершенно уверенно. Это он украл бумаги. Я знал это. Я чувствовал это каждой своей клеточкой. Он забрал бумаги.
  Впоследствии мне сказали, что люди очень часто бывают тронуты этими предзнаменованиями, которые неизменно верны в своих деталях; но в то время мне показалось странным, что я был так уверен, что мои документы у Фористера. Однако у меня не было времени на раздумья. Я схватился за пистолеты. “ Черный человек, черный как дьявол! - крикнул я Пэдди. “Помоги мне поймать маленького черного человечка”.
  - Конечно! - сказал Пэдди, и мы отправились в путь.
  Через мгновение я был внизу и кричал хозяину с такой же яростью, как любой дворянин:
  “ Этот негодяй Фористер! И где же он?
  Хозяин посмотрел на меня выпученными глазами. “ Мастер Фористер, ” пробормотал он. “ Да—да, он мучается уже много часов с тех пор, как ваша светлость ударили его. Он поехал верхом, он поехал, в Бат, он поехал.
  “ Лошади! - Взревел я. “ Лошади для двух джентльменов! И двор конюшни, очень почтительный после моей дуэли, огласился криками. Трактирщик что-то взмолился по поводу своего счета, и в нетерпении я швырнул ему все свое золото, кроме одной монеты. Лошади пришли довольно скоро, я вскочил в седло и помчался в Бат вслед за Фористером. Выезжая галопом со двора гостиницы, я услышал позади себя шум и, оглянувшись, увидел, как трое конюхов изо всех сил пытаются поднять Пэдди в седло. Он издал крик отчаяния, когда увидел, что я покидаю его с такой скоростью, но мое сердце было ожесточено к моей работе. Я должен поймать Фористера.
  Утро было темным и хмурым. Дождь хлестал меня по лицу, а ветер трепал мой плащ. Дорога, отливающая сталью и коричневым, была не лучше ирландского болота для быстрой езды. Однажды я проехал мимо фаэтона с поркающим посыльным и горячими клячами. Однажды я обогнал фермера, который куда-то бежал трусцой на жирной кобыле. Больше я не видел никаких путников.
  Я был близок к концу своего путешествия, когда добрался до участка дороги, спускавшегося с крутого холма. У подножия этого холма рос дуб, а под этим деревом сидел верхом человек в маске, а в руке у него был наведенный пистолет.
  “ Стоять! ” приказал он. - Стоять!
  Я понял, что он имел в виду, но когда человек потерял документально подтвержденное состояние и отдал трактирщику все, кроме последней гинеи, он наверняка придет в ярость при появлении третьего и завершающего несчастья. С громким криком я выхватил пистолет и, как демон, помчался на разбойника с большой дороги. Он выстрелил, но его пуля не задела ничего, кроме развевающихся фалд моего плаща. Когда мой конь врезался в него, я ударил его пистолетом по голове. Мгновение спустя мы оба рухнули наземь, и когда я смог оторвать глаза от звезд, я поднялся и обнажил меч. Разбойник с большой дороги сидел передо мной на земле, печально держась за свой череп. Две наши лошади умчались прочь, в туман.
  Я приставил острие к горлу разбойника с большой дороги.
  “ Итак, мой славный друг, ” величественно воскликнул я, “ ты хорошо грабишь. Я бы осмелился сказать, что вы - главный рыцарь большой дороги всей Англии, судя по тому, как вас побеждает холостой пистолет.
  Он все еще с сожалением держал в руках свой череп.
  “ Да, ” печально пробормотал он, скорее себе, чем мне, - настоящий рыцарь дороги, обо мне написано семь баллад в Бристоле и три в Бате. Прости меня за то, что я не послушался слова матери и остался сегодня дома. Это все несчастье Джема Бутлса. Я должен был оставаться честным вором овец и никогда не ввязываться в эту опасную и гнусную игру по воровству кошельков”.
  Искренняя печаль этого человека тронула меня. “ Не унывай, Джем Бутлс, - сказал я. - Все еще может быть хорошо. Тебя так беспокоит не один маленький удар по макушке?
  “ Это не один ... нет, — мрачно ответил он, - это двое. Путешественник, ехавший на восток до того, как ты нанес мне подобный удар, — пусть ад поймает маленького черного дьявола.
  - Блэк! - крикнул я. - Фористер, ради моей жизни!
  “Он не удосужился назвать мне свое имя”, - ответил угрюмый и уязвленный разбойник с большой дороги. “ Он выбил меня из седла и ускакал быстро, как птичка. Я не знаю, что скажет моя мать. Она вечно твердит мне об опасности этого ремесла, а тут в один прекрасный день приезжают два джентльмена и выбивают меня из седла, не принося в мой магазин ни шестипенсовика прибыли. Когда я стал разбойником с большой дороги, я думал, что извлек выгоду из низкого положения угонщика овец, но теперь я вижу, что счастье в этой жизни зависит не только от...
  “ Хватит! ” заорал я в нетерпении. “ Расскажи мне о черном человеке! Черный человек, червяк! Я очень осторожно проткнул ему горло своим мечом.
  “Он был черным, скакал верхом, как демон, и прекрасно обращался со своим оружием”, - сказал Джем Бутлс. “ И поскольку я рассказал вам все, что знаю, пожалуйста, добрый сэр, уберите острие от моего горла. Это будет плохая новость для моей матери.
  Я поразмыслил над собой. Я должен был ехать в Бат, но две лошади уже давно скрылись из виду, и моя погоня за бумагами вряд ли продвинулась бы пешком.
  “ Ну же, Джем Бутлз, ” крикнул я, “ помоги мне сесть на лошадь по-товарищески и ради твоей матери. В другом случае я оставлю тебе здесь окровавленный труп. Иди сюда, вот хороший парень!”
  Казалось, он был тронут желанием помочь мне. “Теперь, если сюда приедет путник на хорошей лошади, - сказал он, просияв, - я добуду для тебя его лошадь, даже если умру за это”.
  - А если не появится путник на хорошей лошади?
  “ Не знаю, сэр. Но ... возможно, он придет.
  “ Это дешевый мошенник, у которого всего одна лошадь, ” презрительно заметил я. - Ты всего лишь разбойник, простодушный маркиз дубинки.
  Теперь, как я и надеялся, это глубоко задело его гордость.
  “ Разве я не говорил о балладах, сэр? ” требовательно спросил он. - О лошадях? Да, и разве я не спрятал трех хороших кляч за коттеджем моей матери, который находится менее чем в миле от этого места?
  “ Месье Жем Бутлз, ” сказал я, не забывая о французских манерах, которым научил меня мой отец, “ если вы немедленно не укажете мне дорогу к этим лошадям, я отрублю вам руки, ноги и голову и, вынув внутренности, разбросаю их по дороге, чтобы первые почтовые лошади раздавили и растоптали их. Вы понимаете мое намерение, месье Джем Бутылс?
  “Сэр, - взмолился он, - подумайте о моей матери!”
  “Я думаю о лошадях”, - мрачно ответила я. “Тебе следует подумать о своей матери. Как бы я мог думать о твоей матери, если бы не узнал ее по Главе Кинсейла, если бы не случилось так, что я слишком хорошо знаю Главу Кинсейла, чтобы принять ее за чью-то мать?
  - Вы говорите как человек из чужих краев, сэр, - возразил он кротким голосом, - но я вижу, что вы говорите серьезно.
  “Это настолько серьезно, - сказал я, легонько постукивая его по голове рукояткой пистолета, - что, если ты немедленно не проявишь жадную активность, ты проявишь совершенную неспособность двигаться”.
  “Речь невнятная, - сказал он, - но удар по голове мне понятен. И все же с твоей стороны было нехорошо дважды бить меня по одному и тому же месту.
  Теперь он поднялся со своего скорбного сидения на земле и, все еще потирая макушку, попросил меня следовать за ним. Мы съехали с шоссе в очень узкий переулок и некоторое время ехали молча.
  “Это обычная собачья жизнь”, - сказал Джем Буттлс после некоторого раздумья.
  К этому времени я проникся сильной симпатией к моему негодяю.
  “ Ну же, взбодрись, Джем Бутлз, ” сказал я. “Я знавал негодяя помельче, которого вешали до тех пор, пока он не высохнет, в то время как ты маршируешь по дороге, не испытывая ни малейшего разочарования, кроме трех трещин на темени”.
  “Дело не в трещинах на коронке”, - угрюмо ответил он. “Это то, что скажет моя мать”.
  “ Вот уж не думал, что у разбойников с большой дороги бывают матери, ” сказал я. Теперь я решил позаботиться о его гордости, так как видел, что его наверняка будут считать великим разбойником с большой дороги, и я не хотел тревожить его чувства, пока не завладею одной из лошадей. Но теперь он возмутился настолько, насколько осмелился.
  “ Мать? Мать, сэр? Вы считаете меня незаконнорожденным ребенком? Я говорю тебе прямо в лицо, даже если ты убьешь меня в следующее мгновение, что у меня есть мать. Возможно, я не принадлежу к знатным дворянам, которые избивают честных разбойников с большой дороги до полусмерти, но я с презрением отвергаю любое предположение человека о том, что я незаконнорожденный. Через четверть часа вы сами увидите мою мать.
  “ Успокойся, Джем Бутлз, ” сказал я успокаивающе. “ Я об этом не подумал. Я бы думал только о балладах и о том, как это благородно, что доблестная и лихая жизнь воспевается в песнях. Я, конечно, никогда не делал ничего такого, чтобы мое имя гремело в пивной, и я сравниваю вас с рыцарями былых времен, которые сражались во всей своей простой честной храбрости, не имея возможности поставить ни медного фартинга на то, кто был прав, а кто виноват. Восхитительный Джем Бутлс, - воскликнул я с энтузиазмом, - расскажи мне, если хочешь, о своей славе; расскажи мне своим собственным языком, чтобы, когда я услышу, как баллады разгораются от восхвалений тебя, я вспомнил то время, когда я маршировал рядом с твоей исторической личностью ”.
  “Вначале я не притворялся”, - сказал разбойник. “Маленькая Сьюзен, дочь фермера Хантса, шла по полю с корзинкой яиц. Я, фигура в маске, выскочил на нее из зарослей. Я схватил корзину. Она закричала. Поднялся страшный шум. Но в конце концов я унес корзину с восемью яйцами, крадучись пробираясь через лес. На следующий день меня встретил фермер Хантс. У него был длинный кнут. Поднялась страшная суматоха. Но он и не подозревал, что своим кнутом закладывает фундамент столь блестящей карьеры. Какое-то время я крал у него овец, но вскоре устал от этого занятия. Однажды, после того как они преследовали меня почти до Бристоля, я так устал, что решил совсем отказаться от этого занятия. Потом я стал разбойником с большой дороги, которого вы видите перед собой. Одна из баллад начинается так:
  “ Вот это да! веселый Джем!
  Он не отдает за них и пинты.Все его...
  “Стоп, - сказал я, - мы выпьем у камина леди Бутлз. Когда я слышу песни в ночном воздухе, я всегда хриплю на следующее утро”.
  “ Как пожелаете, ” ответил он без запинки. - Мы почти на месте.
  Вскоре в темноте показалось освещенное окно скромного жилища разбойника с большой дороги, а мгновение спустя в дверь постучал Джем Бутлс. Она немедленно открылась, и он гордо вошел с пятнами крови на лице. Раздался громкий женский крик, и крупная женщина бросилась вперед и обхватила разбойника руками.
  “О, Джемми, сын мой, сын мой!” - закричала она. - “Что они сделали с тобой на этот раз?”
  “ Помолчи, дорогая мама, ” сказал Бутлс. “ Это всего лишь сломанная ветром ветка упала мне на голову. У тебя совсем нет манер? Разве вы не видите джентльмена, который ждет, чтобы войти и согреться?
  Женщина повернулась ко мне, встревоженная, но пылкая и вызывающая. После минутного изучения она потребовала:
  - О-хо-хо, и этот джентльмен, конечно, не имеет никакого отношения к разбитой голове моего Джема?
  - Это священник, только что прибывший со своего родного острова в Азии, - благочестиво сказал Бутлс. - и тебе не пристало, дорогая мама, торговаться, когда ты могла бы угостить ужином нас со святым человеком.
  “Правда, Джемми, моя собственная”, - ответила дама Бутлз. “Но за границей так много негодяев, что ты должен простить свою старую мать, если она часто пугается, что ее добрую Джемми ввели в заблуждение”. Она повернулась ко мне. “Простите, мой добрый джентльмен”, - сказала она чуть не в слезах. “Вы плохо знаете, что значит быть матерью жизнерадостного мальчика”.
  “ Могу честно сказать, что нет, дама Бутлз, ” ответил я, отвесив один из французских поклонов моего отца. Она была безмерно довольна. Любая женщина может пасть жертвой гибкого, мужественного и вежливого поклона.
  Вскоре мы сели ужинать тушеными сливами и хлебом. Бутылки смыли кровь с его лица, и теперь он походил на честного человека.
  — Возможно, вам покажется странным, сэр, - сказала дама Бутлз с некоторым домашним смущением, - что разбойник с большой дороги, о котором написали шесть бристольских баллад...
  - Семь, - ответил разбойник.
  - Семь в Бристоле и два в Бате.
  - Трое, - ответил разбойник.
  “И трое в Бате, ” продолжала старуха. - Вам может показаться странным, сэр, что разбойник с большой дороги, о котором написаны семь баллад в Бристоле и три в Бате, все же вынужден ужинать тушеными сливами с хлебом.
  - Где остаток сыра, который я брал на прошлый Михайлов День? - внезапно спросил Бутылс.
  “Джемми, - с упреком ответила его мать, - ты же знаешь, что отдал последние деньги пастуху-калеке на большом холме”.
  “Я так и сделал, дорогая мама, - согласился разбойник, - и теперь я сожалею, что пропустил по дороге не меньше трех сыров, потому что думал, что у нас дома их предостаточно”.
  “Если ты пропустишь что-нибудь по дороге, потому что в данный момент у тебя в этом нет недостатка, ты в конце концов умрешь от голода, Джемми, дорогая”, - сказала мать. - Сколько раз я тебе говорил?
  - Да, - ответил он несколько раздраженно, - вы также часто советовали мне брать табакерки.
  “И была ли я виновата, - парировала она, - в том, что мошенническая алчность торговцев привела их к изготовлению греховных, ничтожных табакерок, которые были всего лишь изображениями старого доброго золота и серебра?” Было ли это моим озорством? Или это было коварство свинопасов-заговорщиков, которые теперь считают, что в их интересах иметь дело с неблагородными металлами?”
  “ Успокойся, мать моя, ” сказал разбойник с большой дороги. - У этого джентльмена нет того интереса к табакеркам, который побуждает нас к громкой речи.
  - Верно, - согласилась дама Бутлз, - и я бы очень хотела, чтобы у моей Джемми не было причин беспокоиться о том, сделаны ли табакерки из капустных листьев.
  Я прокручивал в уме план, и тут мне показалось, что я увидел возможность реализовать его. “ Госпожа Бутлз, - сказал я, - ваши слова хорошо согласуются с планом, который привел меня сюда, в ваш дом. Знаете ли вы, что я дворянин...
  - Увы, бедняжка Джемми! - воскликнула женщина, поднимая руки.
  “Нет, ” сказал я, “ я не разгульный дворянин. Я дворянин, попавший в беду, и мне нужны услуги вашего сына, за которые я вознагражу его таким богатством, что ему будет все равно, делают ли табакерки из воды или ветра. Я преследую человека...
  - Маленький черный человечек! - закричали насторожившиеся Бутылки.
  “ И я хочу, чтобы твой сын поехал со мной, чтобы поймать этого вора. Ему никогда не придется проходить в тени ползучего, лязгающего дерева. Он будет честно охотиться за большим имуществом. Отдайте его мне. Дайте ему четырнадцать гиней из его запасов и прикажите нам сесть на его лошадей и уехать. Спаси своего сына!”
  Старуха разрыдалась. “Сэр, ” ответила она, “ я мало знаю о вас, но, насколько я могу судить при свете этой единственной свечи, вы - хангел. Возьмите моего мальчика! Относись к нему, как к собственному пасынку, и если табакерки когда-нибудь станут лучше, я дам вам обоим услышать об этом.
  Меньше чем через час мы с Джемом Бутыллом отправились в Бат верхом на двух очень хороших лошадях.
  ГЛАВА IV
  Теперь все мои мысли были действительно сосредоточены на том, чтобы найти моего черного Фористера, но все же, когда мы с Джемом Бутлзом ехали в Бат, я подумала о фигуре в плаще и паре сияющих глаз, и мне показалось, что я вспомнила изгиб милых, гордых губ. Я знал, что должен думать о своих бумагах, о своем будущем; но внезапное упрямство заставило меня надолго погрузиться в мечту о женском совершенстве, в мечту о женской красоте, которая была одновременно аскетичной и глубоко чувственной. Я едва ли знаю, как сказать, что два глаза, очертания губ, концепция фигуры должны были должным образом взволновать меня, когда я скакал по дороге с бутылками Jem. Но несомненно, что это пришло мне в голову. Глаза дочери великого графа Уэстпорта заковали в цепи грозного О'Радди. Это было правдой. Это было ясно. Я признался в этом самому себе. Это признание вызвало в моей голове ряд размышлений, и главным из них было то, что я был несчастным человеком.
  Джем Буттлс напомнил мне о насущных делах.
  - Это огни Бата, сэр, - сказал он, - и, если вам угодно, сэр, я подожду вас вон под тем деревом, поскольку несчастные балладисты сделали меня настолько известным в городе, что я не осмеливаюсь войти в него, опасаясь народного приема со стороны людей, у которых вообще нет табакерок.
  “Я пойду послушать баллады, - ответил я, - а ты тем временем жди меня здесь, под этим деревом”.
  С этими словами я поскакал в Бат, моя душа горела желанием найти Фористера, схватить его за шею и выбить из него те бумаги, которые были единственным смыслом моей жизни. Но хозяин лучшей гостиницы встретил меня с безошибочной откровенностью.
  “ Мистер Фористер? ” переспросил он. - Да, ваша светлость, но мистер Фористер вернулся в Бристоль.
  Мне было так приятно, что он назвал меня “ваша светлость”, что я на мгновение заколебался. Но меня привела в чувство мысль о том, что, хотя у нас с Джемом Бутлзом было пятнадцать гиней на двоих, у него было четырнадцать, а у меня одна. Поблагодарив хозяина, я галопом вылетел из Бата.
  Бутлс ждал меня под деревом. “ В Бристоль! - крикнул я. “ Наша погоня лежит в направлении Бристоля. Он вернулся.
  “ Это было, когда мы ужинали, ” сказал Бутылс, подъезжая галопом к моему плечу. “ Я мог бы подвергнуть его двум испытаниям, если бы не имел чести познакомиться с вашей милостью. Уверяю вас, сэр, он не сбежал бы от меня дважды.
  “Подумай о том, что он проломил тебе череп, и будь доволен”, - ответил я. “А пока скачи в Бристоль”.
  В пяти милях от Бристоля мы наткнулись на придорожную гостиницу, в которой царила большая суматоха. Из окна в окно метались огни, и мы слышали женский вой. К моему великому удивлению, Бутылки сразу пришли в огромное возбуждение.
  “Черт возьми, сэр, - закричал он, - моя возлюбленная работает здесь горничной, и если с ней что-то случится, я об этом узнаю”.
  Он отважно помчался вперед, и после тщетных попыток окликнуть его, чтобы проверить его карьеру, я последовал за ним. Он спрыгнул с лошади у дверей гостиницы и влетел внутрь с пистолетом в руке. Я был слишком сбит с толку, чтобы многое понять, но моим ушам показалось, что его появление было встречено ревом облегчения и радости. Мальчик-конюх, страшно встревоженный, схватил меня за уздечку, крича: “Войдите, сэр, во имя Бога. Они будут убивать друг друга”. Решив, что, что бы ни случилось, мне подобает быть рядом с моим другом Флаксом, я тоже спрыгнул с лошади и заскочил в гостиницу.
  Более неожиданного зрелища моему опытному взору еще не доводилось видеть. Толстая домовладелица, заметьте, рыдала в объятиях моего злодейского друга, а хорошенькая горничная вцепилась в его руку и кричала. В то же время около него было с дюжину человек обоего пола, которые кричали:
  “ О, прошу вас, Мастер Бутылок! Добрый Мастер Бутылок, остановите их. Один - великий африканский вождь, красный как огонь, а другой - сатана, сам сатана! О, прошу вас, добрый Мастер Бутылок, остановите их!”
  Мой прекрасный разбойник надулся, как отравленная лягушка. Я и не думал, что он может быть таким великим.
  “Что это за беспорядки?” спросил он басом.
  “О добрый Мастер Бутылок!” - закричали люди. “Сатана желает убить Красного гиганта, которого сатана запер в лучшей комнате гостиницы. И они производят ужасное разрушение стульев и столов. Прикажи им прекратить, о добрый Мастер Бутылок!”
  Откуда-то сверху до нас доносились звуки ударов по дереву, смешанные с угрожающими разговорами.
  “Отойди в сторону”, - сказал разбойник громким грубым голосом, который заставил меня восхититься им. Он без колебаний передал теряющую сознание хозяйку в другую пару рук, стряхнул хорошенькую служанку и величественно спустился по лестнице под возгласы радости, удивления, восхищения и даже благоговения.
  Но внезапно с верхней площадки лестницы донесся голос невидимого человека.
  “И если ты не отслужил достаточно месс за свою языческую душу, “ заметил голос, - то тебе лучше сейчас же попросить соседей сходить в церковь за тебя и попросить их сделать все возможное за короткое время. Ты никогда не спустишься вниз, если однажды поднимешься наверх”.
  Бутылки заколебались; компания вздрогнула: “Это Красный гигант”.
  “И я хотел бы поговорить с вами еще раз”, - продолжил невидимый человек. “Он у меня здесь, и я держу его здесь. Это не мне нужен маленький черный негодяй, который стучит в дверь и зовет меня по имени. Это не та работа, которая мне нравится, и я бы с радостью пошел и врезал ему каблуком в лицо. Но мне сказали поймать маленького черного человечка, и он у меня, и я его оставлю. Это не я хотел приезжать сюда и ловить маленьких черных человечков для кого бы то ни было; но я здесь, в этой чужой стране, ловлю маленьких черных человечков, и я не потерплю никакого вмешательства”.
  Но тут я произнес громкий призыв к признанию.
  -Пэдди! - позвал я
  Я видел все это целиком. Этот буйноголовый Пэдди, которому я велел поймать мне маленького черного человечка, последовал за мной в Бат и каким-то образом умудрился забаррикадировать в комнате самого первого человека, которого он увидел, маленького и черного. Сначала мне хотелось рассмеяться, но мгновение спустя я пришел в ярость.
  - Пэдди, - загремел я, - вылезай из этого сейчас же! Что бы ты делал? Вылезай из этого сейчас же!”
  Ответ был угрюмым, но явно от Пэдди. По большей части он был невнятным.
  “ Конечно, я пошел и поймал самого маленького и черного человечка, какой только есть на всем белом свете, и держал негодяя здесь в безопасности, а он приходит и говорит мне, чтобы я сейчас же убирался отсюда, с не большей благодарностью, чем если бы он дал мне золотого гуся. И все же я дрался за него на дуэли и проделал все так ловко, что он ушел достаточно хорошо, чтобы дать мне по уху, что было просто забавой и ничего не значило между друзьями ”.
  Джем Бутлз все еще стоял на лестнице. Он и все остальные слушали речи Пэдди с неподдельным изумлением, в котором было много суеверия.
  - Мне подняться наверх, сэр? - спросил он без особого энтузиазма.
  “ Нет, ” сказал я. “ Предоставьте мне самому разбираться с этим. Я боюсь большой ошибки. Дай мне десять минут, и я обещаю избавить гостиницу от всякого шума.
  Поднялся восхищенный гул, и когда этот звук запрыгал у меня в ушах, я небрежно и безразлично приблизился к Пэдди. Это была грандиозная сцена.
  “ Пэдди, - прошептала я, как только оказалась на лестнице, подальше от ушей людей внизу. “Пэдди, ты совершил большую ошибку. Ты взял не того человека”.
  “ Это маловероятно, ” презрительно ответил Пэдди. — Подожди, пока не увидишь его, и если он не окажется маленьким и черным, тогда...
  “ Да, да, ” поспешно сказал я, “ но мне нужен был вовсе не маленький черный человечек. Это был особенный маленький чернокожий человечек.
  “ Но, ” жизнерадостно сказал негодяй, “ вполне возможно, что этот послужит вашей цели. Он маленький и черный”.
  В этот момент из-за двери камеры донесся голос пленника.
  - Когда я освобожусь, я первым делом вырежу твою печень, приготовлю ее на гриле и накормлю тобой, когда ты будешь умирать.
  Пэдди шагнул вперед и приблизил губы примерно на шесть дюймов к одной из панелей.
  “ Ну же, будь полегче! - сказал он. “Ты прекрасно знаешь, что если бы ты поступил так, как говоришь, я бы побил тебя по голове, что это было бы похоже на пудинг, упавший с высокого окна, и это правда”.
  - Открой дверь, негодяй, - крикнул пленник, - и мы посмотрим.
  “Я не буду открывать никаких дверей”, - с негодованием возразил Пэдди. — Молчи, маленький черный дьяволенок, или, клянусь мессой, я...
  “Я разрежу твое сердце на кусочки бумаги”, - гремел заключенный Пэдди, брыкаясь ногами.
  К этому времени я уже был готов вмешаться. “ Пэдди, ” сказал я, схватив его за плечо, “ ты схватил не того человека. Предоставьте это мне; имейте в виду, предоставьте это мне”.
  — Он такой маленький и черный, что можно подумать... - уныло начал он, но я оборвал его.
  Джем Буттлс, не в силах выносить напряженного ожидания, поднялся снизу. Он все еще ощетинивался и бушевал, как будто все горничные делали ему замечания.
  “И почему этот прекрасный джентльмен пинает и колотит в дверь?” спросил он грубым голосом, достаточно громким, чтобы его услышали во всех уважаемых уголках гостиницы. “Я вытащу его и расквашу ему нос”.
  Стук в дверь прекратился, и пленник заметил:
  “Ha! еще один негодяй! Если мои уши меня не обманывают, то сейчас трое ждут, когда я отправлю их пинками на виселицу.
  Удерживая Пэдди и Бутлз, каждый из которых хотел ответить на эту вылазку героическими стихами, я шагнул к двери.
  “ Сэр, - вежливо сказал я, - боюсь, была допущена большая ошибка. Я...
  “Как же, ” сказал пленник с насмешкой, “ это ирландец! Это король Ирландии. Открой дверь, свинья.
  Моему восторгу не было предела.
  “Пэдди, - воскликнул я, “ ты нашел подходящего маленького черного человечка”. Но времени праздновать не было. Сначала я должен ответить своему врагу. “Ты помнишь, что я однажды пнул тебя, - сказал я, - и если у тебя память такая же длинная, как мой палец, будь осторожен, я не пну тебя снова, иначе даже такие далекие люди, как французы, подумают, что ты метеорит. Но я бы не стал бросаться словами на большом расстоянии. Пэдди, открой дверь.
  “ Если смогу, - пробормотал Пэдди, возясь с множеством механизмов, настолько хитроумных, что потребовался бы большой недостаток знаний, чтобы досконально разобраться в них. Тем временем мы услышали, как Фористер отошел от двери, и по неторопливому скрипу стула по полу я заключил, что он занял свое место где-то в центре комнаты. Бутлс держал в руках свой пистолет и рассматривал меня.
  “ Да, ” сказал я, “ если он выстрелит, хорошенько поперчите его. В противном случае ждите моих приказаний. Пэдди, слизняк, открой дверь на засов.
  “ Если я смогу, ” сказал Пэдди, все еще бормоча и возясь со своими приспособлениями. Не успел он произнести эти слова, как дверь распахнулась, словно по волшебству, и мы обнаружили комнату, залитую светом камина и свечей. Фористер небрежно восседал за столом в центре комнаты. Его ноги были скрещены, но обнаженный меч лежал на столе у него под рукой. Первое слово было за ним, потому что я был поражен, почти ошеломлен тем, как резко открылась дверь.
  “Хо! хо! ” холодно заметил он. - Это действительно король Ирландии в сопровождении рыжеволосого герцога, который развлекал меня некоторое время, и третьего лица с лицом вора, который обращается с заряженным пистолетом с такой самозабвенностью, что наводит меня на мысль, что когда-то он, возможно, был разбойником с большой дороги. Очень красивая группа”.
  “ Используй свой язык как подвязку, Фористер, - сказал я. - Мне нужны мои документы.
  ГЛАВА V
  “ Ваши ‘бумаги’? ” переспросил Фористер. “ Черт бы побрал вас и ваши бумаги. Что я могу знать о ваших бумагах?
  - Я имею в виду, - яростно повторил я, - бумаги, которые вы украли из моей комнаты в гостинице в Бристоле.
  Мужчина откинулся на спинку стула и расхохотался до упаду.
  “ ‘Документы’! - крикнул он. - Король Ирландии думает, что я сбежал с его документами!
  “ Вы выбрали подходящее время для смеха, ” сказал я более сдержанно. “Скоро ты будешь смеяться затылком”.
  Он сел и посмотрел на меня с быстротой принятия решения.
  “ Итак, что это за чушь насчет бумаг? Резко спросил он. “ Какое отношение я имею к вашим грязным бумагам? У меня было одно намерение относительно тебя, в этом я уверен. Я был полон решимости убить тебя при первом же случае, когда мы сможем скрестить мечи, но— ‘бумаги’— тьфу! Что ты имеешь в виду?”
  Откуда-то из-за моей спины донесся хриплый голос Джема Буттлса. - Мы могли бы легко повалить его на землю и связать, сэр, а затем произвести обыск.
  “ И я ручаюсь, что вы знали бы, как вести дела, ” рассмеялся Фористер. - Ах ты, мордастый плут, ты!
  К моему изумлению, грозный разбойник отступил перед легким презрением этого отъявленного негодяя.
  - Возможно, мои пути не всегда были прямыми и узкими, хозяин, - возразил он почти жалобно, - но у тебя нет права называть меня тупицей.
  Фористер презрительно отвернулся от него и с большим энтузиазмом уставился на Пэдди.
  “Очень красный”, - сказал он. “Действительно, очень красный. И к тому же толстый, как хворост. Очень восхитительная шевелюра, из которой можно было бы сделать тысячу одеял для голых дикарей в языческих краях. В диких лесах Ирландии, должно быть, действительно темно, если требуется фонарь такого размера, чтобы осветить одинокому путнику его путь ”.
  Но Пэдди был честным человеком, даже если и не знал этого, и он сразу же подошел к Фористеру и приставил к его уху кулак размером с заднюю ногу свиньи.
  “Я не могу вернуть вам этот разговор”, - сказал он. “Ты слишком быстр для меня, но я говорю тебе в лицо, что тебе лучше сменить свой язык на прядь волос старой ведьмы, если ты не хочешь, чтобы тебя избили сию минуту”.
  “ Мир, ” спокойно сказал Фористер. “ Я человек с природным умом и хотел бы развлечься сам. Итак, вот ваш превосходный вождь, король Ирландии. Я считаю его очень хорошим экземпляром, чьи предки не так давно свисали на своих хвостах с высоких ирландских пальм и играли кокосовыми орехами туда-сюда ”. Он улыбнулся и откинулся на спинку стула, вполне довольный собой.
  Все это время я молчал, потому что был погружен в размышления о Фористере. Теперь я сказал:
  “ Фористер, ты великий мошенник. Я тебя знаю. Одно можно сказать наверняка. У вас нет моих документов, и никогда их у вас не было”.
  Он посмотрел на меня с некоторым восхищением и воскликнул:
  “ Да, у каннибала есть проблеск разума. Нет, у меня нет ваших дурацких бумаг, и я хотел бы иметь их только для того, чтобы швырнуть сверток в вашу проклятую глупую голову.
  “Для человека, получившего удар, у тебя веселый нрав”, - ответил я. “Но в любом случае у меня сейчас нет на тебя времени. Я уезжаю в Бристоль за своими бумагами, и я только хотел бы для удобства, чтобы мне не пришлось заходить дальше этой комнаты. Пойдем, Пэдди! Иди сюда, Джем!”
  Двое моих приспешников были явно разочарованы; услышав мои слова, они неохотно повернулись.
  “ Позволите ли мне хоть раз надавить на него, ваша честь? серьезно прошептал Пэдди. “Он сказал, что моя голова была фонарем”.
  “Нет, - сказал я, - оставь его размышлениям”.
  Проходя по коридору, мы услышали, как он громко рассмеялся, и он окликнул меня:
  - Когда я приеду в Бристоль, я убью тебя.
  Я был не прочь вернуться и затолкать эту угрозу ему в глотку, но я лучше знал свое дело, а именно - вернуть бумаги.
  - Пойдемте, - сказал я, и мы спустились по лестнице.
  Обитатели гостиницы расступались перед Пэдди, как перед падающим деревом, и в то же время боготворили Джема Бутлса за то, что он все исполнил. У меня было некоторое сомнение относительно того, кто из них сможет превзойти другого. Я думаю, что Джем Бутылс выиграл матч, потому что у него было преимущество в том, что он был известен как один из самых опасных людей на юго-западе Англии, в то время как Пэдди помогало только его тщеславие.
  “ Все улажено, ” напыщенно сказал Бутлс. - Твой дьявол выйдет тихо, как кролик.
  Мы заказали наших лошадей, и небольшая толпа подобострастных конюхов бросилась за ними. Я был поражен, когда увидел, как они выводят лошадь Пэдди. Покидая Бристоль, я подумал из того, что увидел через плечо, что он никогда не сможет проехать и пол-лиги в седле. При мерцании фонарей мы с Бутылками вскочили в седла, и тут я услышал, как Пэдди зовет к себе всех конюхов:
  “ Теперь, когда я даю команду, вы поднимаете руки, спасая свои жизни. Стой, скотина! Неужели вы вчетвером не можете удержать его за ноги? Я дам слово через минуту. Вы все готовы? Ну, а теперь, снова готовы — подъем!”
  В темноте послышалась короткая потасовка, и вскоре над головами остальных в схватке.
  “Ну вот, ” сказал он им, “ это было хорошо сделано. Легко было бы сказать, что я бывший королевский солдат”. Он самодовольно выехал к нам. “Это хорошая лошадь, если бы только она управлялась румпелем, а не этими ремнями, - заметил он, - и она хорошо идет против ветра”.
  “ В Бристоль, ” сказал я. “ Пэдди, ты должен следовать за мной изо всех сил. У меня нет времени наблюдать за тобой, хотя ты и интересен.
  Из-за Бутылок донесся несчастный крик, и я пришпорил коня, но снова не смог дождаться своего верного соотечественника. Ставкой, на которую я играл, по-прежнему были мои бумаги. Однако я надеялся, что теперь Пэдди откажется от своих идей по ловле маленьких черных человечков.
  Когда мы приблизились к Бристолю, бутылки "Джем" снова попятились. Он сослался на "Семь баллад" и опасался, что неожиданное присутствие такого хорошо известного персонажа вызовет ажиотаж, который будет нелегко охладить. Итак, мы договорились встретиться под другим деревом, и я поехал дальше один. Таким образом, я был разлучен с обоими моими добрыми спутниками. Однако, прежде чем расстаться, я воспользовался случаем, чтобы занять пять гиней в магазине Джема.
  Я устал как собака, хотя мне никогда не говорили, что джентльмены, участвующие в подобных приключениях, когда-либо бывают утомлены. В гостинице в Бристоле сонный мальчишка взял мою лошадь, и сонный хозяин проснулся, узнав меня.
  “ Моя бедная гостиница в вашем распоряжении, сэр, ” воскликнул он, кланяясь. - Граф справлялся о вас сегодня или вчера, а также о моем юном лорде Стрэппе и полковнике Ройале.
  “ Да? ” спросил я небрежно. “ Они так и сделали? Покажите мне комнату. Я очень устал. Я бы хотел найти хорошую постель и крепкий сон, ибо я далеко проехал верхом и многое сделал с тех пор, как отдыхал в последний раз.
  - Да, сэр, - почтительно ответил хозяин.
  После долгого крепкого сна я проснулся от постоянного стука в дверь. На мой крик вошел слуга. Он был очень жалок. “ Камердинер его светлости ждет, чтобы передать вам послание от его светлости, сэр. Я попросил его впустить камердинера. Человек, чей героический нос принял на себя основную тяжесть быстрого ухода Фористера из гостиницы, когда я ударил его ногой, вошел в мою комнату с исключительной грацией и достоинством и сообщил мне, что его благородный хозяин желает видеть меня в своей комнате, когда мне будет удобно.
  Конечно, старый граф охотился за своими бумагами. И что я должен был ему сказать, — что я был одурачен и сбит с толку? — что после того, как мой отец столько лет хранил эти бумаги в надежных руках, я потерял их на пороге передачи их законному владельцу? Что я должен был сказать?
  Мне не хотелось видеть графа Уэстпорта, но какая-то внезапная и непонятная смелость заставила меня одеться и выйти в коридор. Там ждал камердинер графа. “Прошу вас, сэр, следуйте за мной”, - сказал он. Я последовал за ним в дорогую часть гостиницы, где он постучал в дверь. Ее открыл согнувшийся слуга. Комната была чем-то вроде гостиной, и в ней, к моему удивлению, находились лорд Стрэпп и полковник Ройял. Они уставились на меня с таким же удивлением, как и я.
  Молодой лорд Стрэпп был первым, кто полностью взял себя в руки. Затем он приблизился ко мне с протянутой рукой.
  “ Мистер О'Радди, ” воскликнул он, “ поверьте мне, мы рады вас видеть. Мы думали, ты ушел навсегда.
  Полковник Ройял отставал от своего друга всего на мгновение, но, когда он протянул руку, его лицо болезненно покраснело.
  “ Сэр, - сказал он несколько официально, - боюсь, не так давно я вышел из себя. Я знаю, что должен поблагодарить вас за большое внимание и великодушие. Я...я...ты...”
  После чего мы оба начали заикаться и гримасничать. Все это время я с трудом выдавил из себя:
  — Прошу...прошу... Не говори об этом... ничего...По правде говоря, ты любезно преувеличиваешь...Я...
  Именно молодой лорд Стрэпп вывел нас из замешательства. - Вот, двое славных парней, - сердечно воскликнул он, - выпьем с вами по бокалу вина.
  Мы с благодарностью посмотрели на него и, наполнив бокалы, перестали чувствовать неловкость. - За вас, - сказал лорд Стрэпп, и когда мы допили вино, я понял, что в Англии у меня появилось еще два друга.
  Во время попойки камердинер графа вертелся возле фалд моего фрака. Позже он воспользовался случаем, чтобы сделать мне мягкое предложение:
  - Его светлость ожидает вашего присутствия в своих покоях, сэр, когда вам будет угодно.
  Остальные джентльмены немедленно подчинились моим обязанностям, и я последовал за камердинером в большую затемненную комнату. Прошло несколько мгновений, прежде чем мои глаза смогли обнаружить, что граф лежит в постели. Действительно, скрипучий голос из-под балдахина окликнул меня прежде, чем я понял, что в комнате есть кто-то, кроме меня и камердинера.
  “ Подойди сюда, О'Радди, ” позвал граф. “ Томпкинс, убирайся! В твои обязанности входит стоять здесь мумифицированным? Убирайся!”
  Слуга поспешно удалился, а я медленно подошел к постели великого человека. Два блестящих проницательных глаза смотрели на меня с груды подушек, и я узнал постаревшее лицо, наполовину улыбающееся и в то же время сатирическое, даже злобное.
  “ Итак, это молодой охотник за приданым из Ирландии, ” сказал он хриплым голосом больного. “ Молодой охотник за приданым! Ha! Со своими никчемными бумагами! Ha!”
  - Никчемный? - вскричал я, вздрогнув.
  “ Никчемный! ” яростно воскликнул граф. Он попытался приподняться в постели, чтобы подчеркнуть это. “ Никчемный! Ничего, кроме соломинки—соломинки—соломинки! Затем он хихикнул.
  И это было мое наследство! Я могла бы выплакать свое горе и гнев, но твердо взяла себя в руки и решила по-другому обойтись с дворянином.
  “ Милорд, ” холодно сказал я, “ мой отец мертв. Умирая, он передал мне в руки некие бумаги, которые он хранил много лет, и попросил меня, как своего сына, передать их в руки старого друга и товарища; и я прихожу к этому старому другу и соратнику моего отца, а он лежит на спине в своей постели и кудахчет надо мной, как курица. Я бы маленькой ножкой ступил на землю Англии, если бы знал тебя получше, старый скакун!
  Но он все еще смеялся и кричал: “Солома! Солома! Ничего, кроме соломы!”
  - Что ж, сэр, - сказал я с ледяным достоинством, - может, я и глупый ирландец, у которого нет титула, кроме титула старше вашего, но я был бы глубоко огорчен, если бы настал день, когда мне пришлось бы снова довериться сыну погибшего товарища.
  “ Нет, ” сказал ясноглазый старик, поудобнее устраиваясь на подушках. “ Послушай, О'Рудди! Ты негодяй! Ты пришел в попытке погубить меня! Я знаю это!”
  Это обвинение повергло меня в благоговейный трепет. Оно показалось мне слишком величественным для моего личного потребления. Я не знал, что делать с этим колоссом. Он возвышался надо мной в великолепии и позолоте. Я никогда не ожидал, что мне бросят вызов в попытке разорить графов. Мой отец часто разорял морских капитанов, но никогда в жизни он не разорял так сильно даже баронета. Это казалось слишком изысканным для моей семьи, но я смог только слабо пробормотать: “Да, сэр”. Я был очень похож на лакея.
  “ Да, - сказал старик, внезапно ослабев от волнения, - я вижу, ты признаешь это, черный ирландский негодяй. Он откинулся на спинку стула и приложил салфетку ко рту. Казалось, она была испачкана кровью. “Ты негодяй!”
  У меня возникло странное трусливое желание броситься на это древнее наследие и сжимать его горло до тех пор, пока оно не сомкнется, как кошелек. И мое влечение было так сильно, что я стоял как вкопанный.
  Лакей открыл дверь. “ С позволения вашей светлости, леди Мэри, — объявил он и отступил в сторону, пропуская даму. Граф, казалось, тут же забыл о моем присутствии. Он сразу же начал устраиваться поудобнее в своей постели. Затем раздраженно воскликнул: “Ну же, Мэри, что заставило тебя так задержаться? Успокойся! Взбей мне подушки! Иди сюда, доченька.
  “Да, отец”, - ответил успокаивающий и нежный голос. грациозная фигура прошла передо мной и склонилась над кроватью графа. Я был почти ослеплен. Это была не естественная слепота. Это была искусственная слепота, вызванная моими эмоциями. Она была высокой? Я не знаю. Она была невысокой? Я не знаю. Но я уверен, что она была именно того размера, что надо. Она была совершенством во всех отношениях. Она была такой великолепной, она была так великолепна, что мое сердце перестало биться. Я продолжал стоять как каменный, но ножны моего меча, напоминая о каком-то движении, мягко хлопнули по моей ноге. Я подумал, что это был ужасный звук. Я пытался остановить его, но он продолжал позвякивать, и я помню, что, стоя там, в комнате, со старым графом и моей любовью до самой смерти, я больше всего думал о своих ножнах и о том, что они не могут спокойно лежать у моего бедра.
  Она разгладила его постель, уговаривала и утешала его. Никогда еще я не видел такой нежности. Это было похоже на видение классической загробной жизни. Через секунду я бы променял свою молодость на положение этого дряхлого старого дворянина, который сплевывал кровь на салфетку.
  Внезапно граф поднял глаза и увидел меня.
  “ Ха, Мэри! ” слабо воскликнул он. - Я хочу указать на негодяя. Вот он стоит! О'Радди! Ирландец и отличный грабитель! Запомни его хорошенько и строго следи за своими драгоценностями.
  Прекрасная молодая леди обратила на меня испуганный взгляд. А я стоял как каменный.
  “Да, ” сказал старый негодяй, “ строго следи за своими драгоценностями. Он настоящий демон мастерства. Он мог снять кольцо с твоего пальца, пока ты думала, что он машет руками в воздухе”.
  Я галантно поклонился юной леди. “ Ваши кольца в безопасности, миледи. Я бы плохо отплатил за доброту, проявленную твоим отцом к сыну старого друга, если бы лишил твои белые пальцы хоть одного украшения.
  - Умен, как всегда, умен, как всегда, - усмехнулся злой старик.
  Молодая леди вспыхнула и посмотрела сначала на меня, потом на своего отца. Мне показалось, что ее взгляд, остановившийся на мне, был не лишен некоторого сочувствия. Я обожал ее. И все же я хотел убить ее отца. Очень любопытно, когда кто-то хочет убить отца женщины, которую обожает. Но я полагаю, что ситуация стала для меня более возможной из-за того факта, что было бы крайне нецелесообразно убивать графа в постели его больного. Я даже ухмыльнулся ему.
  “ Если вы помните моего отца, ваша светлость, - дружелюбно сказал я, “ то, несмотря на то, что вы изо всех сил старались забыть его, вы помните, что он обладал определенным природным остроумием, которое иногда позволяло ему расстраивать своих врагов. Должно быть, это семейная черта, потому что, похоже, она у меня есть. Ты злой старик! Ты сам украл мои документы!”
  ГЛАВА VI
  Сначала я подумал, что от моей речи престарелого графа хватил удар. Он скорчился на кровати, и что-то появилось у него на губах, похожее на пену. Его прекрасная дочь бросилась к нему с криком страха и горя. Но он не умирал; он был просто безумен от ярости.
  “ Как ты смеешь? Как ты смеешь? - выдохнул он. - Ты, отродье сатаны!
  “ Это я бы не побоялся на что-нибудь решиться, ” спокойно возразил я. “ Я бы так не поступил. Я пришел сюда, рассчитывая на справедливые слова, но вы встретили меня оскорблением и кое-чем похуже. Мы не можем говорить об этом. Мы должны действовать. Документы ваши, но вы забрали их у меня несправедливо. Вы можете уничтожить их. В противном случае я верну их и узнаю, что превратило тебя в великого негодяя ближе к концу твоих дней.
  “ Слушайте! ” закричал граф. “ Слушайте! Он угрожает. Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появились лорд Стрэпп и полковник Ройял с непроницаемыми от изумления лицами.
  - Отец, - воскликнул молодой лорд, поспешно выходя вперед, - что случилось?
  “ Это! ” завопил граф, указывая на меня трясущимся пальцем. “ Это! Он приходит сюда и угрожает мне, пэру Англии”.
  Леди Мэри что-то быстро сказала своему брату и полковнику.
  “Это фантазия больного человека”, - сказала она. “Никаких угроз не поступало. У отца был тяжелый день. Он не в себе. Он дико разговаривает. Он...
  “ Мэри! ” закричал граф так громко, как только мог. “ Ты предаешь меня? Ты предаешь своего собственного отца? О, женщина-Иуда и моя дочь!”
  Лорд Стрэпп и полковник Ройял выглядели так, словно их разумы разрывались на части. Они уставились на леди Мэри, на графа, на меня. Что касается меня, то я молча и напряженно сидел в углу, не сводя глаз с мечей других джентльменов. Я не сомневался, что вскоре мне придется предпринять отчаянную попытку сохранить свою жизнь. Леди Мэри плакала. Она ни разу не взглянула в мою сторону. Но я трепетала от счастья. Она бросила мне свое слабое заступничество, как леди может бросить булочку медведю в яме, но у меня были воспоминания, которые я ценила, которыми дорожила, и если бы оба джентльмена набросились на меня, а больной граф приблизился со сковородкой, я думаю, что мои новые силы смогли бы отбиться от них.
  Тем временем граф выкрикивал бессмысленную чушь, в которой постоянно встречалось мое имя с эпитетами. Леди Мэри, все еще плача, пыталась успокоить его.
  Молодой лорд Стрэпп, казалось, наконец принял решение. Он подошел ко мне и заметил:
  - Необъяснимая ситуация, мистер О'Радди.
  - Больше для меня, чем для тебя, - вкрадчиво повторил я.
  “Как?” - спросил он с меньшей осторожностью в голосе. “Я ничего не знаю об этом балагане”.
  “По крайней мере, я больше ничего не знаю”, - ответил я все так же учтиво.
  “ Каким образом, мистер О'Радди? спросил он, нахмурившись. “Я вхожу и вижу, что вы спорите с моим отцом в комнате его больного. Неужели для этого не найдется подходящего слова?”
  “ Осмелюсь предположить, что ты получишь от своего отца сорок, а может быть, и сто, - сказал я, как всегда любезный. “Но от меня ты ничего не получишь”.
  Он на мгновение задумался. “ Осмелюсь сказать, вы понимаете, что я не потерплю своевольного молчания в вопросе такого рода. Я привык спрашивать о причинах определенного поведения, и, конечно, я в некоторой степени готов к тому, что причины будут раскрыты ”.
  “Что ж, в таком случае, милорд, - сказал я с улыбкой, - вы можете приучить себя не искать причин для определенного поведения, потому что я не собираюсь ничего объяснять”.
  Но в этот момент наш приятный разговор был прерван старым графом, который начал рычать на своего сына. “Артур, Артур, вышвырни негодяя вон; вышвырни негодяя вон! Он самозванец, вор!” Он начал дымиться и брызгать слюной, дико размахивал руками; он был в каких-то конвульсиях; его подушки взметнулись, и внезапно из-под них на пол выпал пакет. Когда все взгляды обратились к нему, я быстро наклонился и поднял его.
  - Мои документы! - сказал я.
  С их стороны наступил затаивший дыхание момент нерешительности. Затем мечи лорда Стрэппа и полковника с грохотом вылетели из ножен. Мой был выхвачен не менее быстро, но я схватил его и швырнул на пол к их ногам рукоятью к ним. “Нет”, - сказал я, мои руки были пусты, если не считать бумаг, “Это просто то, что я хотел бы сделать подарок прекрасной леди Мэри, который я молюсь, чтобы она приняла”. С моим лучшим ирландским поклоном я протянул молодой леди бумаги, мое наследство, которое вызвало у ее отца столько пены у рта.
  Она посмотрела на меня презрительно, она посмотрела на своего отца, она жалобно посмотрела на меня, она посмотрела на своего отца, она жалобно посмотрела на меня; она взяла бумаги.
  Я подошел к опущенным остриям мечей других мужчин и поднял свой клинок с пола. Я не обращал внимания на сверкающие точки, мелькавшие у меня перед глазами. Я направился к двери, повернулся и поклонился; делая это, мне кажется, я увидел в глазах леди Мэри нечто такое, что хотел бы там увидеть. Я закрыл за собой дверь.
  Но тотчас же в комнате, которую я покинул, поднялся сильный шум, и дверь снова с силой распахнулась. Полковник Ройял явился в сильном возбуждении:
  “Нет, нет, О'Родди, ” закричал он, - ты галантный джентльмен. Я готов поставить свою жизнь на то, что ты прав. Скажи только слово, и я поддержу тебя до конца против десяти тысяч демонов.
  А вслед за ним появился молодой лорд Стрэпп, губы которого побелели от неподдельной ярости. Но он заговорил с неожиданной твердостью.
  - Полковник Ройял, похоже, - сказал он, - считает, что должен защищать моего друга О'Руди от какой-то несправедливости со стороны моей семьи или меня самой?
  Полковник набрал в грудь воздуха, готовясь к опасному ответу, но я быстро вмешался:
  “ Полно, полно, джентльмены, ” резко сказал я. - Разве можно сверкать шпагами между друзьями, когда в мире так много проклятых негодяев, которых нужно парировать и поразить в пику? ’ Это неправильно, это очень неправильно. А теперь, запомни, давай побудем мирными людьми по крайней мере до завтрашнего утра, когда, между прочим, мне придется драться с твоим другом Фористером.
  “ Фористер! ” закричали они хором. Их челюсти отвисли; глаза выпучились; они забыли обо всем; наступила тишина.
  “Что ж, ” сказал я, желая их успокоить, “ возможно, это произойдет не завтра утром. Он только сказал мне, что убьет меня, как только приедет в Бристоль, и я жду его сегодня вечером или утром. Я, конечно, ожидал бы, что он появится здесь как можно быстрее после своей грандиозной речи; но, думаю, он не был бы совсем нежеланным гостем, потому что я хочу посмотреть, сможет ли меч честного человека, но не бойца, пристыдить этого негодяя и его самого со всеми его высокопарными речами об убийстве людей, которые в жизни ничего ему не сделали, кроме того, что вышвырнули его на несколько футов во двор гостиницы, и этого никогда бы не случилось, если бы он знал достаточно, чтобы сохранить свое чувство юмора при себе, что часто случается в этом мире ”.
  Задумавшись, полковник Ройял пробормотал:
  “Один из лучших фехтовальщиков Англии”.
  Меня это нисколько не волновало.
  Задумчиво лорд Стрэпп пробормотал: “Партнер моего отца в судоходстве”.
  Последнее заставило меня открыть глаза. “ Партнер вашего отца в судоходстве, лорд Стрэпп? Этот маленький черный негодяй?
  Молодой дворянин выглядел смущенным.
  “Да, я не сомневаюсь, что его вполне можно назвать маленьким черным негодяем, О'Радди, - ответил он, - но на самом деле он партнер моего отца в некоторых крупных — довольно крупных, знаете ли, — судоходных компаниях. Конечно, лично для меня это не имеет значения, но — Я верю, что он нравится моему отцу, и, по-моему, моя мать и моя сестра его очень любят. Я сам никогда не мог вполне—вполне понять его в определенных отношениях. Временами он кажется немного странным. Но он, безусловно, друг семьи ”.
  - Тогда, - сказал я, - вы не сможете иметь счастья видеть, как он убивает меня, лорд Стрэпп.
  - Напротив, - рассудительно возразил он, - я бы расценил это как обычное дело, если бы он попросил меня сопровождать его к месту драки.
  Его замечание, между прочим, о том, что его сестра любила Фористера, наполнило меня внезапным дерзким безумием.
  “Я бы не стал мешать судоходству”, - сказал я с достоинством. “Я далек от того, чтобы желать, чтобы торговля Великобритании была затруднена моим ударом меча. Если это доставит удовольствие молодому лорду Стрэппу, я мог бы передать Фористеру свои извинения, перевязанные голубой шелковой лентой.
  Но молодой дворянин только долго смотрел на меня печальным и укоризненным взглядом.
  “О'Родди, ” сказал он печально, - я видел, как ты делаешь две замечательные вещи. Ты никогда не видел, чтобы я что-нибудь делал. Но знай теперь, раз и навсегда, что ты не можешь ссориться со мной”.
  Это было слишком для ирландского сердца. Я был тронут, чтобы броситься этому парню на шею. Я хотел поклясться ему, что я брат по крови, я хотел перерезать вену, чтобы придать ему вечную силу, но, возможно, его сестра Мэри имела какое—то отношение к этому чувству.
  Полковник Ройял нервничал. Теперь он вдруг сказал:
  “Стрэпп, я причинил тебе зло. Прошу прощения, мистер О'Радди, но будь я проклят, Стрэпп, если в тот момент я не думал, что вы ошиблись.
  Лорд Стрэпп пожал протянутую руку. - Ты глупый старый остряк, - с любовью сказал он полковнику.
  “ Ну что ж, - торжествующе сказал полковник, “ теперь все ясно. Если мистер О'Радди примет меня, я пойду с ним на встречу с этим Фористером; и ты, Стрэпп, будешь сопровождать Фористера; и мы все встретимся по—дружески... гм!
  “Ситуация очень сложная”, - удрученно сказал лорд Стрэпп. “Это будет нелепое занятие — наблюдать, как каждый клинок устремляется к груди друга. Я не уверен, что это прилично. Рояль, давай разнимем этих дуэлянтов. Это неприлично.
  “ Вы обратили внимание на то, как он вышвырнул его из гостиницы? ” спросил полковник. “Как ты думаешь, несколько успокаивающих слов успокоят разум одного из лучших фехтовальщиков Англии?”
  Я начал глубоко размышлять.
  - Послушайте, полковник, - сказал я. - Вы хотите сказать, что этот жалкий маленький лгун и трус прекрасно владеет мечом?
  “ Я не слышал, как вы его называете, ” сказал полковник, “ но его игра с мечом - это отблески огня на стене. Однако, ” добавил он с надеждой, “ мы можем найти какой-нибудь способ помешать ему убить тебя. Я видел, как некоторые из величайших фехтовальщиков случайно проигрывали новичкам. Это что-то вроде карт. И все же вы не невежественный игрок. Это я, Кларенс Ройял, прекрасно знаю. Давайте попробуем победить его”.
  Я вспомнил прощальную фразу Фористера. Неужели это правда, что человек, которого я пинал с таким энтузиазмом и успехом, теперь собирался отомстить, убив меня? Я был действительно встревожен. Я был очень храбрым юношей, но у меня были самые передовые представления о том, что такое быть убитым. В случае большой опасности я мог легко и спокойно выработать философию избегания и уединения. У меня не было устаревших представлений о том, чтобы пойти и дать себя убить из-за простого упрямого презрения к тому, что другой парень причиняет мне боль. Мой отец научил меня этой осмотрительности. Будучи солдатом, он утверждал, что сбежал из девяти сражений, и, по его словам, сбежал бы и от большего количества, если бы все остальные не обернулись победами его стороны. Он, по общему признанию, был храбрым человеком, но, более того, у него было много здравого смысла. Я был ребенком своего отца. Мне казалось невыгодным быть убитым из-за чувства, которое казалось слабым и ненужным. Этот маленький негодяй! Должна ли я позволить ему осуществить яростную месть, потому что я боялась пуститься наутек? Я решила проявить мужество в своих эмоциях. Я бы убежала.
  Но обо всем этом я ничего не сказал. Это промелькнуло у меня в голове, как свет, и заставило меня все еще весело улыбаться наблюдениям полковника Ройяла о сложившейся ситуации.
  “ Раны на теле Фористера, - академично произнес он, - почти наверняка смертельны, потому что его запястье имеет великолепный изгиб, напоминающий волчок. Я не знаю, где он научился этому движению запястья, но почти неизменно оно приводит его к убийству своего человека. В прошлом году я видел его — я отвлекся. Я должен позаботиться о том, чтобы О'Радди до утра пребывал в тишине, покое и душевном равновесии”.
  Да, я был бы совершенно спокоен до утра! Я это ясно видел.
  “Что ж, - сказал я, - во всяком случае, завтра мы узнаем больше. Хорошего вам дня, лорд Стрэпп, и я надеюсь, что с вашим доверителем случилось не больше бед, чем я хотел бы, чтобы случилось со мной, а это очень мало, и в этом случае нам обоим не причинят особого вреда.
  - До свидания, О'Родди, - сказал молодой человек.
  В коридоре полковник хлопнул меня по плечу во внезапном порыве гнева.
  “ О'Рудди, ” воскликнул он, “ шанс всей твоей жизни! Вероятно, самый известный фехтовальщик во всей Англии! ‘ Честное слово, если ты хотя бы заденешь его, это сделает тебя почти пэром. Если ты по-настоящему ущипнешь его, то сможешь жениться на герцогине. На мой взгляд, какая возможность для молодого и амбициозного человека”.
  “И какое право он имеет быть таким прекрасным фехтовальщиком?” Раздраженно спросил я. “Черт бы его побрал! Такой маленький головастик, как он, не имеет права быть великим головорезом. По его виду этого никогда нельзя было сказать, и все же это просто учит всегда быть осторожной с мужчинами ”.
  Полковник излучал добродушие, его мысли были заняты предстоящим событием.
  “Я видел, как Понсонби убил Стюарта в их великой битве несколько лет назад, - воскликнул он, потирая руки, - но Понсонби не был таким фехтовальщиком, как Фористер, и я сомневаюсь, что Стюарт был намного лучше вас”.
  Передо мной был жизнерадостный мясник. Я холодно посмотрел на него.
  “ И из этого, - медленно произнес я, - вытекает огромное развлечение для тебя и дырка между двумя ребрами для меня. Думаю, мне нужно выпить.
  “ Непременно, мой мальчик, ” сердечно ответил он. “ Пойдем в мою комнату. Кварта портвейна, спрятанная у вас под жилетом, излечит вас от некоего желчного желания видеть худшее, которое я в последнее время замечаю в вашем поведении. Когда перед нами большой спорт, как вы можете быть иначе, чем веселым? Ha, Ha!”
  С этими словами он нежно взял меня за руку и повел по коридору.
  ГЛАВА VII
  Добравшись до своей комнаты, я тяжело опустился на стул. В голове у меня царил сумбур. Я влюбился и устроил так, что меня убили за один короткий рабочий день. Я уставился на свое отражение в зеркале. Мог ли я быть О'Радди? Возможно, меня звали Пэдди или Джем Бутлс? Мог ли я выделиться в толпе? Мог ли я установить свою личность? Я мало что знал.
  Сначала я подумал о своем спокойном друге, который, очевидно, пил кровь на завтрак. Полковник Ройял был для меня в некотором роде незнакомцем, но его очаровательная готовность перемолоть зубами кости своих друзей была теперь совершенно очевидна. Я сражаюсь с лучшим фехтовальщиком Англии ради развлечения, шоу? Я начал понимать причины для возвращения в Ирландию. Было сомнительно, что старый Микки Клэнси сможет полностью позаботиться о моем поместье даже с помощью и предупреждением отца Донована. Все объекты недвижимости выглядели лучше, пока за ними присматривал настоящий владелец. Было бы обидно упустить все это место в Гландоре ради того, чтобы немного гордиться пребыванием в Англии. Ни один человек не пренебрегал своим наследством иначе, как для того, чтобы оно не превратилось в пинок под зад и большие неприятности в судах. Короче говоря, я понял, что мои ирландские земли в опасности. Что могло им угрожать, на мой взгляд, было не совсем ясно, но в любом случае их нужно было спасти. Более того, необходимо было принять быстрые меры. Я вскочила со стула, торопливо перечисляя пять гиней Джема Бутлса.
  Но я вспомнил о леди Мэри. Вряд ли она могла быть моей доброй феей. Для феи она была слишком пухлой. Она не была особенно пухлой, но когда она шла, что-то шевелилось под ее юбками. Что касается меня, то я невысокого мнения о феях, которые напоминают мне жареное птичье крылышко. Дай мне менее хрупкую красоту, которая вряд ли сломается в мужских объятиях.
  В конце концов, размышлял я, Микки Клэнси вполне мог бы позаботиться о своем поместье в Глэндоре; а если бы он этого не сделал, отец Донован вскоре доставил бы ему неприятности; а если бы отец Донован не смог, что ж, в любом случае это поместье стоило очень мало. Кроме того, это очень слабый человек, который не может подбросить поместье в воздух ради пары блестящих глаз.
  Да, и ясные глаза леди Мэри! Это было одно дело. И еще был сверкающий меч Фористера. Это было другое дело. Но моим потомкам я заявляю, что мои колебания не продлились и мгновения. У Фористера могла быть такая гибкая рука и такой длинный меч, что он мог бы дотронуться до своего затылка острием, но я твердо стоял на английской земле. Я бы встретился с ним, даже если бы он был шево де фризе. Для меня это мало что значило. Он мог бы размахивать десятью руками индийского бога; он мог бы вопить, как шторм на море; он мог бы быть более ужасен внешне, чем вулкан в своих страстях; и все же я бы встретился с ним.
  Раздался стук, и по моему приказу подошел слуга и сказал: “Вас желает видеть джентльмен, мистер Фористер, сэр”.
  На мгновение я внутренне запаниковал. Должен ли я сказать, что я болен, а затем послать за врачом, чтобы доказать, что я не болен? Мне что, сразу бежать и спрятаться под кроватью? Нет!
  - Пригласите джентльмена войти, - сказал я слуге.
  Фористер вошел, улыбаясь, холодный и смертоносный. “ Доброго вам дня, мистер О'Радди, ” сказал он, показав мне свои маленькие зубки. “ Я рад видеть, что в данный момент вы не общаетесь с разбойниками с большой дороги и другими покинутыми людьми, которые могли бы преуспеть в развращении вашей морали, мистер О'Радди. Я решил убить вас, мистер О'Радди. Возможно, вы слышали, что я лучший фехтовальщик в Англии, мистер О'Радди?
  Я спокойно ответил: “Я слышал, что вы лучший фехтовальщик в Англии, мистер Фористер, когда лучшие фехтовальщики путешествовали по чужим краям, мистер Фористер, и когда никто из выдающихся фехтовальщиков не воспользовался случаем побывать здесь, мистер Фористер”.
  Очевидно, этот разговор не доставил ему удовольствия. Он вошел с мужественным спокойствием, но теперь закусил губу и бросил на меня взгляд, полный ненависти. - Я только хотел сообщить, - свирепо сказал он, - что предпочел бы убить вас утром, как можно раньше.
  “ И чем же я могу оказать вам мою небольшую помощь, мистер Фористер? Вы пришли просить меня подняться в неурочный час?
  Я был очень спокоен, но не ему было приходить в мою комнату с разговорами о том, чтобы убить меня. И все же я подумал, что, поскольку он был там, я мог бы принести себе пользу, слегка разозлив его. Я продолжил:
  — Сегодня я сообщил своим друзьям...
  - Твои друзья! - сказал он.
  - Друзья мои, - сказал я. - В этом деле замешан полковник Ройял.
  - Полковник Ройял! - воскликнул он.
  “ Полковник Ройял, - сказал я. - И если вы намерены говорить дальше, вам лучше высунуть голову из окна и разговаривать вон с теми трубами, которые проявят к вашей речи гораздо больше интереса, чем я могу себе представить. Я говорил вам, что сегодня я сообщил своим друзьям — тогда вы прервали меня. Что ж, я сообщил им — но о чем, черт возьми, я им сообщил, вы узнаете не очень скоро. Однако я могу обещать вам, что это было не то, что вы хотели бы услышать со связанными за спиной руками.
  “Вот холодный человек с брюхом, полным льда”, - сказал он задумчиво. “Я обидел его. У него есть язык, у него есть это. И вот по его внешности я заключил, что он был всего лишь заурядным болваном. И что, мистер О'Радди, - добавил он, - вы изволили сказать джентльменам такого, что я не хотел бы слышать со связанными за спиной руками?
  - Я рассказал им, почему ты предпринял эту внезапную поездку в Бристоль, - тихо ответил я.
  Он буквально подпрыгнул во внезапном приступе дикой ярости. “ Ты — рассказал им? ” заикаясь, спросил он. “ Ты трус! Это была работа труса!”
  “ Будь спокоен, ” сказал я, чтобы успокоить его. “Это не более трусливо, чем для лучшего фехтовальщика Англии драться с худшим фехтовальщиком Ирландии по делу, в котором он полностью неправ, хотя меня это так или иначе не волнует. На самом деле, я предпочитаю, чтобы ты был неправ, маленькая черная свинья.
  “ Остановитесь, ” сказал он с лицом белым, как молоко. — Ты рассказал им ... ты рассказал им о... о девушке в Бристоле?
  “ Какая девушка из бристоля? ” невинно спросил я. - Не мне знать твоих девиц в Бристоле или где-то еще.
  Красный румянец выступил сбоку на его шее и медленно разлился по щекам. - Если ты рассказал им о Нелл!
  “ Нелл? ” переспросил я. “ Нелл? Да, это мое имя. Нелл. Да, Нелл. А если я расскажу им о Нелл?
  “Тогда, - торжественно ответил он, - я убью тебя десять раз, даже если за это потеряю свою душу в вечном аду”.
  “ Но после того, как я убью тебя одиннадцать раз, я поеду в Бристоль и побеседую с прекрасной Нелл, ” сказал я. Я ожидал, что этот укол вызовет потрясающую вспышку гнева, но он продолжал хмуриться в мрачных раздумьях. Затем я понял, в чем был неправ. Эта Нелл теперь была скорее позором, чем возлюбленной, и он боялся, что я передала брату известие о — Вот и представился шанс побеспокоить его. “ Когда я немного пошутил над тобой и твоей пассией в Бристоле, - сказал я задумчиво, - кажется, там не было дам. Я точно не помню. Впрочем, оставим это в стороне. Это не имеет никакого значения.
  И тут я застукал его во весь голос. “Чтоб тебя Бог сгноил!” - взвизгнул он. Его меч взметнулся и просвистел в воздухе.
  “ Подождите, ” сказал я как мирный человек. “ Это было бы убийством. Мое оружие на кровати, и я слишком ленив, чтобы сходить за ним. А пока позвольте мне заверить вас, что с моих губ не слетело ни единого слова о Нелл, вашей бристольской возлюбленной, по той замечательной причине, что я никогда не знал о ее существовании, пока вы сами не сказали мне об этом несколько минут назад.
  Никогда прежде он не встречал такого человека, как я. Я думал, у него отвиснет нижняя челюсть.
  “До недавнего времени, - откровенно признался я, “ твои непристойные похождения были мне неизвестны. Я могу вести себя тихо, как черепаха, когда дело доходит до защиты мужчины от его безрассудства с женщиной. На самом деле, я джентльмен. Но, - строго добавил я, - что с ребенком?
  “ Ребенок? - вскричал он, подпрыгивая. “ Да поглотит тебя ад! И что ты можешь знать об этом ребенке?
  Я махнул рукой, мягко осуждая его возбуждение, и сказал:
  “ Успокойся, Фористер; я ничего не знаю ни о каком ребенке. Это было всего лишь замечание человека с природным умом, который хотел развлечь себя. И, скажите на милость, сколько лет младенцу?
  Он тяжело дышал. “ Ты дьявол, ” ответил он. Не отрывая глаз от пола, он обдумывал свой выбор поведения. Вскоре он вложил меч в ножны и повернулся со своей прежней беспечностью к двери. “ Очень хорошо, ” сказал он. - Завтра мы узнаем больше о наших собственных делах.
  “Верно”, - ответил я.
  “Мы узнаем, можно ли победить хитрость и вероломство честью”.
  - Верно, - сказал я.
  “Мы узнаем, может ли змея в траве беспрепятственно укусить льва за ногу”.
  - Верно, - сказал я.
  У двери раздался громкий веселый шум, и на мой крик она распахнулась. Стремительно вошел полковник Ройял, сияя добродушием.
  “О'Рудди, ты, негодяй, - закричал он, - я приказал тебе хорошенько отдохнуть, и вот я нахожу—” Он резко замолчал, увидев другого моего посетителя. - И здесь я нахожу, - холодно повторил он, - здесь я нахожу мистера Фористера.
  Фористер отдал честь с подчеркнутой вежливостью. “Мы с моим другом, - сказал он, - обсуждали вероятность того, что я убью его утром. Похоже, он думает, что у него есть какой-то маленький шанс на спасение своей жизни, но я заверил его, что ни один настоящий игрок не поставил бы и песчинки на то, что он увидит завтра заход солнца ”.
  - Даже если и так, - невозмутимо ответил полковник.
  - И я также предложила моему другу, - продолжала Фористер, - что завтра пожертвую ради него своими оборками, хотя мне всегда претит, когда на моих запястьях течет кровь мужчины.
  - Даже так, - подтвердил невозмутимый полковник.
  “И далее я предположил своему другу, что если он опустится на землю с гробом на спине, это может способствовать экспедиции после того, как дело закончится”.
  Полковник Ройял отвернулся с жестом отвращения.
  Я подумал, что самое время разыграть козырь у Фористера и прекратить его болтовню, поэтому сказал:
  — А когда мистер Фористер закончил свои изящные замечания, мы немного поговорили о делах мистера Фористера в Бристоле, и, признаюсь, мне было очень интересно услышать о маленьком...
  Тут я резко остановился, как будто Фористер прервал меня; но он не подал мне никакого знака, кроме болезненной усмешки.
  “ А, Фористер? ” спросил я. - Что это?
  “Я имел в виду, что мне больше нечего сказать на данный момент”, - ответил он с великолепной наглостью. “На данный момент я вполне готов хранить молчание. Желаю вам хорошего дня, господа.
  ГЛАВА VIII
  Когда за Фористером закрылась дверь, полковник Ройял яростно ударил кулаком по стене. “О'Радди, ” закричал он, “ если бы ты мог жестоко покалечить этого хладнокровного хулигана, я был бы готов усыновить тебя как своего законного дедушку. Я бы действительно так и сделал.
  “ Не бойся меня, ” сказал я. - Я ему хорошенько врежу.
  “Да, ” сказал мой друг, печально глядя на меня, “ я всегда боялся твоей ирландской легкомысленности. Так не годится быть самоуверенным. Он злой человек, но отличный фехтовальщик. Мне никогда не нравился Понсонби, а Стюарт был милейшим из мужчин, но на великой дуэли Понсонби убил...
  “ Нет, ” перебил я, “ к черту дуэль между Понсонби и Стюартом. Меня от этого тошнит. Это будет дуэль между О'Радди и Фористером, и она не будет похожа на предыдущую.
  “ Ну что ж, ” добродушно сказал полковник, “успокойтесь. Но я молю Бога, чтобы ты уложил его плашмя.
  “После того, как я покончу с ним, - сказал я размеренным тоном, - он будет готов продаться в матросы, чтобы отправиться в Индию; только, бедняга, он не сможет ходить, что всегда является недостатком после тяжелого боя, поскольку один человек остается лежать на земле без сил и, таким образом, становится явным свидетельством борьбы”.
  Я видел, что полковник Ройял не в восторге от моего хвастливого вида, но как иначе я мог поддерживать свой боевой дух? При всем моем обескураживании мне казалось, что мне выпала честь немного изящно солгать. Если бы мой отец был на моем месте, он бы загнал Форстера в такой угол, что этот человек подумал бы, что у него есть противник - дьявол. Мой отец знал больше о таких вещах.
  И все же я не мог не думать о том, какое несчастье, что я вышвырнул великого фехтовальщика из этой гостиницы в Бристоле, когда он мог бы быть безобидным сапожником, если бы мне только немного повезло. Я должен был извлечь из этого максимум пользы, и для этого моим единственным методом было говорить громко — самому себе, если нужно; другим, если смогу. Я был не из тех, кто совершенно неспособен сказать доброе слово в свою защиту, даже если я не умел лгать так же хорошо, как мой отец в расцвете сил. В свое время он мог соврать, что пиджак со спины мужчины или заплаты со щеки женщины, и он мог соврать хорошей собаке, заставив ее зловеще завыть. И все же моим долгом было солгать так хорошо, как я только мог.
  Через некоторое время доложили о появлении лорда Стрэппа и он вошел. И он, и полковник Ройял немедленно напряглись и решили не замечать друг друга. “Сэр, - обратился ко мне лорд Стрэпп, - имею честь засвидетельствовать вам свое почтение и попросить вас присоединиться к моему другу мистеру Фористеру завтра на рассвете для урегулирования одного небольшого недоразумения”.
  “Сэр, - сказал я в той же манере, - я только рад уладить это маленькое дело”.
  - И, конечно, приготовления, сэр?
  - За ними я могу отослать вас к моему другу полковнику Ройялю.
  - А, - сказал молодой лорд, как будто никогда раньше не видел полковника.
  - Я к вашим услугам, сэр, - сказал полковник Ройял так, словно никогда в жизни не слышал о лорде Стрэппе.
  Затем эти двое начали приветствовать друг друга, выкрикивать дурацкие фразы, скакать, гарцевать и караколить, пока я не решил, что они сошли с ума. Когда они ушли, произошла ужасная сцена. Каждый отказался войти в дверь раньше другого. Наступил ужасный тупик. Каждый из них кланялся, скребся и махал руками, и уступал дверной проем взад и вперед, пока я не подумал, что они останутся в моей комнате навечно. Лорд Стрэпп великолепно предоставил право проезда полковнику Ройялу, а полковник великолепно предоставил право проезда лорду Стрэппу. Все это время они гнули друг к другу спины.
  Наконец я не выдержал. “ Ради Бога, ” крикнул я, - дверь достаточно широка для вас двоих. Соберитесь с силами. Ты пройдешь, как смазанный жиром. Не бойся двери. Это хорошая широкая дверь.”
  К моему удивлению, они повернулись, посмотрели на меня и разразились громким смехом. Затем они довольно дружелюбно отключились. Я остался один.
  Ну, первое, что я сделал, это подумал. Я думал изо всех сил. Мне показалось, что у меня отваливается макушка черепа. Я представлял себя в десяти тысячах хитросплетений. Я представлял себя в роке и вне его, за ним и ниже его, но я не мог придумать ничего, что могло бы мне пригодиться. Казалось, я оказался среди множества ряженых, и один из этих ряженых был полон решимости убить меня, хотя я даже не сломал ему ногу. Но я вспомнил слова моего отца, который сказал мне, что джентльмены должны должным образом перебить друг друга из-за того, что один любит апельсины, а другой их не любит. По его словам, это был обычай среди людей с высоким положением, и, конечно, в то время не было ясно, как изменить этот обычай. Однако я решил, что, если останусь в живых, буду настаивать на том, чтобы все эти обычаи были смягчены и перенаправлены. Со своей стороны, я хотел, чтобы любой мужчина любил апельсины.
  Я решил, что должен пойти прогуляться. Сидеть и мрачнеть в своей комнате до начала великого события в любом случае не принесло бы мне никакой пользы. На самом деле это могло причинить мне большой вред. Я вышел в сад за гостиницей. Здесь расстилалась лужайка, более ровная, чем пол бального зала. Там была беседка и много клумб с цветами. В этот день в саду не было никого, кроме отвратительного попугая, который, балансируя на своей палке, непрерывно издавал хриплые крики на незнакомом языке.
  Некоторое время я расхаживал по лужайке, а потом присел в беседке. Я пробыл там всего мгновение, когда заметил, что леди Мэри и графиня входят в сад. Сквозь покрытые листвой стены беседки я наблюдал за ними, пока они медленно прогуливались взад и вперед по траве. Матери, очевидно, было что сказать дочери. Она размахивала руками и говорила с сильным волнением.
  Но слышал ли я что-нибудь? Я ничего не слышал! Исходя из того, что я знал о правильном поведении в действительно захватывающих эпизодах жизни, я пришел к выводу, что должен был подслушать почти каждое слово этого разговора. Вместо этого я мог видеть только графиню, обращающуюся с раздраженной речью к леди Мэри.
  Более того, было вполне законно, что я должен был остаться незамеченным в беседке. Напротив, они прекрасно понимали, что там кто-то есть, и поэтому во время своей прогулки демонстрировали это с подчеркнутой уединенностью.
  Ни одна старая дева никогда не держала уши так широко раскрытыми. Но я не могла расслышать ничего, кроме гневного спора графини и мягкого возражения леди Мэри. В моем распоряжении было идеальное место для подслушивания разговора. Почти каждый важный разговор, когда-либо состоявшийся, был подслушан с такой позиции. Казалось несправедливым, что из всех литераторов именно мне было отказано в этой случайной и привычной привилегии.
  Графиня произнесла долгую речь тихим голосом; леди Мэри время от времени отвечала, признавая то одно, то другое, протестуя против другого. Мне казалось несомненным, что этот разговор имел отношение к Фористеру, хотя у меня не было реальных оснований так думать. И я был чрезвычайно зол, что графиня Уэстпорт и ее дочь, леди Мэри Стрэпп, заговорили о Фористере.
  В ответ на мои возмущенные размышления попугай вставил:
  “ Хо-хо! - хрипло воскликнуло оно. “ Хорошенькая леди! Хорошенькая леди! Хорошенькая леди! Хорошенькая леди! — ”
  Леди Мэри улыбнулась этому бессмысленному повторению, но ее мать пришла в ярость, разинув свои старые челюсти, как взбесившаяся лошадь. “ Сюда, хозяин! Сюда, официант! Сюда, кто-нибудь!”
  Итак, из гостиницы выбежали люди, и во главе их действительно был хозяин. “Миледи”, - закричал он, задыхаясь.
  Она сердито и грозно ткнула пальцем в попугая. “Когда я гуляю в этом саду, меня должна беспокоить эта несчастная птица?”
  Хозяин чуть не прокусил землю, пока слуги из гостиницы пресмыкались перед ним. “Миледи, ” закричал он, “ птицу немедленно уберут”. Он побежал вперед. Попугай был прикован цепью за ногу к высокому столбу. Когда трактирщик ушел со всем этим делом, попугай начал кричать: “Старая ведьма! Старая ведьма! Старая ведьма! Мне показалось, что трактирщица вот-вот умрет от дикого ужаса. Это был ужасный момент. Нельзя было не посочувствовать этому бедняге, единственным проступком которого было то, что он содержал гостиницу, а также решил завести попугая в своем саду.
  Графиня величественно направилась к дверям отеля. На торжественные протесты шести или семи слуг она не обратила внимания. У двери она остановилась и обернулась, ожидая интимного замечания. “ Терпеть не могу попугаев, ” сказала она внушительно. При этом изречении слуги пригнулись.
  Слуги ушли: в саду теперь не было никого, кроме леди Мэри и меня. Она продолжила задумчивую прогулку. Теперь я ясно видел, что здесь судьба устроила что-то вроде интервью. Все это было разыграно, как сцена в театре. Несомненно, я должен был внезапно появиться из летнего домика; прелестная горничная вздрогнула бы, покраснела, опустила бы глаза, отвернулась. Затем, когда наступала моя очередь, я снимал шляпу перед землей и просил прощения за то, что продолжаю сравнительно бесполезное существование. Затем она лукаво бормотала, что не имеет права критиковать мое продолжение сравнительно бесполезного существования, добавляя, что она всего лишь неопытная девушка. Лед, таким образом, был сломан, и мы переходили легкими этапами к более интимному разговору.
  Я внимательно оглядел свой наряд и промокнул его носовым платком. Я сдвинул шляпу набок; я уперся бедром в гавань. Минута нерешительности, слабости - и я вышел из летнего домика. Бог знает, как я надеялся, что леди Мэри не сбежит.
  Но в тот момент, когда она увидела меня, она быстро подошла ко мне. Я чуть не потерял рассудок.
  “ Это тот самый джентльмен, которого я хотела видеть! - воскликнула она. Она покраснела, это правда, но было очевидно, что она не собиралась ничего говорить о неопытности или просто слабых девушках. “ Я хотела увидеть вас, потому что— “ Она заколебалась, а затем быстро добавила: “ Это было по поводу бумаг. Я хотел поблагодарить вас— Я— Вы даже не представляете, насколько счастливым обладание бумагами сделало моего отца. Казалось, это вдохнуло в него новую жизнь. Я— я видел, как ты бросил свой меч на пол рукоятью от себя. И— и потом ты отдал мне бумаги. Я знала, что вы галантный джентльмен.
  Все это время я, в своем замешательстве, подпрыгивал и бормотал обещания услужить. Но если я был сбит с толку, леди Мэри вскоре достаточно остыла в присутствии простого болотного бродяги вроде меня. Ее прекрасные глаза задумчиво смотрели на меня.
  “ Я могу оказать вам только одну услугу, сэр, ” мягко сказала она. “Этот совет был бы полезен для спасения жизней некоторых людей, если бы только они его получили. Я имею в виду — не ссорьтесь с Фористером по утрам. Это верная смерть.
  Теперь снова была моя очередь. Я выпрямился и впервые посмотрел прямо в ее ясные глаза.
  “ Миледи, ” сказал я со скорбным достоинством, - я преисполнился гордости, когда вы сказали мне доброе слово. Но что мне теперь думать? Неужели я, в конце концов, такая жалкая тварь, что, по-вашему, мне можно посоветовать продать свою честь из простого страха быть убитым?
  Уже тогда я вспомнил о своем единожды принятом решении сбежать с дуэли с Фористером, но сейчас мы не будем об этом думать.
  На глаза леди Мэри навернулись слезы. “ Ах, вот и я допустила ошибку, - сказала она. “ Это то, что вы хотели сказать, сэр. Это то, что ты бы сделал. Я только ухудшил ситуацию. Вмешательство женщины часто приводит к уничтожению тех, кого она... тех, кого она не хотела убивать”.
  Судя по этому последнему предложению, можно было бы подумать, что по определенной причине я мог бы испытывать некоторый подъем духа, не будучи при этом полным дураком. Леди Мэри не придала значения своей речи, но это было немного для человека, который жаждал, чтобы она думала о нем. Но тут на меня напал настоящий демон ревности и недоверия. У этой прекрасной ведьмы в голове был какой-то план, который совершенно не касался моего благополучия. С какой стати ей, знатной даме, беспокоиться о бедняге, который жил в гостинице на деньги, взятые взаймы у разбойника с большой дороги? Я был в высшей степени польщен равнодушным соображением, порожденным желанием быть вежливым с человеком, который облегчил душу ее отцу. Нет, я не стал бы обманывать себя.
  Но ее слезы! Были ли они признаком безразличного отношения? На секунду я погрузился в розовую несбыточную мечту. Мне приснилось, что она заговорила со мной, потому что она...
  О, какая глупость! Пока я мечтал, она повернулась ко мне с великолепной осанкой и холодно заметила:
  “ Я не хотел, чтобы вы подумали, будто я когда-либо не выплачивал долг. Этот долг я заплатил. А теперь продолжайте, сэр, демонстрируйте свою ослепительную глупость. Я закончил”.
  Когда я пришел в себя, она спокойно удалялась от меня к дверям гостиницы.
  ГЛАВА IX
  Мне лучше перейти к рассказу о дуэли. Я достаточно долго медлил с этим и расскажу его сразу. Я помню, как мой отец говорил, что самое неприятное существо в жизни - это тот, кто утаивает лучшую часть истории просто из соображений обмана, хотя я видел, как он бездельничал над рассказом до тех пор, пока его друзьям не захотелось швырнуть в него графинами. Однако не может быть никаких сомнений в мудрости замечания моего отца. Действительно, мало кто может сомневаться в мудрости всего, что сказал мой отец при жизни, ибо он был очень образованным человеком. Тот факт, что мой отец не всегда полагался на свое собственное мнение, не меняет истинности этого мнения, по моему мнению, поскольку даже величайший из философов, скорее всего, живет жизнью, основанной на характере своей жены и советах своего врача, чем на правилах, изложенных в его книгах. Я также не уверен, что у моего отца была обычная привычка откладывать рассказ. Я помню только один случай, когда он рассказывал волнующую историю о драке с уланом, и как раз в тот момент, когда копье было в дюйме от отцовской груди, вид грецких орехов напомнил моему отцу, что Микки Клэнси подавал портвейн не со своей обычной быстротой, и поэтому он обратился к нему. Я хорошо помню эти слова.
  “Микки, ты, шпана, - сказал мой отец, - неужели ты оставишь джентльменов сухими, как подошва Моисея, когда он переходил Красное море?" Посмотрите на О'Махони! Он хочет пить, как рыба на верхушке дерева. А отец Донован выпил всего две маленькие кварты, и он никогда не выпивает меньше пяти. Не повезло тебе, Микки, если бы это был напиток для твоего собственного желудка, ты бы двигался быстрее. Ты хочешь разрушить мою репутацию гостеприимного человека, плут ты этакий?
  А мой отец продолжал беседовать с Микки, только в это время он огляделся и обнаружил, что все его гости вскочили на ноги: один со щипцами, другой с кочергой, другие с графинами наготове.
  -Что это? - спросил он.
  “Копье”, - сказали они.
  - Какое копье? - спросил он.
  “Копье улана”, - сказали они.
  “А почему у него не должно быть копья?” - спросил мой отец. - Честное слово, странный был бы улан без копья!
  К этому времени они так разозлились, что Микки, видя, как идут дела, а я был еще совсем мальчишкой, забрал меня из комнаты. Я никогда точно не слышал, что случилось с уланом, но ему, должно быть, пришлось хуже всего, потому что разве не мой отец, сидя там за столом, рассказывал эту историю много лет спустя?
  Что ж, что касается моей дуэли с Фористером: полковник Ройял был чрезвычайно занятым человеком и почти исчерпал мою жизнь количеством ненужного внимания. Что касается меня, я больше думал о леди Мэри и о том факте, что она считала меня ничтожеством. Полковник Ройял хлопотал вокруг меня. Я бы грубо отослал его прочь, если бы все, что он делал, не было продиктовано добротой и великодушием. Я уже верил, что у него в голове не больше одного мозга, но я не мог быть неблагодарным за его интерес и энтузиазм в том, чтобы вытащить меня из-под удара должным образом. Много лет спустя я понял, что каждый из них с лордом Стрэппом был настолько разборчив в переговорах, что было выпито не менее восемнадцати бутылок вина.
  Утро для дуэли выдалось мягко теплым, слегка влажным, слегка туманным. Полковник заскочил в мою комнату, как только я оделся. К моему удивлению, теперь он был довольно печален. Теперь подбадривать пришлось мне.
  - Вы не в духе, полковник? - шутливо спросил я.
  “ Да, О'Родди, - с усилием ответил он, - у меня была тяжелая ночь из-за подагры. Да помогут небеса этому дьяволу не вонзить свой меч в твои внутренности”.
  Он, конечно, договорился о встрече со Стрэппом, и когда мы шли к площадке, он с большим любопытством поглядывал на меня краешками глаз. — Вы знаете... ах, вы имеете честь быть знакомым с леди Мэри Стрэпп, О'Радди? - сказал он внезапно и нервно.
  “У меня есть”, - ответил я, напрягшись. Затем я спросил: “А у тебя?”
  “ Мы с ее отцом были друзьями еще до того, как вы оба родились, ” просто сказал он. “ Я был корнетом в его старом полку. Маленькая леди Мэри играла на коленях у бедного молодого подчиненного.
  “О, - сказал я сердито, - значит, вы мне в некотором роде дядюшка”.
  “ Да, ” сказал он, - что-то вроде дядюшки. Настолько похожа на дядю, - добавил он с большей энергией, - что, когда она дала мне эту записку, я очень хотел вести себя как настоящий дядя. Из того, что я, к сожалению, подслушал, я подозреваю, что граф ... о... не согласен с вами по некоторым пунктам.
  Он отвернулся, протягивая мне записку, и я нетерпеливо разорвала ее. Она была без подписи. В нем было всего три слова: “Да хранит тебя Бог!” И вот я в порыве радости отправился на дуэль, где меня должны были убить.
  Я взглянул на полковника. Лицо его было глубоко скорбным. “Мало для кого из девушек я стал бы голубем, разносящим записки между влюбленными”, - мрачно сказал он. “Будь ты проклят за это, О'Радди!”
  “ Нет, полковник, ” сказал я. “ Это не любовное послание. Смотрите!
  Но он по-прежнему отводил глаза. “Я полагаю, это предназначалось не для моих глаз”, - сказал он, все еще очень мрачный.
  Но тут я вспыхнул от гнева:
  “ И разве взгляду ангела было бы позволено остановиться на этой бумаге, если бы это было не так? - Потребовал я ответа в гневе. “ Полковник, неужели я должен слушать, как вы блеете о голубях и влюбленных, когда один взгляд может вывести вас из заблуждения? Читайте!
  Он прочел. “Да хранит вас Бог!” - повторил он нежно. Затем обратился ко мне с замечательной откровенностью. “ Да, я наблюдал за ней все эти годы, О'Радди. Когда она была младенцем, я видел ее в маленькой ванночке. Когда она была маленькой девочкой, я видел, как она спит, положив на покрывало какую-нибудь безделушку, зажатую в ее розовой руке. С тех пор как она стала красивой молодой леди, я спал — но это неважно. Ты появляешься без имени, родом ниоткуда; и она... она посылает меня передать ее молитву о том, чтобы Бог пощадил тебя!”
  Я был потрясен этой печалью средних лет. Но, будь он проклят! когда она была младенцем, он видел ее в маленькой ванночке, не так ли? Будь прокляты его глаза! Он видел малышку голой в ее крошечной ванночке? Черт бы побрал его глаза снова! Я был в такой ярости, что страстно желал сразиться с Ройялом на месте и убить его, вонзив свой меч в его память, чтобы она была стерта навсегда, и никогда, никогда больше, даже в Раю, он не смог бы вспомнить образ в маленькой ванне.
  Но следующие слова полковника выбили из меня всю ярость.
  “ Входи, О'Радди, ” сердечно крикнул он. “ Более верный мужчина не смог бы завоевать ее. Как говорит миледи, ”Да хранит вас Бог!"
  - И если клинок Фористера окажется не слишком проворным, меня удастся пощадить, - возразил я.
  “ О, есть еще кое-что, касающееся этого дела, ” внезапно сказал полковник. “ Фористер - ваш главный соперник, хотя я мало знаю, что произошло между ними. Думаю, ничего особенного, хотя я уверен, что Фористер твердо решил заполучить ее в жены. В этом я уверен. Он твердо решил.
  - Это так? - спросил я.
  На мгновение я оцепенел и похолодел. Затем я начал медленно закипать, как чайник, только что поставленный на огонь. Значит, я столкнулся с соперником? Что ж, и он получил бы такой отпор, какого удостаивались немногие мужчины. И он был моим соперником, и на груди моего пальто я носил записку— “Да хранит тебя Бог!” Ha, ha! Он мало знал о преимуществах, с которыми ему предстояло играть. Мог ли я проиграть, прижав к сердцу “Да хранит тебя Бог!”? Не против трех нападающих!
  Но держись! не могло ли быть так, что нежная леди Мэри, осуждая эту дуэль и преисполненная человеческих чувств, послала каждому из нас записку с этим пылким призывом к Богу пощадить нас? Я был вынужден признать, что это возможно. В конце концов, я прекрасно знал, что для леди Мэри я был просто никем. Слова Ройяла были таким количеством плюмажей на шлеме моей жизни, но в глубине души я знал, что лучше не придавать им большого значения. Теперь все сводилось к тому, чтобы поспешить на дуэльную площадку и посмотреть, смогу ли я узнать по лицу этого черного Фористера, получил ли он “Да хранит тебя Бог!” Я взял полковника за руку и буквально потащил его за собой.
  - Черт возьми, О'Родди! - сказал он, отдуваясь. - Это может быть не что иное, как искреннее рвение.
  Когда мы подошли к месту дуэли, то обнаружили, что лорд Стрэпп и Фористер расхаживают взад и вперед, в то время как на вершине ближайшей стены толпились добродушные зрители. “Эй, вы пришли, не так ли, господа?” крикнула толпа. Лорд Стрэпп казался несколько раздраженным, а полковник Ройял покраснел и безапелляционно шагнул к стене, но мы с Фористером смотрели только друг на друга. Его взгляд, обращенный ко мне, был радостным и жестоким. У меня сохранилось смутное воспоминание о том, как полковник выхватил ножны и без промедления избил многих достойных граждан Бристоля; более того, казалось, он избивал каждого достойного гражданина Бристоля, у которого не хватало ног, чтобы убежать. Я слышал, как они протестующе взвизгивают, пока внимательно изучал ликующего Фористера.
  Да, это была правда. У него тоже было “Да сохранит тебя Бог!” Я почувствовал, как у меня закипает кровь. Мои глаза внезапно прояснились, как будто на меня снизошло чудесное видение. Моя рука стала гибкой, как хлыст. Я решил одно. Я убью Фористера.
  Я думал, что полковник никогда не откажется от преследования граждан, но, наконец, он вернулся, запыхавшись, рассеяв население по обширному участку страны. Предварительные действия были очень простыми. Через полминуты мы с Фористером, в одних рубашках, стояли лицом к лицу.
  И теперь я впал в такое состояние ярости, что не могу подобрать слов, чтобы описать это; но, как я уже сказал, я обладал замечательной ясностью зрения и силой рук. Эти явления поражают меня даже сегодня. Я был настолько легок на ногах, что мог бы быть духом. Я думаю, что сильные приступы ярости действуют таким образом на некоторые натуры. Их компетентность внезапно становится многообразной. На короткое время они живут жизнью гигантов. Ярость активна в разрушении. Всякий раз, когда что-либо в этом мире нуждается в уничтожении, природа вызывает у кого-то гнев. Еще я помню, что у меня не было ни малейших сомнений в своей способности убить Фористера. Больше не было опасений: не было дрожи. Я с восторгом думал о предстоящей дуэли.
  Во всех моих полуночных размышлениях о бое я представлял себя находящимся строго в обороне и ищущим случайную возможность нанести урон моему грозному противнику. Но в тот момент, когда наши мечи скрестились, я был абсолютным демоном атаки. Мой самый первый выпад заставил его отступить на большой шаг. Я увидел, как его уверенное лицо сменилось выражением яростного возбуждения.
  Мало что можно сказать о летающих вращающихся лопастях. Необходимо только отметить, что Фористер почти сразу же перешел к оборонительной тактике перед атакой, которая была не только стремительной, но и чрезвычайно блестящей, если мне будет позволено так выразиться. И я знаю, что слева от меня некий полковник Ройял неуклонно становился счастливее.
  Конец наступил с почти нелепой быстротой. Ощущение уродливого дрожащего рывка передалось от острия моего меча к моему сознанию; я услышал, как Стрэпп и Ройял закричали: “Стоять!” Я увидел, как Фористер упал; я опустил острие и стоял, ошеломленный, размышляя. Теперь мое зрение было затуманено; рука ослабла.
  Мой меч глубоко вошел в левое плечо Фористера, и тамошние кости вызвали отвратительное ощущение вывиха. Он не был безнадежно ранен, но испытывал невыносимую агонию. Прежде чем они смогли добраться до него, он перевернулся на локтях и каким-то образом сумел метнуть в меня свой меч. “Будь проклята твоя душа!” - закричал он и издал что-то вроде воя, когда лорд Стрэпп, мрачный и бесцеремонный, снова опрокинул его на спину. Тем временем полковник Ройял помогал мне надевать сюртук и жилет, хотя я едва ли знал о существовании ни его, ни этого сюртука, ни жилета.
  У меня было обычное желание выйти вперед и объяснить всем, как все это произошло. Но Ройял с силой взял меня за руку, и мы, повернувшись спиной к Стрэппу и Фористеру, направились к гостинице.
  Как только мы скрылись из виду, полковник Ройял восторженно сжал мои руки. “Мой мальчик, - воскликнул он, - ты великолепен! Ты знаменит! Вы великолепны! Какую игру вы могли бы дать Понсонби! Вы бы произвели на него такой фурор!”
  - Никогда не сомневайся во мне, - сказал я. - Но теперь я твой законный дедушка, и ко мне следует относиться с большим уважением.
  Когда мы подошли к гостинице, я начал поглядывать на окна. Я, конечно, ожидал увидеть лицо в одном из них. Конечно, ей было бы интересно узнать, кто убит, а кто ранен. Я наивно надеялся, что она будет наблюдать за тем, кто вернется на своих ногах. Но фасад гостиницы смотрел на нас холодно и пусто, как тюремная стена.
  Когда мы вошли, полковник громко потребовал немедленно принести бутылку вина, и я присоединился к нему, поскольку знал, что это подействует на мой упавший дух. Я воспрянул духом, увидев чье-то лицо в окне гостиницы.
  ГЛАВА X
  И теперь я узнал, что значит быть знаменитым фехтовальщиком. Весь тот день гостиница, казалось, гудела моим именем. Я не могла ступить по коридору, не увидев, как стайки слуг взлетают на воздух. Они беспорядочно разбегались. Глупая горничная, выходившая из комнаты с ведром, увидела меня и взвизгнула. Она уронила ведро и убежала обратно в комнату. Слуга увидел меня, издал тихий стон ужаса и спрыгнул вниз по удобной лестнице. Все сопровождающие шарахнулись в сторону.
  Что со мной случилось? Вырос ли я в росте или приобрел свирепое уродство? Нет; теперь я был знаменитым фехтовальщиком. Вот и все. Теперь от меня ожидали, что я попытаюсь схватить служанок и бессмысленно их поцеловать. Теперь от меня ожидали, что я надеру конюхам уши, если они хотя бы покажутся мне на глаза. На самом деле, теперь я был большим буйным, властолюбивым, нелепым ослом.
  В кофейне была толпа людей, но гул разговоров внезапно стих, когда я вошел.
  “Это ваше кресло, сэр?” - вежливо спросил я джентльмена.
  Он отступил от кресла, как будто оно пыталось его укусить.
  - К вашим услугам, сэр! - поспешно воскликнул он.
  “Нет, - сказал я, - я бы не взял его, будь он вашим, потому что в море есть такие же хорошие стулья, какие когда-либо попадались, и мне не пристало лишать джентльмена его стула, когда, приложив немного энергии, я могу занять его для себя, хотя готов признать, что испытываю легкий голод. Прекрасное утро, сэр.
  Он побледнел и попятился к двери. “ К вашим услугам, сэр, ” повторил он тихим и испуганным голосом. Все люди смотрели на нас.
  “Нет, добрый сэр”, - возразил я, делая шаг вперед, чтобы объяснить. “Я бы не хотел, чтобы вы думали, что я не в состоянии раздобыть стул для себя, поскольку я превыше всего умею и проворен в обращении с руками, а раздобыть стул для себя - это мелочь и не лишать достойного джентльмена его собственного”.
  “Я и не думал лишать вас этого, сэр”, - в отчаянии воскликнул он. “Стул к вашим услугам, сэр!”
  “Чума на этого человека!” - Воскликнул я, нетерпеливо топнув ногой; и при моем топоте официант уронил блюдо, несколько женщин вскрикнули, три или четыре человека исчезли за дверью, а почтенный джентльмен поднялся со своего места в углу и дрожащим голосом сказал:
  - Сэр, позвольте нам молиться вам, чтобы обошлось без кровопролития.
  “Ты старый дурак”, - сказал я ему. “Как могло произойти кровопролитие, когда я здесь просто презираю вас всех за то, что вы не знаете, что я имею в виду, когда говорю это”.
  “Мы знаем, что вы имеете в виду то, что говорите, сэр”, - ответил пожилой джентльмен. “Молю Бога, чтобы вы имели в виду мир!”
  “Ути-тути! ” крикнул громкий голос, и я увидел огромную, высокую, уродливую женщину, надвигающуюся на меня из дверного проема. “С дороги”, - рявкнула она официанту. Мужчина выдохнул: “Да, ваша светлость!”
  Я оказался лицом к лицу с матерью моей прекрасной Мэри.
  “ Привет! - снова крикнула она мне. “ Скандалист, да? Бойкий фехтовальщик, а? Настоящий, черт возьми, чванливый хулиган!”
  Затем она набросилась на меня. “Как ты смеешь ссориться с этими безобидными людьми под одной крышей, которая укрывает меня, парень? Честное слово, я с удовольствием дал бы вам пощечину!”
  “ Мадам, ” поспешно запротестовала я. Но поняла бесполезность этого. Не тратя больше времени на мольбы, я повернулась и убежала. Я нырнул за три стула и поспешно передвинул их на возвышение.
  - Мадам, - воскликнул я, чувствуя, что в моем новом положении я могу вести переговоры, - вы действуете исходя из неправильного понимания.
  “ Поймите меня правильно, без всяких недоразумений, ” горячо возразила она. - Как ты смеешь говорить, что я могу что-то неправильно понять, негодяй?
  Она атаковала по очереди с каждого фланга, но я был настолько проворен, что избежал захвата, хотя мое положение относительно стульев дважды менялось. Мы провели серию ловких маневров, которые с моей стороны характеризовались высокой степенью стратегии. Но я обнаружил, что стена из стульев - неподходящее место. Мне снова пришлось поспешно ретироваться, на этот раз заняв позицию за большим столом.
  “Мадам, - сказал я в отчаянии, - поверьте мне, вы страдаете от серьезного недопонимания”.
  “Опять он говорит о недоразумении!”
  Мы быстро обошли стол; она остановилась, тяжело дыша.
  “ А это тот, кто хвастается! И почему ты не стоишь на своем, трус?
  “ Мадам, - сказал я более хладнокровно теперь, когда увидел, что она скоро потеряет самообладание, - я расценил бы это как крайне невежливое поведение, если бы выдержал ваше нападение хотя бы на короткое мгновение. Мои предки принадлежали к храброй расе, которая всегда убегала от дам”.
  После этой речи мы дважды обошли вокруг стола. Я должен со всей откровенностью сказать, что графиня употребляла выражения, которые совсем не подошли бы для страниц моей правдивой и добродетельной хроники; но на самом деле это было не хуже того, что я часто слышал впоследствии от знатных дам того времени. Однако, слава Святым, разговор не всегда был обращен ко мне!
  После того, как мы совершили две революции, я заговорил разумно. “Мадам, - сказал я, - если мы будем кружиться вокруг стола таким образом еще какое-то время, эти глазеющие зрители подумают, что мы пара колес”.
  “ Зрители! ” воскликнула она, высоко подняв свою старую голову. Она увидела около семидесяти пяти заинтересованных людей. Она громко позвала их:
  - И среди вас нет джентльмена, который обнажил бы меч и побил бы этого негодяя из гостиницы?
  Никто не пошевелился.
  — Мадам, - сказал я, все еще сохраняя благоразумие, - не лучше ли было бы избежать возможного скандала, прекратив эти перемещения, поскольку языки мужчин не всегда справедливы, и некоторые могут сказать...
  После чего мы еще дважды обошли вокруг стола.
  Когда старая пеликанка остановилась, у нее едва хватило дыхания, чтобы беспристрастно оскорбить всех зрителей. Когда ее взгляд остановился на них, О'Руди, прославленный боец, увидел свой шанс и бросился наутек, как заяц. Побег, должно быть, представлял собой грандиозное зрелище, но у меня не было времени на приличия. Когда я выходил за дверь, графиня в ярости от разочарования швырнула мне вслед тяжелый веер из слоновой кости, который попал в глаз невинному прохожему, за что он извинился.
  ГЛАВА XI
  Я не терял времени даром поблизости от гостиницы. Я решил, что время, проведенное в каком-нибудь отдаленном месте, будет соответствовать поведению джентльмена.
  Но волнения дня еще не закончились для меня. Внезапно я наткнулся на небольшую, медленно двигающуюся и торжественную компанию мужчин, которые несли среди себя какой-то тюфяк, и на этом тюфяке лежало тело Фористера. Я смотрел на его изуродованное лицо; я увидел большие пятна крови на его рубашке; когда они подошли ближе, я увидел, как он закатил глаза, и услышал, как он застонал. Некоторые из мужчин узнали меня, и я заметил мрачные взгляды и вытянутые пальцы. Сзади шел лорд Стрепп с мечом Фористера под мышкой. Я отвернулся с новым впечатлением от такого времяпрепровождения, как дуэль. Бледность Фористера, вид окровавленной одежды, его стон, мрачные взгляды мужчин заставили меня по-другому взглянуть на свою победу, и я даже задался вопросом, было ли абсолютно необходимо причинять такое зло ближнему.
  Большую часть дня я провел в низкопробных тавернах моряков, стараясь заинтересовать себя тысячью новых достопримечательностей, привезенных кораблями из чужих краев.
  Но мои мысли постоянно возвращались к леди Мэри и к моему несчастью, когда мать моего ангела преследовала меня по стульям и столам. Я также умудрился жестоко поссориться с благородным отцом этого прелестного создания. Вряд ли я мог радоваться своим перспективам.
  В полдень я вернулся в гостиницу, приближаясь с некоторой осторожностью. Когда я приблизился к ней, от дверей быстро отъехала карета, за которой следовали несколько всадников. Я сразу понял, что леди Мэри у меня забрали. Она уехала со своими отцом и матерью обратно в Лондон. Среди всадников я узнал лорда Стрэппа и полковника Ройяла.
  Я прошел через гостиницу в сад и посмотрел на попугая. Все мои чувства онемели. Я уставился на птицу, а она закатила на меня свой злой глаз.
  “Красотка! Красотка!” - звало оно с грубой насмешкой.
  “ Черт бы побрал птицу! - Черт бы побрал птицу! - пробормотал я, поворачиваясь на каблуках и входя в гостиницу.
  - Мой счет, - сказал я. - Лошадь для Бата! - сказал я.
  Я снова отправился на поиски. Первый был за моими бумагами. Второй был за моей любовью. Второй вариант был безнадежным, и, охваченный меланхолией, я даже не пришпорил быстро свою лошадь, выполняя свою миссию. Мною овладела глубоко укоренившаяся печаль, которая уравновешивает веселье моего народа, — кельтская склонность к унынию; и даже причитания старух в красном свете торфяного костра никогда не могли улучшить моего настроения.
  А если мне удастся добраться до Лондона, что тогда? Будет ли дикий дикарь со скалистых берегов Ирландии приятным зрелищем для миледи Мэри, когда она снова окажется среди блеска и суеты модного города? Кроме того, я больше не мог путешествовать на гинеи Джема Бутылла. Он нанял меня и свой кошелек на службу, потому что я рассказал ему о состоянии, вложенном в возвращение определенных бумаг. Я вернул эти бумаги, а затем хладнокровно вложил их в качестве подарка в некую красивую белую ручку. Я думал о Джеме Бутылке и его пяти гинеях не больше, чем если бы никогда их не видел. Но это не оправдание для джентльмена. Когда я прибыл на место встречи, я должен был немедленно признаться Джему Бутлсу, разбойнику с большой дороги, что я причинил ему зло. Я не ожидал, что он потребует сатисфакции, но я подумал, что он может выстрелить мне в спину, когда я буду уезжать.
  Но Джема не было на условленном месте под деревом. Ничуть не озадаченный таким поведением, я поехал дальше. Я понял, что не могу ожидать, что этот мужчина навсегда останется под деревом, пока я буду в Бристоле, дерусь на дуэли и строю глазки даме. Тем не менее, я слышал, что так делалось всегда.
  У постоялого двора, где Пэдди отсиживался, я не спешился, хотя навстречу торопливо выбежал конюх. - Нет, - сказал я. “Я еду дальше”. Я посмотрел на мужчину. Маленький, остроглазый, изможденный, он был таким же негодяем-конюхом, какой когда-либо помогал разбойнику с большой дороги отличить набитый кошелек от человека, ехавшего договариваться со своими кредиторами.
  - Ты помнишь меня? - спросил я.
  “Нет, сэр”, - ответил он с большой поспешностью.
  “Очень хорошо”, - сказал я. “Я так и знал. Теперь я хочу знать, проходил ли здесь сегодня мастер Джем Бутлз. Шиллинг за правду и взбучка за ложь.
  Человек приблизился к моему стремени. “ Господин, - сказал он, - я знаю, что вы его друг. Ну, днем он не проезжает мимо нашей двери. Там есть переулки. И поэтому он здесь не проезжал, и это правда ”.
  Я бросил ему шиллинг. - Итак, - сказал я, - что насчет красного гиганта?
  Мужчина удивленно открыл свои маленькие глазки. - Он сел на лошадь вместе с вами, джентльмены, и поехал в Бристоль, или я не знаю.
  “Очень хорошо; теперь я вижу двух прекрасных лошадей, которые чавкают во дворе. И кому они принадлежат?”
  Если я ожидал уличить его в предательстве, то ошибался.
  “ Они? ” переспросил он, указывая большим пальцем. Он по-прежнему понизил голос. “ Они принадлежат двум джентльменам, которые выехали несколько часов назад в карете какого-то знатного человека. Офицер сказал, что несколько булавочных уколов, полученных им на дуэли, сделали его окоченевшим, и ему стало неудобно держаться в седле, и молодой лорд сказал, что останется здесь в качестве компаньона. Они наверху, в комнате полковника, изрядно пьют. Но берегите свою жизнь, сэр, если хотите остановить их по дороге. Это люди великого духа. В этой гостинице редко бывают такие выпивохи.
  Итак, лорд Стрэпп и полковник Ройял отдыхали в этой гостинице, пока экипаж графа направлялся в Бат? У меня было желание спешиться и присоединиться к этим двоим в их веселье, но мой взгляд с тоской обратился к Бату.
  Отъезжая, я начал задаваться вопросом, что стало с Джемом Бутыллом и Пэдди. Это была прекрасная пара для жизни за границей. Вот два сокровища, которые будут бесчинствовать по всей стране. По отдельности они были достаточно злодеями, но вместе они перевернут всю Англию и будут повешены за это на двух виселицах. Я попытался представить себе конкретное мошенничество, на которое они в первую очередь обратили бы свое внимание.
  Но затем все мысли об этих негодяях покинули меня, когда в моем сознании возникло видение прекрасного лица леди Мэри, ее фигуры, ее ступни. Не мне было бы думать о двух таких воришках, когда я мог бы мечтать о леди Мэри с ее мягким голосом и ясной глубиной глаз. Мой конь, казалось, разделял мои чувства и храбро скакал по дороге. Кельтскую меланхолию первой части путешествия развеяло, как морской туман. Я галантно помчался в сторону Бата и леди Мэри.
  Но почти в конце дня, когда я был в нескольких милях от Бата, моя лошадь внезапно упала вперед, на колени и нос. Взметнулись брызги грязной воды. Меня выбросило из седла, но я упал, не причинив никаких серьезных травм. Мы попали в засаду у какой-то глубокой лужи. Мой бедный конь выбрался наружу и стоял, опустив голову, тяжело дыша и дрожа. Его мягкий нос был порезан зубами о дальний край лужи. Я повел его вперед, следя за его ногами. Он был хромым. Я в гневе и отчаянии оглянулся на лужу, которая была такой же простой, как золотая гинея на блюде. Не представляю, как я мог наткнуться на него, ведь дневной свет был все еще ясным и ярким. Я как дурак пялился в сторону Бата. И моя кельтская меланхолия снова охватила меня, и даже гроб моего отца предстал передо мной вместе с бледным пламенем свечей, колеблющимся в продуваемой ветром комнате, и теперь мои уши действительно слышали громкие стенания старых женщин.
  - Чушь собачья, - сказал я внезапно и вслух, - и это один из лучших фехтовальщиков Англии может быть побежден хромой лошадью? Мой дух воспрянул. Я решил оставить свою лошадь на попечение людей из ближайшего дома и сразу же отправиться пешком в Бат. Людей из гостиницы можно было послать за бедным животным. Скосив глаза, я увидел дом не более чем в двух полях от нас, из труб которого вился честный гостеприимный дымок. Я провел своего зверя через дыру в изгороди и медленно направился к нему.
  Случилось так, что мой путь привел меня к стогу сена, и когда я приблизился к этому стогу, я услышал голоса с другой стороны от него. Я поспешил вперед, думая найти каких-нибудь деревенщин. Но, подойдя совсем близко, я внезапно остановился и молча прислушался к голосам на другой стороне.
  “ Конечно, я умею читать, ” говорил Пэдди. “ А почему я не должен уметь? Если бы мы не могли читать в Ирландии, нас бы обманули с арендной платой, но мы никогда не платим их каким-либо образом, так что это не имеет значения. Я хотел бы, чтобы вы знали, что мы высокообразованный народ. И, может быть, вы сами прочтете это, дружище?”
  “Нет, ” сказал Джем Бутлс, - я не великий ученый, и это выглядит удивительно твердым. И я сомневаюсь, - добавил он угрюмо и с завистью в голосе, - что твоя голова слишком забита учебой.
  -Учусь! - воскликнул Пэдди. - Учусь! “Почему бы мне не быть образованным, раз мой дядя был могильщиком и должен был отличать одну могилу от другой по камням, чтобы не перепутать людей? Образованный! ты говоришь? И разве в Баллигоуагликудди не было монастыря, и разве Баллигоуагликудди не находился всего в десяти милях от дома моего отца, и разве я не видел его много раз?
  “Что ж, добрый мастер Пэдди, - ответил Джем Бутлз, подавленный и угрюмый, но все еще с иронией в голосе, вызванной подозрительностью, - я никогда не сомневался в том, что вы обычный клерк службы глубокого обучения, но вы еще не прочли ни строчки из газеты, а я жду уже полчаса”.
  “ И как я мог читать? ” возмущенно воскликнул Пэдди. “Как я мог читать, когда ты там каркаешь о том-то и том-то и упорно говоришь о своей учености? Плохо отнесусь к газете, прочитав ее про себя, если ты никогда не прекратишь свой стук, Джем Бутс ”.
  “Я неподвижен, как дохлая крыса”, - воскликнул изумленный разбойник с большой дороги.
  “ Ну что ж, ” сказал Пэдди. “ Слушайте внимательно, и вы услышите такую ученость, от которой у вас глаза полезут на лоб. И я тоже не стремлюсь демонстрировать свою ученость перед людьми, которые не в состоянии отличить верстовой столб от церковной башни.
  - Я жду, - сказал Джем Буттлс с новой кротостью, очевидно, порожденной уважением к красноречию Пэдди.
  “ Ну что ж, ” сказал Пэдди, обиженный тем, что его прервали. “Слушай внимательно, и, может быть, ты приобретешь кое-какие знания, которые могут пригодиться тебе на всю жизнь, читая пометки мелом в пивных; ибо я вижу, что в этой стране есть такой обычай, и это очень плохо для сильно пьющих людей, у которых нет образования”.
  — Если бы вы могли прочитать из газеты... - начал Джем Бутлз.
  - Ну что, ты замолчишь? - воскликнул Пэдди в крайнем раздражении.
  Но тут Джем Буттлс заговорил с гневной решимостью. “Ну же! Читай! Это не я слишком много болтаю, и день идет на убыль.
  “ Ну, ну, я бы не стал торопиться, и это правда, ” успокаивающе сказал Пэдди. “ А теперь послушай. Я услышал шелест бумаги. “ Гм! ” сказал Пэдди. - Гм! Ты меня слушаешь, Джем Бутылс?
  - Да, - ответил разбойник с большой дороги.
  “ Гм! ” сказал Пэдди. “ Гм! Ты меня слушаешь, Джем Бутлз?
  - Да, - ответил разбойник с большой дороги.
  “ Тогда выпьем за это, ” сказал Пэдди грозным голосом. Снова послышался шелест бумаги. Затем, к моему удивлению, я услышал, как Пэдди произнес нараспев, без знаков препинания, следующие слова:
  “Дорогая сестра Мэри, я прошу доброго отца написать это, потому что у меня рука хромает из—за дойки коров, хотя у нас только одна, и мы продали ее осенью, а четыре шиллинга, которые вы задолжали за свинью, мы хотели бы, если это удобно, выплатить сейчас, благодаря домовладельцу, да заберет его чума. как ваш Микки нашел рыбалку, когда вы видите, как Пегги говорит ей ...”
  Тут в голосе Джема Буттлса послышались нотки недоверия.
  - И это бумаги великого графа! - воскликнул он.
  Затем истина сверкнула передо мной, как молния. Двое моих сумасшедших ограбили карету графа Уэстпорта и забрали, среди прочего, бумаги графа - мои бумаги — бумаги леди Мэри. Я обошел стог сена.
  “ Негодяи! - Закричал я. - Несчастные негодяи!
  На какое-то время они потеряли дар речи. Пэдди первым обрел дар речи.
  “Да, это он! С ним нет ничего, кроме маленьких черных человечков и бумаг, и когда мы достаем их для него, он называет нас по именам на иностранном языке. ”Это не служба для умного человека", - печально заключил он.
  - Дайте мне бумаги, - сказал я.
  Пэдди послушно протянул их. Я узнал их. Это были мои документы — документы леди Мэри.
  - А теперь, - сказал я, разглядывая эту пару, - что за пакость вы затеяли?
  Пэдди только угрюмо пробормотал. Это было что-то о трудностях удовлетворить меня по поводу маленьких черных человечков и бумаг. Джем Бутлз тоже был угрюм, но начало объяснения он пробурчал.
  “Ну, учитель, я ждал под деревом, пока он не пришел сюда, а потом мы вместе ждали. И, наконец, мы подумали, что, поскольку время такое тяжелое, нам стоило бы потрудиться, чтобы справиться с одним-двумя кошельками. Подумав, - деликатно сказал он, - нашему джентльмену, возможно, понадобится немного золота. Ну, и когда мы ехали верхом, хороший парень из — ваша милость знает откуда — сказал нам, что карета графа на некоторое время остановилась там, но позже отправится дальше без сопровождения из двух джентльменов; только со слугами. И, решив сделать нашему джентльмену доброе дело, я вывел их постоять на шоссе, и тогда он...
  “ И тогда я, ” гордо вмешался Пэдди, - подхожу к дверце экипажа, выглядя как королевский крейсер, и говорю: ‘Прошу простить манеры самоуверенного человека, но я считаю, что ваши кошельки лучше смотрелись бы в моем кармане’. А потом случилась большая неприятность. Старая женщина, похожая на сову, заверещала и была готова убить меня бутылкой, которую она держала у своего носа. Но она так и не осмелилась. И с этими словами старый больной человек поднялся с сотен подушек и сказал: ‘Чего ты хочешь? Ты не можешь этого получить", - сказал он, продолжая хвататься за грудь. ‘Прежде всего, ’ говорю я, - мне нужно то, что у вас там есть. Что мне нужно еще, я расскажу вам на досуге’. И он был готов разинуть рот и разозлиться, но он был так напуган, что отдал мне эти бумаги — плохая примета для них.” Пэдди бросил злобный взгляд на бумаги в моей руке.
  - А потом? - спросил я.
  “Водитель, которого он пытался подстегнуть, ” вставил Джем Бутлс. “Он был любителем поиграть, но остальные вели себя как мокрые кошки”.
  “ И я говорю, ” продолжал Пэдди, “ ‘Теперь мы получим золото, если вам угодно’. И оно появилось. ‘Желаю вам счастливого пути", - сказал я и подумал, что все кончено, и как легко было ехать по шоссе, и мне это очень понравилось, пока леди на переднем сиденье не откинула капюшон и не показала мне лицо красивее, чем у нас во всей Ирландии. Она сжимает две белые руки. ‘ О, пожалуйста, мистер разбойник, документы моего отца — - И с этими словами я отступаю. ‘Пусть они уходят", - сказал я Джему Бутлсу, и мне это надоело, и я бы купил сегодня вечером мессы, если бы мог найти христианскую церковь. Бедная леди!”
  Я больше не сердился на Пэдди.
  - Да, - сказал Джем Бутлз, - бедная леди была так несчастна!
  Я больше не злился на Джема Бутлса.
  Но теперь мне предстояло хорошенько подумать. Было ясно, что бумаги имели для графа первостепенное значение. Хотя я отдал их леди Мэри, они вернулись ко мне. Это была судьба. Мой отец научил меня уважать эти документы, но теперь я воспринимал их как знамение в небе.
  Однако было трудно решить, что делать. Я отдал бумаги леди Мэри, и они вернулись ко мне быстрее бакланов. Возможно, такова была воля, чтобы я сохранил их. И тогда в глазах леди Мэри, которая страдала из-за страданий своего отца, стояли бы слезы. Нет, хорошо это или плохо для меня, для Джема Бутылла, для Пэдди, я бы поставил наше состояние на то, что мы вернем бумаги леди Мэри.
  Таков путь ирландцев. Все мы настоящие филантропы. Вот почему у нас ничего нет, хотя в других странах я видел филантропов, у которых было очень много денег. Я поставил на кон свой собственный интерес к газетам, мысленно, с радостью; второстепенные интересы Джема Бутылла и Пэдди я поставил на кон, мысленно, вообще не думая о них. Но, конечно, отдать что-либо леди Мэри было бы данью уважения судьбе.
  Я решил действовать. Когда я проснулся, чтобы посмотреть на своих товарищей, я обнаружил, что они сидят лицом к лицу на земле, как игроки в шашки. Между ними был расстелен носовой платок, и на этом платке лежала кучка гиней. Джем Бутлс говорил: “Вот тебе мои пальцы, повтори это пять раз”. Он отделил стопку поменьше. “Здесь будут мои пальцы еще пять раз”. Он отделил еще одну маленькую стопку. “И здесь будут мои пальцы еще пять раз и еще два. Теперь ты можешь понять?”
  “ Клянусь папой, ” восхищенно сказал Пэдди, “ на этот раз у тебя есть чему поучиться, Мастер Бутылок. Мой дядя-могильщик не смог бы сделать это лучше.
  - Что все это значит? - спросил я.
  Они оба укоризненно посмотрели на меня. — Это, ваша честь, — начал Пэдди, - всего лишь небольшая сумма, о которой не стоит говорить, принадлежащая старому больному человеку в карете.
  - Пэдди и Джем Бутлс, - сказал я, - я прощаю вам то, что вы забрали бумаги. Вы хорошие люди и правдивы. Теперь мы совершим великие дела”.
  ГЛАВА XII
  Мои планы сформировались быстро. “Теперь у нас есть сундук с сокровищами немалых размеров”, - сказал я, естественно, очень самодовольно. “С этим мы можем покорить Лондон. Все еще впереди. Я уже зарекомендовал себя как величайший фехтовальщик на всем английском континенте. В последнее время мы приобрели много сокровищ. А также у меня есть документы. Пэдди, позаботься об этой бедной лошади. Тогда следуй за мной в Бат. Джем Бутлс, садись на коня и катайся по городу, потому что я боюсь твоих балладистов. Встретимся на лондонской дороге. Медленно езжай по шоссе в Лондон, и в свое время я догоню тебя. Я положу в карман несколько этих гиней, но ты сам будешь главной сокровищницей. Подождите! что с волосами Пэдди? Он ограбил графа, выставив напоказ это огромное пламя? Он не смеет появляться в Бате.
  “ Это небольшая дань моему остроумию, сэр, ” ответил Джем Бутлс. “Я бы скорее отправился на браконьерство в компании с маяком, чем объявил о стоянке на дороге с ним непокрытым. Я обвязывал его тканью до тех пор, пока он не стал похож на самого себя не больше, чем сейчас на священника.
  “ Да, ” сказал Пэдди в плохом настроении, “ моя голова была завязана в мешок. Моя мать не отличила бы меня от свиньи, идущей на рынок. И я бы не стал наслаждаться этим каждый день. Мои волосы - это то, что послали мне благословенные Святые, и я не вижу вокруг себя таких прекрасных волос, чтобы люди могли смеяться надо мной ”.
  - Мир! - сказал я.
  Их лошади были привязаны в соседних зарослях. Я отослал Пэдди с моим хромым скакуном, дав ему подробные инструкции относительно его лжи. Мы с Джемом Бутлзом взяли других лошадей и поехали в Бат.
  Там, где определенный проселок сворачивал с шоссе, я расстался с Джемом Буттлзом, и он уехал между живыми изгородями. Я галопом въехал в Бат.
  В самой известной гостинице горели мерцающие огни, и люди внутри кричали. Прошло некоторое время, прежде чем я смог нанять человека, который присмотрел бы за моей лошадью. Я потребовал от него объяснения причин беспорядков. “Экипаж графа Уэстпорта ограблен на Бристольской дороге, сэр”, - взволнованно воскликнул он. “Там собираются гости. Я молюсь, чтобы они поймали его.
  - И кого же они будут ловить, мой мальчик? - спросил я.
  “ Джем Бутылс, черт бы его побрал, сэр, ” ответил мужчина. “ Но им придется туго, потому что в его ботинках не меньше восьми футов роста, и глаза у него не человеческие, но всегда горят кроваво-красным. У него руки в крови, и говорят, что он ест человеческое мясо, сэр. Он, несомненно, дьявол, сэр.
  “ Судя по описанию, я был бы готов в это поверить, ” сказал я. “ Однако его будет легко опознать. Такого монстра вряд ли можно принять за честного человека.
  Я вошел в гостиницу, в то время как мальчишка, шатаясь, нес мои чемоданы. Я с трудом нашел хозяина. Но в коридоре было несколько путешественников, и, очевидно, один из них приехал в тот день из Бристоля, потому что он внезапно толкнул локтем другого и торопливо прошептал:
  “ Это он! Великий ирландский фехтовальщик!
  Затем, по-видимому, как ветер, разнеслась весть о том, что человек, избивший великого Фористера, прибыл в гостиницу в добром здравии. Послышался шепот, всеобщее внимание и множество взглядов. Я вдруг поймал себя на том, что несколько чванлив. Трудно быть известным человеком и не показывать людям огромную набухшую куриную грудку. Они будут разочарованы, если вы не будете держаться с важным видом. “ Покажите мне комнату, ” величественно сказал я. Слуги склонили головы до пола.
  Но великий шум по поводу потери графа не утихал. Джентльмены звенели шпорами; много говорили о драгунах; шум был необычайный. Хозяин провел меня наверх мимо двери, похожей на гостиную. Я заглянул внутрь и увидел графа Уэстпорта, который жестикулировал и декламировал перед группой джентльменов. Он сидел, откинувшись на спинку огромного кресла.
  - А с чего бы ему так размахивать руками? - спросил я двух слуг, стоявших снаружи.
  “Его светлость потерял много ценных бумаг от рук негодяя, сэр”, - ответил один из них.
  “ Это так? ” спросил я. - Что ж, тогда я хотел бы повидать его светлость.
  Но тут камердинер напрягся. “Не сомневаюсь, что его светлость был бы рад видеть вас, сэр”, - медленно ответил он. - Однако, к сожалению, он запретил мне приводить к нему посторонних.
  - У меня очень важные новости. Не будь идиотом, - сказал я. - Доложи обо мне. О'Радди.
  “ Тот самый О'Рагги? - спросил он.
  “О'Радди”, - сказал я.
  “ Тот самый О'Раджи? - спросил он.
  “Нет”, - сказал я и повторил еще раз. Наконец он сделал два шага по комнате и громко пропел:
  “Тот самый О'Рубби”.
  Я услышал голос больного старого графа, который звал меня из своего огромного кресла. “ Да это же ирландец. Пригласите его войти. Я рад... я всегда очень рад... гм!”
  Войдя в комнату, я услышал новый гул разговоров. Очевидно, здесь тоже было много людей, которые знали меня как знаменитого фехтовальщика. Граф пошевелил челюстью и что-то пробормотал.
  “Да, ” сказал он наконец, “ вот и О'Радди. И знаете ли вы, мистер О'Радди, что меня подло ограбили и, помимо всего прочего, лишили ваших никчемных бумаг?
  “ Я слышал, что вы их потеряли, ” спокойно ответил я. - Но я отказываюсь верить вам на слово, что они ничего не стоят.
  Многие люди уставились на меня, а граф бросил на меня суровый хмурый взгляд. Но, поразмыслив, он заговорил так, словно счел за благо скрыть свою сильную неприязнь ко мне. Множество свечей горели очень ярко, и мы все могли видеть друг друга. Я подумал, что лучше небрежно отступить к стене.
  “ Ты никогда ничего не добиваешься, ” кашлянул больной граф. “ И все же ты вечно разглагольствуешь о себе. Я бы хотел, чтобы мой сын был здесь. Мои бумаги исчезли. Я никогда их не верну”.
  - Бумаги в данный момент у меня на груди, - холодно ответил я.
  Поднялась великая суматоха. Граф потерял голову и закричал:
  “ Схватите его! Двое или трое молодых людей шагнули ко мне. Я отошел к стене и неторопливо и презрительно обнажил свой меч.
  - Первый джентльмен, который приблизится, - покойник, - любезно сказал я.
  Некоторые быстро отступили; некоторые заколебались, а затем деликатно ретировались. Тем временем визг графа стал насмешкой над всеми.
  “Да, этот дикий ирландец ставит тебя в тупик, именно так! Кто теперь на него набросится? Во всем Бате у меня нет друга с отважным сердцем?
  Просмотрев их, я сказал:
  - Нет, милорд, у вас их нет.
  При этом оскорблении престарелый пэр поднялся со стула. “ Принеси мне мой меч! - крикнул он своему камердинеру. Все мы замолчали. Торжественное достоинство этой процедуры сделало нас непоколебимыми.
  Прошло некоторое время, прежде чем я обрел дар речи.
  “ И если вы решите скрестить со мной клинки, то сочтете меня жалким отступником, ” сказал я. “Я держу бумаги в руках их истинного владельца”.
  “ А их истинный владелец? - спросил он.
  - Леди Мэри Стрэпп, - представился я.
  Он откинулся на спинку сиденья. “ Наглость этого ирландца неизмерима! - воскликнул он. В этот момент подоспел лакей со шпагой. “Уберите это! Уберите это!” - закричал он. “Неужели я хочу, чтобы слуги вручали мне мечи в любое время дня и ночи?”
  Тут воинственно настроенный краснолицый мужчина резко отделился от группы джентльменов и обратился к графу: - Уэстпорт, - решительно сказал он, - я с трудом переношу ваши насмешки по поводу ваших друзей из Бата, и это не говоря уже о наглости вон того человека.
  “О-хо-хо!” - сказал я. “Ну, а вон тот человек остается невозмутимым в своей наглости”.
  Граф, слегка улыбаясь, посмотрел на нового оратора.
  “ Сэр Эдмунд Фликстон всегда был искусным фехтовальщиком, разбирающимся во всем, как леди в цветочной клумбе. Может быть, ему не терпится сразиться с джентльменом, который только что дал Реджинальду Фористеру то, чего тот никогда не забудет?
  При этих словах Фликстон побледнел и отшатнулся. Очевидно, он еще не слышал новости. И, заметьте, я мог видеть, что в следующий момент он будет драться со мной. Он подошел бы и был убит как джентльмен. Но имя великого завоевателя просто потрясло его и нанесло ответный удар.
  Граф смотрел на меня с совершенно новым выражением. Он умудрился убрать из своих глаз всякую неприязнь. Он окинул меня дружеским взглядом.
  - О'Родди, - тихо сказал он, - я хотел бы поговорить с тобой наедине. Пойдем в мою комнату.
  Граф оперся на плечо своего камердинера и маленького толстого доктора и, превозмогая боль, вышел в другую комнату. Я последовал за ним, зная, что теперь мне предстоит выдержать тонкую, льстивую, нежную попытку заполучить бумаги без упоминания имени леди Мэри.
  Графа медленно опустили в большое кресло. После вздоха облегчения он обратил на меня все большее внимание. “ Ты неплохой парень, О'Радди, ” заметил он. “ Ты очень напоминаешь мне своего отца. Да, он был редкой собакой, редчайшей собакой!”
  “Я слышал, как он это говорил, много раз за день, сэр”, - ответил я.
  “ Да, редкая собака! ” усмехнулся старик. - В моей памяти сохранилось несколько ярких образов твоего отца с его острым языком, его “какая-черт-возьми-ее-имеет-значение - сэр” и тем выдающимся мастерством владения мечом, которое ты, похоже, унаследовал.
  - Мой отец говорил мне, что у вас были большие друзья во Франции, - вежливо ответила я, - но по некоторым словам, которые вы обронили в Бристоле, я поняла, что он ошибся.
  “ Вот как, ” сказал граф. - Ты ведь не сердишься на меня, О'Радди?
  “ Поскольку я счастливо владею бумагами, - возразил я, “ я со всеми в хорошем настроении. Не мне терять свое добродушие, когда у меня на руках все карты”.
  Губы графа быстро скривились, но почти так же быстро он изобразил приятную улыбку. “ Да, ” сказал он, кивая своей больной головой. “Всегда веселый, всегда жизнерадостный. Точь-в-точь как его отец. На самом деле это возвращает старую привязанность”.
  “ Если бы старая привязанность вернулась немного раньше, сэр, - сказал я, - у всех нас было бы меньше хлопот. Это ты в начале нарисовал вытянутое лицо и выставил квадратный подбородок над делом. Сейчас я в настроении быть довольно воздушным ”.
  Наши взгляды встретились друг с другом.
  “ Но, ” сказал граф самым мягким голосом, “ у вас есть мои бумаги, О'Радди, бумаги, доверенные вам вашим умирающим отцом для передачи в руки его старого товарища. Неужели вы предали бы такое священное доверие? Могли бы вы предаться низменным занятиям простого воровства?”
  “Это не я предал чье-либо доверие!” - смело воскликнул я. “Я принес бумаги и хотел предложить их вам. Они прибыли в ваше распоряжение, и вы закричали: "Солома, солома!’ Не так ли?
  - Это было разумное решение, О'Радди, - сказал граф.
  “ В мире существует несколько способов, ” сказал я. - Сейчас я использую способ сохранить бумаги.
  И во взгляде, который он бросил на меня, я увидел, что меня пропустили за определенный барьер. Он был зол, но никогда больше не пытался переубедить меня громкими угрозами. И он никогда больше не будет пытаться подорвать мой авторитет дешевой лестью. Мы сопоставили одно с другим, и он не ушел, думая сверх меры. Через некоторое время он сказал:
  - Что вы предлагаете делать, мистер О'Радди?
  Я не смог удержаться от ухмылки. “ Я ничего не предлагаю, ” сказал я. “Я не из тех, кто имеет в виду две вещи, когда говорит одну”.
  - Я полагаю, вы сказали одну вещь? - медленно произнес он.
  - У меня есть, - сказал я.
  “ И еще кое-что? - спросил он.
  - Ваша память ничуть не хуже моей, - сказал я.
  Он глубоко и очень долго размышлял. “ Бумаги у вас? - спросил он наконец.
  - Они все еще у меня, - сказал я.
  - Тогда, - воскликнул он с неожиданной горячностью, - почему вы не прочитали газеты и не выяснили правду?
  Я чуть не убежал.
  — Ваша... ваша светлость, — запинаясь, пробормотал я, — я подумал, что, возможно, в Лондоне ... возможно, в Лондоне... я мог бы... я попытался бы нанять репетитора.
  ГЛАВА XIII
  “ Значит, так оно и есть? ” ухмыльнулся граф. - А почему вы не отнесли это какому-нибудь клерку?
  “Милорд, ” сказал я с достоинством, “ бумаги были у меня на доверии для вас. Мужчина может быть джентльменом и все же не уметь читать и писать”.
  “Это совершенно верно”, - ответил он.
  “ И когда я говорил о преподавателе в Лондоне, я не имел в виду, что воспользуюсь знаниями, которыми он поделился, для чтения ваших работ. Я просто краснел за недостатки своего образования, хотя отец Донован часто говорил, что я знаю вдвое меньше, чем он, бедняга, а он святой отец. Если вы потрудитесь дать мне такое указание, я прямо сейчас могу пойти в свою комнату и переодеться, чтобы почитать газеты.
  - Ирландцы обладают острым чувством чести, - восхищенно сказал он.
  “ Мы знаем, ” сказал я. “Мы обладаем большей честностью и совершенным чувством чести, чем любая другая страна в мире, хотя все они говорят о себе то же самое, и именно мой собственный отец часто говорил, что доверял бы ирландцу до тех пор, пока мог его видеть, и не более, но для иностранца у него была только длина ресниц”.
  - И что ты теперь собираешься делать с бумагами, О'Радди? - спросил он.
  “Я намереваюсь так, как намеревался”, - ответил я. “Во мне ничего не изменилось”.
  “ А каковы ваши намерения? - спросил он.
  - Отдать их в руки леди Мэри Стрэпп и никому другому, - смело заявил я.
  Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.
  “ Леди Мэри Стрэпп, моя дочь, ” сказал он с иронией в голосе. “ Разве ее мать не подошла бы, О'Радди? - тихо спросил он.
  Я вздрогнул.
  “ Ее нет поблизости? - Спросила я, переводя взгляд с одного места на другое.
  Он рассмеялся.
  “ Да, это она. Я могу вызвать ее сюда, чтобы она забрала документы, через минуту.
  Я поднял руки.
  “No—no—”
  “ Мир, ” сказал он с сатанинским смешком. - Я всего лишь проверял твою храбрость.
  - Милорд, - серьезно сказал я, - видеть обнаженный клинок, приставленный к вашей груди, - это одно, а бегать вокруг стола - совсем другое, и, кроме того, в этом зале у вас нет подходящего стола.
  Старый негодяй снова рассмеялся.
  “ О'Родди, - воскликнул он, - я был бы хорошим человеком, если бы ты всегда был рядом со мной. Прикажете принести столик снизу? — это было бы несложно.
  Тут я напрягся.
  “Милорд, это легкомыслие”, - заявил я. “Я пришел сюда, чтобы вручить документы. Если вы не хотите принимать их единственным доступным мне способом, давайте побыстрее все обсудим”.
  “Похоже, в настоящее время они в безопасности в ваших руках”, - заметил он. “Конечно, после того, как ты поедешь в Лондон и найдешь репетитора... гм!..”
  “Я начну немедленно, ” сказал я, - хотя отец Донован всегда говорил мне, что он был хорошим наставником, какими в то время были наставники в Ирландии. И я хочу сказать сейчас, милорд, что я не могу понять вас. В один момент вы кричите об одном, что написано в газетах; в следующий момент вы кричите о другом. В это время ты смеешься вместе со мной над ними. Что ты имеешь в виду? Я больше не собираюсь терпеть эту дрожь, да будет тебе известно. Что ты имеешь в виду?”
  Он приподнялся на подушках и уставился на меня костлявым пальцем.
  “ Что я имею в виду? Вот что я тебе скажу, О'Рудди, ” сказал он, и глаза его ярко заблестели. “Я имею в виду, что могу относиться пренебрежительно к вашему заговору. Вы не покажете эти бумаги ни одному живому существу, потому что вы влюблены в мою дочь. Дурак, чтобы соответствовать твоей лжи против бывшего министра короля.
  Мои глаза, должно быть, чуть не вылезли из орбит, но как только я оправился от своего оцепенения, я был поражен великим интеллектом этого человека. Я никому не рассказывал, и все же он знал об этом все. Да, я был влюблен в леди Мэри, и он был осведомлен об этом так хорошо, как если бы у него были шпионы, которые следили за моими снами. И я увидел, что во многих случаях любовник был чем-то вроде страуса, птицы, которая прячет голову в песок и думает, что ее не обнаружат. Я жалела, что мой отец не рассказал мне больше о любви, потому что я не сомневаюсь, что он знал о ней все, ведь он столько лет прожил в Париже. Отец Донован, конечно, не смог бы помочь мне в таком обучении. Я решил, как бы то ни было, быть более осторожным в будущем, хотя и не совсем представлял, как я мог бы улучшить себя. Проницательность графа была для меня чистой загадкой. Я бы не стал утверждать, что он практиковал черную магию, но в любом случае, если бы он был в Гландоре, я бы приказал преследовать его через три прихода.
  Однако граф победоносно улыбался, и я понял, что должен придать своему лицу мужественный вид.
  - И это так? - спросил я. - Это так?
  “Да”, - сказал он со своей усмешкой.
  - И что потом? - спросил я напрямик.
  Наслаждаясь, он снова откинулся на подушки.
  “Что тогда? Что тогда?” - прорычал он, быстро вставая на дыбы. “Что ж, тогда ты наглый дурак: убирайся от меня! прочь! будь— ” Тут его охватил какой-то спазм, спазм скорее от ярости, чем от болезни. Он откинулся назад, затаив дыхание, хотя его глаза продолжали гореть, глядя на меня.
  “Милорд, - сказал я, кланяясь, - я уйду не беднее, чем пришел, за исключением того, что я частично утратил уважение, которое когда-то питал к вам”.
  Я повернулся и вышел из его комнаты. Когда я вышел в общественную часть гостиницы, в гостиной еще оставалось несколько джентльменов. Я тихо прошел в комнату и сел подумать. Я собирался навсегда уйти в кабинет и сесть подумать после этих бесед с графом, во время которых он то приподнимался в своем кресле, то откидывался на подушки.
  Но это было еще одно падение со скалы, если хотите! Это была настоящая катастрофа. Я опустил голову на руки и задумался у одинокого камина, много пил и предвидел свое разорение. То, что сказал граф, было правдой. В газетах писали о неприятностях со старым дворянином. Это он знал. Это я знал. И он знал со своей дьявольской мудростью, что я скорее потеряю голову, чем увижу ее в печали. Что ж, я мог выждать время. Я бы поехал в Лондон в компании Пэдди и Джема Бутылей, поскольку все деньги принадлежали им, и если бы трое таких негодяев не смогли что-нибудь придумать, тогда я бы уехал и погрузился в войну в чужих краях, занимаясь штурмом крепостей и захватом пушек. Я знаю, что мог бы великолепно исполнить все это, но от графа я узнал, что я не тот человек, чтобы заниматься сердечными делами.
  Я не знаю, как долго я медитировал, но внезапно на лестнице возле моей двери поднялся сильный шум. Слышались крики и тяжелое дыхание борющихся людей, и над всем этим раздавался визг, как у какой-то дикой птицы. Я подбежал к двери и осторожно высунул голову, потому что мой сюртук и жилет были сняты так же, как и шпага, и я хотел увидеть беспорядки на расстоянии, прежде чем увидеть их вблизи. Когда я высунул голову, то услышал знакомый голос:
  “ И если ты подойдешь ближе, старая чертовка, это я позабуду уважение к своим четырем прабабушкам и размозжу тебе голову. Отойди! Разве я не давал тебе слово? Держись подальше!”
  Затем другой знакомый голос ответил ему с высокой яростью. “А ты, птица-висельник, ты, птица-висельник, ты, птица-висельник! Ты ответь мне, да? Они придут, все, даже к палачу! Скоро ты научишься танцевать без скрипача! Ах, ты бы хотел? А ты бы стал?”
  Если бы я был поражен той странной болезнью тела, которая иногда заставляет людей падать на землю и умирать в одно мгновение, не сказав ни слова, моя участь была бы предрешена. Это были Пэдди и Ути-Тути, увлеченные оживленной дискуссией.
  — И если ты не заботишься о своем зрении, старый баклан... - начал Пэдди.
  - И ты хотел бы стать разбойником с большой дороги, не так ли, висельник... — начала графиня.
  — Корова... - начал Пэдди.
  Тут по многим причинам я решил, что пришло время вмешаться. “ Пэдди! - Воскликнул я. Он бросил взгляд на мою дверь, узнал мое лицо и, быстро повернувшись, вбежал в мою комнату. Я запер дверь на засов как раз в тот момент, когда кулак Ути-Тоти с грохотом ударил по дубу.
  - Это волчица, - выдохнул Пэдди, его грудь сжималась.
  “ И что ты с ней сделал? - Спросил я.
  - Ничего, кроме попытки сбежать, конечно, - сказал Пэдди.
  - А с чего бы ей тебя царапать?
  — Она приняла меня за одного из разбойников, грабящих карету, и там был я, черт знает что делавший, и все люди в гостинице пытались успокоить ее, а я уворачивался, и тогда...
  — Приятель, - сказал я, хватая его за руку, - это игра, которая заканчивается на...
  “ Ни капельки, ” невозмутимо перебил он. “ Разве старая ведьма не была пьяна, с когтями и всем прочим, и даже великий английский лорд, или кто там еще, не послал своего слугу привести ее сюда, и разве он, здоровяк, не встал в дверях, не плюнул на пол и не вошел, когда увидел, что она избивает всех слуг и разговаривает хуже, чем матросы, которых я слышал в Бристоле? Они охотились бы не за мной, эти бегущие люди. Это была бы она. И у них было мало власти, но они не были хороши в этом. Я за то, чтобы взять в руки табуретку...”
  “ Вист! - сказал я. “ В Англии не стали бы бить знатных дам табуретками. Давайте прислушаемся к драке. Она прекрасно с ними борется”.
  Ибо я видел, что Пэдди говорил правду. Благородная леди сражалась со слугами, которые преследовали ее, когда она преследовала Пэдди. Никогда я не видел, чтобы даже мой собственный отец был так пьян, как тогда. Но самым душераздирающим были смиренные протесты слуг. “Ваша светлость! О, ваша светлость!” — когда они подходили один за другим или по двое, повинуясь приказу графа, чтобы тут же получить пощечину от представителя распутной аристократии. Вероятно, любой из них был достаточно силен, чтобы выбросить бельдаме в окно. Но в то время это было не в моде. Можно было бы подумать, что они отступят перед графом и попросят уволить их со службы. Но это также было не в духе того времени. Нет, они героически подошли, схватили себя за подзатыльники и закричали: “О, ваша светлость! Пожалуйста, ваша светлость!” Они были всего лишь притворщиками в своих нападениях; все, что они могли сделать, это дождаться, пока она устанет, а затем смиренно сопроводить ее туда, где ей самое место, при этом нежно потянув за руки.
  - Значит, она все-таки узнала тебя? - спросил я Пэдди.
  “Действительно, так оно и было”, - сказал он. Он опустился в кресло и выглядел так, словно нуждался в помощи врача, который вылечил бы его от истощения. “Она бы хотела, чтобы у нее были глаза, как у морской чайки. А Джем Бутлс был за то, чтобы заявить, что моя маскировка завершена, и маленькому человеку не повезло”.
  “ Твоя маскировка завершена? ” спросил я. “ Ты не смог бы замаскироваться, если бы не сунул голову в бочку. Что это за разговоры?
  “Конечно, и я был похож на себя не больше, чем на дикаря с восемью рядами зубов во рту”, - скорбно сказал Пэдди. “ Моя собственная мать приняла бы меня за лошадь. Эта старая тварь со своим дурным глазом увидела бы меня, когда все остальные были слепы, как летучие мыши. Я могла бы пройти по большой улице в Корке, и ни один мужчина не узнал бы меня”.
  “ Что вы можете в любое время, ” сказал я. Графиня на несколько минут перестала стучать в мою дверь. “ Послушайте! Я думаю, они справляются с ней”.
  То ли Ути-Тути пала духом, то ли слуги набрались храбрости, потому что мы слышали, как они осторожно волокли ее вниз по лестнице. Вскоре воцарилась тишина.
  Подождав, пока эта тишина перерастет в более высокую тишину, которая кажется совершенной безопасностью, я позвонил в колокольчик и заказал еду и питье. Пэдди ел по-королевски, сидя на полу у камина и держа блюдо на коленях. Время от времени я бросала ему что-нибудь, на что мне было наплевать. Он был очень благодарен мне за щедрость. Ел он по-варварски, хрустя костями птицы между своими большими белыми зубами и проглатывая все подряд.
  Мне хотелось поговорить о хороших манерах, чтобы Пэдди не опозорил меня, когда мы приедем в Лондон, ибо джентльмена узнают по поведению его слуг. Если бы знатные люди увидели, как за мной ухаживает такой дикарь, они бы обошлись со мной скверно. “Пэдди, - сказал я, - исправься в еде”.
  “ ‘Мои способы употребления в пищу’, ваша честь? ” спросил он. - И разве я не ем все, что могу удержать? Я всегда был известен как хороший кулинар. Уверен, что в Англии никто не ел больше меня. Но большое вам спасибо, сэр.
  “Вы меня неправильно поняли”, - сказал я. “Я хочу улучшить вашу манеру есть. Это было бы недостаточно изысканно для зрелища великих людей. Ты ешь, не переводя дыхания, куски размером с кусок дерна”.
  - Таков обычай в моей части Ирландии, - ответил Пэдди.
  - Я понимаю, - сказал я. - Но здесь только очень низкие люди набрасываются на мясо из окна наверху.
  “Я не могу понять вашу честь”, - сказал он. “Но как бы то ни было, мужчина может быть респектабельным и в то же время испытывать сильный голод по нему”.
  ГЛАВА XIV
  Было сказано, что часто случается неожиданное, хотя я не знаю, какому ученому человеку того времени удалось так лаконично выразить великий закон, и не знаю, насколько это важно, поскольку с тех пор я обнаружил, что эти ученые люди заставляют одну голову, полную мозгов, проделать долгий путь, переманивая знания друг у друга. Но в данном случае произошло неожиданное, и все это было чистой правдой.
  Я сделал своему человеку небольшое предупреждение.
  “Пэдди, - сказал я, - ты большой, и ты рыжий, и ты ирландец; но в то же время ты не великий Фингал, сын молнии. Я бы настоятельно советовал тебе дать слово. Когда ты увидишь эту старуху, отправляйся на открытые вересковые пустоши.
  “ Побойтесь меня, черт побери, сэр, ” быстро ответил Пэдди. “ Я не собираюсь останавливаться. Я бы поплыл в Ирландию прежде, чем она вцепится в меня когтями”.
  - И смотри, не перекидывайся с ней ни единым словом, - сказал я, - потому что именно это, по-видимому, действует на нее самым пагубным образом.
  “Никогда не вытягивай из меня ни слова”, - сказал он. “Я буду очень занят, продвигаясь по дороге”.
  В коридоре снова поднялась суматоха, с теми же визгами одного и теми же смиренными протестами множества людей. Беспорядки приближались к нам с удивительной скоростью. Внезапно я вспомнил, что, когда слуга ушел, принеся еду и питье, я забыл снова запереть дверь. Я бросился к ней, но было слишком поздно. Я увидел, как поднимается щеколда. “Пэдди!” Я дико закричал. “Осторожнее!” С этими словами я спрыгнул на пол и скользнул под кровать.
  Пэдди взвыл, и я приподняла угол балдахина, чтобы посмотреть, что происходит. Дверь была открыта, и графиня стояла, заглядывая в комнату. Она больше не пылала гневом; она была холодной, смертельно решительной, ее сверкающий взгляд был прикован к Пэдди. Она сделала шаг вперед.
  Пэдди в отчаянии распевал про себя ирландский плач, в котором описывал свое несчастье. “О, мать моя, и вот я снова пойман старой адской кошкой, и уверен, что того, как она подкрадывается ко мне, достаточно, чтобы вселить страх Божий в сердце грабительницы изгородей, старой ведьмы-убийцы. И это я жила так прекрасно в Англии и была очень довольна собой. Скорблю в тот день, когда я покинула Ирландию; это действительно так ”.
  Теперь она была совсем близко от него и, казалось, готовилась к одному ошеломляющему прыжку, который означал бы для Пэдди полное уничтожение. Ее худые руки со скрюченными пальцами были вытянуты вперед, и мне показалось, что пальцы у нее очень длинные. В отчаянии Пэдди сменил тон и обратился к ней.
  “ А, ну-ка, Аланна. Ты уверена, что добрая леди не причинит вреда? Успокойся, акушла.
  Но эти нежные призывы не возымели действия. Внезапно она прыгнула. Пэдди взревел и с поразительной ловкостью отскочил назад. Он схватил стул.
  Теперь я совершенно уверен, что до приезда в Англию Пэдди никогда не видел стула, хотя это правда, что в какой-то момент своей жизни он, возможно, заглянул через окно в дом ирландского джентльмена, где мог бы стоять стул, если бы королевские чиновники по соседству не были очень амбициозными и могущественными. Но Пэдди держался с этим креслом так, словно видел много таких. Он схватил его за спинку и выдвинул, нацелив все четыре ножки на графиню. Это был прекрасный ход. Я видел, как умеренно хороший фехтовальщик был изрядно потрепан шайкой негодяев, которые нападали на него со всех сторон подобным образом.
  - Если ты подбежишь слишком быстро, - дрожащим голосом произнес Пэдди, - то сможешь схватить две ноги, но одна останется тебе для глаза, а другая - для грудинки.
  Однако она, конечно же, подошла, и на мгновение в изножье кровати, вне моего поля зрения, послышалась возня. Я пригнулся, чтобы получше разглядеть обстановку, и когда осторожно приподнял край балдахина, моим глазам предстало самое странное зрелище, когда-либо виденное во всей Англии. Пэдди, сильно взъерошенный и тяжело дышащий, как охотничья собака, прижал графиню к стене. Она была привязана к четырем ножкам стула, и Пэдди, сильно надавливая на спинку стула, удерживал ее в фиксированном положении.
  В мгновение ока я принял решение. Настало время сбежать. Я быстро выбрался из-под кровати. - Браво, Пэдди! - крикнул я. - Закричал я, метаясь по комнате в поисках своей шпаги, плаща, жилета и шляпы. “ Дьявол побери, но ты удержишь ее, мой парень! Тужься изо всех сил, мой храбрый мальчик, и смотри, чтобы твои ноги не поскользнулись!”
  “ Если вашей чести будет угодно, ” сказал Пэдди, не сводя глаз со своей победы, “ я бы хотел получить здесь небольшую помощь. У нее были бы такие же крепкие плечи, как у хорошей пахотной лошади, и я не за то, чтобы оставаться здесь навсегда”.
  “ Браво, дружище! - Воскликнул я, наконец отыскав свою шляпу, которая каким-то образом завалилась в угол. Стоя в дверях, я снова обратился к Пэдди с ободряющей речью. “Вот тебе и храбрый мальчик! Держись крепче и смотри, чтобы ноги не поскользнулись!”
  Он бросил быстрый страдальческий взгляд в мою сторону и, увидев, что я вот-вот подло брошу его, вскрикнул, выронил стул и бросился за мной. Пока мы бежали по коридору, я держался значительно впереди, думая, что это лучшее место на случай, если погоня будет энергичной. Но погони не было. Когда Пэдди держал графиню в плену, она могла только задыхаться и заикаться, и я не сомневался, что сейчас ею полностью овладело истощение.
  Как ни странно, шума в гостинице было немного. Тот факт, что графиня была бунтовщицей, сработал таким образом, что люди стали искать укромные и затемненные уголки. Однако хозяин квартиры поднял на меня свое блеяние. “О, сэр, такое несчастье постигло мой дом именно тогда, когда здесь собралось так много знатных леди и джентльменов”.
  Я спокойно взял его за горло и ударил головой о стену, раз, два, три.
  - И вы позволяете сумасшедшим леди приставать к вашим гостям, не так ли? - спросил я.
  - Сэр, - заикаясь, произнес он, - мог ли я заставить ее прекратить?
  “ Верно, ” сказал я, отпуская его. “ Но теперь делай, как я тебе говорю, и быстро. Я уезжаю в Лондон. Я сыт по горло тобой и твоими безумными леди.
  Мы храбро отправились в Лондон, но всего лишь зашли в другую гостиницу, потише, в поисках покоя и отсутствия страха. Я могу сказать, что мы нашли его, и, усевшись в кресло перед хорошим камином, я снова обрел покой. Пэдди сидел на полу, поджаривая голени. Тепло навело его на размышления.
  “ И я знаю все, что мне нужно, о знатных дамах, ” пробормотал он, уставившись в огонь. “Я думал, они все за то, чтобы ездить в золотых каретах и благоухать прекрасными цветами, а здесь они сошли с ума, гоняясь за ирландцами по постоялым дворам. Я помню, старый Мэг Кулиган сражался с целым полком королевских войск в Бантри, и даже барабаны перестали бить, настолько солдатам было интересно. Но, конечно, все бы знали, что Мэг не была знатной дамой, хотя Пэт Кулиган, ее брат, убивал свиней у половины жителей страны. Я думаю, мы мало знали о знатных леди. Одному из солдат проломили голову из мушкета, потому что остальные были так честолюбивы, что хотели уничтожить старую леди, а она поцарапала их всех. В Бантри это надолго запомнили.
  “ Придержи язык, когда говоришь о тех, кто лучше тебя, - резко сказал я. - Не сравнивай эту Мэг Кулиган с настоящей графиней.
  “В любом случае было бы странное сходство”, - сказал он. “Но, конечно, Мэг никогда не дралась в гостиницах по той причине, что они не пустили бы ее внутрь”.
  “ Вспомни, как мало ты о них знаешь, Пэдди, ” сказал я. “ Не тебе говорить о знатных дамах, когда ты видел только одну, и ты не отличил бы другую от рыбы. Знатные леди эксцентричны, я хочу, чтобы ты знал. У них есть свои способы обращения с ними, которые не под силу понять таким омадхаунам, как ты.
  “Эксцентрично, не так ли?” - сказал он. “Я думал, это будет что-то в этом роде”.
  “И я знаю, - сказал я с достоинством, - одну леди, настолько прекрасную, что, если ты не прекратишь так отзываться о дамах, я проломлю за тебя твой толстый череп, и это никого не будет волновать”.
  “ Я вижу, это неподходящая тема для обсуждения, ” сказал Пэдди. - Но, фейт, я мог бы освободить Ирландию с армией дам, подобных той, которую я видел.
  “ Ты будешь держать язык за зубами? - яростно воскликнул я.
  Пэдди начал бормотать себе под нос: “Бедолага, он достаточно быстро забрался под кровать, не предложив ей табурет у огня и капельку напитка, что было бы не более чем прилично, учитывая, что он так любит ее. Я не знаю обычаев этих людей”.
  В отчаянии от его длинного языка я попытался сменить тему разговора.
  “ Мы отправляемся в Лондон, Пэдди. Как ты к этому относишься?
  “ Лондон, не так ли? ” осторожно спросил он. - Я слышал, там много прекрасных дам.
  Второй раз в его жизни я сильно ударил его по уху.
  “ А теперь, ” сказал я, “ звоните в колокольчик. Я за то, чтобы угостить тебя выпивкой, но если ты еще раз упомянешь при мне джентри в такой подлой манере, я намылю тебя до сходства с костями твоего дедушки.
  После приятного вечера я отправился спать, оставив Пэдди уютно посапывать у камина. Я много думал о миледи Мэри, но, учитывая, что ее мать расхаживала по коридорам, а ее всезнающий отец смотрел на нее широко раскрытыми глазами, я знал, что нет смысла слоняться по гостинице в Бате. Я бы поехала в Лондон, где были сады, и прогулки в парке, и вечеринки, и другие полезные обычаи. Там я бы завоевала свою любовь.
  На следующее утро мы с Пэдди отправились на встречу с Джемом Бутыллом и отправились в Лондон. Нас ожидало много удивительных приключений, но рассказ о них я оставлю до другого раза, поскольку не стоит беспокоить людей лишними словами, что является большим недостатком человека, рассказывающего о своих собственных делах.
  ГЛАВА XV
  Пока мы неторопливо выбирались из Бата, Пэдди и я произносили достойные речи. Он еще не был выдающимся наездником, но его ирландская приспособляемость была настолько велика, что он уже мог думать, что не упадет, пока лошадь старая и усталая.
  “Пэдди, - сказал я, - как бы тебе понравилось быть англичанином? Посмотри на их города. Конечно, Скибберин для них - грязный пруд. Наверное, было бы здорово быть англичанином ”.
  “ Я бы не стал, ваша честь, ” сказал Пэдди. “Я бы не был англичанином, пока эти великие — Но неважно; я могу сказать много гордых слов об англичанах, учитывая, что в некотором смысле они наши соседи; я имею в виду, что они достаточно близко, чтобы прийти и причинить нам вред, когда захотят. Но как бы то ни было, они удивительно упрямые люди, и со временем они могут прийти к чему-нибудь хорошему ”.
  “ А твердая голова - это такое качество? - спросил я.
  Пэдди стал ученым. “Я знал два типа упрямцев”, - сказал он. “У Микки Макговерна был такой твердый череп, что никакая палка на юге Ирландии не смогла бы его расколоть, хотя многие пытались. И что с ним случилось? Он умер бедным, как крыса. Я имею в виду не такую твердолобую голову. Я имею в виду твердолобую голову, которая верит, что в ней заключена вся мудрость и честь в мире. Вот что я имею в виду. Если у вас такая голова, вы можете продолжать спотыкаться в канавах и кувыркаться по собственным голеням, и при этом сохранять уверенность в себе. Это не очень красиво для других мужчин, но тебя это ничуть не волнует, потому что внутри у тебя тепло от самодовольства”.
  “воистину, перед вами философ!” - воскликнул я. “И где вы всему этому научились? В Ирландии?”
  “ Ваша честь, ” твердо сказал Пэдди, “ вы сами ирландец. Вы не за то, что говорите, что в Ирландии нет образования, потому что это приучает человека видеть горящие угри и тому подобное. Одна из них принадлежала моей тете, упокой ее Господь!
  “ Ваша тетя? - спросил я. “ А что с вашей тетей? Какое отношение англичане имеют к вашей тете?
  - Именно об этом она их и просила, - сказал Пэдди. - но они сожгли ее дом из-за небольшого вопроса о семнадцатилетней арендной плате, которую она задолжала чистокровному ирландцу, да найдет его дьявол!
  “Но я за то, чтобы продолжать, не рассказывая о вашем образовании в ”паленой соломе“, - сказал я. - У вас больше двух мнений об англичанах, и я хотел бы их выслушать. Редко я встречал человека, который мог бы получить столько знаний за такой короткий промежуток времени. Ты мне интересен”.
  Пэдди казался довольным. “Что ж, ваша честь, - доверительно сказал он, - для вас это правда. Я знаю англичан до мозга костей”.
  - А если бы вы были англичанином, каким бы вы хотели быть англичанином? - спросил я.
  “ Джентльмен, ” быстро ответил он. “ Крупный джентльмен! Затем он начал передразнивать и жестикулировать таким образом, что я понял, что он хорошо использовал свои глаза и общество подчиненных в различных гостиницах. “Где я, парень? Пришли ко мне человека! А, вот и ты! И почему ты не знала, что я хочу тебя? Какое ты имеешь право думать, что я не хочу тебя? Что? Слуга мертв? Тьфу! Немедленно спусти его по задней лестнице и избавься от него. Бедад! ” с энтузиазмом воскликнул Пэдди. - Я бы прекрасно справился с этим! И чтобы доказать, что то, что он сказал, было правдой, он несколько раз воскликнул “Тьфу!” страстным голосом.
  “ Я вижу, вы быстро усвоили многие обычаи того времени, ” сказал я. “ Но это еще не все. Сейчас на свете много вполне приличных людей”.
  “ Странно, что мы никогда не слышали о них, ” задумчиво произнес Пэдди. “Я только слышал о великих бойцах, негодяях и прекрасных дамах, но уверен, как говорит ваша честь, где-то должно быть много тихих порядочных людей”.
  “ Есть, - сказал я. - Я уверен в этом, хотя и не знаю точно, где к ним прикоснуться.
  - Возможно, они всегда были бы на мессе, - предположил Пэдди, - и в этом случае ваша честь вряд ли смогла бы их увидеть.
  - Мессы! - сказал я. - В Ирландии за один час отслужено больше месс, чем здесь за два года.
  - Значит, люди были язычниками? - в ужасе переспросил Пэдди.
  “ Не совсем, - сказал я. - Но они несколько раз реформировались, а ряд адекватных реформаций - прекрасная вещь, чтобы сбить Церковь с толку. В Ирландии мы все за то, чтобы быть верными древней вере; здесь они всегда за улучшение положения, и их ученые мужи изучают Священную Книгу исключительно с целью внесения необходимых изменений ”.
  “ Они просто язычники, ” убежденно сказал Пэдди. “ Я так и знал. Конечно, я расскажу отцу Корригану, как только ступлю ногой на Ирландию, потому что ничто так не радует его, как добрые упрямые язычники, и он едва не рвет волосы с их голов.
  “ Я бы не стал говорить о таких вещах, ” сказал я. “ Просто у меня от этого начинает болеть голова. Мой отец все знал об этом, но он всегда утверждал, что если язычник выполняет свой долг по отношению к бедным, то он ничем не хуже других, и я никогда не мог понять этой точки зрения”.
  “Конечно, если язычник дает бедным, для них это яд”, - сказал Пэдди. “Если это еда и они ее едят, то они все чернеют и умирают на следующий день. Если это деньги, они раскаляются докрасна и прожигают дыру в их руке, а дьявол продевает через нее цепь и с визгом тащит их в ад”.
  “ Ни слова больше, ” сказал я. “ Я вижу, вы настоящий теолог своего времени. Я бы поговорил на какую-нибудь более приятную тему, о чем-нибудь, о чем ты знаешь меньше”.
  “Я могу поговорить о рыбной ловле”, - неуверенно ответил он. “Потому что я, конечно, отличный рыбак. А потом будет резка дерна и смертельные укусы, которые наносят людям угри. Все это я хорошо знаю”.
  “ Это очень много интересного, - сказал я, - но давайте поговорим о Лондоне. Вы слышали о Лондоне?
  “ Я много слышал об этом городе, ” сказал Пэдди. “ Отец Корриган часто рассказывал о нем. Он утверждал, что там полно распутных женщин, греха и драк на улицах во время мессы”.
  “Я понимаю примерно то же самое”, - ответил я. “Должно быть, это злой город. Я боюсь, что с тобой что—нибудь случится, Пэдди, с твоей рыжей головой, которая бросается в глаза, как башенные часы. Гомосексуалисты набросятся на тебя и утащат. Уверен, в Лондоне никогда не было ничего подобного тебе.
  “ Я знаю, как с ними обращаться. Все будет зависеть от религиозного воспитания, как говорил отец Корриган. Мне стоит только отправиться на молитву, и дьявол улетит вместе с ними”.
  - А что, если у них окажется ваш кошелек? - спросил я. - Дьявол может улететь с ними под дурную для вас музыку.
  “Когда они улетят с моим кошельком, - многозначительно ответил он, - они улетят с небольшой частью того, что можно было бы назвать богатством моих предков”.
  “ Вы прирожденные мошенники, - сказал я, “ ты и Джем Бутлс. И вам лучше не говорить о религии.
  - Конечно, человек может взять кошелек у такой уродливой старой больной обезьяны, как он, и при этом с открытым лицом пойти на исповедь, - возразил Пэдди, - и я бы не отступил, даже если бы церковь отца Корригана была в миле отсюда.
  “ И вы хотите сказать, что отец Корриган одобрил бы ваше участие в этом ограблении? - Нет! - воскликнул я.
  “ Будь он проклят, ваша честь, ” с негодованием ответил Пэдди. “Он бы сказал мне: ‘Пэдди, ты отродье сатаны, и сколько ты получил?’ Я бы сказал ему. ‘Пожертвуй пятнадцать гиней Церкви, смертный грешник, и я сделаю для тебя все, что в моих силах", - говорил он. И я бы их отдал”.
  “ Значит, находясь в Англии, вы сэкономили пятнадцать гиней, - сказал я, - потому что здесь этого не делают. И я думаю, что ты порочишь свое духовенство, бродяга”.
  “Клеветать?” переспросил он. “Это означало бы давать им деньги. Да, я часто это делал. Однажды я пожертвовал три серебряных шиллинга”.
  - Вы ошибаетесь, - сказал я. - Под “очернительством” я подразумеваю плохое отзыв о вашем священнике.
  “‘Плохо отзывался о моем священнике’? ” воскликнул Пэдди, задыхаясь от изумления. “Конечно, моя собственная мать никогда не слышала от меня ни слова!”
  “Однако, - сказал я, - мы поговорим о других вещах. Английская земля, кажется, хороша”.
  Пэдди окинул взглядом дождливый пейзаж. “Я не вижу дерна для стрижки, “ неодобрительно заметил он, - и картофель здесь не будет хорошо расти. Это бесплодная страна”.
  С наступлением темноты мы подъехали к маленькой гостинице, в которой горел свет и звенели радостные крики. Мы оставили лошадей и вошли. Слева находилась закрытая дверь пивной, из-за которой теперь, казалось, доносился весь шум. Я попросил хозяина рассказать мне о причине переполоха.
  “Сэр, - ответил он, - сегодня вечером для меня большая честь. Мистер О'Радди, знаменитый ирландский фехтовальщик, находится внутри и рассказывает историю своих удивительных подвигов”.
  - В самом деле! - сказал я.
  - Бедад! - воскликнул Пэдди.
  ГЛАВА XVI
  Пэдди был за то, чтобы немедленно пошире открыть рот, но я остановил его. “Я бы хотел увидеть этого великого человека, - сказал я хозяину гостиницы, - но я так робок по натуре, что боюсь встретиться с его орлиным взглядом. Нет ли какого-нибудь способа, с помощью которого мы могли бы тайно понаблюдать за ним на досуге?
  “ Есть один способ, ” после некоторого раздумья заметил хозяин. Я передал ему серебряную монету. Он провел нас в маленькую гостиную за пивной. Здесь открывалась дверь в сам кран, и в этой двери было прорезано большое квадратное окно, так что добрый хозяин гостиницы мог иногда непринужденно сидеть в своем большом кресле в уютной гостиной и наблюдать, что его клиенты получают только то, за что они платят. Это очень хороший план, потому что я видел, как многие достойные люди становились мошенниками просто потому, что за ними никто не наблюдал. Мой отец часто говорил, что если бы за ним не прищуривались всю его молодую жизнь, сначала мать, а затем жена, он почти не сомневался бы, что рано или поздно был бы вовлечен в нечестные действия.
  Уверенный голос говорил на повышенных тонах в пивной. Я выглянул в окно, но сначала увидел только сборище разинувших рты деревенщин, бедных согбенных мужчин с лицами, обрамленными всклокоченными бакенбардами. В правой руке каждый с определенной решимостью сжимал пивную кружку.
  Внезапно в поле нашего зрения появилась превосходная форма Jem Bottles. Во рту у него была короткая трубка, и он великолепно жестикулировал пивным горшком. “Еще пива, моя дорогая”, - сказал он пышногрудой служанке. “Мы все богаты в Ирландии. И четверо из них напали на меня”, - снова крикнул он деревенщинам. “ Все знатные люди, в прекрасных одеждах и с рукоятями мечей, так сверкающими драгоценностями, что обычный человек мог бы ослепнуть. ‘Стой!’ - сказал я. ‘Где-то есть еще твои друзья. Позвони им”. И с этими словами...
  “ ‘И с этим’? ” спросил я сам, открывая дверь и натыкаясь на него. “ ‘И с этим’? ” повторил я. После чего я нанес ему удар, от которого он отлетел к стене, держась обеими руками за макушку, в то время как его разбитый пивной горшок покатился по полу. Пэдди приплясывал от восторга, увидев, что еще на кого-то надели наручники, но хозяин гостиницы и деревенщины были почти мертвы от ужаса. Но они не издали ни звука, только хныкала пышногрудая девушка.
  “ Нет причин для беспокойства, ” дружелюбно сказал я. “ Я просто поздоровался со старым другом. У меня такой способ. И как мир относится к тебе, О'Радди?
  “В данный момент я не уверен”, - печально ответил Джем Бутлс. “Я должен подождать, пока он перестанет вращаться”.
  “ Правда! - воскликнул я. - Это был бы легкий удар, чтобы обеспокоить великого О'Радди. А теперь давайте снова наполним горшки, и О'Рудди расскажет нам о своих приключениях. Что скажете, ребята?
  К деревенщинам теперь немного пришел разум, и они приветствовали мой план хриплым бормотанием поспешного и покорного согласия.
  “ Начинайте, ” строго сказал я разбойнику с большой дороги. Он с несчастным видом стоял на одной ноге. Он смотрел то в пол, то на стену; время от времени он бросал на меня овечий взгляд. “ Начинай, - повторил я. Пэдди был вне себя от радости. - Начинайте, - сказал я в третий раз и очень резко.
  — Я... - прохрипел несчастный, но больше ничего не смог сказать.
  - Я вижу, что должен помочь тебе, - сказал я. - Скажи-ка, когда ты научился искусству фехтования sticadoro proderodo sliceriscum?
  Бутлз в отчаянии закатил на меня глаза, но я сердито схватил его за плечо. - Ну же, когда ты научился искусству фехтования sticadoro proderodo sliceriscum?
  Джем Бутлз пошатнулся, но наконец выдавил: “Меня научила мама”. Тут Пэдди вышел из комнаты, согнувшись пополам в сильных, но беззвучных конвульсиях.
  “ Хорошо, ” сказал я. “ Твоя мать научила тебя. Мы все равно добиваемся прогресса. Твоя мать научила тебя. А теперь скажи мне вот что: когда ты убил Кормака из Утесов, какой пассадо ты использовал? Не заикайся. Давай, быстро, какой пассадо ты использовал? Какой пассадо?”
  С героизмом, порожденным убежденностью в том, что в любом случае он пропащий человек, Джем Бутлс ответил: “Синий”.
  “Отлично”, - радостно воскликнул я. “Синий’! Мы продвигаемся отлично. Он убил Кормака синим "пассадо". А теперь я хотел бы спросить вас...
  “ Господин, ” прервал разбойник с внезапной решимостью. “ Я больше ничего не скажу. Я закончил. Ты можешь убить меня, если тебе это понравится.
  Теперь я понял, что с меня хватит. Я расхохотался и весело хлопнул его по плечу. “ Не унывай, О'Родди, ” крикнул я. “Уверен, такой ирландец, как ты, должен уметь смотреть шуту в лицо”. Он сразу перестал дуться, и я заставил его купить еще по пинте для деревенщин. - Скучно было слушать тебя и твои подвиги, О'Радди, - сказал я.
  Позже я отправился в свои покои в сопровождении моих приверженцев, приказав подать жареную птицу и вино как можно скорее. Пэдди и Джем Буттлс сели на табуреты по обе стороны от камина, а я занял стул между ними.
  Глядя на двух моих верных приспешников, меня внезапно поразила мысль, что они не слишком расторопные слуги, чтобы джентльмен мог взять их с собой в фешенебельный Лондон. Я сняла с Пэдди его наряд и одела в приличный коричневый костюм; но его волосы все еще были без косички, и я видела, что, если бы я не позаботилась о нем, его внешность сильно удивила бы и понравилась Лондону. Я решил постричь его в первом же большом городе.
  Что касается Джема Бутылла, то его одежда была достаточно приличной, и он действительно был сносен во многих отношениях, если не считать его привычки, заслышав внезапный шум, бросать быстрый мрачный взгляд направо и налево. Кроме того, люди могли бы проницательно отметить его манеру всегда сидеть спиной к стене и лицом к двери. Однако я не сомневался в своей способности вылечить его от этих фокусов, как только он окажется достаточно далеко от мест своей прежней деятельности.
  Но идея, которую я лелеял в этот момент, заключалась скорее в том, чтобы сделать из них прекрасных высокопоставленных слуг, таких, каких я видел прислуживающими большим людям в Бате. Они оба были достаточно увлечены, но у них не было стиля. Я решил начать сразу и посмотреть, чему я могу их научить.
  “ Пэдди, ” сказал я, снимая шпагу и протягивая ее ему. - Мою шпагу!
  Пэдди взглянул на него. - Так и есть, сэр, - почтительно ответил он.
  “ Плохая у тебя работа, Пэдди! - Сердито крикнул я. “ Я учу тебя твоим обязанностям. Бери меч! Обеими руками, имей в виду! Теперь подойди и очень осторожно положи его на подставку в изголовье кровати. Теперь сюда!”
  Теперь я обратил свое внимание на бутылки Джема.
  - Бутылки, - сказал я безапелляционно, - мой сюртук и жилет.
  - Да, сэр, - быстро ответил Бутылс, извлекая пользу из урока Пэдди.
  “ Ну вот, ” сказал я, когда Бутлс положил сюртук и жилет на комод. “ Это хорошее начало. Когда подадут ужин, я научу тебя другим обязанностям.
  Ужин подали в положенное время, и после того, как хозяин гостиницы ушел, я попросил Джема и Пэдди встать по обе стороны от моего стула и немного сзади. - А теперь, ” сказал я, “ встаньте прямо на ноги, высоко поднимите голову, немного расставьте локти и постарайтесь сделать вид, что вы недостаточно знаете, чтобы отличить огонь от воды. Это у Джема Бутылочки. Вот и все! Бедолага! посмотри на его невежество! Он мужчина для тебя, Пэдди! Проснись сейчас же и сделай глупый вид. Разве я тебе не говорил?”
  - Боже мой! - удрученно сказал Пэдди. - Я чувствую себя величайшим омадхауном во всей западной части страны, и если это недостаточно глупо для вашей чести, я не могу придумать ничего лучшего.
  “ Как тебе не стыдно, Пэдди, так легко позволить англичанину победить тебя, - сказал я. - Убери эту ухмылку со своего лица, негодяй! А теперь, - добавил я, “ мы готовы начать. Подождите. У каждого из вас должно быть что-нибудь, что можно держать в кулаке. Дайте мне подумать. Здесь только одна тарелка и ничего другого. А, вот и она! Бутылка! Пэдди, ты будешь держать одну из бутылок. Просунь под нее правую руку, а левой держи ее за горлышко. Но держи локти вытянутыми. Джем, какого дьявола я тебе даю подержать? А, у меня есть! Еще бутылка! Держи ее так же, как Пэдди. Сейчас же! Встаньте прямо на ноги, высоко поднимите голову, немного расставьте локти и выглядите глупо. Я собираюсь поужинать.
  Я прикончил первую и вторую бутылки в тишине, нарушаемой только звоном моего ножа и время от времени беспокойным скрипом сапог, когда один из моих людей хитро менял позу. Желая заказать себе третью бутылку, я обернулся и заметил, как они обменялись взглядами, полными сочувствия и недоумения. Когда мой взгляд упал на них, они напряглись, как новобранцы-гренадеры.
  Но поначалу я был не из тех, кто был слишком строг к ним. - Для одного урока этого достаточно, - сказал я. - Поставьте бутылки рядом со мной и расслабьтесь.
  С явным чувством облегчения они вернулись к табуреткам у огня, где и уселись, приходя в себя.
  После ужина я сел в кресло, поджаривая голени и лениво слушая, как мои ребята доедают птицу. Они казались гораздо больше похожими на самих себя, когда сидели там, перемалывая кости и пыхтя от радости. В красном свете камина это была такая счастливая сцена, что я на мгновение усомнился в мудрости своего плана превратить их в прекрасных великосветских тупиц.
  Я видел, что не все люди были пригодны для этой работы. Для этого нужен был мускулистый человек с толстыми ногами и большим количеством необъяснимого достоинства, обычной Бог знает почему надменности. По правде говоря, в те дни настоящие таланты обычно занимались какой-нибудь формой негодяйства, за исключением создания книг и проповедей. Когда вспоминаешь непроходимую тупость огромной массы народа, легкомыслие знати, высокомерие и порочность двора, перестаешь удивляться тому, что многие люди со вкусом выбирали дорогу как средство отдыха и пропитания. И там я пытался превратить двух моих откровенных негодяев в подобие тупоголовых отбросов, которых можно сбить с огромной лестницы, и за гинею они больше ничего не скажут. Если бы не я, я думаю, Пэдди вернулся бы по лестнице вслед за нападавшим. Джем Бутлз, вероятно, ушел бы, лелея свой гнев и рану, планируя подстеречь бьющего в удобный вечер. Но ни один из них не взял бы гинею и больше ничего не сказал. Каждый из этих простодушных негодяев был слишком энергичен, чтобы получить гинею за спуск с лестницы.
  В любом случае, мне пришло в голову, что я мог бы быть настоящим джентльменом и без помощи Джема и Пэдди, выставляющих себя дураками. Я бы больше не стал их беспокоить.
  Пока я размышлял таким образом, мои глаза закрылись от чувства удовлетворенной усталости, но мгновение спустя я проснулся, услышав, как Пэдди тихим голосом обращается к Джему Бутлсу. “Это ты такой крутой, Джем!” - сказал он с восхищением. “Пытаешься заставить их думать, что ты - это он!” Здесь на меня, очевидно, указал кивок головы набок. “Разве ты не заметил, какие у него прекрасные манеры? Конечно, посмотрите на его походку, на его привычку бить людей по голове и на его величественные манеры за едой. Вы больше похожи на подсвечник, чем на него. Я удивляюсь тебе.
  “Но я их одурачил”, - гордо заявил Бутлс. “Я их хорошо одурачил. Это был мистер О'Родди здесь, и мистер О'Родди там, и та красивая девушка, на которую она часто бросала взгляды, она так и сделала.
  “Тогда оплакивай ее весь день, - ответил Пэдди. - и если ты собираешься обижать девочек от имени него, то он будет обижать тебя, и я в этом не сомневаюсь”.
  “Это был всего лишь трюк, чтобы потянуть время”, - мрачно сказал Бутлс. - Если вы помните, мастер Пэдди, большую часть своей новой службы я провел, ожидая под дубами; и я не стану утверждать, что дождь шел всегда, но часто дождь действительно был ужасным.
  ГЛАВА XVII
  Мы продолжили путь на рассвете. В первой же большой деревне я попросил маленького человечка подстричь Пэдди волосы, и хотя Пэдди был полностью за то, чтобы убить маленького человечка, а маленький человечек дважды убегал, в конце концов работа была сделана, потому что я встал над Пэдди и пригрозил ему. После этого маленькие мальчики уже не так горели желанием гонять нас по улицам, называя африканцами. Ибо следует напомнить, что в то время в провинциях было большое любопытство к африканцам, потому что было известно, что в Лондоне у светских людей часто были слуги-африканцы; и хотя Лондону было наплевать на провинцию, а провинциям наплевать на Лондон, все же слух о странном человеке так заинтересовал деревенского болвана, что он из принципа назвал Пэдди африканцем, чтобы тот мог раструбить своим соседям, что видел очаровательное двуногое. Не было общего понимания того, что африканец был чернокожим человеком; было только понятно, что он был великим чудом. Поэтому мальчишки в этих далеких деревнях часто с воплями бежали по пятам за лошадью Пэдди.
  Со временем движение на шоссе сильно участилось, и несколько раз нам казалось, что мы въезжаем в Лондон из-за больших размеров и великолепия городов, в которые мы приезжали. Пэдди начал опасаться, что люди обманули нас относительно дороги и что мы совершенно проскочили Лондон. Но, наконец, мы подошли к реке с сотнями лодок на ней, и там был великолепный мост, а на другом берегу раскинулся шумящий город, и сквозь туман лил дождь, густой, как слезы ангелов. - Это Лондон, - сказал я.
  Мы выехали на мост, все очень заинтересованные, но несколько напуганные, потому что городской шум был ужасен. Но если это было ужасно, когда мы приближались к нему, я не решаюсь сказать, что это было для нас, когда мы когда-то были в нем по-настоящему. “Держитесь поближе ко мне”, - крикнула я Пэдди и Джему, и они не отказывались. И вот мы въехали в это столпотворение, не имея ни малейшего представления, куда направляемся.
  По мере того, как мы продвигались вперед, я вскоре увидел, что было причиной большей части шума. Множество тяжелых повозок медленно прогрохотало по узким, гулким улицам, с грохотом прокладывая себе путь по жалкому тротуару. К этому, конечно, добавлялись пронзительные или хриплые крики уличных торговцев и подмастерьев у дверей лавок. К небу поднимался почти невыносимый запах, ибо он был новым для всех нас.
  С карнизов домов стекало столько воды, что тротуары были практически непригодны для катания, хотя то тут, то там отважный путник шел дальше, несмотря на промокший плащ, вероятно, слишком гордый, чтобы выйти на улицу. Однажды наш проезд был полностью перекрыт дракой. Мясник в окровавленном фартуке выбежал из своей лавки и напал на водителя саней пивовара. Чудесным образом собралась толпа и приветствовала это зрелище; во всех окнах появились женщины; улюлюкали беспризорники; залаяли беспородные собаки. Когда мясник был разоблачен и обезумевший пивовар загнал его обратно в лавку, нам разрешили продолжить наше путешествие.
  Я должен отметить, что ни один из этих людей не пользовался ничем, кроме своих рук. В основном их кулаки были сложены вдвое, и они наносили друг другу звучные, размашистые удары; но было и несколько потасовок, и когда пивовар уложил мясника, я полагаю, мясник попытался укусить своего противника за ухо. Однако для своего состояния они были довольно высококлассными. Позже я узнал, что в то время в темных кварталах Лондона нож был любимым оружием англичан и был так же распространен, как и всегда в темных переулках итальянских городов. Для меня это не было хорошей новостью, потому что ирландцы уже давно были преданы дубинке.
  Когда мне нужна информация, я всегда предпочитаю обращаться с запросом к джентльмену. Вести речь грубияна достаточно хорошо, если он сначала не изучит вас, чтобы выяснить, если сможет, зачем вам нужна эта информация, и после длительной паузы не скажет вам, что вы совершенно неправы. Я заметил молодого джентльмена, который стоял под крыльцом и разглядывал окно на противоположной стороне улицы. “ Сэр, ” сказал я, останавливая свою лошадь рядом с ним, “ не будете ли вы так любезны указать незнакомцу дорогу к хорошей гостинице? Он посмотрел мне прямо в лицо, многозначительно сплюнул в канаву и, повернувшись на каблуках, пошел прочь. И я готов поклясться, что ему было не больше шестнадцати лет.
  Я напряженно сидел в седле; я чувствовал, как мое лицо заливает жар и холод. Эта птица с новым оперением и игрушечным мечом! Но случилось так, что, чтобы спасти меня от нелепой ссоры с этим младенцем, по тротуару прошел другой мужчина. Это был мужчина постарше, с серьезным ртом и четко очерченным подбородком. Я решил окликнуть его. “А теперь, дружище, - сказал я себе под нос, - если ты такой же плохой, как и тот, другой, клянусь массой, я поменяюсь с тобой местами здесь, в Лондоне или без Лондона”.
  Затем я обратился к нему. “ Сэр— ” начал я. Но тут с другой стороны от меня прогрохотала повозка, и я с открытым ртом уставился на него. Он слегка улыбнулся, но вежливо подождал, пока прекратится этот отвратительный грохот. “ Сэр, ” наконец смог вымолвить я, “ не будете ли вы так любезны указать незнакомцу дорогу к хорошей гостинице? Он спокойно оглядел меня, без сомнения, для того, чтобы составить представление о том, какая гостиница подойдет моему состоянию. “Сэр, ” ответил он, входя в канаву и указывая рукой, “ это дорога на Бишопсгейт-стрит, и там вы увидите вывеску "Свинья и репа", где найдется самое приятное жилье для человека и животного и приятный хозяин”. Он был лавочником лондонского сити, из той спокойной, уравновешенной породы, которая заставляла сменяющих друг друга королей либо любить их, либо страшно ненавидеть, - костью и сухожилием великого города.
  Я сердечно поблагодарил его, и мы отправились в “Свинью и репу”. Когда мы с грохотом въехали во двор гостиницы, там было полно всадников и спешивающихся с коней, но конюхов, казалось, была тысяча. Дюжина человек бросилась на голову моей лошади. Они буквально вышибли меня из седла, очень заботясь о том, чтобы я не попал в беду. У дверей гостиницы меня встретил ухмыляющийся трактирщик, при каждом шаге назад склонявший голову до пола и смиренно умолявший меня сказать, как он может лучше всего обслужить меня. Я сказал ему, и сразу же поднялся самый претенциозный гвалт. Шесть или восемь слуг начали бегать туда-сюда. Я был в восторге от оказанного мне приема, но несколько дней спустя обнаружил, что меня приняли за аристократа из Италии или Франции, и от меня ожидали экстравагантной платы за вежливое пустое внимание, а не за вкусную еду и теплые постели.
  Эта гостиница была такой великолепной, что я понял, что Пэдди и Джему больше не пристало спать у моего камина, как большим собакам, поэтому я согласно кивнул, когда хозяин спросил, должен ли он предоставить жилье двум моим слугам. Он куда-то их спрятал, и я остался один в огромной комнате. У меня были некоторые опасения, что Пэдди надолго исчезнет из поля моего зрения, но я уверил себя, что Лондон так боится его, что он не посмеет совершить какую-либо ирландскую пакость. Я мог доверять Джему Бутлсу в том, что он будет благоразумен, потому что он научился благоразумию в известной школе.
  Ближе к вечеру дождь прекратился, и, переодевшись для выхода на улицу и отправившись к хозяину гостиницы, я попросил его рассказать мне, какую интересную прогулку мог бы сейчас совершить джентльмен, не знакомый с достопримечательностями Лондона. Мужчина неодобрительно покачал головой.
  - Скоро стемнеет, сэр, - ответил он, - и я был бы плохим хозяином, если бы не отговорил совершенно незнакомого человека выходить ночью на улицы Лондона.
  “ И все настолько плохо? - Воскликнул я, удивленный.
  “ Для чужеземцев ” да, - сказал он. - Потому что они вечно блуждают и не желают придерживаться трех-четырех улиц, которые так же безопасны, как королевский дворец. Но если вы пожелаете, сэр, я дам одного человека с фонарем и посохом, чтобы он шел перед вами, и другого человека с фонарем и посохом, чтобы он следовал за вами. Тогда, с еще двумя крепкими парнями и вашими собственными слугами, я бы рискнул...
  “ Нет, нет! - Воскликнул я. - Я не отправлюсь во главе армии в ночной поход, когда я намеревался просто прогуляться вечером. Но как, скажите на милость, мне развлечься иначе, как не отправившись в путь?
  Трактирщик улыбнулся с чем-то похожим на жалость.
  “Сэр, каждый вечер здесь собирается такая компания веселых джентльменов, острословов и поэтов, что они ослепили бы весь мир, если бы не слышали половину того, что они говорят за своими трубками и пуншем. Я сам служу этой уважаемой компании, ибо не смею никому доверить заботу о столь важном для моего дома деле; и уверяю вас, сэр, временами я был так переполнен весельем, что во мне не было жизни. Да ведь, сэр, сам мистер Фулбил иногда приходит сюда!
  “ Неужели? - воскликнул я, хотя никогда не слышал об этом знаменитом человеке.
  “Действительно, и он так и делает, сэр”, - ответил трактирщик, довольный моей быстрой оценкой этого вопроса. “И потом, я ручаюсь, что там что-то происходит. Мистер Боббс и другие джентльмены будут в хорошем настроении.
  - Я никогда в вас не сомневался, - сказал я. - Но возможно ли, чтобы скромный джентльмен, не обладающий умом, получил допуск в это выдающееся общество?
  - С этим нужно немного повозиться, сэр, - сказал он многозначительно.
  “Тогда прошу вас, сделайте это, - сказал я, - потому что мне нечего делать в Лондоне по крайней мере два дня, и я хотел бы увидеть этих знаменитых людей, имена которых известны моей стране”.
  Рано вечером ко мне пришел хозяин гостиницы, очень довольный. “Сэр, джентльмены просили передать вам их поклоны, и я должен сказать, что они были бы счастливы удостоить вас своим присутствием. Сегодня председательствует сам мистер Фулбил. Вам очень повезло, сэр.
  - Я, - сказал я. - Уводи, и будем надеяться найти великого Фулбила в хай-фезере.
  ГЛАВА XVIII
  Трактирщик провел меня в большую комнату, дверь которой он с размаху распахнул. - Джентльмен в мехах, с вашего позволения, господа, - объявил он и удалился.
  Комната была так полна дыма, что сначала я мало что мог разглядеть, но довольно скоро разглядел длинный стол, за которым сидели курящие и выпивающие джентльмены. Хриплый голос во главе стола прорычал какие-то слова, которые вызвали у большинства джентльменов приступ смеха. Множество свечей тускло горели в полумраке.
  Я на мгновение замер, не зная, как поступить, но джентльмен, сидевший в конце стола, внезапно поднялся и подошел ко мне с большой откровенностью и добродушием. - Сэр, - прошептал он, чтобы не прерывать рычание в дальнем конце комнаты, - мне было бы приятно, если бы вы сели рядом со мной.
  Я видел, что этим добрым джентльменом двигало исключительно желание быть добрым к незнакомому человеку, и я еще одним шепотом выразил свою благодарность и согласие с его планом. Он усадил меня на стул рядом со своим. Голос во главе стола все еще рычал.
  Очень быстро мои глаза привыкли к дыму, особенно после того, как мой новый и замечательный друг вручил мне набитую глиняную трубку. Я начал изучать комнату и находящихся в ней людей. Комната была обшита панелями из нового дуба, а стулья и стол были из нового дуба с хорошей резьбой. Это была самая красивая комната, в которой я когда-либо был.
  Потом я посмотрел в сторону гроула. Я увидел маленького старичка в кресле, слишком большом для него, и в парике, слишком большом для него. Его голова была наклонена вперед так, что острый подбородок касался груди, а из-под темных бровей сердито и высокомерно сверкала пара маленьких глазок. Все лица были обращены к нему, и все прислушивались к его рычанию. Он был королем; это было Полноправно.
  Вся его речь была обращена к одному человеку, и я посмотрел на последнего. Это был молодой человек с лицом одновременно римским и женственным; с тем типом профиля, которым обладает большинство популярных актеров в период правления Его Величества сегодня. У него были роскошные волосы, и, уязвленный насмешками Фулбила, он постоянно нервно откидывал их со лба, в то время как его чувствительный рот подрагивал от сдерживаемых реплик. Это был Боббс, великий драматург.
  И когда Фулбил зарычал, это была странно разношерстная толпа, которая аплодировала и смеялась. Там были красивые лорды с самой верхушки Лондона, стоявшие бок о бок с трезвыми мужчинами, у которых, казалось, было какое-то интеллектуальное занятие в жизни. Лорды хихикали в основном. Тем временем все усиленно курили и еще больше пили пунш. Во время случайных коротких пауз в выступлениях Фулбила джентльмены обменивались восторженными комментариями друг с другом.— “Ах, это действительно праздник разума!” — “Вы когда—нибудь слышали, чтобы он говорил более остроумно?” — “Только не я, фейт; он превосходит даже самого себя!” — “Разве это не благословение - сидеть за столом с таким знатоком науки и остроумия?” - “Ах, в такие времена стоит жить!”
  Я подумал, что сейчас самое время сказать что-нибудь в том же роде моему любезному другу, и так и сделал. “Старый труп, кажется, читает молитву”, - заметил я. “Почему бы ему не спеть ее?”
  Мой новый друг смотрел на меня, разинув рот, как рыба, выброшенная за борт лодки. — Это Фулбил, великий мастер литературы... - начал он; но в этот момент Фулбил, оправившись от легкого приступа кашля, возобновил свое рычание, и мой друг снова превратился в благоговейного слушателя.
  Со своей стороны, я не мог полностью понять слова великого мастера литературы, но я понял, что он набросился на драму того времени и разрывал ей уши и глаза.
  В то время я мало что знал о драме, так как никогда в жизни не читал и не видел ни одной пьесы; но я был полностью за драму из-за бедняги Боббса, который продолжал жевать губу и нервно двигаться, пока не закончился Фулбилд, что, как я думал, вряд ли произойдет раньше раннего утра. Но договорить он все-таки успел, и тут же Боббс, очень взволнованный, тяжело опустил свой бокал на стол, требуя тишины. Я думал, что его почти не услышат, но, к моему большому удивлению, я снова услышал восторженный ропот: “Ах, теперь мы услышим, как Боббс отвечает Фулбиллу!” — “Разве нам не повезло?” — “Боже, завтра это будет слышать больше половины Лондона!”
  Боббс подождал, пока этот ропот утихнет. Затем он начал, постучав внушительным указательным пальцем по столу:
  “Сэр, вы довольно долго утверждали, что загадочные ситуации, которые составляют основу наших сегодняшних драм, никак не могли возникнуть в реальной жизни, потому что пять минут разумного объяснения между заинтересованными лицами разрушили бы глупую тайну прежде, чем что-либо вообще могло бы произойти. Ваша оригинальность, сэр, известна — нужно ли мне это говорить? — и когда я слышу, как вы отстаиваете это мнение во всем его величии почтенного возраста и всеобщего признания, я чувствую себя ошеломленным колоссальной идиотской силой всего этого утверждения. Что ж, сэр, вы, наверное, помните все загадочные убийства, произошедшие в Англии с тех пор, как у Англии появилось название. Правда о них остается в непостижимой тени. Но, сэр, любой из них можно было бы прояснить за пять минут разумного объяснения. Понтий Пилат мог бы избежать своей ошибки гораздо, гораздо, гораздо меньше, чем за пять минут разумного объяснения. Но — заметьте! — но кто когда-либо слышал пять минут разумного объяснения? Сложная переплетенная сеть жизни постоянно, вечно мешает людям давать разумные объяснения. Вы сидите в театре и говорите себе: ‘Что ж, я мог бы подняться на сцену и в короткой беседе с этими людьми предвосхитить дальнейшее продолжение драмы’. Да, вы могли бы, но вы посторонний. У вас нет никаких отношений с этими персонажами. Вы встаете как ангел. Никто не был вашим врагом; никто не был вашей любовницей. Вы встаете и даете пятиминутное разумное объяснение; бах! В жизни нет ситуации, которая не нуждалась бы в пятиминутном разумном объяснении, но она его не получает”.
  Теперь было видно, что старик Фуллбил был просто в восторге от разрушительного ответа, и даже Боббс остановился, очарованный этим ожиданием грандиозного ответа. Мастер литературы начал очень обдуманно.
  “Мой добрый друг Боббс, - сказал он, - я вижу, что твой нос постепенно краснеет”.
  Драма немедленно канула в лету. Комната огласилась взрывом смеха, который достиг потолка. Я мог видеть, как Боббс издает сердитые крики на фоне неуязвимого скопления неконтролируемого веселья. И посреди своей победы старый Фулбил сидел с тщеславной улыбкой на потрескавшихся губах.
  Мой превосходный и близкий друг повернулся ко мне в порыве энтузиазма.
  “ А вы когда-нибудь слышали, чтобы что-нибудь было так хорошо повернуто? Ha, ha! ‘Мой добрый друг Боббс, ’ сказал он, - я вижу, что твой нос постепенно краснеет’. Ha, ha, ha! Клянусь моим королем, я редко слышал более остроумный ответ.
  “ Бедад! ” воскликнул я, несколько сбитый с толку, но решивший оценить знаменитого мастера остроумия. - это втоптало драму в землю. Конечно, после этого грандиозного переворота в Англии больше никогда не поставят ни одной пьесы”.
  “ Да, - ответил он, все еще дрожа от смеха, - я не понимаю, как драматурги могут это пережить. Это было похоже на остроумие нового Шекспира. Это свело Боббса на нет. Я нисколько не удивлюсь, если Боббс теперь полностью бросит писать пьесы, поскольку слова Фулбила так точно соответствуют его положению в драматическом мире. Опасный пес этот Фулбил”.
  — Это напоминает мне историю, которую любил рассказывать мой отец... - начал я.
  “ Сэр, ” поспешно воскликнул мой новый друг, “ умоляю вас! Могу ли я, в самом деле, настаивать? Здесь мы говорим только о самых глубоких материях”.
  “Очень хорошо, сэр”, - дружелюбно ответил я. — Без сомнения, как слушатель я буду выглядеть лучше, но если бы мой отец был жив...
  - Сэр, - взмолился мой друг, - великий Фанчер, бессмертный критик, собирается выступить.
  - Пусть, - сказал я все так же дружелюбно.
  Дородный джентльмен средних лет обратился к Боббсу при всеобщем почтительном молчании.
  “Сэр, - заметил он, - ваши слова о великом возрасте того, что я назову теорией пятиминутного интеллектуального объяснения, были впервые разработаны китайцами и, я полагаю, одновременно с принятием ими обычая обжаривать мясо вместо того, чтобы есть его сырым”.
  - Сэр, я заинтересован и проинструктирован, - ответил Боббс.
  Тут старина Фуллбил издал два или три презрительных возгласа неодобрения.
  “ Фанчер, - сказал он, - моя радость от вашего общества иногда омрачается тем, что я ценю вашу способность быть совершенно неправым. Великая теория, о которой вы так уверенно говорите, сэр, родилась не ранее семи часов утра этого дня. Я был в своей постели, сэр; горничная принесла мне чай и тосты. ‘ Прекрати, ’ строго сказал я. Она остановилась. И в эти несколько мгновений безмятежного размышления, сэр, ожила мысль, которую вы так ложно приписываете китайцам, дикому племени, единственным отличием которого является умение запускать воздушных змеев ”.
  После того, как шум ликования стих, Фанчер с воодушевлением ответил:
  “Сэр, я не стану отрицать, что у вас бывают периоды размышлений. Я не могу отрицать. Я также не могу с честью сказать, что поддерживаю нашего драматичного друга в защите его идеи. Но, сэр, когда вы упоминаете китайцев в выражениях, которые я не могу не расценивать как оскорбительные, я готов, сэр, к...
  Раздались громкие крики: “К порядку! К порядку! К порядку!” Разгневанного Фанчера усадили в его кресло успокаивающие друзья и соседи, которым он жестикулировал и кричал во время поднявшегося шума.
  Я посмотрел на старину Фуллбила, ожидая увидеть его встревоженным, или раздраженным, или сердитым. Напротив, он казался довольным, как маленький мальчик, который каким-то образом устроил скандал.
  “ Превосходный Фермер, ” сказал он, “ превосходный Фермер разгневан. Перейдем, джентльмены, к более дружеским темам. Итак, вы, доктор Аккорд, каким новым достижением в химии вы готовы поразить нас?
  Речь была обращена к невысокому мужчине рядом со мной, который мгновенно покраснел, в сильном волнении вытер пот со лба и уставился в стол, не в силах ни поднять глаза, ни произнести ни слова.
  - Один из величайших ученых того времени, - прошептал мой друг мне на ухо.
  “Сэр, - застенчиво пробормотал маленький человечек, - та часть беседы, которая касалась запуска воздушных змеев, меня очень заинтересовала, и я готов утверждать, что воздушные змеи летают не под влиянием демона или духа, обитающего в материалах, как многие говорят, а под давлением самого ветра”.
  Фанчер, теперь уже снова ставший самим собой, сказал:
  - Я хотел бы спросить ученого доктора, имеет ли он в виду китайских воздушных змеев?
  Маленький человечек поспешно ответил, что у него на уме были вовсе не китайские воздушные змеи.
  “Тогда очень хорошо”, - сказал великий критик. “Очень хорошо”.
  “ Но, сэр, ” обратился Фулбил к маленькому Аккорду, - как же получается, что воздушные змеи могут летать без помощи демонов или духов, если они сделаны человеком? Ибо известно, сэр, что человек не может передвигаться по воздуху без помощи какой-либо дьявольской силы, и также известно, что он не может поднимать в воздух предметы, сделанные из грубых материалов земли. Как же тогда эти воздушные змеи могут виртуозно летать?”
  По залу пронесся одобрительный гул, а маленький доктор опустил глаза и снова покраснел, потеряв дар речи.
  Это был триумф Фуллбила, и он принимал поздравления своих друзей со своей слабой тщеславной улыбкой, подразумевающей, что на самом деле это ничего не значило, и что он мог бы сделать это намного лучше, если бы думал, что кто-нибудь, вероятно, прислушается к этому.
  Маленький Доктор Аккорд был настолько подавлен, что остаток вечера едва осмеливался поднять глаза от стола, но я был рад видеть, как он усердно прикладывается к пуншу.
  К моей великой тревоге, Фулбил сказал: “Господа, боюсь, мы позволили себе забыть, что сегодня вечером с нами незнакомый джентльмен из чужих краев. Ваша удача, сэр, - добавил он, кланяясь мне поверх своего бокала. Я тоже поклонился, но увидел, что его маленькие поросячьи глазки злобно смотрят на меня. По доске пробежал смешок, и я понял из него, что стал следующей жертвой знаменитого Фулбила.
  “Сэр, - сказал он, - могу я спросить, из какой части Италии вы родом?”
  - Я родом из Ирландии, сэр, - вежливо ответил я.
  Он нахмурился. “ Ирландия не в Италии, сэр, - сказал он. - Вы так добры, что шутите со мной, сэр?
  - Вовсе нет, сэр, - ответил я.
  Все джентльмены зашептались; кто-то посмотрел на меня с жалостью, кто-то с презрением. Я начал пугаться, пока не вспомнил, что если однажды обнажу меч, то смогу прогнать всю эту философскую комнату в следующий приход. Я решил действовать смело.
  - Вероятно, сэр, - заметил Фуллбил, - народ Ирландии так много слышал обо мне, что я могу ожидать многочисленных визитов ирландских джентльменов, желающих услышать, что может развить мой бедный ум в отношении единственно верной философии жизни?
  “Ни в малейшей степени, сэр”, - возразил я. “Там они не знают, что вы живы, и им наплевать”.
  Ужас обрушился на собрание, как снег с крыши. Джентльмены уставились на меня. Старина Фуллбил сначала побагровел, но его величие не могло долго и серьезно страдать от моей наглости. Вскоре он улыбнулся мне — улыбкой уверенной, жестокой, смертоносной.
  “Ирландия - великая страна, сэр”, - заметил он.
  “Это не так велико, как невежество многих людей в этом вопросе”, - прямо ответил я, потому что меня это несколько взволновало.
  “ В самом деле! ” воскликнул Фулбил. Затем он торжествующе добавил: “В таком случае, сэр, мы гордимся тем, что среди нас есть человек, столь явно способный давать нам наставления”.
  При этой выходке раздался громкий взрыв смеха, и мне стало очень неловко до кончиков пальцев ног; но я решил сохранять храброе выражение лица и притворился, что не обращаю внимания на их насмешки. Однако было достаточно очевидно, что старина Фулбил сделал меня главной мишенью вечера.
  “Сэр, - сказал драматург Боббс, глядя на меня, - я понимаю, что в Ирландии свиньи сидят за столом даже в лучших семьях”.
  “Сэр, - сказал критик Фанчер, глядя на меня, - я понимаю, что в Ирландии целомудрие женщин настолько велико, что ни один ребенок не рождается без родинки в виде инициалов законного мужа и отца”.
  “Сэр, - сказал старина Фуллбил, - насколько я понимаю, в Ирландии люди ходят голыми, когда идет дождь, из страха намочить одежду”.
  Среди шумного веселья, вызванного их речами, я сидел молча. Внезапно смущенный маленький ученый, доктор Аккорд, посмотрел на меня с искренним дружеским сочувствием. “Выпьем с вами, сэр”, - сказал он, и когда мы торжественно склонили головы над краями бокалов, я почувствовал, что ко мне на помощь пришел один бедный маленький напуганный друг. Что касается моего первого знакомого, то он, увидев, что на меня нападает не только грозный Фулбил, но также грозный Боббс и опасный Фанчер, немедленно начал делать вид, что никогда в жизни со мной не разговаривал.
  Прекрасно зная ирландский характер, я мог видеть, что у кого-то назревают неприятности, но я решил быть очень отсталым, поскольку не решался создавать настоящие беспорядки в этих философских кругах. Однако странным образом я был избавлен от этого раздражения. Дверь открылась, и вошел новоприбывший, раскланиваясь направо и налево перед своими знакомыми и, наконец, заняв место рядом с Фулбилом. Я сразу узнал его; это был сэр Эдмунд Фликстон, джентльмен, у которого была мысль сразиться со мной в Бате, но который воздержался от этого, услышав, что я победил Фористера.
  Однако в тот момент он меня не заметил. Он болтал с Фулбилом, сообщая ему, очевидно, какие-то очень волнующие новости, потому что я услышал, как старик эякулировал. “Клянусь душой, неужели это возможно?” Позже Фулбил рассказал Фликстону несколько забавных вещей, и, по просьбе Фликстона, ему указали на меня. Я увидел, как изменилось лицо Фликстона; он что-то торопливо сказал старому Фулбилу, который побледнел как смерть. На доске быстро промелькнула какая-то информация, и я увидел, как глаза мужчин широко открылись и побелели, когда они смотрели на меня.
  Я уже говорил, что это была эпоха хулиганов. Это была эпоха, когда физически развитые люди шли по улице, сталкивая плечом меньших людей в канаву, а у меньших людей никогда не было ни слова, чтобы сказать в свое оправдание. Это был тот возраст, когда, если ты выражал мнение, противоречащее мнению хулигана, от него с уверенностью ожидали, что он убьет тебя или как-то еще жестоко с тобой обойдется.
  Из всей этой гениальной компании теперь, казалось, был только один джентльмен, который не дрожал. Это был маленький ученый доктор Аккорд. Он посмотрел на меня ясным и мерцающим взглядом; внезапно он широко улыбнулся. Я не мог удержаться от смеха, когда заметил, с каким аппетитом он наслаждался замешательством и тревогой своих друзей.
  “ Давай, Фулбил! Давай, Боббс! Давай, Фанчер! Где все твои прелестные мозги? он плакал; ибо дерзость этого робкого маленького человечка сильно возросла среди всего этого беспомощного горя. “Вот достоинство и сила обучения вас Божьей истине. Вот восседающее на троне знание, бесстрашное, великое! Вы что, все лишились языков?”
  И он был за то, чтобы продолжать их беспокоить, но я крикнул ему:
  “ Сэр, ” мягко сказал я, - если вам угодно, я бы не хотел, чтобы джентльменов беспокоили из-за какого-нибудь маленького недоразумения, нарушившего приятный вечер. Что касается ссор, то я сам - сплошное молоко с водой. Это напоминает мне случай в Ирландии, когда однажды—” Здесь я пересказал историю, которую отец Донован всегда начинал после более чем трех бутылок, и, насколько мне известно, ему так и не удалось ее закончить. Но на этот раз я закончил. “И, - сказал я, - этот парень сидел там и пил с ними, и они хорошо повеселились с ним, когда внезапно он встал и заговорил. Он говорит: ‘Честное слово, я никогда в жизни не ожидал, что проведу вечер в компании такого количества цинготных крысоедов", - говорит он им. ‘И, ’ говорит он, - у меня есть только одно слово для этого крикливого старого маскирующегося павлина, который сидит во главе стола", - говорит он. ‘То немногое, что у него есть из знаний, я мог бы вложить в свой глаз, не ослепнув", - говорит он. ‘Старый ворчун!’ - говорит он. И с этими словами он встал и вышел из комнаты, впоследствии став королем Голуэя и дожив до глубокой старости”.
  Эта забавная история вызвала нездоровый взрыв аплодисментов, под которые я с поклоном покинул зал.
  ГЛАВА XIX
  По дороге в свою комнату я встретил хозяина гостиницы и небрежно спросил его о Пэдди и Джеме. Он сказал, что пошлет за вестью о них и сообщит мне как можно скорее. Позже ко мне в дверь постучался посыльный и сказал, что Пэдди и Джем с тремя мужчинами - слугами джентльменов, ночевавших в гостинице, - совершили вылазку в пивную.
  “ Пивная? ” переспросил я. - Что, черт возьми, такое пивная?
  “ Пивная, сэр? ” переспросил мужчина, вытаращив глаза. “ Пивная? Но, сэр, это... это своего рода развлечение, сэр.
  “ Так и есть? ” спросил я. “ Очень хорошо. А кто-нибудь здесь знает, в какой притон они ходили?
  - “Красная туфелька”, я думаю, сэр, - сказал мужчина.
  - И как мне добраться до него? - спросил я.
  “О, сэр, - воскликнул он, - это невозможно!”
  “ Неужели? ” спросил я. “ И почему же? Хозяин гостиницы сказал мне то же самое, и я хотел бы услышать все причины.
  “Сэр, — сказал мужчина, - когда в Лондоне становится темно, по улицам разгуливает множество людей со злыми умами, которые не уважают людей, но набрасываются на кого попало и жестоко избивают их, не обращая внимания на ту часть Священной Книги, в которой написано...”
  “ Отпусти, ” сказал я. - Я понимаю, что ты имеешь в виду. Затем я попросил его раздобыть для меня крепкого парня с дубинкой, фонарем и сведениями о местонахождении “Красной туфельки”.
  Мы с дородным парнем недолго пробыли на улице, прежде чем поняли, что имели в виду хозяин и официант. На самом деле, едва мы вышли за дверь, как мужчина начал угрожать своей дубинкой двум людям-стервятникам, которые подкрались к нам из тени. Я видел их бледные, злобные, оскаленные лица в свете фонаря.
  Чуть позже в темноте разразилась большая вечеринка, и я услышал голоса, громко призывающие к митингу от имени какой-то гильдии или общества. Я подошел ближе, но мало что смог разглядеть, кроме того, что это была очень красивая драка, в которой компания добропорядочных граждан пыталась обратить в бегство банду хулиганов и нарушителей закона. Послышался веселый стук палочек. Довольно скоро из некоторых домов послышались ответные крики, и с громким хлопаньем дверей люди выбежали на улицу, чтобы сразиться за мир в большом городе. Тем временем все высокие окна были заполнены головами в ночных колпаках, и некоторые из этих людей зашли так далеко, что выливали воду на сражающихся. Они также посылали кошачьи крики и фразы остроумных советов. Палки яростно стучали друг о друга; однажды мимо нас, пошатываясь, прошел человек с окровавленным лицом; казалось, какой-то необразованный человек ударил его прямо по уху. Это была самая прекрасная вечеринка, свидетелем которой только можно надеяться стать, и я был глубоко заинтересован.
  Затем внезапно какой-то мужчина хрипло крикнул, что его ударили ножом—убили. С улицы донеслись крики и вопли из окон. Мой фонарщик яростно дернул меня за рукав. Я понял его, и мы поспешно покинули окрестности.
  Теперь я могу рассказать, что произошло и что последовало за этим ночным происшествием. Достойный гражданин действительно был зарезан. После дальнейших стычек его товарищи-граждане взяли под стражу нескольких негодяев. Их судили за убийство, и всех оправдали, кроме одного. В отношении этого последнего было доказано, что драка началась из-за его попытки завладеть кошельком проходившего мимо гражданина, и сразу же он был приговорен к повешению за убийство. Его товарищи-негодяи были отправлены в тюрьму на длительные сроки в расчете на то, что один из них действительно мог быть убийцей.
  Мы перешли на другую улицу, где каждое хорошо освещенное окно обрамляло одну или несколько размалеванных потаскушек, которые выкрикивали шутливые непристойности, но когда мы чопорно прошли дальше, не отвечая, их манеры изменились, и они обрушивали на нас залп за залпом невероятно непристойных выражений. Было только двое из этих существ, которые не обращали на нас внимания, и их безразличие к нам объяснялось тем, что они были глубоко вовлечены в словесную дуэль, обмениваясь самыми страшными, леденящими кровь эпитетами. Уверенные в себе пьяные мужчины время от времени толкали нас, и часто я видел невысоких юношей с пепельно-серыми лицами и древними глазами, шныряющих туда-сюда с едой и вином. Мой фонарщик сказал мне, что улица еще не совсем проснулась; она ждала излияний из таверн и пивных. Я попросил его как можно скорее доставить меня на “Красную туфельку”, потому что у меня никогда не хватало духу к этим безвкусным развлечениям, годным разве что для клерков и матросов.
  Наконец мы подошли к скрипучей вывеске “Красной туфельки”. Оттуда донесся сильный шум. Большая компания распевала хором. Без лишних слов меня ввели в комнату, в которой происходили беспорядки. Она была синей от дыма, а громоподобный припев еще не был закончен. Я незаметно забился в тихий уголок.
  Я был поражен внешним видом этой компании. Среди них было много мужчин, похожих на почтенных прелатов, и много мужчин, похожих на глав старых и благородных домов. Я рассмеялся про себя, когда вспомнил, что думал найти здесь Пэдди и Джема. И в то же время я увидел их во главе стола, если вам угодно. Пэдди держал руку на плече епископа, а Джем рассказывал какую-то историю в сочувственное ухо маркиза. По крайней мере, так все представлялось моему ошеломленному восприятию.
  Пение прекратилось, и стоявший рядом со мной уважаемый пэр возобновил беседу, которая, очевидно, была прервана припевом:
  “Итак, герцог говорил с несколько большей энергией, чем обычно”, - сказал выдающийся пэр.
  Мои худшие подозрения подтвердились. Здесь был человек, рассказывающий о том, что было сказано герцогом. Я бросил взгляд на мою счастливую пару негодяев и задумался, как бы мне вообще вытащить их из этого положения.
  Внезапно раздался громкий стук по столу, и в наступившей тишине послышался серьезный и исполненный достоинства голос председателя:
  “Джентльмены, - сказал он, - мы просим вашего внимания к песне мистера Джона Сноудена”.
  После чего мой собственный Джем Бутлз встал под взрыв аплодисментов и начал петь балладу, написанную в Бристоле или Бате в честь печально известного негодяя Джема Бутлз.
  Здесь я понял, что, если бы дерзость могла сослужить нам службу, у нас не было бы недостатка в успехе в Англии. Баллада была встречена бурными одобрительными возгласами. Это было главное событие вечера. Джема настойчиво уговаривали спеть снова, но он уткнулся в свою кружку и скромно отказался. Тем не менее, они посвятили себя его припеву и пели его снова и снова с огромным наслаждением. Я никогда не думал, что аристократы были такими свободными и непринужденными.
  Во время ажиотажа по поводу баллады Джема я незаметно подошла к Пэдди. “Пэдди, ” прошептала я, - выходи из этого сейчас же. Тебе не место здесь, среди всех этих преподобных отцов и титулованных джентльменов. Как тебе не стыдно!”
  Он мгновенно разгадал мою идею.
  “ Вист, сэр, ” ответил он. - Здесь нет ни преподобных отцов, ни титулованных джентльменов. Все они хотят стать лакеями и камердинерами.
  Я был чрезвычайно зол на себя. Я пробыл в Лондоне совсем недолго, а Пэдди в городе больше не было. Однако он уже настолько хорошо овладел своим обучением, что мог сразу отличить представителя знати от слуги. Я восхищался умом Пэдди, но в то же время испытывал определенное негодование по отношению к прелатам и знати, которые так навязывались мне.
  Но, по правде говоря, я никогда не видел более изысканного проявления манер. Эти слуги могли бы заставить покраснеть придворных. И время от времени кто-нибудь громко и ясно высказывал мнение, дословно выхваченное у его хозяина. Они редко высказывали свои собственные мысли по-своему; они выдавали за свои собственные все, что могли вспомнить из разговоров своих хозяев и других джентльменов. Там был один человек, который, по-видимому, был слугой какого-то известного ученого, и когда он заговорил, остальные ошеломленно замолчали.
  “ Лориот, - сказал он, учено нахмурившись, - это птица. Если на нее посмотрит тот, у кого желтая желтуха, птица сразу же умрет, но больной человек мгновенно выздоравливает. Говорят, что используется любисток, но мне было бы приятно услышать, что кто-нибудь использует эту траву лотир, потому что это не пентефармакон, а простое средство, не стоящее выеденного яйца.
  От этого высказывания у них буквально выпучились глаза, и они сидели в ошеломленном молчании. Но я должен сказать, что был один человек, который не боялся.
  - Сэр, - сказал Пэдди почтительно, но все еще с достоинством, - я бы хотел побольше узнать об этой птице, и мы все сочли бы за честь дать краткое описание.
  - По цвету кожи он нингид, - сказал ученый камердинер.
  “ Бедад! ” воскликнул Пэдди. - Это странно!
  “Это вопрос, полный мрачности”, - заметил собеседник, откидываясь на спинку стула. “Мы, бедные ученые, впадаем в безумие, размышляя об этом. Однако я могу сказать вам, что птица похожая; блестит на солнце, но при этом у нее напряженные глаза; ее кровь склонна к набуханию. Однако я должен быть кратким, поскольку мне требуется эннеадекатеринство, чтобы перечислить истинные качества лорио ”.
  “ Клянусь богом! ” воскликнул Пэдди. “ Я узнаю эту птицу, если увижу ее лет через десять. Большое вам спасибо, сэр. Но мы могли бы опоздать к завтраку, если бы вы потратили на это необходимое время; и это верно для меня ”.
  Позже я вспомнил, что за один вечер присутствовал на заседаниях двух научных организаций, но, хоть убей, не мог решить, кто из них знает меньше всего.
  ГЛАВА XX
  К следующему воскресенью я решил, что граф Уэстпорт и его семья вернулись в Лондон, и поэтому прогулялся по городу в надежде мельком увидеть кого-нибудь из них среди блестящей знати, которая в этот день заполонила общественные сады. Я взял с собой Джема Бутлза и Пэдди, так как боялся, что они натворят бед, если я предоставлю их самим себе. Хозяин гостиницы сказал мне, что Кенсингтон-Гарденс - это место, где знатные люди в основном предпочитают гулять, флиртовать и демонстрировать свою одежду в ясное воскресенье. До этих Садов было далеко, но мы шли храбро, хотя один раз остановились, чтобы посмотреть на драку между пятью пьяными подмастерьями, а также несколько раз, чтобы освежиться.
  Я понятия не имел, что сцена в Садах будет такой великолепной. Снаружи дорога представляла собой сплошное скопление сверкающих колесниц и карет со слугами в сверкающих ливреях. Здесь я оставил Пэдди и Джема развлекаться так, как им заблагорассудится.
  Но множество экипажей было лишь предзнаменованием того, с чем столкнутся мои глаза в самом Саду. Я сразу же оказалась в толпе модных людей. Мои глаза были ослеплены мириадами цветов, а ноздри, привыкшие к торфяному дыму, были встречены сотней восхитительных ароматов. Бесценные шелка и атлас касались моих скромных чулок.
  Я страдал от своего обычного желания сбежать, но подавил его железной волей. Вскоре я нашел более уединенное местечко, откуда мог бы обозревать собрание на досуге. Оказалось, что все очень модное общество близко знало друг друга, и они отражали фигуральными ударами пики попытки определенного класса, не столь высокого и могущественного, который, казалось, постоянно пытался попасть в ситуации, которые принесли бы им пользу на социальной лестнице. Их неудачи были печальными, но не настолько, как героические улыбки, которыми они прикрывали свои маленькие бесшумные поражения.
  Я видел, как роскошно одетая дама медленно шла рядом со своей дочерью, красивой девушкой, которая очень хотела смотреть в землю. Мать смотрела повсюду с наполовину скрытым нетерпением и тревогой. Однажды она выразительно поклонилась даме с холодным, бледным аристократическим лицом, вокруг которой собрались несколько офицеров в форме гвардейцев Его Величества. Великая дама подняла свой лорнет и холодно посмотрела на этот впечатляющий поклон; затем она повернулась и сказала что-то забавное одному из офицеров, который с улыбкой ответил. Мать со своей прекрасной дочерью прошли дальше, обе пары глаз теперь были устремлены на землю.
  Я думал, что отпор успокоит это бедное заблудшее создание, но в течение часа я увидел еще три ее впечатляющих поклона, отброшенных против ледяных лиц других женщин. Но когда они покидали Сады, на них обратили внимание представители самого лучшего общества. Один лорденок толкнул локтем другого лорденка, и они уставились в лицо девушке, как будто она была уличным созданием. Затем они неторопливо оглядели ее с ног до головы. Ни один портной не смог бы так тщательно снять с нее мерки. Потом они ухмыльнулись друг другу, и один из них что-то сказал, прикрывшись рукой, его дерзкий оценивающий взгляд был прикован к удаляющейся фигуре девушки. Это было социальной наградой амбициозной матери.
  Мне всегда было ясно, почему женщины в таких когортах приходят на какие-либо мероприятия. Они хотят видеть платья, и они настаивают на том, чтобы были видны их собственные платья. Более того, они получают огромное удовольствие от ненависти к тем из своих врагов, которые могут попасть в поле их зрения. Они никогда по-настоящему хорошо не проводят время; но они не осознают этого факта, поскольку женщины так устроены, что способны неверно истолковать почти каждую свою эмоцию.
  Мужчины, иногда зная кое-что о себе, украдкой избегают подобных вещей, если только на то нет совершенно особых причин. По моему собственному скромному опыту я видел многих популярных хозяек, охотящихся на мужчин с сетью. Однако было ясно, почему так много мужчин пришли в Кенсингтон-Гарденс воскресным днем. Это была демонстрация женской красоты. И когда я говорю “показать”, я имею в виду именно это. В моем преклонном возрасте мода украшает леди таким количеством проводов и шпалер, что ни один ирландец не смог бы на ней жениться, потому что во всей Ирландии нет ни одной двери, через которую могла бы пройти его жена. Однако во времена моей юности мода требовала, чтобы все платья были очень низкого покроя, а все юбки облегали тело так, чтобы, если бы четвероногая женщина вошла в гостиную, все бы это узнали. Было бы так легко сосчитать их. В настоящее время у женщины может быть восемь ног, и никто ничего не узнает.
  Неудивительно, что мужчины пришли поглазеть в Кенсингтон-Гарденс погожим воскресным днем. Честное слово, это стоило времени любого молодого джентльмена. Красавицы также не краснели под пристальными взглядами множества привередливых кавалеров, которые разглядывали их, как мужчины, собирающиеся сделать ставку на конной ярмарке. Я подумал о своем отце и о том, как ему понравилась бы эта сцена. Держу пари, он был бы галантен с лучшими из них, раскланивался, прихорашивался и уворачивался от дамских юбок. Он был бы в своей стихии.
  Что касается меня, то я приехал, чтобы, по возможности, взглянуть на леди Мэри. Помимо этого, Кенсингтонские сады меня особо не интересовали. Толпа была слишком высокой и нарядной; многие люди были слишком хорошо воспитаны. Они напугали меня.
  Однако я случайно повернул голову влево и увидел рядом с собой маленького невзрачного человечка, который меня совсем не испугал. Это был доктор Аккорд, маленький ученый. Он был один и, казалось, был занят изучением толпы. Я подошел к нему.
  - Хорошего вам дня, сэр, - сказал я, протягивая руку.
  Когда он узнал меня, его лицо расплылось в лучезарной улыбке.
  “ О, сэр, ” воскликнул он, “ я очень рад видеть вас, сэр. Возможно, вы, как и я, пришли сюда, чтобы часок спокойно поразмышлять о модных глупостях.
  - Именно так, сэр, - сказал я. - Вы попали точно в цель.
  Я уже говорил, что он был застенчивым человеком, но, похоже, его застенчивость проявлялась только в присутствии других великих философов и ученых. Во всяком случае, теперь он тарахтел, как маленький паровозик, пристально рассматривая людей и рассуждая об их недостатках.
  - А вот и старый маркиз Стабблингтон, ” заметил мой друг. “ Он бьет свою жену палкой из черного дерева. Говорят, она всегда носит с собой в кармане юбки маленький флакончик мази. Бедняжка, ее единственное удовольствие в жизни - говорить о скандалах; но этим она занимается с таким героическим размахом, что это полностью отнимает у нее время. Молодой лорд Грэм снова прогуливается с мыловаром и свечником. Это позор! Бедняга одалживает Грэму деньги, и Грэм возвращает их, позволяя ему появляться в своей компании. Грэм проигрывает деньги, но я не знаю, что этот мыловар делает со своими выдающимися почестями. Однако вы можете видеть, что бедняга в восторге от своей сделки. Есть три девочки Банеллик, самые вспыльчивые, уродливые кошки в Англии. Но у каждой будет большая наследственная доля, так что они ничего не боятся, я ручаюсь. Интересно, у старейшины хватает наглости так скоро показаться здесь, если это правда, что официантка умерла от полученных травм. Маленький Вакс разговаривает с ними. Ему нужна одна из тех свадебных порций. Да, ему нужны все три, учитывая, что его сапожник почти склонен вести себя с ним дерзко. Я вижу, что иностранный граф разговаривает с достопочтенной миссис Траски. Он ни больше ни меньше, как игрок по профессии, и говорят, что он приехал сюда из Парижа, потому что там его поймали на жульничестве, и его били ногами и палками с такой оглаской, что он был вынужден уехать глубокой ночью. Однако он обнаружил здесь множество молодых птиц, жаждущих, чтобы их ощипали и сожрали. Их это мало волнует, лишь бы они могли играть до рассвета. Вы слышали о леди Префент? Ночью она пошла за своим сыном в комнаты графа. По слухам, в молодости она сама вела довольно веселую жизнь, и поэтому ее нельзя было обмануть ложью сына о том, где он проводит вечера и какие у него деньги. Ха, я вижу, графиня ликует. Вот она, цитадель добродетели! Его штурмовали и брали так много раз, что я удивляюсь, как он еще не превратился в руины, и все же он здесь, непокорный, с развевающимися знаменами. Чудесно. Она...
  “ Стойте! - Стойте! - закричал я. “ С меня хватит. У меня был бы отпуск, чтобы попытаться собраться с мыслями. Но одну вещь я бы понял сразу. Я думал, ты застенчивый ученый, а ты болтаешь языком старого повесы. Ты меня удивляешь. Скажи мне, зачем ты это делаешь? Зачем ты используешь свой мозг, чтобы исследовать эту гадость?”
  “Это мое развлечение”, - просто ответил он. “В детстве мне не разрешалось играть, а большую часть своей взрослости я был слишком занят. В последние годы у меня появилось больше свободного времени, и я часто искал здесь небольшое невинное развлечение, что-нибудь, что могло бы отвлечь человека от собственных дел, и в то же время не такого напряженного характера, от которого устала бы голова”.
  “Клянусь моей верой, у меня от этого устала бы голова”, - сказал я. “Вспоминая имена людей и все эти разные преступления, я бы сошел с ума”. Но что все еще поражало меня, так это тот факт, что этот маленький человечек, обычно кроткий, испуганный и легко растоптанный в самых обычных делах, оказался способен при случае превратиться в свирепого и воющего скандального волка, облаивающего тех, кто лучше его, выжидающего момента, когда измученный упадет в снег, а затем вонзающего в него свои безжалостные зубы. Какой странный маленький Докторский Аккорд.
  - Но скажите мне правду, - сказал я. - Неужели во всей этой огромной толпе нет ни одной добродетельной леди или честного джентльмена?
  Он уставился на нее, у него отвисла челюсть. “Пристегни меня, здесь их полно”, - воскликнул он. - Их так много, как мух на рыбном рынке.
  “ Ну что ж, - сказал я, -давайте поговорим о них. Хорошо бы украсить наши умы рассказами о порядочности и чести”.
  Но маленький Доктор больше не был счастлив. “Мне нечего сказать”, - мрачно ответил он. “Они спокойны, как Библии. Они не доставляют мне удовольствия. Они меня мало интересуют”.
  “Ах ты, маленький плут, ты!” - Воскликнул я. “ Что это за прелестная маленькая кучка зла! ‘Они не доставляют мне удовольствия’, - сказал он. Вот великий, смелый, откровенный монстр. Но, заметьте, сэр, я моложе, но у меня тоже дерзкий язык, и я говорю, что у меня есть друзья среди лондонских леди, и если я поймаю вас на том, что вы хотя бы шепчете их имена во сне, я отрежу вам уши и съем их. Я говорю мало слов, как ты, возможно, заметил, но я выполняю свои обязательства, ты, маленький источник неприятностей, ты!
  “ Привяжите меня, ” захныкал маленький Доктор, лихорадочно дергая пуговицы своего пальто, дико вращая глазами, совершенно не понимая, что он делает. “Этот человек сумасшедший! Этот человек сумасшедший!”
  “Нет, - сказал я, - у меня холодная кровь, очень холодная”.
  Маленький Доктор посмотрел на меня со светом отчаянного вдохновения в глазах. - Если у вас холодная кровь, сэр, - сказал он, - могу порекомендовать глоток портвейна.
  Мне просто необходимо рассмеяться. “Отлично”, - воскликнул я, - “и ты присоединишься ко мне”.
  OceanofPDF.com
  О'Радди: РОМАНТИКА [Часть 2]
  
  ГЛАВА XXI
  Не знаю, было ли это из-за запаха портвейна "утешительный", но, во всяком случае, я достаточно скоро убедился, что не было причин резко разговаривать с доктором Аккордом. Это не имело никакой цели; это ничего не дало. Маленький старый негодяй на самом деле был невинен, как ягненок. У него и в мыслях не было причинять людям зло. Его лепет был лепетом неискушенной незамужней леди. Он не понимал, что говорит. Эти ужасные мысли слетали с его языка так же легко, как вода стекает с вращающегося колеса. Когда я косвенно сообщил ему, что он более или менее опасный скандалист, он воскликнул: “Этот человек сумасшедший!” Да, он был невинным старичком.
  Но тогда именно невинные старые скандалисты, бедные безмятежные курицы, находящиеся под надежной защитой, часто оказываются самыми вредными. Злобные болтуны очень часто сами себя побеждают. Я помню, как однажды мой отец пошел на ярмарку и поцеловал там нескольких девушек. Он поцеловал их всех по очереди, как это было его правом и его обязанностью, а затем вернулся к девушке, стоявшей во главе списка, и поцеловал ее еще пять раз, потому что она была самой красивой девушкой во всей Ирландии, и ему в этом нет ничего постыдного. Однако там поднялся большой ажиотаж. Девушки, которых поцеловали всего один раз, возглавили настоящий крестовый поход против характера этой другой девушки, и вскоре у нее была дурная слава, а отвратительные хитрые парни без волос на шее подмигивали, когда она проходила мимо них, и многочисленные матери благодарили Бога за то, что их дочери не понравились хозяину этого региона. Со временем эти рассказы дошли до ушей моего отца, и он позвал нескольких своих старших помощников встретиться с ним в столовой.
  “Я не потерплю пустяков”, - сказал он. “Насколько я знаю, эта девушка хорошая девушка, и я никогда не видел ее ни до, ни после. Если я смогу найти дурное слово в устах какого-нибудь мужчины, я выпорю его до тех пор, пока он не сможет пошевелиться. Позор лишать девушку имени ради нескольких поцелуев сквайра на ярмарке, когда все смотрят и смеются. Что вы имеете в виду, мерзавцы?”
  Каждый мужчина в столовой поклялся, что он не произнес ни слова, и все они говорили правду. Но женщины продолжали кричать, не останавливаясь, чтобы перевести дух, и отказывались верить на слово мужчинам, которые были одарены силой разума. Однако порочный народ вовремя победил себя. Люди начали говорить девушке, которую поцеловали всего один раз: “Ах, теперь ты бы разозлилась, потому что тебе не достались остальные пять”. Казалось, все стихло, и мой отец больше не думал об этом, поначалу он очень мало думал об этом, за исключением того, что произнес несколько резких слов. Но, поверите ли, менее чем в миле от замка в лачуге жила пожилая женщина, которая продолжала скандалить еще двенадцать месяцев. Она никогда не была замужем и, насколько всем было известно, никогда не хотела этого. Она никогда не выходила за пределы церкви отца Донована в одном направлении и небольшой торфяной кучи в другом. Всю свою жизнь она не видела ничего, кроме продуваемых ветром вересковых пустошей, и не слышала ничего, кроме шума моря, бьющегося о черные скалы. Я ошибаюсь; однажды она пришла в замок, услышав, что моя мать больна. У нее, бедняжки, было с собой лекарство, и они высыпали его в золу, когда она повернулась к ним спиной. Моя мать попросила их дать ей немного горячей каши и ее собственное старое суконное платье, чтобы она взяла его домой. Я отчетливо помню то время. Что ж, эта бедняжка не могла отличить настоящий грех от аллигатора. Костлявая, иссохшая, постаревшая, эта карга могла бы быть одним из высших типов человеческого совершенства. Она никому не причинила зла; у нее не было силы причинять зло. Никто не причинил ей зла; оно того не стоило. Она действительно была в мире со всем миром. Это соответствует самым возвышенным предписаниям. Здесь соблюдаются все заповеди. Но эта история о сквайре и девушке пустила корни в ее голове. Должно быть, она была ослеплена масштабностью события. Вероятно, оно привлекло ее так же, как привлекла бы грандиозная картина сожжения Рима или яркая статуя жены Лота, оборачивающейся, чтобы посмотреть назад. Это достигло масштабов великой истории. И вот эта пожилая женщина, которая всегда жила жизнью монахини, не видела ничего, кроме колоссального зла, которое попало в поле ее ограниченного зрения. До и после церкви она почти восемнадцать месяцев ни о чем другом не говорила. Наконец мой отец в отчаянии приехал в ее маленький коттедж.
  “ Молли, - позвал он с дороги, - Молли, выходи. Она вышла.
  - Молли, - сказал отец, - ты меня знаешь?
  “Да, - сказала она, - ты О'Руди, и ты негодяй”.
  - Это верно для тебя, Молли, ” любезно сказал мой отец. “ Ты это знаешь, и я это знаю. Я действительно отъявленный мошенник. Но зачем тебе понадобилось рвать в клочья имя той бедной девушки из Бэллигоуэя?
  - Это не я сказала больше трех слов, - воскликнула она в изумлении, - и прежде чем я скажу о ком-нибудь плохо, я надеюсь, что дьявол улетит вместе со мной.
  Ну, мой отец еще долго трепался, говоря ей, что лишит ее пенсии в двадцать пять шиллингов в год, которую он ей назначал, потому что за двенадцать лет до этого он случайно прострелил ногу ее троюродной сестре. Она твердо ответила, что никогда ни о ком не будет говорить плохо; но девушка была бесстыдной девкой, и он был ничуть не лучше. Мой отец уехал, и я не сомневаюсь, что скандал все еще был бы жив, если бы старуха не умерла, да упокоят ее святые!
  И поэтому я больше не сердился на доктора Аккорда, а разговаривал с ним по-дружески.
  “Пойдемте, - сказал я, - я хотел бы, чтобы вы показали мне великих фехтовальщиков, если вам это угодно. Мне не терпится увидеть их, и разговор тоже будет честным”.
  “Да”, - сказал мой друг. “Ничто не могло бы доставить мне большего удовольствия. А теперь посмотри сам! Высокий, прямой, серьезный молодой человек - Понсонби, который блещет самым мудрым клинком в Англии, если только Реджинальду Фористеру не станет лучше. Как бы то ни было, Фористера сегодня здесь нет. По крайней мере, я его не вижу. Понсонби дрался на своей последней дуэли с джентльменом по имени Веллум, потому что Веллум категорически заявил, что миссис Кэтрин Уэйнскорт была...
  “Остановимся на этом, - сказал я, - и перейдем к рассказу о сражении”.
  — Что ж, Понсонби выиграл без труда, - сказал Доктор, - но говорят, что он нечестно воспользовался преимуществом...
  “ Остановись еще! - Закричал я. “ Остановись еще! Мы больше не будем говорить о фехтовальщиках. Почему-то я потерял интерес. Мне приходится придумывать тему для разговора, и, возможно, нам придется обойтись паузой, но, во всяком случае, это не повредит вашей челюсти.
  Но я ошибался, думая, что маленький человечек может отказаться от своего развлечения более чем на мгновение. Внезапно он разразился громким хохотом:
  “ Титулы! - закричал он. “ Пустые титулы! шелуха, шелуха, шелуха! Это все, что их волнует, эту толпу! Благородная мужественность просит милостыню, в то время как мир преклоняется перед прыщавыми лордами! Тьфу! Милые девушки, из которых получаются прекрасные жены и матери, стареют, в то время как весь мир преклоняется перед какой-то старой герцогиней с лошадиной головой! Тьфу! Посмотрите на этих придирчивых придворных и льстецов, пресмыкающихся перед ботинками людей моды. Клянусь жизнью, прежде чем я позволил бы себе так унизиться, я— ” Он внезапно замолчал, заметив нескольких человек в толпе. “ А, ” сказал он, и на его лице появилась необычайно тщеславная и глупая улыбка. “ А, графиня Уэстпорт и ее очаровательная дочь леди Мэри прибыли. Я должен пойти и поговорить с ними. ” Мои глаза достаточно быстро проследили за его взглядом, можете быть уверены. Там, действительно, виднелась грозная фигура старой графини, а рядом с ней - прекрасная леди Мэри.
  Рассеянно пробормотав извинения, доктор Аккорд семенящей походкой направился к ним, на его лице все еще играла идиотская улыбка.
  Он подъехал к ним галопом с грацией стреноженной коровы. Я ожидал, что он получит отпор, который заставит его обратиться к хирургу, но, к моему удивлению, графиня приняла его приветливо, склонив голову, чтобы сказать несколько любезных слов. Однако я больше присматривался к леди Мэри, чем к капризам литтл-Аккорда.
  Это была большая радость - иметь возможность смотреть на нее. Я испытывал восхитительную дрожь, и часто мое зрение затуманивалось исключительно от волнения. Но позже меня охватило другое глубокое чувство. Я смотрел на нее; я должен был заставить ее посмотреть на меня. Я должен был узнать, загорелись ли ее глаза, изменилось ли выражение ее лица, когда она увидела меня. Все это звучит очень по-мальчишески, но нет необходимости опускать это по этой причине, потому что, как часто говорил мой отец, каждый ирландец остается мальчиком, пока у него не появятся внуки. Я не знаю, был ли он совершенно прав в этом вопросе, но в любовном романе есть определенное преимущество - обладать истинно мальчишеским пылом, который способен вопреки всему сохранить женщину в своем сердце, считая ее совершенством и считая жизнь без нее адом страданий и горестей. Ни один мужчина среднего возраста с опытом никогда не сможет влюбиться. У него могут быть свои иллюзии. Он может думать, что влюблен. Женщина может обрести власть, чтобы связать его по рукам и ногам и тащить куда ей заблагорассудится, но он не влюблен. Это его ошибочное представление. Он всего лишь неверно истолковывает свои чувства. Но, как сказал мой отец, с ирландцами все совсем по-другому, они способны сохранять любовь до очень преклонного возраста. Если вы также заметите, климатические условия и другие неприятные факторы практически не влияют на них; на самом деле, настолько мало, что вы можете найти улицы, названные в честь главных итальянских городов, и многие маленькие немецкие дети говорят с легким акцентом. Мой отец часто говорил, что одной из главных причин успеха ирландца у дам была его абсолютная готовность жениться. Его редко можно было увидеть выискивающим преимущества в интригах. Если девушка соглашалась, будь она смуглой, желтой или белой, он всегда был за священника и торжественные слова. Мой отец также утверждал, что во всех браках, заключенных на земле, в которых ни девушка, ни мужчина не могли понимать национальную речь друг друга, женихом был ирландец. Он был единственным мужчиной, способным заниматься восхитительной любовью с помощью простых сигналов.
  Однако я должен продолжить свой рассказ, хотя мне доставляет огромное удовольствие говорить о моих соотечественниках. Они обладают для меня особым очарованием. Я не могу забыть, что я тоже ирландец.
  Маленький Доктор все еще говорил приятные вещи; леди Мэри улыбалась с легким весельем. Направляясь к выходу, чтобы попасться на глаза леди Мэри, я нисколько не упускал из виду тот факт, что, если драчливая мать моей возлюбленной хоть мельком взглянет на меня, может разыграться сцена, которая не закончится ничем, кроме моего позорного бегства. Я приблизился к группе, приближаясь к левому борту "Графини", когда она оживленно разговаривала через правый борт с зачарованным маленьким Доктором. Временами леди Мэри оглядывалась по сторонам, все еще улыбаясь своей улыбкой, которая, без сомнения, была порождена нелепыми выступлениями Аккорда. Однажды мне показалось, что она смотрит прямо на меня, и мое сердце забилось как барабан, так громко, что я подумал, что люди должны услышать. Но ее взгляд продолжал небрежно блуждать по толпе, и тогда я почувствовал себя по-настоящему незначительным, как человек, который может спрятаться за ногтем собственного большого пальца.
  Понимая, что я такой незначительный, я счел благоразумным и выгодным подойти поближе. Внезапно ясный девственный взгляд леди Мэри встретился с моим, встретился полностью.
  Теперь я не знаю, что было в этом взгляде, которым мы обменялись. Я остановил себя как раз на пороге полного объяснения тех волнений, трепета, надежд, страхов и мечтаний, которые охватили меня, когда я оглянулся на прекрасное лицо леди Мэри. Я также собирался объяснить, как появилась вся сцена. Но достаточно скоро я вижу, что мои формулировки не подходят к случаю. Но неважно, как мы смотрели друг другу в глаза в упор. Это был момент, когда само вращение земли остановилось, и все солнца Вселенной замерли, готовые упасть или взойти. Затем леди Мэри опустила взгляд, и розовый румянец залил ее шею и щеки.
  Графиня, леди Мэри и доктор Аккорд медленно двинулись сквозь толпу, и я последовал за ними. Главный вопрос теперь заключался в том, оглянется ли леди Мэри. Если бы она оглянулась назад, я бы почувствовал, что прокладываю с ней великий путь. Если бы она не оглянулась назад, я бы почувствовал себя потерянным человеком. Можно представить, с каким нетерпением я наблюдал за ней. Долгое время было ясно, что у нее не было ни малейшего намерения оглядываться назад. Я мрачно организовал свое полное падение. Затем, в самый момент моего отчаяния, она некоторое время старательно смотрела куда-то влево от себя, а затем внезапно бросила короткий взгляд назад. Только небеса знают, какую ценность я придал этому короткому взгляду. На мгновение мне показалось, что я завоевал ее, завоевал все. Я храбро продвигался вперед, пока не оказался под пристальным взглядом леди Мэри, и тогда она снова посмотрела на меня, но это был такой отталкивающий и холодный взгляд, что он прошел сквозь меня, как будто я был бумажным кольцом в цирке. Я пробрался сквозь толпу, мои мысли были заняты попытками выяснить, что со мной случилось.
  В течение трех минут я был несчастным человеком. К концу этого времени я снова воспрянул духом. Я решила, что леди Мэри нахмурилась, потому что боялась, что была слишком добра ко мне своим взглядом и улыбкой. Вы понимаете, что я имею в виду. Я видел, как молодая девушка дарила молодому человеку цветок, а в следующий момент, казалось, была готова отдать кровь своего сердца, чтобы вернуть этот цветок, охваченная паническим ужасом от того, что она перешла — по его мнению, заметьте — границы наилучшего поведения. Что ж, я сказал себе, что леди Мэри наградила меня суровым взглядом по тем же причинам. Такое суждение было рациональным, поскольку, безусловно, у нее не было причин для активной неприязни. Я никогда не был для нее даже помехой.
  Укрепленный этими философскими решениями, я снова последовал за троицей и успел как раз вовремя, чтобы увидеть Аккорда, запрягающего их в великолепную колесницу. Я смело выступил вперед, потому что знал, что если не получу еще одного взгляда от леди Мэри, то умру.
  Сидя рядом с матерью, она нетерпеливо обводила взглядом толпу. Клянусь святыми, я был прав! Она искала меня.
  И вот теперь вступают в силу дурацкие законы условностей. Могу ли я закричать? Могу ли я хотя бы подбросить шляпу в воздух, чтобы направить ее взгляд правильно? Нет! Я был обречен стоять там неподвижно, как бутылка на полке.
  Но она увидела меня! Это произошло в самый последний момент. Времени на кокетство не было. Она позволила своему взгляду задержаться на мне, и Бог знает, что мы сказали друг другу в этом тонком общении, несмотря на весь шум и гвалт у входа. Затем внезапно кучер натянул поводья; раздалось несколько последних поклонов; колесница тронулась с места.
  ГЛАВА XXII
  Аккорд неторопливо вернулся, действительно очень гордый, и все еще со своей глупой улыбкой на лице. Его переполняло чувство социальной значимости, и всем казалось, что он говорит: “Вы видели меня?” Он был вне себя от радости, обнаружив, что я жду его. Ему срочно нужен был хороший слушатель. В противном случае он наверняка разлетелся бы на куски.
  “ Я разговаривал с графиней Уэстпорт и ее дочерью, леди Мэри Стрэпп, ” напыщенно произнес он. - Графиня сообщает, что граф чувствовал себя крайне нездоровым во время их последнего путешествия на Запад.
  Он говорил о болезни графа с таким видом, словно эта новость сильно расстроила его. Он притворился, что день для него был слишком мрачным. Дорогой, дорогой! Я сомневалась, что он сможет съесть что-нибудь на ужин.
  “ Выпей чего-нибудь, старина, ” сказал я сочувственно. “ Так дальше продолжаться не может. Это испортит тебе нервы. Я удивлен, что графиня не сообщила вам эту новость более мягко. Я уверен, она была очень невнимательна.
  “Нет, нет, не вините бедную леди”, - воскликнул Аккорд. “Она сама была совершенно сбита с толку. Как только она увидела меня, она подбежала ко мне — ты видел, как она подбежала ко мне?
  - Это сделал я, - сказал я с нажимом.
  “Да, она прибежала ко мне, - сказала дурочка, “ и говорит: ‘О, мой дорогой доктор, я должна немедленно сообщить вам о состоянии графа’. И когда я все услышал, я, естественно, был уязвлен, как вы заметили, поскольку я старый друг семьи, кхм! — да, старый друг семьи.
  Он продолжал нести свою бессмысленную ложь, а я тем временем решил поговорить с ним откровенно, поскольку намеревался оказать ему большую услугу.
  “Остановись на минутку”, - сказал я добродушно. “Я больше не желаю слышать от тебя эту чушь, наглый маленький самозванец. Болезнь графа Уэстпорта волнует вас не больше, чем то, что вы говорите правду, и я знаю, как сильно это вас волнует. Послушай меня, и я посмотрю, не смогу ли я вбить немного здравого смысла в твою маленькую бестолковую головку. Во-первых, граф Уэстпорт и мой отец были старыми друзьями и товарищами по оружию на службе французскому королю, и я приехал из Ирландии специально для того, чтобы передать графу предсмертное послание и памятный знак от моего отца. Это все, что вам нужно знать об этом; но я бы попросил вас оставить вашу болтовню о вашем друге графе Уэстпорте, поскольку я прекрасно понимаю, что вы не смогли бы отличить его от церковной двери, хотя вы возмутительно мало знаете о церковных дверях. Итак, на этом мы остановимся. Затем я перейду к следующему пункту. Следующий пункт заключается в том, что я собираюсь жениться на леди Мэри Стрэпп.
  Маленький Доктор задыхался и заикался в сильном спазме, но мое последнее замечание было справедливым, чтобы расплющить его по полу. Я взял подавленного философа и повел или перенес его на другую выпивку.
  “Ударь меня!” - кричал он снова и снова. “Этот человек сумасшедший!”
  Я оглядел его с вежливой улыбкой.
  “Позволь этому проникнуть в тебя”, - сказал я успокаивающе. “Не ворчи и не пререкайся из-за этого. Все это небесная правда, и со временем ты придешь в себя и поймешь, что я тебе говорю”.
  Что ж, как только он полностью пришел в себя, он обрушился на меня с тысячами вопросов; ибо можно видеть, что у него возникнет большой интерес к этому вопросу, как только он будет уверен, что в моем первоначальном заявлении так или иначе содержится много правдивости. На его вопросы я отвечал так, как мне хотелось, но я достаточно ясно дал ему понять, что, хотя леди Мэри была хорошо расположена ко мне, ни ее отец, ни ее мать даже не взглянули бы на меня, если бы я подал заявление о приеме на должность младшего лакея, настолько низко они меня оценивают.
  “ Однако, - сказал я, “ я могу все это очень легко перестроить. А теперь, дружище, вот где твоя удача встречается с моей. По своей природе вы больше приспособлены для участия в делах других людей, чем для того, чтобы проявлять пристальный интерес к своим собственным. Вам легко даются все виды вмешательства. Что ж, тогда у вас есть шанс проявить свои способности безобидно, и в то же время таким образом, который может сделать двух людей счастливыми на всю жизнь. Я скажу вам сейчас, что я даже не знаю, где находится городской дом графа. Вот тут-то сразу и проявляется ваша важность. Вы должны показать мне дом. Это первое. После этого мы обсудим все детали, касающиеся лестниц, садовых ограждений и, возможно, почтовых голубей. Что же касается твоей награды, то она, наконец, появится в виде признания в поклоне со стороны светских людей, чего ты желаешь больше всего на свете, забавный маленький человечек ”.
  Я снова ошеломил его. Какое-то время я мог видеть, как его мозг плавает в совершенном море недоумения. Но, как и прежде, к нему постепенно вернулся здравый смысл, и он снова засыпал меня вопросами. Но что засело в его мозолях, так это мысль о том, что леди Мэри могла предпочесть меня. Он изо всех сил старался поверить в это, но в конце концов всегда говорил: “Что ж, если леди Мэри неравнодушна к тебе, это не так уж сложно”. Или: “Ну, если ты уверен, что леди Мэри любит тебя ...” Я мог бы тысячу раз разбить ему голову.
  “ Не повезло вам, доктор! ” воскликнул я. “ Разве вы не знаете, что такое карканье нарушило бы покой любого настоящего любовника? Способен ли когда-нибудь хоть один достойный человек не беспокоиться в таких вопросах? Только щеголеватые щеголи очень самоуверенны, и, слава Богу, их обычно вводят в заблуждение! А теперь успокойся и постарайся принимать все как должное.
  Затем на него снизошел дух приключения, и он был готов к нему с головой. Как я сказал ему, такого рода вмешательство было его истинным призванием. Тот, кто в качестве развлечения наслаждался лишь тенями интриг знатных людей, теперь действительно был частью единого, его действующим лицом, хранителем его глубокой тайны. Мне пришлось обуздать его энтузиазм. У него было такое чувство важности моих новостей и того, что он выделился тем, что услышал их, что, я думаю, он хотел рассказать об этом секрете всему миру.
  Как только начало клониться к вечеру, я предложил прогуляться в ту часть Лондона, где находился городской дом графа. Я не понимал, почему бы нам не начать кампанию немедленно. Доктор согласился, и мы отправились на поиски бутылочек Пэдди и Джема. Мы нашли их в пивной, которая была прибежищем председателей, лакеев и кучеров знатных особ. Два негодяя, очевидно, приятно провели день. Джем Бутлз все еще занимался любовью с очень хорошенькой девушкой, какую-то часть чьей легкой привязанности или интереса он завоевал; а Пэдди, кажется, устроил жестокую драку с двумя лакеями, жестоко расправился с ними и даже преследовал их на некотором расстоянии. На мой суровый вопрос об этой хорошенькой девушке Джем Бутлз решительно ответил, что она его троюродная сестра, которую он не видел много лет. На это я ничего не ответил, ибо нехорошо нарушать равновесие хорошего лжеца. Если время от времени его заставляют говорить правду, он становится очень загадочным. За все годы, что Джем Бутлз служит у меня, я ни разу не упрекнул его во лжи. Я бы напрасно все запутывал, поскольку прекрасно его понимаю.
  - И как же, - спросил я Пэдди, - тебя угораздило ввязаться в эту позорную воскресную драку?
  “Ваша честь, - ответил Пэдди, - сюда пришли двое таких толстолапых мужчин, и один из них, пристально глядя на меня, сказал: ”Вот скорняк“, - говорит он. ‘Сам себе скорняк, ты, рыбий рыло, бродяга по канавам", - говорю я, и с этими словами он поднимает кулаки и наносит мне удар. Там была небольшая вечеринка, а потом они с воплями убежали, и я погнался за ними, только боялся заблудиться в этих незнакомых краях”.
  Путь до дома лорда Уэстпорта был долгим. Казалось, что он построил большой новый особняк за старыми городскими воротами, где другие дворяне и великие пивовары строили прекрасные дома, окружив их великолепными садами.
  Не следует думать, что у меня была идея взять особняк штурмом. Моей первой идеей было увидеть сон влюбленного, когда я смотрел на обитель моего сокровища. Я полагаю, что это законный процесс в любой карьере. Каждый влюбленный, достойный этого имени, обязательно совершит паломничество, закутавшись в свой плащ, чтобы побывать на луну над домом своей обожаемой. Иначе не может быть настоящей привязанности.
  Во-вторых, я хотел разработать определенные планы, как добиться выступления леди Мэри. Не стану отрицать, что в ближайший день я намеревался взобраться на садовую ограду и произнести речь о моей возлюбленной, когда она в одиночестве прогуливалась среди цветов. Мой успех зависел от абсолютной условности идеи. За всю историю ни одного влюбленного не выгонял из сада даже младший садовник с мотыгой.
  Когда мы подъехали к дому, я обнаружил, что это действительно великолепный особняк. Он был окружен со всех сторон высокими кирпичными стенами, но сквозь замысловатый узор на одних из железных ворот я увидел дом леди Мэри, стоящий среди широких зеленых лужаек.
  Мы обследовали все стороны, и сзади я обнаружил одинокую аллею, обсаженную дубами. Здесь в стене была небольшая дверь, предназначенная, по-видимому, для садовников или конюхов. Я решил, что здесь я нанесу удар.
  Когда мы проезжали мимо железных ворот на обратном пути в город, мы видели, как окно за окном озаряются золотым сиянием. Мне стало интересно, в какой части этого огромного здания скрывается фигура моей Мэри.
  Я попросил доктора Аккорда поужинать со мной в гостинице, и по дороге туда он оказался несколько словоохотливым.
  “Я вижу в вас, сэр, - сказал он, - определенный инстинкт истинного романтика, который нечасто встречается в наш скучный коммерческий век. Позвольте мне выразить вам, сэр, мое горячее восхищение. Я не думал, что кавалер нашего скучного коммерческого века может проявить такую свободу духа. В наш скучный коммерческий век...”
  “Я ирландец, - сказал я, - а у нас в Ирландии всегда однообразие, но мы никогда не занимаемся коммерцией по той причине, что у нас нет инструментов”.
  “Да, ” сказал он, - вы, должно быть, великий народ. Как ни странно, вы первый ирландец, которого я когда-либо видел, хотя я повидал много чернокожих. Тем не менее, я рад видеть в вас джентльмена с большой образованностью и опытом. В наш скучный коммерческий век...”
  “Отпусти”, - сказал я. “Я прекрасно могу обойтись без твоего мнения о моих знаниях и опыте. Что касается нынешнего скучного коммерческого века, вы обнаружите, что все эпохи говорят о себе одно и то же. Меня больше интересует завоевание леди Мэри ”.
  “ Именно к этой теме я как раз собирался перевести разговор, ” сказал Доктор. — Мне нет нужды снова выражать вам тот интерес, который я испытываю; и если это правда, как вы говорите, что леди Мэри действительно любит вас...
  “ Да улетит с тобой дьявол! ” воскликнул я в ярости. “ Неужели ты никогда не закончишь? Ты старая лягушка. Я просил тебя помочь мне, а ты только и делаешь, что повергаешь меня в уныние своими сомнениями. Я не собираюсь с этим мириться”.
  “Мне очень жаль, что я вызвал ваше неудовольствие, сэр”, - ответил мой друг. “Если вы беспристрастно изучите мои намерения, сэр, я убежден, что вы не найдете во мне ничего такого, что могло бы вызвать эти вспышки неодобрения. Когда я говорю ”Если леди Мэри действительно любит вас", я имею в виду странные неудачи и неправильные толкования, которые постоянно посещают человеческую мысль, и когда я говорю...
  “Отпусти еще раз! ” закричал я. “Если я вас неправильно понимаю, не просвещайте меня, потому что я нахожу эти объяснения очень невыносимыми”.
  К моему удивлению, маленький человечек ответил с большим воодушевлением: “Я не могу получить никакого одобрения за свой глубокий интерес к вашим делам, сэр”, - воскликнул он. “ Возможно, было бы лучше, если бы я мог изобразить глубокое безразличие. Я, конечно, не нахожу слов, когда каждое мое предложение становится предметом гневных возражений”.
  “ Вы правы, - сказал я. - Но вы поймете, как десять тысяч эмоций обуревают влюбленного, и я верю, что он всегда мстит своим самым дорогим друзьям. Прости меня!”
  “От всего сердца!” - ответил маленький Доктор. “ Я отдаю себе отчет, сэр, что в настоящее время вы во многих отношениях подобны сильно натянутой скрипке, которую любой ветерок заставляет журчать. Теперь, будучи абсолютно уверенным в преданности своего возлюбленного, вы, естественно...
  “ Клянусь десятью хромыми волынщиками из Баллидехоба, - крикнул я, - прекратите эти разговоры. Я не могу этого терпеть. Предупреждаю вас. Это либо могила для меня, либо покой для тебя, и я думаю, что это покой для тебя”.
  “Поскольку, - сказал Доктор, - поскольку мои самые рассудительные речи, по-видимому, разжигают ваши страсти, сэр, я придерживаюсь мнения, что полное молчание с моей стороны становится почти необходимым, и для достижения этой цели я бы рекомендовал вам воздерживаться от допросов или иного использования возможностей, когда выражение искреннего мнения кажется ожидаемым и желанным”.
  “ Вы попали в точку, ” сказал я. “ Больше никаких допросов. Однако мне бы очень хотелось знать, как вы стали так близки с семьей лорда Уэстпорта.
  Доктор Аккорд покраснел, что было чем-то от его прежней манеры. “Это вопрос, который я не ожидал, что он вот так выскочит на меня из темноты”, - застенчиво сказал он. “Однако я убежден в том, насколько хорошо вы знаете этих людей, и я больше не буду заниматься пустым притворством. Как вы знаете, я много занимаюсь химическими знаниями, которые могу распространить практически на все сферы человеческого использования и потребностей ”.
  “ Это плохая работа, ” медленно произнес я. “ Сомневаюсь, что отцу Доновану понравилось бы, если бы вы говорили в таком тоне. Он всегда возражал против научных усовершенствований как против того, что наносит вред Церкви”.
  “Что касается уважаемого друга, о котором вы упомянули, - сказал Доктор, - я без колебаний выражаю вам свои глубочайшие заверения в уважении”.
  “Совершенно верно”, - ответил я. “Ему будет приятно услышать об этом. А теперь вернемся к другому вопросу”.
  “Я послушно продолжу”, - сказал он. “Пять лет назад графиню Уэстпорт выбросило из кареты. Врачи бросились ей на помощь. Я тоже появился, выйдя на прогулку. Они хотели немедленно пустить ей кровь, но я отмахнулся от них, и, узнав во мне фигуру из уличного мира науки, они смущенно отступили. Я прописал выпить немного горячего рома. Дама приняла его. Почти сразу же ей стало лучше. Она предложила мне гинею. Я резко отказался. Она то тут, то там справлялась о моем состоянии. Позже она извинилась передо мной за то, что не предложила мне больше гинеи. С тех пор мы стали теплыми друзьями. Она знает меня как великого ученого, который пришел к ней на помощь в трудную минуту, когда многочисленные шарлатаны хотели пустить ей кровь, а я одолел их и напоил ее ромом. Это правда, что после того, как она добралась до своей постели, врач графа пустил ей кровь, но она, похоже, не оценила этого, хотя, по-моему, он выпил двадцать пять унций. Но она всегда была благодарна за горячий ром”.
  ГЛАВА XXIII
  В тот вечер за ужином доктор Аккорд развил некоторые из своих взглядов: “Несколько верных слуг могли бы быстро помочь вам взобраться на стены замка”, - сказал он. “Но я забыл”, - добавил он безучастно. “Это не замок. ”Это дом".
  “Если бы вы взяли некоторые из этих древних идей и закопали их в саду, ” сказал я, - со временем они могли бы вырасти и стать чем-то вроде репы или другого ценного продукта питания. Но в настоящий момент они, как мне кажется, не служат особой цели. Предположим, что дом - это не замок? Что из этого?”
  “ Замки— ” сказал он. — Замки поддаются сами по себе...
  “ Замки! - Воскликнул я. “ Покончим с замками! Все замки могут быть еврейскими, как вы говорите. Но это же дом.
  “Я заметил, что это дом”, - мягко ответил он. “Именно это я и подчеркивал”.
  “ Очень хорошо, ” сказал я. “ Теперь мы приступим к выяснению обстоятельств. Вы не знаете, гуляет ли леди Мэри по саду? Совершенно необходимо, чтобы леди Мэри прогулялась по саду.
  “Она знает”, - сразу же ответил он. - В это время года леди Мэри каждый погожий день гуляет в саду ровно в десять часов.
  “ Тогда, ” воскликнул я, ударив кулаком по столу, “ наш курс ясен; я чувствую ликование. Я сожалею только о том, что моего отца нет здесь, чтобы время от времени вставить мне словечко, потому что он знал бы эту игру досконально ”.
  - Хотя я и не ваш отец, - скромно сказал доктор Аккорд, - я, возможно, смогу предложить какой-нибудь удобный способ проникнуть в замок.
  - Дом, - сказал я.
  - Дом, - сказал он.
  “Однако, - сказал я, - мы должны опуститься до исключительно практических вопросов. Ты можешь залезть на дерево?”
  “ На дерево? - переспросил он. “ Залезть на дерево? Привяжите меня!
  “ Это очень хорошо - пристегиваться таким образом, ” сказал я довольно горячо, “ но лазание по деревьям представляется здесь важным делом. В моей части Ирландии деревьев мало, и поэтому лазание по деревьям не входило в мое образование. Однако я готов попытаться взобраться на дерево ради моей настоящей любви, и если я упаду — какой высоты эта стена? Ты помнишь?”
  “Там было по меньшей мере десять футов”, - ответил Доктор. “А наверху - убийственный ряд шипов. Но, - добавил он, - чем больше шипов и всего прочего делает их более убежденными в том, что сад совершенно безопасен от посторонних”.
  “Это же целый мир здравого смысла!” - воскликнула я. “Шипы убеждают их, что в сад никто не вторгается, и поэтому они перестают быть настороже. Так что теперь утром мы отправимся туда, и я взберусь на один из дубов, окаймляющих стену, - да помогут мне святые!”
  “Вы спрашивали, могу ли я залезть на дерево”, - заметил Доктор. “Я укажу вам, что это вопрос несущественный. Это ты сам должен взобраться на дерево, потому что, даже если бы я преуспел в этой трудной и болезненной задаче, я не смог бы принести твои обеты леди Мэри, а для этого в первую очередь нужно взобраться на дерево”.
  “Это верно для вас, доктор”, - ответил я со вздохом. “Это верно для вас. Я должен залезть на дерево. Я вижу это. У меня была некоторая мысль заставить Пэдди взобраться на нее, но, как ты говоришь, мужчина должен сам заниматься любовью, и точно так же я бы проломила голову любому, кто попытался бы сделать это за меня. Я бы хотел этого! В этом мире люди должны сами лазить по своим деревьям. Теперь, когда я думаю об этом серьезно, с моей стороны было нелепо планировать, чтобы Пэдди залез на дерево ”.
  “ ‘Передумать всегда лучше’, ” благочестиво сказал маленький Доктор. “ Это фраза одного из величайших писателей современности. И в любом случае я сам, из-за возраста и немощи, не смог бы залезть на дерево”.
  “ Давайте больше не будем говорить об этом, ” сказал я. “ Я вижу свою ошибку. Но скажите мне одну вещь. Я знаю, что вы человек, у которого много забот. Не могли бы вы уделить время этому приключению?”
  Но на этот счет Доктор высказался предельно ясно и категорично. Я думаю, если бы я сказал, что ему не может быть места в заговоре, он бы немедленно умер от разрыва сердца.
  - Это правда, что я еще не закончил свой трактат, доказывающий, что пробный камень подвержен ошибкам, - нетерпеливо воскликнул он, - но мне доставило бы удовольствие отложить работу на неопределенный срок, если тем временем я смогу быть вам полезен.
  “Это мужской разговор”, - сказал я. “Что ж, тогда утром мы отправимся действовать или умрем. А теперь бокал за успех”.
  В ту ночь я спал очень крепко, потому что в моих жилах течет часть солдатской выучки моего отца, и накануне тяжелой или опасной работы я всегда могу хорошенько отдохнуть. Мой отец часто говорил, что в ночь перед битвой, в которой у него было семьдесят семь шансов быть убитым, он всегда спал как собака перед огнем.
  На рассвете я был на ногах и готов. Моим первым шагом было прислать ко мне Пэдди и Джема и предоставить им такую информацию, которая помогла бы им разумно выполнять свои обязанности в течение дня. “Имейте в виду, ” сказал я, “ здесь все дело может быть выиграно или проиграно. В стенах того сада, который я показывал вам вчера, живет прекрасная дама. Она живет в большом доме. Это та леди, которая заставила вас устыдиться, когда вы отобрали у старого графа ... ну, неважно! Я надеюсь, мы все должным образом раскаялись в этом. Однако мне лучше заняться текущим делом. Она живет там, и если я не найду способа поговорить с ней, нам всем троим придется уйти в чащу, и это правда.
  - Если бы я только мог прикоснуться к ее дроссельной заслонке, — сказал Джем Бутыллс леденящим кровь голосом, - она бы очень скоро...
  “Остановитесь!” Я закричал. “Вы меня неправильно поняли!”
  “ Да, знает, ” ответил он на пэдди. - Но я знаю, что имеет в виду ваша честь. Вы имеете в виду, что юная леди ... да, разве я ее не видел, и разве она не взглянула на меня своими глазами? Да, я знаю, что имеет в виду ваша честь.
  “ Вы прекрасно понимаете, - сказал я. - Эта юная леди для меня больше, чем три Ирландии. Вы понимаете? Что ж, тогда, в первую очередь, я должен поговорить с ней. Сегодня мы выйдем и посмотрим, чего я могу добиться, лазая по деревьям. Тем временем вы двое будете ждать и помогать мне, когда потребуется.
  - Я предвижу, что все будет легко! - ликующе воскликнул Пэдди.
  “Ты ирландец”, - ответил я в гневе.
  “Да, - с горечью ответил он, - и еще один был бы в пределах досягаемости моей палки, если бы не мое уважение к тем, кто выше меня, хотя, с божьей помощью, такого никогда бы не случилось!”
  “ Без дерзких разговоров, ” сказал я. “ Можете заняться этим после. Я велел Джему Буттлсу зарядить пистолеты и носить их под рукой, но тщательно прятать. Пэдди предпочитал в походе пользоваться только прочной палкой. Я взял один пистолет и, конечно, саблю.
  Эти препараты тщательно перемешивают в бутылках Jem и Пэдди.
  - Ваша честь, - сказал Пэдди, - если я увижу, что мужчина тянет вас за ногу, когда вы собираетесь лезть на дерево, могу я его слегка ударить?
  - Ага, - проворчал Джем Бутлс, - и если я приставлю пистолет к его голове, он поймет разницу между порохом и песком.
  “Остановитесь!” - закричал я. “У вас совершенно неверное представление. Эти разговоры о резне пугают меня. Помните, что мы в Лондоне. В Лондоне даже самая незначительная резня вызывает большое волнение. Не должно быть ни убийств, ни даже звуковой порки. Все это должно быть сделано в изящных перчатках. Ни один из вас двоих не выглядит пригодным для этой работы, но я вынужден заставить вас служить всеми правдами и неправдами. Уже слишком поздно рыскать по стране в поисках хороших товарищей. Я должен мириться с тобой, поскольку лучшего я не могу найти”.
  Они были очень довольны перспективой увлекательных приключений, хотя Пэдди несколько раз жаловался, что не было никаких шансов встретить огромного людоеда, на которого он мог бы напасть. Он хотел уничтожить нескольких гигантов, чтобы доказать свою преданность делу. Однако я вывел его из этого состояния, показав, где он ошибался, и вскоре мы все были готовы и ждали только прихода доктора Аккорда.
  Однако, когда появился маленький философ, я должен честно сказать, что отшатнулся, задыхаясь. На голове у него было что-то вроде красного тюрбана, а поверх него он натянул черную треуголку так низко, что его левый глаз был зловеще затенен. Из-под его темного плаща торчали тяжелые ножны. “Я пришел; я готов”, - сказал он низким голосом.
  “ Черт возьми, ты это сделал! ” воскликнул я, падая в кресло. “ И почему толпа не повесила тебя на дороге, малыш? Как вы благополучно добрались сюда? Лондон, конечно, не выдержал бы и двух взглядов на такого опасного пирата. От вас бы и портшез покрылся испариной.
  Он печально оглядел себя. - Это одеяние подобает опасному приключению, в которое я ввязался, - сказал он, несколько поджав губы.
  “ Но позвольте мне довести до вашего сведения, - воскликнул я, - что, когда человек надевает одежду, соответствующую его приключению, он наверняка терпит неудачу. Ему следует надеть что-нибудь постороннее. Когда вы хотите совершить что-то злое, вы надеваете сюртук священника. Это умный способ. Но здесь вы выглядите как висельник, который больше всего претендует на веревку. Прекрати это; сними красную штуковину, надвинь шляпу, пока не станешь похож на джентльмена, и позволь нам достойно отправиться в наше приключение ”.
  “Я никогда в жизни не был так удивлен”, - искренне сказал он. “Я думал, что поступаю правильно, готовясь таким образом к испытанию, которое не может не быть захватывающим и, возможно, смертельно опасным. Однако я вижу вас в вашем обычном наряде, и в одежде ваших слуг я не вижу особых изменений со вчерашнего дня. Могу ли я еще раз намекнуть вам, что авантюра, в которую мы ввязываемся, может быть сопряжена с большой опасностью?
  “Красная тряпка у вас на висках не снижает наших рисков”, - сказал я. “Мы выйдем на прогулку, как на чаепитие. Когда мой отец возглавлял "несчастную надежду" при штурме Вюрстенхаузенштаффенберга, на нем был кружевной воротничок, и он был человеком, разбиравшимся в этих вопросах. И я могу сказать, что хотел бы, чтобы его здесь не было. Он оказал бы нам большую помощь ”.
  Со временем Доктор снял свой красный тюрбан и постепенно, с грустью избавился от более жизнерадостной части своей атрибутики и предстал простым маленьким философом. Лично я не возражаю против того, чтобы человек выглядел как разбойник, но мой отец всегда утверждал, что одежда не служит никакой цели на настоящей войне. Таким образом, я чувствовал, что не совершил большой несправедливости, лишив Хорда его красного тюрбана.
  Мы отправились в путь. Я очень верил в то, что у нас не было определенных планов, но, к моему великому ужасу, доктор Аккорд почти сразу же начал разрабатывать хорошо продуманные схемы. Когда мы приближались к месту нашего приключения, он рассказал мне о них.
  “Прежде всего, ” сказал он, “ у железных ворот следует разместить сильный отряд не только для предотвращения вылазки гарнизона, но и для того, чтобы помешать бесстрашному слуге сбежать и переполошить город. Более того...”
  “ Мой доблестный воин, ” сказал я, прерывая его, “ опустим этот вопрос до уровня скучной коммерческой эпохи. Я попытаюсь достичь своей цели простым лазанием по дереву, и для этого все, что мне может понадобиться от вас, - это крепкая поддержка и доброе слово. Затем мы действуем установленным способом нанесения знаков на стену. Все это я вам полностью объяснил. Я бы не хотел, чтобы вы подумали, что я собираюсь обстрелять дом моей возлюбленной.
  С выражением глубокой скорби на лице он проворчал: “Фашины не были подготовлены”.
  “ Очень хорошо, ” сказал я. - Я влезу на дерево без помощи фашин.
  По счастливой случайности, недалеко от дома графа, на пустынной аллее, обсаженной дубами, нашлась маленькая гостиница. Здесь я временно оставил Джема Бутылла и Пэдди, так как опасался их серьезности, которая с каждой минутой становилась все ужаснее. Чтобы успокоить их, я дал указания, чтобы они строго следили за улицей, и если они увидят какие-либо признаки неприятностей, они должны были прибежать и делать все, что я им скажу. Эти заказы наводили их на мысль о серьезном деле, и поэтому они были вполне довольны. Их главная мысль заключалась в том, что, если намечалась вечеринка, они имели моральное право участвовать в ней.
  Мы с доктором Аккордом беззаботно прогуливались под дубами. Было еще слишком рано для прогулки леди Мэри по саду, и ожидание должно было вымотать ее на целый час. Тем временем я был тронут возможностью высказать некоторые свои размышления.
  “Возможно — нет, вероятно, — что это задание без сапог”, - уныло сказал я. “Есть ли у меня хоть тень уверенности в том, что леди Мэри будет гулять в саду именно этим утром? Все это абсолютная глупость”.
  “В любом случае, - сказал Доктор, - теперь, когда вы уже прошли это большое расстояние, вам не составит особого труда взобраться на дерево”.
  Он вдохновил меня на работу именно в нужный момент.
  - Вы правы, - сказал я, тепло беря его за руку. - Я в любом случае полезу на дерево.
  По мере приближения назначенного часа мы начали осматриваться в поисках подходящего дуба. Я уверен, что все они были для меня одинаковыми, но доктор Аккорд был очень разборчив.
  “Логично утверждать, - сказал он, - что вопрос обхвата дерева будет играть важную роль в наших разработках. Например, если дерево настолько огромное, что ваши руки могут не дотянуться до его противоположной стороны, успешное восхождение будет невозможно. С другой стороны, очень тонкое дерево может согнуться под вашим весом и даже сильно повалить вас на землю, что может задержать развитие событий на неопределенный период ”.
  - Наука - ваша наука, - сказал я. - И скажите мне, какое дерево лучше всего подходит для истинного любовника.
  “Дерево, - сказал Доктор, “ это крупный овощ, вырастающий с одним одревесневшим стеблем на значительную высоту. Что касается внешнего вида и качества дерева, то существует множество разновидностей, и этот факт сам по себе является главной причиной того, что этот овощ так полезен для человечества. Корабли сделаны только из деревьев, и если бы не корабли, мы мало что знали бы об огромном мире, меньше половины которого составляют эти английские острова. Сама Азия немного больше, чем вся Шотландия, и если бы не корабли, мы бы обманывали себя мыслью, что мы и наши соседи составляли большую часть мира ”.
  Такими мудрыми речами Доктор развлекал мое нетерпение, пока мне не пришло время залезать на дерево. И когда это время пришло, я приступил к своей работе без разговоров и задержек.
  “Ну вот, - решительно сказал я, - я полезу по этой лестнице, даже если она убьет меня”.
  Я ухватился за дерево и полез наверх. Не скажу, что не было стонов и пыхтения, но в любом случае я наконец обнаружил, что нахожусь верхом на ветке и смотрю через стену в сад графа Уэстпорта.
  Но я мог бы сэкономить себе меньше труда и забот, если бы попросил кого-нибудь нарисовать мне большой пейзаж этого сада и осмотреть его на досуге. Там я сидел высоко на дереве, болтая ногами, и смотрел на ровные лужайки, декоративные рощицы и блестящие цветочные клумбы, даже без собаки, которая могла бы оживить это зрелище. “О'Родди, ” сказал я себе спустя долгое время, - ты повис здесь в воздухе, как бекон на стропиле, и я сейчас мало что тебе скажу. Но если ты когда-нибудь доберешься до земли, не сломав себе шею, я поговорю с тобой, потому что ты глубоко взволновал мои чувства”.
  Я не знаю, как долго я сидел на дереве, погруженный в свои горькие размышления. Но, наконец, я услышал громкий топот ног у подножия дерева, а затем увидел маленького Доктора, несущегося по дороге как сумасшедший, без шляпы, с развевающимися волосами, в то время как фалды его пальто торчали у него за спиной, прямые, как доски.
  Мое волнение и интерес к полету моего союзника были настолько велики, что я чуть не свалился со своего насеста. Было непостижимо, как мой маленький друг мог покрывать дорогу пылью с такой скоростью. Казалось, он лишь время от времени касался земли. Через мгновение или два он буквально исчез, как стрела, выпущенная из лука.
  Но, бросив недоуменный взгляд вниз, я обнаружил, что смотрю прямо в жерло мушкетона. Зев этого мушкетона, могу сказать, был шириной примерно с приличных размеров кувшин для воды; по цвету он был ярким и стальным. Его вид привлек меня до такой степени, что я потерял всякое представление о человеке, стоявшем за пистолетом. Но вскоре я услышал мрачный, медленный голос, произнесший: —
  “Слезай, вор”.
  Причина поспешного самоустранения маленького Доктора Аккорда из окрестностей теперь была совершенно ясна, и мой интерес к его отъезду больше не был спекулятивным.
  ГЛАВА XXIV
  “Слезай, вор”, - снова произнес мрачный, медлительный голос. Я еще раз заглянул в дуло мушкетона. Я решил лезть. Если бы я твердо стоял двумя ногами на земле, я бы по очереди сразился с этим человеком, с артиллерией или без нее, чтобы посмотреть, смогу ли я одержать над ним верх. Но ни я, ни кто-либо из моих предков никогда не умели хорошо сражаться на деревьях. Листва мешает нам. Нам нравится четкий размах руки, и все на ровном месте, и ни один человек на дереве. Однако разумный человек не ведет долгих дискуссий с мушкетоном. Я соскользнул на землю, прибывая в несколько израненном состоянии. После этого я обнаружил, что человек, стоявший за пистолетом, очевидно, был кем-то вроде сторожа или садовника. У него было кислое лицо, глубоко прорезанное злобными морщинами, но его глаза были очень яркими, более светлые части их были стального голубого цвета, и он вытащил их из-за своего ужасного оружия.
  “ И за кого же ты меня принял, негодяй? Я заплакал, как только нелюбезно опустился на землю и понял, с кем мне приходится иметь дело.
  “Я ни с кем вас не перепутал”, - гордо ответил мужчина. “Вы, должно быть, похититель французских груш”.
  “ Французские груши—французские—французские что? - Что?! - воскликнул я.
  “Да, вы прекрасно знаете, - сказал он, - а теперь просто маршируете”.
  Теперь, ясно видя, что я нахожусь в руках одного из садовников лорда Уэстпорта, который принял меня за какого-то садового вора, за которым он следил, я начал очень язвительно возражать. Но этот человек всегда невозмутимо смотрел на меня с зияющей пастью мушкетона.
  “А теперь вы пойдете маршем”, - сказал он, и, несмотря ни на что, я пошел маршем. Я промаршировал через маленькую дверцу в стене в сады графа Вестпорта. И адское оружие было прижато к моей пояснице.
  Но даже тогда удача пришла ко мне, как гром среди ясного неба. Когда, повинуясь приказу моего похитителя, я обогнул небольшой кустарник, то столкнулся лицом к лицу с леди Мэри. Я остановился так резко, что обод приближающегося мушкетона, должно быть, оставил на моей спине тонкий розовый след. Я потерял всякий разум. Я не мог говорить. Я знал только, что стою перед женщиной, которую люблю, в то время как мужчина крепко прижимает дуло смертоносного огнестрельного оружия к моим лопаткам. Я покраснела от стыда, как будто действительно была виновата в краже французских груш.
  Первый взгляд леди Мэри, обращенный ко мне, был полон неподдельного изумления. Затем она быстро распознала странную угрозу, прозвучавшую в позе мушкетона.
  - Страммерс, - крикнула она, бросаясь вперед, - что ты собираешься сделать с этим джентльменом?
  “ Это не джентльмен, ваша светлость, ” уверенно ответил мужчина. - Он был низкородным вором груш, так и есть.
  “ Страммерс! ” снова закричала она и вырвала мушкетон у него из рук. Признаюсь, моей спине сразу стало легче.
  - А теперь, сэр, - сказала она, надменно поворачиваясь ко мне, - будьте добры, объясните мне, чему мой отец обязан этим посещением его частной территории?
  Но она знала: ни один дурак-садовник и растерявшийся ирландец не сможет угнаться за острым умом настоящей женщины. Я увидел, как румянец залил ее лицо, и она явно не ожидала ответа на свой безапелляционный вопрос. Однако я дал серьезный ответ, который не касался основной ситуации.
  “Мадам, возможно, заметила некоего обманутого мужчину с раструбной гаубицей”, - сказал я. “Его убеждения были настолько убедительными, что я был вынужден вторгнуться в эти сады, где, к несчастью, нарушил уединение леди, что вызывает у меня лишь глубочайшее сожаление”.
  “ Он, должно быть, воришка груш, ” проворчал Страммерс издалека. - Не верьте ему ни на слово, ваша светлость, после того, как я снял его с дерева.
  - С дерева? - переспросила леди Мэри и посмотрела на меня, а я посмотрел на нее.
  “ Этот человек прав, леди Мэри, ” многозначительно сказал я. - Я был на дереве и смотрел через садовую ограду.
  “ Страммерс, ” решительно сказала она, “ подожди меня в розовом саду и никому не говори ни единого слова, пока я снова тебя не увижу. Вы совершили большую ошибку”.
  Мужчина послушно удалился, предварительно отсалютовав мне с видом слегка неуверенного извинения. Он все еще не был уверен, что я не охотился за его несчастными французскими грушами.
  Но с уходом этого Страммерса манеры леди Мэри изменились. Она испугалась и попятилась от меня, все еще держа мушкетон садовника.
  “О сэр, ” воскликнула она в прекрасном волнении, “я умоляю вас немедленно уйти. О, пожалуйста!”
  Но тут я увидел, что необходимо подойти к этому вопросу в смелой ирландской манере.
  “ Я не уйду, леди Мэри, ” ответил я. - Меня привели сюда силой, и только сила может заставить меня уйти.
  На ее лице появилось подобие улыбки, и она подняла мушкетон, направив его мне в грудь. Рот по-прежнему был шириной с кувшин для воды, и в прекрасных неопытных руках леди Мэри он мог в любой момент сорваться и проделать во мне дыру размером с тарелку.
  - Очаровательная госпожа, - сказал я, - стреляйте!
  Вместо ответа она внезапно швырнула оружие в траву и, закрыв лицо руками, разрыдалась. - Боюсь, он п-п-заряжен, - всхлипнула она.
  В одно мгновение я оказался рядом с ней на коленях и взял ее за руку. Ее пальцы почти не сопротивлялись, но она отвернула голову.
  - Леди Мэри, - тихо сказал я, - я бедный ирландский искатель приключений, но — я люблю вас! Я люблю тебя так, что, если бы я был мертв, ты мог бы приказать мне воскреснуть! Я никчемный человек; у меня нет денег, а мое поместье вы едва можете разглядеть из-за закладных и связанных с ними проблем; я не лучший поклонник, но я люблю вас больше, чем их всех; Клянусь своей жизнью!
  “ Сюда приближается Страммерс в поисках своего мушкетона, ” спокойно ответила она. - Возможно, нам лучше отдать это ему.
  Я вскочил на ноги, и, конечно же, к нам приближался тупоголовый садовник.
  “ Выне доверяетеему, ваша светлость! ” воскликнул он. “Я поймал его на дереве, правда, и он был плохим парнем!”
  Леди Мэри успокоила его, и он сразу же ушел со своим мушкетоном, все еще бормоча о своих многочисленных сомнениях. Но все же нельзя обронить признание в любви и снова поднять его с легкостью портного, возобновляющего работу над жилетом. Нельзя сказать: “На чем я остановился? Как далеко я успел зайти, прежде чем возникла эта жалкая помеха?” Одним словом, я обнаружил, что майсеф заикается и тратит впустую моменты, слишком драгоценные для слов.
  “ Леди Мэри— ” начал я. “ Леди Мэри— Я люблю вас, леди Мэри! Леди Мэри...
  Для меня было невозможно прервать этот вздор и выразить то, чем было полно мое сердце. Это был сводящий с ума косноязычие. Эти моменты казались мне переломными в моем существовании, и все же я мог только сказать: “Леди Мэри, я люблю вас!” Я знаю, что во многих случаях этого утверждения казалось достаточным, но на самом деле мне было что сказать, и мне было ясно, что я теряю все из-за того, что мой глупый язык прилип к небу.
  Я не знаю, сколько длилась эта агония, но, во всяком случае, она закончилась оглушительным ударом в маленькую дверцу в садовой ограде. Послышался высокий ирландский голос:
  - И если вы немедленно не уберетесь отсюда, мы перелезем через стену, будь она высотой в десять тысяч футов, вы, негодяи-убийцы.
  Леди Мэри смертельно побледнела. - О, мы заблудились! - воскликнула она.
  Я сразу понял, что интервью окончено. Если я оставался храбрым, то оставался глупым. Я мог бы вернуться как-нибудь в другой раз. Я схватил руку леди Мэри и поцеловал ее. Затем я побежал к двери в стене сада. Через мгновение я вышел и услышал, как она отчаянно запирает за мной дверь.
  Я столкнулся лицом к лицу с Пэдди и Джемом. У Джема в руках была пара пистолетов, которыми он решительно размахивал. Пэдди облизывал ладони и решительно размахивал дубинкой. Но когда они увидели меня, их свирепость сменилась взрывом нежных эмоций. Мне пришлось проявить все свое мастерство, чтобы удержать Пэдди от пения. Он бы спел. Конечно, если они никогда не слышали ирландской песни, самое время это сделать.
  “Пэдди, - сказал я, “ мои проблемы на моей совести. Я хочу подумать. Сохраняй спокойствие”.
  Вскоре мы добрались до маленькой гостиницы, и оттуда маленький Доктор Аккорд вылетел, как ястреб на воробья.
  “Я думал, ты мертв”, - дико закричал он. “Я думал, ты мертв”.
  “Нет, ” сказал я, “ я не умер, но я очень хочу пить”. И хотя они шептались о том о сем, я не хотел перемолвиться с ними ни словом, пока меня не отвели в гостиную гостиницы и не угостили стаканом.
  “Итак, - сказал я, - я проник в сад, а потом ушел и больше ничего не могу сказать”.
  Маленький Доктор был очень счастлив и горд.
  “Когда я увидел человека с мушкетоном, ” рассказывал он, “ я смело сказал: ‘Сэр, уберите это оружие! Уберите его со сцены! Устрани это из ситуации!’ Но его поведение было экстраординарным. Он направил оружие таким образом, что я сам оказался в опасности быть устраненным из ситуации. Я сразу же пришел к выводу, что принесу больше пользы делу, если временно покину окрестности и перееду туда, где климатические условия были бы более благоприятными для длительного существования человека ”.
  “Я видел, как вы покидали окрестности, - сказал я, - и могу смело заявить, что никогда не видел, чтобы окрестности были покинуты с большей силой и завершенностью”.
  “Я благодарю вас за вашу оценку”, - просто сказал Доктор. Затем он наклонился к моему уху и прошептал, не допуская, чтобы его слова услышали Джем и Пэдди, которые почтительно стояли рядом с нашими стульями. “А главная цель экспедиции?” он спросил. “Была ли сильная стрельба и выбивание дверей? И я надеюсь, вы воспользовались случаем, чтобы убить отвратительного монстра, размахивавшего мушкетоном? Представьте себе мое волнение после того, как я успешно покинул окрестности! Я дрожал от беспокойства за тебя. И все же я не мог предпринять никаких шагов, которые не предполагали бы таких возможностей для мгновенного уничтожения, что мысль о них вызывала в голове самые ужасные идеи. Я представил себя лежащим растерзанным, разнесенным на атомы мушкетоном садовника. Тогда во мне поднялся дух самопожертвования, и, как ты знаешь, я послал двух твоих слуг тебе на выручку”.
  В этот момент маленький человечек смотрел в окно. Внезапно он отшатнулся, всплеснув руками.
  - Душа моя, он снова рядом с нами! - воскликнул он.
  Я поспешно проследил за его взглядом и увидел Страммерса, мирно направлявшегося к гостинице. Очевидно, он направлялся в пивную выпить кружку пива пораньше. Доктор засуетился и нырнул, пока я не остановил его, опасаясь, что он встанет на голову в камине.
  “ Нет, - сказал я, “ успокойтесь. мушкетонов не будет. С другой стороны, я вижу здесь отличный шанс для мастерского удара. А теперь успокойся и постарайся удержаться на стуле и понаблюдай, как я справляюсь с ситуацией. Когда дело доходит до подобных вещей, для меня это все детская забава. Пэдди, ” сказал я. - Джем, - сказал я, - в пивной есть садовник. Иди и подружись с ним. Ты понимаешь, что я имею в виду. Два пенса здесь и там не будут иметь значения. Но, конечно, всегда относитесь к нему с глубоким уважением, которое подобает столь выдающемуся садовнику ”.
  Они сразу поняли меня и ухмыльнулись. Но даже тогда я был поражен их странными причинами для немедленного понимания. Джем Бутлз сразу понял, потому что был разбойником с большой дороги; Пэдди сразу понял, потому что был ирландцем. Один всю жизнь был разбойником; другой родился на разумном острове. И поэтому они понимали меня с равной легкостью.
  Они отправились по своему поручению, а когда я обернулся, то обнаружил, что нахожусь в лапах обезумевшего Доктора Аккорда.
  “Чудовище, - закричал он, - ты приказал убить его!”
  “Вист, - сказал я, - не годится приказывать убить его. Он слишком ценен”.
  ГЛАВА XXV
  “Вы кажетесь более раскованным, когда спокойны”, - сказал я доктору, вдавливая его в кресло. “Ваши представления об убийстве - детские. Садовников убивают только другие садовники из-за какого-нибудь вопроса о магнолии. Джентльмены с положением никогда не убивают садовников.
  “Вы правы, сэр”, - откровенно ответил он. “Я вижу свою ошибку. Но на самом деле я был убежден, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Я не знаком с обычаями вашей национальности, сэр, и когда вы отдавали решительные распоряжения своим людям, согласно моему воспитанию, я полагал, что приближается нечто зловещее, хотя никто не мог бы сожалеть больше, чем я, о том, что совершил эту глупую ошибку.
  “Нет, - сказал я, “ вы не знакомы с обычаями моей национальности, и потребуется неопределенное количество столетий, чтобы ваши соотечественники поняли обычаи моей национальности; и когда они это сделают, они только притворятся, что после долгих исследований они обнаружили нечто действительно очень злое. Однако в этой детали я могу вас полностью проинструктировать. Садовник не будет убит. Его свободное владение мушкетоном очень раздражало, но, по моему мнению, не настолько, чтобы заслуживать смерти ”.
  “ Признаюсь, ” сказал доктор Аккорд, - что все люди, кроме моего собственного, - великие негодяи и прирожденные соблазнители. Я не могу изменить это национальное убеждение, поскольку я изучал политику в том виде, в каком она известна в королевском парламенте, и таким образом это было доказано мне ”.
  “Однако садовника нельзя убивать, ” сказал я, “ и хотя я готов вылечить вас от этого конкретного невежества, я не желаю считать ваше общее лечение делом всей жизни. Выпьем с тобой бокал вина.
  После того, как мы уладили это небольшое недоразумение, мы удобно расположились перед камином. Я хотел дать Пэдди и Джему достаточно времени, чтобы успокоить Страммерса, но должен сказать, что ожидание становилось все более утомительным. Наконец я встал, вышел в коридор и заглянул в пивную. Там были Пэдди и Джем со своей жертвой, они втроем мило сидели в ряд на скамейке и пили эль из квартовых кружек. Пэдди хлопал садовника по плечу.
  “Страммерс, ” воскликнул он, - я думаю о тебе больше, чем о моем кузене Микки, который был таким веселым и галантным, что это заставило бы тебя задуматься, хотя я прав, говоря, что они убили его ради спокойствия прихода. Но у него был такой же дерзкий вид, и он ухаживал за девушкой в сельской местности, но не знал, кто ей подходит ”.
  Страммерс казался очень довольным, но Джем Буттлс выразил глубокое неодобрение кельтским методам Пэдди.
  “ Оставь мастера Страммерса в покое, - сказал он. “ Ему, наверное, хочется глотнуть спокойно. Дай ему выпить эля, не болтая тут и там.
  “Да, - сказал Страммерс, теперь убежденный, что он великий человек и философ, - тихий глоток старого эля был бы не лишним”.
  “ Это верно для вас, мастер Страммерс! - с энтузиазмом воскликнул Пэдди. “ В некотором смысле, это хорошо. Вот вы где. Да, именно так. Хорошая вещь! Конечно.”
  “Да”, - сказал Страммерс, глубоко тронутый такой оценкой, которая, по его мнению, должна была существовать всегда. - Да, я хорошо выразился.
  - “Хорошо” - это неподходящее название, - горячо откликнулся Пэдди. “ Клянусь гором, я бы хотел, чтобы вы знали отца Корригана. Он был бы единственным мужчиной, который почти соответствовал бы тебе. ‘Хороший глоток старого эля - это хорошо", - говорите вы, и, клянусь волынщиком, трудно сказать, что отец Корриган мог бы сделать это так ловко. Это ты - замечательный человек”.
  “ У меня есть свой маленький способ, ” сказал Страммерс, “ который даже некоторые из лучших садоводов сочли наиболее мудрым и забавным. Сила хорошей речи - великий дар ”. После чего самодовольный Страммерс поднял руку и уткнулся большей частью лица в свою квартовую кружку.
  “ Да, ” серьезно сказал Пэдди. - И я сомневаюсь, что даже лучшие садоводы смогли бы улучшить его. И ты говоришь: ”Тихий глоток старого эля - это хорошо", - и нужно быть великим садовником, чтобы превзойти это слово.
  “И помимо бойкой манеры время от времени вставлять словечко, ” продолжал введенный в заблуждение Страммерс, “ я великий человек с цветами. В парке моего хозяина есть одни из лучших клумб в Лондоне”.
  “ Это так? ” спросил Пэдди. - Мне бы хотелось на них взглянуть.
  “ Так и будет! - воскликнул садовник в порыве великодушия. “ Так и будет. В солнечный день мы можем спокойно и благопристойно прогуляться по садам, и вы сами увидите”.
  Видя, что Пэдди и Джем хорошо ладят с этим человеком, я вернулся к доктору Аккорду.
  “ Все в порядке, ” сказал я. “ Он у них в руках. Нам нужно только сидеть спокойно, и все будет улажено”.
  Позже я увидел троих мужчин на дороге, Пэдди и Джема, обнимающих почти плачущих Страммеров. Эти прощания были трогательными. После этого мои негодяи предстали передо мной, каждый с широкой ухмылкой.
  “ Он у нас, ” сказал Пэдди, “ и это нас пригласили зайти за стену в следующее воскресенье. ‘У меня в саду растут прекрасные цветы", - сказал он. ‘ А ты как? ’ спросил я. ‘ Что ж, тогда я разобью тебе голову, если ты не оставишь нас внутри, чтобы мы на них посмотрели. ""Мастер Пэдди, ’ сказал он, - ты джентльмен, а если и нет, то очень похож на джентльмена, и ты и твой красивый друг, мастер Джем, а также еще пара друзей можете осмотреть сады, когда я смогу убедиться, что хозяина и хозяйки нет дома’. И с этими словами я сказал ему, что он может идти домой.
  “У тебя все хорошо получается”, - сказал я, позволяя негодяю увидеть по моему лицу, что я поверил его приятной истории, и он был так доволен, что решил продолжить и сделать из нее настоящую книгу. Но я остановил его. “Нет”, - сказал я. “Я боюсь, что слишком заинтересуюсь и разволноваюсь. Я удовлетворен тем, что вы мне рассказали. Мне больше хотелось победить того человека с остекленевшими глазами, но мы выбрали правильный курс. И теперь мы возвращаемся туда, где мы живем ”.
  На обратном пути в “Свинью и репу” доктор Аккорд взял на себя смелость в своем обычном стиле обсудить недавние события. — Конечно, сэр, я хотел бы услышать о трагических сценах, которые, должно быть, произошли вскоре после того, как я... я...
  “ Покинули окрестности? - спросил я.
  “Именно так”, - ответил он. “Хотя я находился не совсем по соседству во время того, что, должно быть, было самой бурной частью вашего приключения, я могу заверить вас, что я не утратил своего прежнего интереса к этому делу”.
  - Я верю вам, - сказал я, - но давайте теперь поговорим о будущем. Я очень поглощен будущим. Мне кажется, что это будет происходить быстрыми темпами”.
  Я не рассказал ему о своей встрече с леди Мэри, потому что знал, что, если представится случай, он разнесет эту новость по половине Лондона. Никакое соображение не было бы достаточно великим, чтобы обуздать язык мелкого сплетника от использования первой новости, которую он когда-либо получал теплой от огня. Кроме того, после его поведения перед врагом я был совершенно уверен, что сообщение моих новостей никак не повлияет на его неэффективность. Следовательно, не было необходимости утруждать его драматическими подробностями.
  - Что касается той части приключения, которая произошла в саду, я вижу, вы упорно храните молчание, сэр, - сказал доктор.
  “ Да, ” ответил я. - Я происхожу из длинной линии молчаливых предков. Мой отец был особенно примечателен в этом отношении.
  - И все же, сэр, - возразил Доктор, - у меня сложилось впечатление, что ваш отец был склонен выражаться в возвышенной и благородной манере по тем вопросам, которые привлекали его особое внимание.
  “Он был таким”, - сказал я, довольный. “Он действительно был таким. Я только жалею, что у меня нет его таланта высказывать все, что у него на уме, так быстро, что даже священник не успевал за ним, а бог свидетель, отец Донован был не из болтливых.
  “ Вы доказываете мне ограниченность науки, сэр, - сказал он. “Хотя я думаю, что могу похвастаться некоторым небольшим образованием научного характера, я думаю, мне потребуется некоторое время для размышлений и учебы, прежде чем я смогу согласовать ваши последние два утверждения”.
  “ Это неважно, ” дружелюбно воскликнул я. - Оставим это.
  До конца той недели конференция следовала за конференцией в “Свинье и репе" и в других местах. Трое моих товарищей теперь с таким же нетерпением, как и я, ожидали наступления решающего воскресенья, когда я вместе с Пэдди и Джемом должен был предпринять попытку посетить цветочные сады Страммерса. Мне не составило труда убедить Доктора, что его услуги были бы неоценимы в другом месте, поскольку воспоминание о мушкетоне, казалось, не покидало его. Я решил слегка замаскироваться, потому что не хотел осложнений из-за глаз этого садовника. Я думаю, небольшой маскировки вполне достаточно, если только человек не крадется таинственным образом, не останавливается и не всматривается то тут, то там. Небольшое ненавязчивое вмешательство в собственные дела - хороший способ остаться нераскрытым. Тогда никто не посмотрит на вас и не спросит: “Кто этот парень?” Мой отец всегда говорил, что, когда он хотел замаскироваться, он одевался как обычный человек, и хотя за это его часто били кулаком и палкой люди, которые на самом деле были ниже его по положению, он обнаружил, что его маскировка была совершенством. Однако мой отец переодевался, только когда выполнял какое-то секретное задание от короля Людовика, потому что джентльмену не подобает принимать пощечину от кого бы то ни было, если это не делается на службе у его государя.
  Я помню, как мой отец также говорил, что эти поездки, как простой человек, научили его, что после них он всегда должен осторожно ездить по улицам деревень и поселков. На него произвело глубокое впечатление то, как мужчинам, женщинам и детям приходилось спасать свои жизни, чтобы не попасть под копыта этих беззаботных джентльменов, которые подобно вихрю проносились по узким людным улицам. По его словам, ему самому часто приходилось бороться за свою жизнь.
  Однако это было много лет назад, и я не боялся подобных приключений в моей предполагаемой экспедиции. В таком случае я бы дрожал за то, что могло произойти. У меня нет такого темперамента, как у моего отца. Я мог бы ударить веселого кавалера за пятку и вышвырнуть его из седла, и тогда поднялся бы настоящий шум. Однако я совершенно убежден, что всегда лучше уворачиваться. Хороший плут редко попадает в беду в этом мире и доживает до зеленой старости, в то время как благородный патриот и другие ему подобные умирают в подземельях. Я помню честного человека, который намеревался реформировать приход в вопросе пьянства. Они взяли его и ... но это неважно; я должен перейти к главному рассказу.
  ГЛАВА XXVI
  В субботу вечером я позвал ребят к себе в комнату и дал им последние инструкции.
  “А теперь, негодяи, - сказал я им, - давайте не будем пить этой ночью и не будем шататься по улицам, чтобы не разбить себе головы в самый критический момент; ибо, как говаривал мой отец, хотя разбитая голова доставляет удовольствие, ясная голова стоит двух, когда нужно вести дело. Так что немедленно отправляйтесь по своим кроватям, вы двое, если нужно будет что-нибудь выпить, то, конечно, этим займусь я.
  С этими словами я выгнал их и сел за бутылку бодрящего напитка, даже не задумываясь о том, откуда взять деньги, чтобы заплатить за это. Одно из преимуществ публичного дома, посещаемого знатью, заключается в том, что если вы приходите в него с наглым видом и одним или двумя слугами за спиной, у вас есть по крайней мере неделя свободного времени, прежде чем они предъявят вам счет и попросят показать цвет вашего золота в обмен на чернила и бумагу.
  Мой отец говаривал, что джентльмен с деньгами в кармане может экономить, и это его не позорит; но когда и желудок, и кошелек пусты, отправляйся в лучший дом в городе, где тебя накормят, приютят и напоят, прежде чем задавать вопросы. Действительно, я никогда не проливал много соленых слез из-за потерь трактирщика, ибо он так тщательно стрижет тех овец, у которых много шерсти, что вполне может позаботиться о таком невинном ягненке, как я, на котором урожай еще не вырос.
  Я спокойно пил и глубоко размышлял о мудрости моего отца, который знал мир лучше, чем когда-либо узнает его сын, когда раздался неожиданный стук в дверь и вошел доктор Аккорд. Я был не слишком рад увидеть маленького человечка, потому что боялся, что он передумал и захочет пойти с нами утром, а его общество было чем-то таким, чего я не желал. Он был трусом в трудную минуту и недоверчивым человеком в мирное время, всегда ставя под сомнение привязанность, которую, я был уверен, леди Мэри питала ко мне; и если он не говорил об этом, конечно, он продолжал бессвязно рассуждать о науке, которая не представляла особого интереса для молодого человека, столь глубоко влюбленного, как я. Правильное изучение человечества - это женщины, сказал философ, которого мой отец часто с одобрением цитировал, но чье имя я сейчас забываю. Тем не менее я поприветствовал маленького Доктора и сказал ему:
  - Пододвиньте вам стул, а я вытащу пробку.
  Маленький человечек усадил его, и я аккуратно пристроил открытую бутылку у его локтя.
  Было ли тому причиной предвкушение хорошего вина, или радость от лучшей компании, или мысль о том, что должно было произойти завтра, я не мог сказать; но мне показалось, что маленький Доктор был сильно взволнован, и я все больше и больше опасался, что он настоит на том, чтобы составить нам компанию, пока граф и графиня будут отсутствовать в церкви. Теперь мне было достаточно иметь на руках два таких образца тупости, как Пэдди и Джем, без необходимости присматривать еще и за доктором Аккордом, и за тем, как он поглядывал по сторонам, опасаясь мушкетона.
  “ Ты уже составил все свои планы, О'Радди? - спросил он, ставя свою чашку гораздо более пустой, чем когда поднимал ее.
  - У меня есть, - сказал я.
  - Вы полностью удовлетворены ими? - продолжил он.
  “Мои планы всегда безупречны, ” ответил я ему, - и неприятности возникают только при их осуществлении. Когда приходится работать с таким сырым материалом, с каким приходится мириться мне, самые лучшие планы имеют дурную привычку оборачиваться и попадать тебе в глаз ”.
  “Вы ожидаете, что завтра вас ударят в глаз?” - спросил Доктор, очень взволнованный, о чем свидетельствовал стук бутылки о край его чашки.
  “Я уверен только в одном на завтра, - сказал я, - и это уверенность в том, что, если будет допущена ошибка, кто-то из моих последователей ее совершит. И все же я не жалуюсь, потому что хорошо быть в чем-то уверенным”.
  “Каким будет ваш метод процедуры?” спросил доктор, слегка подарив мне свой изящный язык.
  - Мы ждем в переулке, пока не перестанут звонить церковные колокола, затем Пэдди и Джем подходят к маленькой двери в стене, и Пэдди тихо стучит в надежде, что Страммерс так же тихо откроет дверь, после чего Джема и Пэдди впустят.
  - Но разве вы не пойдете с ними? - очень поспешно спросил маленький Доктор.
  - Доктор Аккорд, - сказал я, поднимая свой кубок, - я имею честь выпить с вами вина и сообщить вам, что это я излагаю план.
  “Прошу прощения, что прерываю”, - сказал Доктор; затем он кивнул мне, продолжая пить.
  “ Два моих негодяя останутся наедине со Страммерсом, и когда дверь закроют на засов и они проведут время друг с другом, Пэдди оглядит сад и воскликнет, насколько он превосходит все когда-либо существовавшие сады, включая Эдем; а потом Джем скажет, как жаль, что они не могли позвать своего юного друга на улицу, чтобы тот увидел его красоту. Я ожидаю, что Страммерс не откажет себе в удовольствии составить компанию своему юному другу; но если он замешкается, Пэдди скажет, что молодой друг снаружи - ирландец со свободными руками, который не больше возражает против того, чтобы шиллинг перекочевал из его кармана в карман другого человека, чем против того, чтобы согнуть локоть, когда нужно хорошенько выпить. Но как бы то ни было, объединенная дипломатия Англии и Ирландии должна провести меня через маленькую дверцу, и, оказавшись за стенами, я надеюсь, что смогу ускользнуть от них и увидеть что-нибудь внутри дома ”.
  - И у вас есть надежда, что вы найдете леди Мэри в гостиной, - сказал Доктор.
  “Я найду ее, - говорю я, - если она в доме; потому что я хожу из комнаты в комнату с инспекцией, чтобы понять, покупать мне особняк или нет”.
  “Это очень хороший план”, - сказал Доктор, проводя тыльной стороной ладони по губам. “Это очень хороший план”, - повторил он, несколько раз кивнув головой.
  “ А теперь, клянусь Старой Головой Кинсейла, малыш, - сказал я, ” что ты подразумеваешь под этим замечанием и этим движением головы? Что не так с этим планом?”
  “План хороший, как я уже сказал”, - повторил Доктор. Но я видел, что у него что-то на уме, и сказал ему об этом, убеждая его не скрывать этого.
  - Как вы думаете, - спросил я, - леди Мэри будет в церкви со своими отцом и матерью?
  - Я не знаю, - пробормотал Доктор, осторожно понижая голос до шепота, - но я хочу предупредить вас, что здесь, в этой комнате, может быть опасно, пока вы рыщете по дворцу моего графа.
  “ Как опасность может причинить мне вред здесь, когда я нахожусь где-то в другом месте? - Спросил я.
  На маленького человечка снизошла какая-то таинственность, и он поочередно оглядел все четыре угла комнаты, как будто услышал шевеление мыши и хотел ее обнаружить. Затем он сурово посмотрел на дверь, и я подумал, что он собирается заглянуть в дымоход, но вместо этого он перегнулся через стол и хрипло сказал:
  - Газеты! - воскликнуля.
  “ Какие документы? - Спросил я, пораженный.
  “ Твои мысли так заняты юной леди, что ты забываешь обо всем остальном. Неужели вы не помните о бумагах, которые граф Уэстпорт так стремится заполучить в свое распоряжение?
  Я откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на Хорда; но его глаза не решались встретиться с моими, и поэтому он немного повозился с тем, чтобы снова наполнить свою чашку, при этом горлышко бутылки задрожало по краю, как будто у нее стучали зубы.
  Так вот, мой отец часто говорил, что, когда мужчина боится встретиться с тобой взглядом, будь готов к тому, что он встретит твой кулак. Я забыл, что говорил что-либо Доктору об этих самых бумагах, о которых, по правде говоря, в последнее время я почти не думал, поскольку другие, более важные вещи вытеснили их из головы.
  “ Откуда вы знаете что-нибудь об этих бумагах? - Спросил я наконец.
  “О, ваша память чиста, покидая вас!” - воскликнул маленький Доктор, как будто чаша вина, которую он выпил, вернула ему мужество. - Ты рассказала мне все о газетах, когда мы были в Кенсингтон-Гарденс.
  “Если бы я это сделал, - говорю я, - тогда я должен был бы далее сообщить вам, что я преподнес их в подарок самой леди Мэри. Я, конечно, говорил тебе это?
  “ Вы, конечно, говорили мне об этом, но, по-моему, вы сказали, что они снова перешли в ваше распоряжение. Если я ошибаюсь, это вообще не имеет значения, и о них нечего сказать. Я просто разговариваю с вами как друг, и я подумал, что если у вас в комнате есть бумаги, то было бы очень небезопасно оставлять их без защиты вам или кому-то, кому вы можете доверять. Я просто говорил как ваш доброжелатель, потому что я не хочу слышать, как вы кричите, что вас ограбили, а мы в полном отчаянии не поймаем ни вора, ни добычу ”.
  Он говорил с большой искренностью и добродушием, и единственное, что поначалу вызвало у меня подозрения, это то, что я ни за что на свете не мог припомнить, чтобы упоминал при нем бумаги, хотя, весьма вероятно, что упоминал; ибо, как говаривал мой отец, ирландец говорит больше, чем ангел-регистратор может записать в его самый напряженный день, и поэтому хорошо, что все, что он говорит, не направлено против него. Мне показалось, что в парке мы говорили больше о скандале, чем о газетах, но все же я мог ошибаться.
  “ Очень хорошо, доктор, ” добродушно воскликнул я. “ Это бумаги, и, что касается вас, граф хотел бы наложить на них свои старые лапы. У вас есть какие-нибудь предложения?
  - Ну, мне кажется, О'Радди, что, если граф пронюхает о них, проще всего будет устроить обыск в вашей квартире во время вашего отсутствия.
  “Это действительно так, - согласился я. - Так что бы вы сделали с бумагами, если бы были на моем месте?”
  - Если бы у меня был друг, которому я мог бы доверять, - медленно проговорил доктор Аккорд, - я бы отдал ему бумаги и сказал, чтобы он хорошо о них заботился.
  “ Но почему бы мне не носить их в собственном кармане? - Спросил я.
  “Мне показалось, что в прошлый раз, когда они были там, они были не в полной безопасности”, - довольно любезно сказал Доктор. “ Видишь ли, О'Радди, ты станешь заметным человеком, если граф однажды пронюхает о твоем пребывании в городе. Носить бумаги с собой лично было бы самым небезопасным поступком, который вы могли бы сделать, гарантируя себе удар в спину, так что от бумаг вам больше не было бы никакого проку. У меня нет желания вмешиваться в ваши дела дальше, чем я вмешиваюсь в настоящий момент, но, тем не менее, я мог бы легко взять на себя заботу о пакете для вас; тогда вы бы знали, где он находится”.
  - Но могу ли я быть уверен, что знаю, где вы были? - спросил я, и мое первое подозрение на его счет вернулось ко мне.
  Маленький Доктор рассмеялся.
  “Меня всегда очень легко найти, - сказал он, - но когда я предложил взять бумаги, это было просто на случай, если у такого незнакомца, как вы, не окажется рядом более верного друга, чем я. Если у вас есть такие документы, то я советую вам передать их ему на хранение”.
  - Насколько я знаю, у меня нет в Лондоне ни одного настоящего друга, - сказал я, - кроме Пэдди.
  “То самое”, - радостно воскликнул доктор, сразу рассеяв все мои сомнения относительно него. “То самое". Я бы отдал бумаги Пэдди и сказал ему защищать их ценой своей жизни. Я уверен, что он это сделает, и ты будешь знать, где найти и их, и его, когда они тебе понадобятся. Но уезжать из ‘Свиньи и репы’ прямо на другой конец города, взяв с собой двух своих слуг, не оставив никого охранять важные для вас бумаги, кажется мне верхом безумия. Я только налью себе еще чашечку и пожелаю вам спокойной ночи и удачи на завтра.
  И с этими словами маленький человечек осушил бутылку, с большим излиянием откланявшись и попросив у меня прощения даже за то, что упомянул о бумагах, сказав, что они не выходили у него из головы последние день или два, и, испытывая дружеские чувства ко мне, он хотел предупредить меня, чтобы я не оставлял их без присмотра.
  После того, как он ушел, я много думал о том, что сказал Доктор, и я удивлялся себе, что я когда-либо недооценивал его; ибо, хотя он был человеком, склонным к разговорам, все же он был чрезвычайно дружелюбен со мной с самого первого вечера, когда я встретил его, и мне было стыдно за себя, что я теряю доверие к своим собратьям здесь, в этом великом городе Лонд-дон, потому что в Ирландии мы полностью доверяем друг другу; и действительно, мы находимся под некоторым принуждением в том же самом вопросе, потому что на это так мало денег, если не брать у человека деньги. время от времени говори, что тебе больше нечего брать.
  ГЛАВА XXVII
  В ту ночь я хорошо выспался, и когда я проснулся, было уже совсем светло. Мне показалось, что это было самое прекрасное утро и как раз подходящее время для одинокой прогулки по прекрасным садам, пока с тобой был кто-то, о ком ты много думал. Я приготовила хороший завтрак, а затем достала бумаги и положила их на стол перед собой. Пока что все они были в безопасности. Я не могла понять, откуда граф мог что-либо знать о моем пребывании в Лондоне, если только он действительно не увидел меня гуляющим в его собственном саду со своей дочерью, и тогда, вероятно, он был настолько ревнивым человеком, что, возможно, пришел бы к выводу, что я была в Лондоне так же, как и он сам.
  После завтрака пришли Пэдди и Джем, выглядевшие такими же дерзкими, как замок Бларни; и когда я присмотрелся к ним обоим, то увидел, что ни тот, ни другой не годятся для хранения бумаг, которые могли бы сделать самого гордого графа Англии бедняком или богачом, в зависимости от того, куда они пойдут. Поэтому я без лишних слов положил документы в свой карман и переключил свои мысли на более приятную тему. Я передумал насчет маскировки и надел на себя лучшую одежду, которая у меня была. Я пожалел, что у меня нет новых костюмов, для которых с меня сняли мерки, но хитрый портной не позволил мне их получить, пока я не заплачу ему часть денег, которые они стоят. Когда я задумался над этим, то понял, что Страммерс, конечно же, никогда не признал бы во мне веселую искорку моды, хотя всего один раз видел меня оборванным, спускающимся с дерева верхом на своем мушкетоне. Поэтому я велела Пэдди сказать, что они с Джемом были слугами лучшего хозяина в мире, который был большим любителем садов; что он был безмерно щедр, и если Страммерс позволит ему войти в сад через маленькую дверцу, он будет богаче, когда дверь откроется, чем если бы держал ее закрытой. Я достаточно долго прожил в Лондоне, чтобы научиться золотому методу убеждения; как бы то ни было, я не мог заставить себя встретиться с миледи и был одет хуже, чем кто-либо из ее собственных слуг.
  Мы все были на улице, когда перестали звонить церковные колокола, и если бы кто-нибудь увидел нас, то просто увидел бы миловидного молодого ирландского джентльмена, прогуливающегося воскресным утром в сопровождении двух верных слуг, следовавших за ним по пятам. Я позволил себе проползти около десяти нетерпеливых минут, а затем, когда дорожка была свободна и все направились к церкви в ее стенах, я кивнул Пэдди, и он вместе с Джемом легонько постучали в дверь, в то время как я стоял за стволом дерева, на которое забрался раньше. Поблизости не было никаких признаков присутствия доктора Аккорда, и я был благодарен ему за это, потому что до последнего момента боялся, что маленький человечек не удержится и вмешается в чужие дела.
  Дверь с некоторой осторожностью открылась, впуская Пэдди и Джема; затем она закрылась, и я услышала, как задвигаются засовы. Но в то воскресное утро мне вскоре довелось услышать не только болты. Послышался стук палок, и я услышал вопль, который вполне мог долететь до самой “Свиньи и репы”, хотя до нее было много миль. Я узнал крик Пэдди, а затем раздалось несколько хороших английских ругательств из "Джем Бутлз", и пронзительный голос крикнул: —
  “Поймайте рыжеволосого; он тот злодей, который нам нужен!”
  Посреди различных восклицаний, проклятий и других речевых оборотов, смешанных, как мне показалось, со смехом, я навалился плечом на дверь, но с таким же успехом я мог бы попытаться проломить саму стену. Дверь была такой же прочной, как воняет Макгилликадди. Я знаю, когда меня бьют, не хуже любого другого человека, и, не теряя больше времени, я побежал так быстро, как только мог, вдоль стены, прочь из переулка и так до передней части дома. Главный вход был защищен большими воротами из кованого железа, которые время от времени открывал мужчина в маленькой каморке, служившей будкой привратника. Мужчины там не было, и ворота были заперты, но в одной из огромных створок из кованого железа была приоткрыта маленькая калитка. Я толкнул ее и, никем не тронутый, вошел внутрь.
  Деревья и кустарник скрывали от меня сцену, которая происходила за маленькой деревянной дверью. Я промчался сквозь подлесок и добрался до края широкой лужайки, где происходила такая прекрасная схватка, какую только мог пожелать увидеть любой мужчина. Джем Бутлс прислонился спиной к деревянной двери и размахивал толстой палкой; полдюжины рослых парней в ливреях разыгрывали великолепную атаку, но держались подальше от досягаемости его оружия. Бедняга Пэдди лежал на траве широкой спиной, и казалось, что они пытаются сорвать с него одежду, потому что еще с полдюжины человек навалились на него сверху; но я могу сказать это в его пользу, Пэдди использовал свои большие ноги и проделывал ими великолепную экзекуцию. Время от времени он заезжал ботинком в упитанный передок лакея или младшего садовника и отправлял его в полет. Казалось, здесь присутствовала вся семья, и с трудом верилось, что в одном особняке собралась такая толпа. Там был граф Уэстпорт, и кто стоял рядом с ним, кроме этого маленького негодяя, доктора Аккорда.
  Но руководила операциями сама графиня. В руках у нее была палка из черного дерева, и когда Пэдди пнул одного из ее подчиненных, энергичная пожилая леди ударила опрокинутого слугу, чтобы снова втянуть его в драку. Это была захватывающая сцена, и Доннибрук не имел к ней никакого отношения. Все они были обращены ко мне спинами, и я просто кипел от радости, думая о том, какой сюрприз я собирался им преподнести, — потому что я выхватил свой меч и сорвался с губ вызывающий крик, — когда крик, на который никто не обратил ни малейшего внимания, обратил мои мысли совершенно в другом направлении.
  Одно из окон первого этажа было открыто, и через подоконник перегнулась сама леди Мэри с пылающим от гнева лицом.
  “ Отец! Мать! - воскликнула она. “ Как вам не стыдно, что вы устраиваете такой переполох воскресным утром? Отзовите оттуда слуг! Отпусти двух бедняг! О, позор, позор тебе.
  Она заламывала руки, но, как я уже говорил, никто не обратил на нее ни малейшего внимания, и я сомневаюсь, что кто-нибудь из них слышал ее, потому что Пэдди никакими средствами не заставлял себя молчать. Он принимал на себя самый сильный из всех ударов, которые обрушивались на него во время энергичного крика.
  “ Мертер! мертер! - закричал он. “Дайте мне встать на ноги, и я вышибу вас всех в центр графства Клэр”.
  Никто, однако, не воспользовался этим щедрым предложением, но они старались держаться подальше от его разномастных ног, и графиня тыкала его в ребра кончиком своей трости черного дерева всякий раз, когда не заносила ее над спинами своих слуг.
  Теперь никто никогда не сможет сказать, что я отставал, когда шло старое доброе соревнование, и тем меньше лености наблюдалось с моей стороны, когда в драку были вовлечены мои друзья. Конечно, я всегда был достаточно нетерпелив, даже когда спорил с незнакомцами, и мне интересно, что бы подумал обо мне сейчас мой отец, если бы увидел, как я отклоняюсь от прямого курса битвы и снова вкладываю свой неубранный меч в ножны. Именно лицо в окне заставило меня забыть как о друзьях, так и о врагах. Леди Мэри была единственным членом семьи, которого не было на лужайке, и она неслышно протестовала против насилия в отношении двух бедных мужчин, которые находились там, потому что их пригласил прийти младший садовник.
  Я в мгновение ока увидел, что при первом крике в доме никого не было. Двери были широко открыты, чтобы мог войти весь мир. Я нырнул за деревья, пробежал по посыпанной гравием подъездной дорожке, перепрыгивая через три каменные ступеньки за раз, и прежде чем вы успели сказать “Баллимаггинс”, я оказался в самом великолепном зале, в который когда-либо ступала моя нога. Это был квадратный дом с лестницей посередине. Я мысленно удерживал направление окна, в котором появилась леди Мэри. Быстро, как болотный рысак, откликающийся на приглашение выпить, я поднялся по парадной лестнице, повернул направо и подошел к двери напротив, которая, как я предположил, была окном, через которое выглядывала леди Мэри. Я постучал в эту дверь костяшками пальцев и вскоре услышал нежный голос самой очаровательной девушки на свете, требовавший с чем—то вроде испуга в голосе:
  - Кто там? - спросил я.
  - Это я, леди Мэри! - сказал я. - О'Радди, который просит о чести поговорить с вами.
  Я услышал, как захлопнулось окно, затем звук легких шагов по полу, и после этого она сказала с дрожью в голосе:
  - Я буду рад, если вы зайдете, мистер О'Радди.
  Я подергал дверь, но обнаружил, что она заперта.
  - Как я могу войти, леди Мэри, - говорю я, - если вы заперли меня на засов?
  “ Здесь нет засовов, ” сказала леди Мэри. “ ключ должен быть снаружи. Я заперта изнутри. Поищи ключ и открой дверь.
  Было ли когда-нибудь более восхитительное предложение, сказанное мужчине? Мое сердце подпрыгнуло от радости. Я посмотрела вниз, и там, конечно же, торчал ключ. Я сразу повернул ее, затем вынул из замка и открыл дверь.
  - Леди Мэри, - говорю я, - с вашего разрешения, мне кажется, дверь следует запирать изнутри.
  С этими словами я сунул ключ в щель с другой стороны двери, закрыл ее и запер на ключ. Затем я повернулся к ней лицом.
  Было ясно, что комната эта — гостиная дамы, будуар, как называют это во Франции, слово, которое очень любил употреблять мой отец, подхвативший его во время военной кампании в этой восхитительной стране. Будуар был полон сладостей и очаровательных маленьких безделушек в виде кружев, и мягких кресел, и книжных шкафов, и маленьких письменных столов, и рабочей корзинки тут и там; но лучшим украшением его была девушка, которая сейчас стояла посреди комнаты с нахмуренным лбом, что ей очень шло. Да, ее лоб был нахмурен, хотя я ожидал увидеть улыбку на ее губах из-за сердечного приглашения, которое она мне сделала, войти.
  Вам или мне может показаться, что если бы леди страдала от унижения, будучи запертой в своей комнате, точно шестилетний ребенок, она бы с радостью приветствовала человека, который пришел и освободил ее. Так вот, мой отец, который был мудрейшим человеком со времен Соломона, — и действительно, слушая его, я часто думал, что Соломона переоценивали, — мой отец говорил, что в женщинах вообще нет никакой тайны. “Ты только подумай, - говорил он, - о том, что разумный мужчина сделал бы в определенном случае; затем представь себе совершенно противоположное, и именно так поступит женщина”. Мужчина, побывавший в тюрьме, протянул бы руку и сказал: “Да благословит тебя Бог, О'Родди, но я рад тебя видеть”. И вот эта прекрасная леди стоит посреди своей комнаты и смотрит на меня так, словно я грязь у нее под ногами, и силой ворвался к ней, вместо того чтобы принять приглашение войти, как подобает благородному человеку.
  - Ну, мистер О'Радди, - сказала она, надменно запрокинув голову, - почему вы стоите, бездельничая в беседке для леди, когда ваших последователей избивают на лужайке снаружи?
  Я не могу передать вам точные слова леди Мэри, потому что я был так поражен их произнесением, но я передаю вам их очень хороший смысл.
  “ Это из-за избиения моих людей? - Спросил я. “ Трот, за это я им и плачу. И тот, кто задаст им хорошую трепку, избавит меня от лишних хлопот. Я видел, что они уложили Пэдди на газон, но он сын старого дерна, и вряд ли будет возражать, если его бросят на мать. Но если вы беспокоитесь о Джеме Бутылках, то, по правде говоря, мне больше жаль тех, кто оказывается в пределах досягаемости его палки, чем Джема, прижатого спиной к стене. Бутлз может позаботиться о себе в любой компании, потому что он разбойник с большой дороги и отлично ведет дела”.
  Мне всегда нравится упоминать все, что говорит в пользу мужчины, и поэтому я рассказала ей, какой профессии придерживаюсь я. Она вскинула голову и бросила на меня взгляд, в котором было что-то вроде презрения, терпеть которое было далеко не приятно. Затем она начала расхаживать взад и вперед по комнате, и было ясно видно, что миледи далеко не довольна мной.
  “ Бедняги! Бедные верные товарищи! Вот что получается, когда хозяином становится дурак.
  “ В самом деле, ваша светлость, ” сказал я, выпрямляясь во весь свой рост, который был не так уж и мал до самой двери, “ есть вещи похуже ударов хорошей честной дубинки. Вы могли бы лучше сказать: ”Это то, что приходит к хозяину с двумя дураками в качестве слуг".
  “А что приходит к мастеру?” спросила она. “Уверен, что никто не просит тебя быть здесь”.
  “ Это показывает, насколько коротка память у вашей светлости, ” сказал я с некоторым раздражением. “Отец Донован часто говорил мне, что в Ирландии самая короткая вещь в мире - это интервал между оскорблением и ударом, но я думаю, что память леди еще короче. ‘Поверни ключ и войди", - говоришь ты. Хотел бы я знать, что это, как не приглашение”.
  Мне показалось, что она немного смягчилась, но продолжала расхаживать взад и вперед по комнате и, по-видимому, была в сильном волнении. Крики снаружи прекратились, но убили ли они Джема Бутылла и Пэдди, я в тот момент не имел возможности узнать, и я надеюсь, что эти двое простят меня, если я скажу, что мои мысли были далеки от них.
  “ Вы должны понять, ” сказала леди Мэри, все еще с обидой в голосе, - что бумаги, которые были у вас, являются ключом к сложившейся ситуации. Неужели у тебя не хватает ума доверить их заботам рыжего клоуна, у которого их можно забрать так же легко, как если бы их подобрали на улице?”
  - Поверьте мне, леди Мэри, ни у одного рыжего клоуна нет моих документов.
  “Действительно, и я думаю, что вы говорите здесь истинное слово. Бумаги теперь у моего отца, и он знает, как с ними поступить.
  “Ну, он же не знал, что в последний раз они у него были”, - воскликнул я, злясь на эти несправедливые обвинения и не в силах вынести комплимент старику, даже если он был графом. “Газеты, - сказал я, - у меня так же легко отобрать, как и на улице, как вы только что сказали; но не шайка перекормленных лакеев отнимет их у меня. Леди Мэри, в прошлый раз я отдавал бумаги в ваши руки; теперь, с вашего любезного разрешения, я кладу их к вашим ногам”, — и, сказав это с самым вежливым поклоном, я опустился одним коленом на пол и положил пачку бумаг туда, куда я сказал, что положу их.
  С тех пор леди Мэри отрицает, что пинком отправила их в другой конец комнаты. Она говорит, что, когда она ходила взад-вперед, носок ее ноги задел пакет, и тот закружился; и, поскольку ни один настоящий ирландец никогда еще не перечил леди, все, что я скажу, это то, что драгоценный сверток отлетел в другой конец комнаты, и очень вероятно, что леди Мэри подумала, что движение ее ноги слишком напоминает действия ее матери, графини, потому что ее манеры изменились в мгновение ока, и она снова засмеялась, как прежде.
  “ Мистер О'Радди, - сказала она, - вы вывели меня из терпения. Ты такой простой, как будто только вчера приехал из Ирландии.
  - Некоторым из ваших опытных фехтовальщиков довольно хорошо известно, - сказал я, - что я выступил накануне.
  Леди Мэри снова рассмеялась.
  “Ты не очень мудр в выборе друзей”, - сказала она.
  - Да, если я могу причислить вас к их числу, - ответил я.
  Она ничего не ответила прямо на это, но продолжила:
  “ Неужели ты не видишь, что этот маленький Доктор Аккорд - предатель? Он рассказал моему отцу обо всем, что вы делали и что планировали, и он говорит, что вы настолько просты, что передали бумаги на его хранение не далее как прошлой ночью.
  “ Послушайте, леди Мэри, как сильно вы недооценивали меня. Маленький негодяй попросил документы, но не получил их; тогда он посоветовал мне отдать их человеку, которому я могу доверять, и когда я сказал, что единственный человек, которому я могу доверять, это вон тот рыжий Пэдди, он был в восторге от мысли, что я оставлю их на его попечение. Но вы сами можете видеть, что я ничего подобного не делал, и если ваши люди думали, что смогут чего-то добиться от Пэдди сквернословием и героическими пинками, то они ошибались ”.
  В этот момент нас прервали, из—за чего наш разговор зашел в тупик, и леди Мэри подошла к двери, за которой плакала ее мать:
  “ Мэри, Мэри! где ключ? - спросил я.
  - Где же ему быть? - спросила леди Мэри, - как не в двери.
  - Его нет в двери, - гневно сказала графиня, тряся ее так, словно собиралась сорвать.
  - Он в двери, - решительно заявила леди Мэри, и была совершенно права, потому что мы оба смотрели на него.
  “ Его нет в двери! - крикнула мать. - Кто-то из слуг унес его.
  Затем мы услышали, как она зовет через перила, чтобы узнать, кто забрал ключ от комнаты леди Мэри. В глазах Мэри мелькнул огонек, а уголки ее прелестного рта дрогнули, и мне показалось, что она вот-вот расхохочется, и, действительно, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя замолчать.
  - Что вы сделали с теми двумя несчастными, с которыми жестоко обращались в саду? - спросила леди Мэри.
  “ О, не говорите о них! ” воскликнула графиня, явно не в лучшем настроении. “ Весь этот скандал был напрасен. У рыжего чудовища не было документов. Этот маленький дурачок, Аккорд, ввел в заблуждение и твоего отца, и меня. Я мог бы свернуть ему шею за него, а теперь он треплется с твоим отцом в библиотеке и говорит, что сам добудет бумаги или умрет при попытке. Так нам и надо, что мы обратили внимание на такого болтливого идиота, как он. Во-первых, я сказал, что этот ирландский бабуин О'Рудди вряд ли отдал бы их обезьяне, которая преследует его.
  “ Тара-унции! - крикнул я. - Закричал я, сжимая кулаки и направляясь к двери; но леди Мэри громыхнула ею, чтобы меня не услышали, и в следующее мгновение закрыла мне рот своей покрытой снежинками ладонью, что было самым приятным способом остановить неосторожное высказывание, какой я когда-либо знал.
  “Мэри, ” сказала графиня, “ твой отец очень взволнован и разочарован, поэтому я беру его покататься. Я велел дворецкому поискать ключ, и когда он найдет его, то выпустит вас. Ты можешь винить только себя за то, что оказался взаперти, потому что мы ожидали увидеть самого бабуина и не могли доверять тебе в его присутствии.
  Теперь настала очередь леди Мэри проявить смущение от слов старого термаганта, и она покраснела, как закат на побережье Керри. Я простил старой карге ее невежливое прозвище “бабуин” из-за радостного намека, который она дала мне через дверь, что леди Мэри нельзя доверять, когда я рядом. Мой отец часто говорил, что если ты присутствуешь, когда дама испытывает смущение, то лучше этого не замечать, иначе смущение перейдет на тебя самого. Вспомнив об этом, я притворился, что не заметил пылающих щек леди Мэри, и, попросив у нее прощения, прошел по комнате и взял из угла пачку бумаг, которая так или иначе попала туда, независимо от того, пинали ее ногой или нет. Я вернулся к тому месту, где она стояла, и предложил их ей самым почтительным образом, как будто они, а не она сама были предметом обсуждения.
  - Тише, - шепотом сказала леди Мэри, - сядь вон там и посмотри, как долго ты сможешь молчать.
  Она указала на стул, стоявший рядом с прекрасным полированным столом из иностранного дерева, подобного которому я никогда раньше не видел, и я, очень желая доставить ей удовольствие, сел там, где она мне сказала, и положил пачку бумаг на стол. Леди Мэри подошла на цыпочках, легкая, как канарейка, и села с противоположной стороны стола, упершись локтями в полированное дерево, и, подперев подбородок руками, уставилась на меня, и я обнаружил, что это самый пристальный взгляд, из-за которого мне было трудно сохранять спокойствие и сидеть, как она просила. Через минуту или две мы услышали скрип колес по гравию впереди, затем карета отъехала, и большие ворота с лязгом закрылись.
  Тем не менее леди Мэри излучала на меня солнечный свет своих глаз, и я надеюсь, что она нашла меня презентабельным молодым человеком, потому что под теплотой ее взгляда мое сердце начало бурлить, как горшочек с картошкой на сильном огне.
  - Значит, вы дарите мне бумаги? - спросила наконец леди Мэри.
  “ Действительно, и я верю, и от себя тоже, если вы согласитесь. И это последнее я пытался сказать тебе каждый раз, когда встречал тебя, Мэри акушла, и не успевали слова слететь с моих губ, как какой—нибудь слабоумный дурак прерывал нас; но теперь, моя дорогая, мы наедине, в этом раю влюбленных, который всегда олицетворяется запертой дверью, и, наконец, я могу сказать то, что...
  Как раз здесь, когда я упомянул слово “дверь”, в нее постучали, и леди Мэри вздрогнула, как будто кто-то выстрелил из пистолета.
  “ Ваша светлость, - сказал дворецкий, - я не могу найти ключ. Послать за слесарем?
  “ О нет, ” сказала леди Мэри, “ не берите на себя труд. Мне нужно написать письма, и я не хочу, чтобы меня беспокоили, пока не вернется моя мать.
  - Очень хорошо, ваша светлость, - ответил дворецкий и удалился.
  - Слесарь! - сказала леди Мэри, глядя на меня через стол.
  - Любовь смеется над ними, - сказал я.
  Леди Мэри очень мило улыбнулась, но покачала головой.
  “Сейчас не время для смеха, ” сказала она, “ а для серьезности. Сейчас я не могу рисковать вашим пребыванием здесь дольше, поэтому расскажу вам то, что должен сказать, как можно быстрее. Ваши неоднократно прерываемые признания я принимаю за правду, потому что путь настоящей любви никогда не был гладким. Поэтому, если я вам нужен, вы должны сохранить бумаги.
  При этих словах я поспешно взял сверток со стола и сунул его в карман, что заставило леди Мэри снова улыбнуться.
  - Ты их читал? - спросила она.
  - Я этого не делал.
  - Вы хотите сказать, что так долго носили с собой эти бумаги и не прочли их?
  “Они меня не интересовали”, - ответил я. “У меня есть кое-что получше, на что можно посмотреть”, - продолжал я, пристально глядя на нее. “и когда этого нет со мной, остаются воспоминания о нем, и меня мало волнует пачка заплесневелых бумаг и то, что в них”.
  “ Тогда я скажу вам, что это такое, ” сказала леди Мэри. “ В этом пакете документы о праве собственности на большие поместья, самый прекрасный участок земли, который только есть под солнцем в Сассексе. Есть также письмо, написанное собственноручно моим отцом, в котором собственность передается вашему отцу.
  - Но он не хотел, чтобы мой отец сохранил его, - сказал я.
  “ Нет, он этого не делал. Он боялся поимки и знал, что выкуп будет большим, если при нем найдут доказательства наличия собственности. Теперь все эти годы он ничего не говорил, но собирал доходы от этого поместья и использовал их, в то время как другой человек имел на это законное право”.
  “И все же он забрал только то, что принадлежало ему, - сказал я, - и мой отец никогда не оспаривал этого, всегда намереваясь приехать в Англию и вернуть бумаги графу; но он стал ленивым, сидя у собственного камина, и редко выезжал за границу дальше, чем в дом священника; но его последним наказом мне было проследить, чтобы граф получил свои бумаги, и, действительно, он бы уже давно получил их, если бы обращался со мной как с сыном старого друга”.
  - Упоминал ли ваш отец, что граф вознаградит вас за возвращение ему его собственности?
  “Он этого не делал”, - ответил я с негодованием. “В Ирландии, когда друг выполняет роль друга, он не ожидает, что ему за это заплатят”.
  - Но разве вы не ожидаете вознаграждения за их возвращение?
  - Леди Мэри, - сказал я, - вы хотите меня оскорбить? Эти бумаги принадлежат не мне, а графу Уэстпорту, и он может получить их, не сказав за них ничего, кроме ”сердечно благодарю вас".
  Леди Мэри откинулась на спинку стула и посмотрела на меня полуприкрытыми глазами, затем протянула руку и сказала:
  - Дай мне бумаги.
  “Но всего минуту назад, - воскликнул я, сбитый с толку, - ты считал их ключом ко всей ситуации и сказал, что если я не сохраню их, то никогда не получу тебя”.
  “ Разве я это говорила? ” спросила леди Мэри с невинностью трехлетнего ребенка. - Я понятия не имела, что мы пришли к такому выводу. А теперь не хотите ли получить небольшой совет по поводу тех же бумаг?
  - Пока совет исходит от тебя, Мэри, дорогая, я жду его по любому вопросу.
  “Вы приехали в Англию, устраивая драки, играя на мечах, размахивая дубинками, и никогда до этого момента не задумывались о том, для чего нужны газеты. Эти бумаги представляют закон”.
  - Плохо дело, - сказал я. - Мой отец любил повторять: “как можно меньше связывайся с законом, ибо какой смысл привлекать своего человека к суду, когда хороший шиллелах быстрее и удовлетворит всех, кого это касается”.
  “Это может быть верно в Ирландии, но не верно в Англии. Итак, вот мой совет. Вы знаете моих отца и мать, и если вы просто перестанете таращить на меня глаза и минутку подумаете, то, возможно, сможете сказать, когда получите их согласие на то, чтобы вы обращались ко мне без помех ”. Тут она покраснела и опустила глаза.
  - В самом деле, - сказал я, - мне не нужно отводить от вас глаз, чтобы ответить наэтот вопрос. Это будет во второй половине дня после Судного дня”.
  “ Очень хорошо. Тогда ты должен отстаивать свои права. Я дам тебе письмо к человеку в Храме, сведущему в законе. Он был юридическим консультантом моей тети, которая оставила мне все свое имущество, и она сказала мне, что, если у меня когда-нибудь возникнут неприятности, я должен обратиться к нему; но вместо этого я отправлю ему свои неприятности с рекомендательным письмом. Я советую вам вступить во владение поместьем в Бреде и больше не думать о том, чтобы отдать бумаги моему отцу, пока он не захочет дать вам что-нибудь взамен. Тогда ты можешь спросить, что тебе от него нужно: деньги, товары или ферму”, — и снова яркий румянец залил ее щеки. С этими словами она потянулась к ручке и бумаге и нацарапала письмо, которое отдала мне.
  “Я думаю, - сказала она, - было бы хорошо, если бы вы оставили бумаги у человека в Храме; он сохранит их в целости, и никто не заподозрит, где они; а если вам понадобятся деньги, что вполне вероятно, он сможет выдать вам то, что вы хотите, под залог документов, которые вы оставите у него”.
  “Это из-за денег?” - спросил я. “Конечно, я и подумать не мог о том, чтобы брать деньги на имущество, принадлежащее вашему добрейшему отцу, графу”.
  “ Насколько я читала газеты, ” очень скромно ответила леди Мэри, снова опустив глаза, “ это поместье принадлежит не моему доброму отцу, графу, а ни на что не годному молодому человеку по имени О'Радди. Я думаю, что мой отец, граф, поймет, что ему нужна ваша подпись, прежде чем он сможет снова назвать поместье своим. Возможно, я ошибаюсь, и ваш отец, так долго оставлявший владение в руках графа, возможно, утратил свои права. мистер Джосайя Брукс расскажет вам все об этом, когда вы встретитесь с ним в Темпле. Вы можете быть уверены, что, если он ссудит вам деньги, ваши требования будут обоснованными, а поскольку ваши требования обоснованны, вы сможете заключить условия даже с таким буйным человеком, как мой отец.
  - А если я заключу соглашение с отцом, - воскликнул я, - как ты думаешь, его хорошенькая дочь одобрит сделку?
  Леди Мэри очень мило улыбнулась и бросила на меня быстрый и застенчивый взгляд через стол своими говорящими глазами, которые в следующее мгновение скрылись от меня.
  “Возможно, - сказала она, - адвокат мог бы ответить на этот вопрос”.
  - Трот, - сказал я, вскакивая на ноги, - я знаю, к кому обратиться с этим вопросом получше, чем к какому-нибудь старому ворчуну, корпящему над сухими сводами законов, и ответ я собираюсь услышать из твоих собственных уст.
  Затем, со смелостью, которая всегда была присуща О'Радди, я раскинул руки и заключил ее в них прежде, чем вы успели произнести "Баллимойл". Она немного сопротивлялась и, задыхаясь, закричала:
  - Я отвечу, если ты снова сядешь в это кресло.
  “Я хочу сорвать с твоих губ не слова, — говорю я, - а вот это”, - и я заглушил тихий вскрик одним из самых пылких поцелуев, которые когда-либо были в самой Ирландии, и мне показалось, что ее борьба прекратилась, или, можно сказать, сошла на нет, когда мои губы соприкоснулись с ее губами; потому что она внезапно ослабла в моих объятиях, так что мне пришлось крепко прижать ее к себе, потому что я думал, что она упадет на пол, если я только уйду, и в тот возбужденный момент моя собственная голова закружилась. плывет так, как никогда раньше не плыло самое крепкое вино. Затем леди Мэри уткнулась лицом мне в плечо с легким вздохом удовлетворения, и я понял, что она моя, несмотря на всех графов и графини в королевстве или поместьях, насколько это возможно. Наконец она выпрямилась и сделала вид, что собирается оттолкнуть меня от себя, но при этом держала меня на расстоянии вытянутой руки, а ее прозрачные глаза были похожи на озера-близнецы Килларни мечтательным туманным утром, когда не дует ветер.
  “О'Родди, ” сказала она торжественно, с легкой дрожью в голосе, “ ты смелый человек, и я думаю, ты не сомневаешься в своем ответе; но то, что произошло, заставляет меня еще больше беспокоиться за твой успех в общении с теми, кто будет противодействовать как твоим, так и моим желаниям. Мой дорогой возлюбленный, вот как я называю тебя сейчас; ты пришел сюда в бурной манере, с мечом в руке, сражаясь против каждого, кто хотел бы встать перед тобой. После сегодняшнего утра все это должно быть изменено, ибо жизнь, кажется, стала серьезной и знаменательной. О'Радди, я хочу, чтобы твоими действиями руководил не обнаженный меч, а религия и закон”.
  - Правда, Мэри акушла, ирландец обращается к религии по своей природе, но я сильно сомневаюсь, что обращение к закону станет естественным для меня.
  - Как часто вы посещали мессу с тех пор, как приехали в Англию, О'Радди?
  “Как часто?” - спрашиваю я, наморщив лоб. “Вы действительно имеете в виду, сколько раз?”
  - Да, сколько раз?
  - Итак, Мэри, как ты могла ожидать, что я буду их считать?
  - Значит, ваше посещение было таким регулярным?
  “Ах, Мэри, дорогая, это не у меня хватает наглости солгать тебе, и все же мне стыдно признаться, что я ни разу не заходил в церковь с тех пор, как пересек Ла-Манш, и мне очень повезло, что старый добрый отец Донован не слышит тех же слов”.
  - Тогда ты пойдешь в церковь сегодня же и помолишься, чтобы небеса ниспослали благословение на нас обоих.
  “В это воскресенье для мессы уже слишком поздно, Мэри, но церкви открыты, и первая же, в которую я приду, пригласит меня внутрь”.
  С этими словами она нежно привлекла меня к себе и сама поцеловала, не встретив ни малейшего сопротивления, с которым я столкнулся совсем недавно; и тут, как назло, в этот восхитительный момент нас разбудил стук колес экипажа по гравию снаружи.
  - О! - в панике воскликнула леди Мэри. - как быстро пролетело время!
  “В самом деле, - сказал я, - я никогда раньше не думал, что все происходит так быстро”.
  И она, не тратя больше времени на разговоры, отперла дверь, вынула ключ и положила его туда, где я нашел его в самом начале. Казалось, она все обдумала в одно мгновение, и я бы оставил ее письмо и бумаги на столе, если бы не эта умнейшая из всех девушек, у которой, помимо медовых губ, был острый ум, а это одна из тех вещей, которые ценятся в Ирландии. Затем я быстро спустился вслед за ней по узкой черной лестнице и вышел в стеклянный дом, где маленькая дверь в конце вывела нас на восхитительно тенистую аллею, свободную от посторонних взглядов, с густой завесой деревьев по правую руку и старой каменной стеной по левую.
  Тут я быстро вскочил, чтобы догнать ее, но она унеслась прочь, пританцовывая, как фея в лунном свете, бросив на меня озорной взгляд через плечо, приложив палец к губам. Мне показалось жалким, что такая лесистая лощина используется только для скорости, но в мгновение ока Мэри оказалась у маленькой двери в стене и отодвинула засовы, а я оказался снаружи, прежде чем понял, что произошло, и услышал, как снова отодвигаются засовы, и моим единственным утешением было воспоминание о легком прикосновении к моим губам, когда я проходил через нее, кратком и неудовлетворительном, как клюв воробья.
  ГЛАВА XXVIII
  Это был прекрасный день, самый прекрасный из всех, которые снисходительное Провидение когда-либо даровало неблагодарному поколению.
  Хотя я жалел, что у меня не было часа или двух, чтобы побродить с Мэри взад-вперед по той зеленой аллее, по которой мы промчались с такой неприличной поспешностью, и все из-за того, что на нас могли наткнуться два пожилых и сердитых представителя знати, все же я шел по улицам Лондона так, словно ступал по воздуху, а не по грубым булыжникам дамбы. Казалось, я внезапно снова стал мальчиком, но со всей силой и напористостью мужчины, и я с трудом сдерживался, чтобы не закричать громко при солнечном свете или не хлопнуть по спине медлительных и серьезных англичан, которых я встречал, которые выглядели так, словно никогда в жизни не смеялись. Конечно, это очень серьезная страна, та же Англия, где их достоинство настолько угнетает, что они склоняют голову и плечи при мысли о том, какие они великие; и все же я ничего не скажу против них, потому что именно англичанка заставила меня почувствовать себя воздушным шаром. Размышляя о трезвости нации, я оказался в тени большой церкви и, вспомнив, что сказала моя дорогая Мэри, повернулся и вошел в открытую дверь со шляпой в руке. Это был разительный контраст с ярким солнечным светом, который я покинул, и с оживленными улицами с их празднующими людьми. Лишь немногие были разбросаны тут и там в полумраке церкви, кто-то стоял на коленях, кто-то медленно расхаживал на цыпочках, а кто-то сидел, медитируя в креслах. Служба не продолжалась, поэтому я опустился на колени в часовне самого Святого Патрика; я склонил голову и поблагодарил Бога за этот день и за благословение, которое пришло с ним. Как я уже сказал, я снова был как мальчик, и с моих губ, слишком долго оторванных от них, слетели молитвы, которым меня научили. Я был рад, что не забыл их, и повторял их снова и снова с радостью в сердце. Когда я поднял голову, я увидел стоящего и смотрящего на меня священника, и, поднявшись на ноги, я поклонился ему, и он вышел вперед, узнав меня раньше, чем я узнал его.
  “О'Родди, - сказал он, - если бы ты знал, какую радость доставляет моему старому сердцу встреча с тобой в этом священном месте и в таком благочестивом настроении, это принесло бы тебе соответствующее счастье”.
  “ А теперь послушайте волынщика, который играл перед Моисеем, отец Донован, и это вы? Конечно, я не узнал тебя, когда ты вошел в темноту, а я только что вышел из яркого света за ее пределами ”, — и я взял его за руку обеими руками и пожал ее с сердечностью, которой он не встречал с тех пор, как покинул старую территорию. “Конечно, и нет никого, кого я предпочел бы встретить в этот день, кроме тебя”, — и с этими словами я опустился на одно колено и попросил его благословения для меня и моих близких.
  Когда мы вместе выходили из церкви, его рука лежала у меня на плече, я спросила, как случилось такое чудо, что отец Донован, который никогда не думал покидать Ирландию, оказался здесь, в Лондоне. Старик ничего не сказал, пока мы не спустились по ступенькам, а потом рассказал мне, что произошло.
  - Ты помнишь Пэтси О'Горман, - сказал он.
  “Я так и делаю, - ответил я, - а он старый ворюга и прижимистый скряга”.
  “ Вист, ” сказал отец Донован, тихо перекрестившись. - О'Горман мертв и похоронен.
  “ Это вы мне говорите! ” воскликнул я. - тогда упокой господь его душу. Я думаю, он был бы добрым человеком и оставил бы больше денег, чем мой отец”.
  - Да, он оставил немного денег, а мне оставил триста фунтов с просьбой исполнить желание всей моей жизни и совершить паломничество в Рим.
  “Хитрый старина, то же самое завещание поможет ему преодолеть многие трудные мили в чистилище”.
  “Ах, О'Радди, не наше дело судить. Они дали О'Горману более суровое имя, чем он заслуживал. Просто взгляните на свой собственный случай. Истории, которые дошли до Ирландии, О'Радди, просто заставили меня вздрогнуть. Я слышал, что ты дрался по всей Англии, готовый пронзить любого мужчину, который косо посмотрит на тебя. Они сказали, что ты связалась с разбойником с большой дороги; что ты проводила ночи в подпитии и выдыхала дым; и вот я нахожу тебя, порядочного молодого человека, делающего честь своей стране, встречаю тебя не в таверне, а на коленях со склоненной головой в часовне Святого Патрика, произнося ложь с языка клеветника ”.
  Добрый старик остановился у нас на пути и со слезами на глазах снова пожал мне руку, а у меня не хватило духу сказать ему правду.
  “Ну что ж, ” сказал я, - отец Донован, я полагаю, никто, кроме вас, не так хорош, как он думает, и никто, включая меня, не так плох, как он кажется. А теперь, отец Донован, где вы остановились и как долго пробудете в Лондоне?
  “Я остановился у старого друга по колледжу, который является священником в церкви, где я нашел тебя. Я рассчитываю уехать через несколько дней и отправиться в морской порт Рай, где я должен сесть на корабль, который доставит меня либо в Дюнкерк, либо в Кале. Оттуда я должен, насколько смогу, добраться до Рима”.
  - И вы путешествуете один? - спросил я.
  “Я такой, хотя, по благословению Божьему, за время путешествия у меня появилось много друзей, и каждый, кого я встречал, был добр ко мне”.
  “Ах, отец Донован, вы не смогли бы встретить плохого человека, даже объехав весь мир. Конечно, есть такие, от которых веет таким блаженством, что каждый, кого они встречают, должен, к великому стыду своему, демонстрировать лучшие стороны своего характера. Со мной все по-другому, потому что кажется, что там, где есть разногласия, я нахожусь в их центре, хотя, видит Бог, я человек мирный, каким был до меня мой отец ”.
  “Что ж, - медленно, но с милой улыбкой на губах произнес отец Донован, - я полагаю, что О'Радди всегда были людьми мира, потому что я знал их и раньше, они достаточно упорно сражались, чтобы добиться этого”.
  Добрый отец говорил немного неуверенно, как будто не совсем одобрял методы нашей семьи, но он был добрым человеком, который всегда снисходительно относился к вещам. Он долго шел со мной, а потом я повернулся и проводил его до места, где он жил, и, прощаясь, взял с него обещание, что он зайдет в “Свинью и репу” днем позже и перекусит и поужинает со мной, потому что я думал, что с помощью трактирщика смогу приготовить для него очень вкусный обед, а отец Донован всегда был из тех, кто с удовольствием ест, и ему тоже нравилось пить, хотя он был настроен против чрезмерного употребления. Он обычно говорил: “Мудрый пьющий знает, когда заканчивается добродушие и начинается враждебность, и лучше остановиться, прежде чем дойдешь до черты”.
  На этой ходьбе туда-сюда день почти закончился, когда я вернулся в “Свинью и репу” и вспомнил, что за весь этот долгий день не съел ни кусочка свиньи, ни кусочка репы, и теперь я был зверски голоден. Я никогда раньше не знал, чтобы что-нибудь заставляло меня забыть о моем аппетите; но здесь я пропустил свою полуденную трапезу, и ни за что в жизни мне не удалось бы снова насладиться ею. Конечно, в то прекрасное воскресенье было много событий, переполнявших меня, поэтому, проходя через вход в гостиницу, я сказал подобострастному хозяину:
  - Ради всего Святого, поставьте мне на стол все, что у вас есть в доме, что можно съесть, и бутылочку-другую, чтобы запить.
  С этими словами я поднялся по скрипучей старой дубовой лестнице и вошел в свою комнату, где тут же вспомнил, что забыл еще кое-что. Когда я открыл дверь, раздался унылый стон Пэдди и что-то похожее на злобное ругательство Джема Бутылла. Бедные ребята! в тот день его так избили, так избили дубинкой ради меня; и вот я стоял у своей двери в изумлении и отчасти испуге, думая, что услышал вой банши. Двое обиженных парней выскользнули из моей памяти так же бесследно, как дьявол выскользнул из Макгилликадди Рикса в пруд внизу, когда святой Патрик послал ему вслед святые слова.
  “ Пэдди, - сказал я, - тебе больно? Где у тебя болит?
  “ Болит? ” простонал он. “За исключением подошв моих ног, по которым они не могли попасть, когда я пинал их, во мне нет ни дюйма, который не думал бы, что он пострадал сильнее, чем все остальное”.
  “Мне жаль это слышать”, - ответила я совершенно искренне. “А ты, Джем, как ты оторвался?”
  “Что ж, я показал себя лучше, чем Пэдди, потому что заставил большинство из них держаться от меня подальше; но ему они бросились в глаза прежде, чем вы успели сказать ”Смотри мне в глаза", и вся их толпа оказалась на нем в мгновение ока".
  - Все это кипячение? - спросил я, как будто ничего не знал об этом происшествии. - Значит, вас ждали не только Страммеры?
  - Еще! - крикнул Джем Бутлс. - Их было сорок, если был один.
  Пэдди снова застонал при этом воспоминании и простонал:
  “ Там собралось все население Лондона, и половина из них навалилась на меня прежде, чем я успел моргнуть. Я думал, они снимут с меня одежду, и они почти сделали это”.
  “ И с тех пор вы были здесь одна? Вы ничего не ели и не пили с тех пор, как вернулись?
  “О, ” сказал Джем, “ утром нам уделяли слишком много внимания, а в течение дня - слишком мало. Мы ждали вас дома и поэтому взяли на себя смелость подняться сюда и подождать вас, думая, что вы могли бы быть достаточно добры, чтобы послать за кем-нибудь, кто перевязал бы наши раны; но, к счастью, сейчас в этом нет необходимости.
  “Почему это не нужно?” Спросил я. “Я сейчас же отправлю.
  - О нет, - простонал Пэдди, - был один хороший друг, который нас не забыл.
  “ Ну, - сказал Джем, - похоже, он очень боялся заходить. Я полагаю, он думал, что мы поехали туда по его совету, и боялся, что мы плохо подумали о нем за это; но, конечно, нам не в чем было винить беднягу.
  - Ради всего святого, о ком вы говорите? - спросил я.
  “ Доктор Аккорд, ” ответил Джем. “Он просунул голову в дверь и спросил о нас, и особенно поинтересовался, где вы; но этого, конечно, мы не могли ему сказать. Он был очень расстроен, обнаружив, что с нами неправильно обращались, и прислал нам несколько кружек пива, которые сейчас пусты, и мы ждем его, потому что он обещал вернуться и позаботиться о наших травмах ”.
  - Значит, вы не видели доктора Аккорда в садах?
  - В каких садах? - спросил Бутлз.
  - Вы не видели его среди той толпы, которая напала на вас?
  “Не бойся, - сказал Джем, - везде, где будет драка, доктор Аккорд будет держаться от нее подальше”.
  - Действительно, и в этом вы ошибаетесь, - сказал я. - Доктор Аккорд был зачинщиком всего, что произошло, и он стоял на заднем плане и помогал их разжигать.
  Пэдди сел с дикой тревогой в глазах.
  “Конечно, хозяин, - говорит он, - как ты мог видеть сквозь такую толстую стену?”
  “ Я вообще ничего не видел сквозь стену; я был в доме. Когда вы прошли через заднюю дверь, я прошел через главные ворота, и то, что я вам говорю, правда. Доктор Аккорд - причина всего переполоха. Вот почему он боялся войти в комнату. Он подумал, что, возможно, вы видели его, и, обнаружив, что вы этого не сделали, он вернется сюда снова, когда все закончится. Доктор Хорд - предатель, и вы можете поверить мне на слово.
  Пэдди медленно поднялся на ноги, каждый рыжий волосок на его голове встал дыбом от презрения и негодования; но, выпрямившись, он прижал руку к боку и взвыл, сделав шаг или два по полу.
  “ Подлый негодяй, ” пробормотал он сквозь зубы. - Я заберу его жизнь.
  “У вас ничего подобного не будет, - сказал я, - и мы добьемся от него хорошего ухода, потому что он умелый человек. Когда он выполнит свой долг и исправит то, что причинил тебе, тогда ты сможешь высказать ему все, что думаешь”.
  - Я дам ему кусок своего ботинка, все, что от него останется, - проворчал Джем Бутлз, нахмурившись.
  - Вы можете исполнить свою волю после того, как он наложит повязку на ваши синяки, - сказал я; и в этот момент раздался робкий стук в дверь.
  “ Войдите! ” крикнул я, и после некоторого колебания дверь открылась, и на пороге появился маленький доктор Аккорд с большой бутылкой под мышкой. Я был рад, что на столе еще не было ужина, потому что, если бы он был, я бы попросил маленького человечка сесть со мной, и он бы сделал это без малейших колебаний, так что я не мог по праву считать жестоким обращение с тем, кто отломил от меня корочку.
  Сначала он не обратил внимания ни на Джема, ни на Пэдди, но не сводил с меня своих хитрых маленьких глазок.
  “ А где ты был сегодня, О'Радди? - спросил он.
  “О, - сказал я, - я проводил этих двоих до двери в стене, и когда они вошли, я услышал крики, способные сделать героя из негра; но вы знаете, какие прочные засовы, и я не мог добраться до них, так что мне пришлось просто уйти, чтобы не слышать их рева. На обратном пути я случайно встретил своего старого друга, отца Донована, и...
  Тут Пэдди, забыв о хороших манерах, крикнул:
  “Слава Богу, что в этой дыре погибели есть святой отец, ибо я знаю, что умру самое позднее завтра”.
  “ Прекрати нести чушь, ” сказал я. “ Тебе придется продержаться еще по крайней мере день, потому что добрый отец приедет сюда только через два дня. Ты больше напугана, чем ранена, и у здешнего Доктора есть примочка, которая поможет тебе встретиться со священником как с другом, а не как с последним советчиком.
  “ Как я уже говорил, доктор Аккорд, я встретил отца Донована, и мы прогулялись по городу, так что я только сейчас вошел. Отец - чужой в Лондоне, совершающий паломничество в Рим. И, конечно, я должен был показать ему достопримечательности ”.
  “ Это был добрый поступок с вашей стороны, ” сказал доктор Аккорд, вытаскивая пробку из пузырька с лекарством. “Сними эти тряпки, - крикнул он Пэдди, - и я вытру тебя, как будто ты лучший конь, который когда-либо преследовал гончих”.
  В воздухе сильно пахло лекарствами, когда он смазывал Пэдди ушибы; затем ему в руки попали бутылочки с Джемом, и либо ему было не так больно, как Пэдди, либо он меньше суетился по этому поводу, потому что все время, пока осматривал Доктора, он свирепо смотрел на него и ничего не говорил.
  Мне показалось негостеприимным злоупотреблять поведением человека, который так усердно изображал доброго Самаритянина, как маленький Доктор, опустошив бутылку на три четверти, но когда он снова забил ее пробкой, я подошел к двери и повернул ключ. Пэдди то и дело хмурился и стонал, когда жизнерадостный Доктор сказал ему, как это делают врачи, когда хотят подбодрить пациента:
  “О, ты пострадал далеко не так сильно, как тебе кажется. Утром у тебя будет немного болеть и затекать тело, вот и все, и я оставлю тебе бутылку.
  - Ты вообще никогда не трогал меня за самое больное место, - сердито сказал Пэдди.
  “Где это было?” — спросил доктор Аккорд, и едва слова слетели с его губ, как Пэдди ударил его в правый глаз, отчего тот, пошатываясь, пересек комнату.
  “Вот тут-то я и получил удар, который сбил меня с ног”, - воскликнул Пэдди.
  Доктор Аккорд бросил дикий взгляд на дверь, когда Джем Бутлз, слегка разбежавшись и подняв ногу, ударил его сзади, что заставило Доктора совершить сальто.
  - Возьми это, воришка, - сказал Джем. - и теперь у тебя есть то, чего не было ни у кого из нас, потому что мы не показывали лица напавшим на нас негодяям.
  Пэдди рванулся вперед, но я крикнул:
  “Не прикасайся к человеку, когда он лежит”.
  “Конечно, - говорит Пэдди, - вот тогда-то они все и навалились на меня”.
  - Никогда не бей человека, когда он лежит! - крикнул я.
  - Ты хочешь сказать, что мы не должны бить человека, когда он лежит? - спросил Джем Бутлс.
  “Ты прекрасно знал, что не должен этого делать”, - сказал я ему. “Уверен, ты уже выходил на ринг”.
  “ Это у меня есть! - крикнул Бутлс, набрасываясь на несчастного Доктора. Он схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги, затем ударил битой сбоку по голове, отчего тот, пошатываясь, снова взлетел к потолку.
  - Хватит, Джем, - предостерег я его.
  “Я не только следую указаниям Врача, - сказал Джем, - но и следую его советам. Он сказал нам сделать небольшое щадящее упражнение, и это уменьшит боль ”.
  “Упражнения, которые вы выполняете, не уменьшат болезненность со стороны врача. Прекрати, Джем! А теперь оставь его в покое, Пэдди; у него было достаточно времени, чтобы запомнить тебя и понять, что путь предателя - это тернистая дорога в Дублин. Пойдемте, доктор, дверь открыта; выходите в коридор как можно быстрее, и я надеюсь, у вас дома найдется еще одна бутылочка этого превосходного лосьона.
  Угрожающее поведение Джема и Пэдди, казалось, парализовало маленького человечка страхом, и он лежал на досках, глядя на них снизу вверх с ужасом в глазах.
  - Я держу дверь открытой для тебя, - сказал я, - и помни, что мне, возможно, не удастся удержать Пэдди и Джема так же легко, как дверь; так что убегай, пока они снова не вступили в бой.
  Доктор Аккорд быстро перекатился, но, не осмеливаясь встать на ноги, выбежал в коридор, как большая собака, на четвереньках; и как раз в этот момент подошедший официант с подносом, не рассчитывая на это внезапное появление в коридоре, налетел на него; и если бы не моя обычная ловкость и присутствие духа, когда я схватился за широкий металлический поднос, добрая часть моего ужина оказалась бы на полу. Официант, к счастью, наклонился вперед, когда обнаружил, что падает, держа поднос высоко над головой, и поэтому, схватив его, я спас ситуацию и ужин.
  “ Чего ты там пресмыкаешься, пьяное животное? ” крикнул рассерженный официант, с глухим стуком спускаясь вниз. “Почему ты не ходишь на своих двоих, как христианин?”
  Доктор Аккорд понял намек и его уход, пробежав по коридору и спотыкаясь на лестнице, как сумасшедший. Спустившись во двор, он погрозил кулаком моему окну и поклялся, что добьется от нас правосудия; но я больше никогда не видел этого маленького человечка, хотя Пэдди и Джему было суждено встретиться с ним еще раз, как я расскажу позже.
  Когда ужин был накрыт, я набросилась на него и не помню, чтобы когда-либо в своей жизни получала большее удовольствие от еды. Я отправил Пэдди и Джема в их каюту с едой и бутылкой хорошего вина, чтобы составить им компанию, и я думаю, они это заслужили, потому что они сказали, что лосьон, который доктор намазал на них снаружи, вызывал жжение, поэтому они подумали, что внутри должно быть что-то, что смягчит неудобство.
  Я заснул в тот момент, когда коснулся подушки, и мне приснилось, что я нахожусь на самой восхитительной прогулке влюбленных, которая когда-либо была, нависающей над зелеными ветвями, сквозь которые пробивался солнечный свет, и окруженной кустарником. Там я гнался за летающей нимфой, которая всегда просто ускользала от меня, смеясь надо мной через плечо и прикладывая палец к губам, и наконец, когда я поймал ее, оказалось, что это доктор Аккорд, после чего я с негодованием зашвырнул его в кусты, а затем, к своему ужасу, увидел, что это графиня. Она начала высказывать свое мнение обо мне так энергично, что я проснулся и обнаружил, что уже совсем рассвело.
  ГЛАВА XXIX
  После сытного завтрака я послала за Пэдди и Джемом, которые, прихрамывая, вошли.
  “Вам не лучше сегодня утром?” Я спросил их.
  - Трот, нам еще хуже, - сказал Пэдди с самым мрачным выражением лица.
  “ Мне жаль это слышать, - сказал я, “ но я думаю, что сегодня неприятности пройдут, если вы будете лежать спокойно в гостинице. Вот эта бутылка ”эмброкейшн", или то, что от нее осталось, так что вы можете взять ее с собой и справедливо разделить между собой, помня, что одно хорошее растирание заслуживает другого, и что наш главный долг на этой земле - помогать ближним; и поскольку ничто так не помогает человеку забыть о своих невзгодах, как легкое занятие, Джем потрет Пэдди, а Пэдди потрет Джема, и таким образом, благослови вас обоих Господь, вы проведете время с взаимной пользой ".
  “ Ваша честь, ” фыркнул Джем Бутлз, - ваши собственные рецепты мне нравятся больше, чем доктора Аккорда. Я мало верю в мазь; бутылка вина, которую вы дали нам прошлой ночью — и я хотел бы, чтобы оно было таким двойным, как нам показалось, — гораздо лучше помогала от наших неприятностей, чем это снадобье.
  “ Сомневаюсь, Джем, - сказал я, - потому что сегодня утром тебе хуже, чем прошлой ночью; поэтому я изменю лечение и вернусь к лекарству доктора Аккорда, потому что уверен, что этот врач пользуется большим уважением у лондонской знати. Но ты можешь выпить двойную кружку пива за мой счет, только смотри, не выпей слишком много.
  “Ваша честь, ” сказал Джем, “ только когда мы трезвы, мы попадаем в беду. Вчера утром мы не выпили ни капли, и посмотрите, что с нами случилось”.
  “ Ничего бы не изменилось, - сказал я, - если бы вы были так же пьяны, как сам граф после обеда. Доверься Провидению, Джем, и усердно втирай мазь, и к утру ты станешь другим человеком.
  С этими словами я взял свои бумаги и рекомендательное письмо и со всей возможной храбростью отправился на поиски Храма, который, как я думал, будет чем-то вроде церкви, но который, как я обнаружил, оказался самым скромным и респектабельным местом, в котором незнакомцу очень трудно сориентироваться. Но, наконец, я дошел до того места, где мистер Джосайя Брукс раздал закон в угоду невежественным болванам вроде меня, которые были менее знакомы с головой в седом парике, чем с раскалывающимися головами с помощью доброго шиллела, который не знал, что такое парик. Поскольку утро было более раннее, чем обычно для мистера Брукса, мне пришлось сидеть, стуча каблуками, в унылой, обшитой панелями приемной, пока не вошел великий юрист. Это был довольно пожилой мужчина с гладким лицом, серьезного вида, и он прошел через приемную, даже не взглянув на меня, а за ним последовал меланхоличный мужчина в ржаво-черном, который велел мне сесть, держа в руке письмо, написанное леди Мэри. Через короткое время мужчина снова вышел и, обращаясь со мной с большим почтением, чем тогда, когда он предложил мне сесть, любезно спросил, не пройду ли я сюда, чтобы мистер Брукс мог меня принять.
  - Я так понимаю, вы мистер О'Радди, - сказал он тоном, который, я думаю, показался ему приветливым.
  - Я такой и есть.
  - Вы привезли с собой бумаги, упомянутые в этом письме?
  - У меня есть.
  И с этими словами я швырнул их на стол перед ним. Он развязал сверток и рассортировал разные документы, очевидно, расставляя их в правильном порядке. После этого он поправил очки по своему вкусу и быстро просмотрел бумаги, пока не дошел до одной, которая была меньше остальных, и ее он очень внимательно прочитал дважды. Затем он очень аккуратно сложил их стопкой по правую руку от себя, потому что, казалось, у него была привычка к точности старой девы. Он снял очки и посмотрел на меня через стол.
  - Вы сын упомянутого здесь О'Рудди?
  - Я такой и есть.
  - Его старший сын?
  -Его единственный сын.
  - Полагаю, вы можете это доказать?
  - Правда, это никогда не оспаривалось.
  - Я имею в виду, что не возникнет никаких трудностей с получением юридических и документальных доказательств.
  “Я думаю, что нет, потому что мой отец сказал после моего первого боя, что может возникнуть вопрос, сын я своей матери или нет, — в том, что я его, не было никаких сомнений”.
  Представитель закона нахмурил брови, услышав это, но ничего не прокомментировал, поскольку тоном, не выдававшим особого интереса к делу, потребовал:
  - Почему ваш отец не предъявил права на эту собственность при жизни?
  “ Видите ли, мистер Брукс, мой отец был честным человеком и никогда не притворялся, что собственность принадлежит ему. Насколько я помню из его разговора на эту тему, они с графом оказались в затруднительном положении после битвы во Франции, и считалось, что они оба попадут в плен. У графа были с собой его дела, и если бы его поймали, враг потребовал бы за него большой выкуп, потому что это показало бы, что он человек состоятельный. Поэтому он передал поместье моему отцу, и мой отец рисковал быть схваченным и принятым за графа Уэстпорта. Теперь, когда я был счастлив познакомиться с его светлостью, я думаю, что, если бы мой отец попал в руки врага, он мог бы оставаться там до сего дня, если бы граф не поднял руку, чтобы помочь ему. Никто в Англии не стал бы оспаривать право графа на его собственное поместье, которое, как я понимаю, принадлежало его семье сотни лет, так что они вполне могли бы обойтись и без документов, что они фактически и сделали. Это все, что я об этом знаю.
  “В таком случае, сэр, - сказал мистер Брукс, - намерены ли вы оспаривать право собственности на недвижимость на основании этих документов?”
  - Верю, - твердо сказал я.
  “ Очень хорошо. Вы должны оставить их у меня на несколько дней, пока я не составлю о них мнение. Могу сказать, что у меня есть серьезные сомнения в том, что вы добьетесь успеха в подобном судебном процессе, если только вы не сможете доказать, что ваш отец разумно оценил переданное ему имущество.
  “ Правда, ему нечего было предложить, кроме собственной свободы и пары бриджей, которые он одолжил взаймы, и, похоже, граф никогда не забивал себе голову, отдавал ли он первое названное имя или нет. Он мог бы отдать свою жизнь за всю ту благодарность, которую получил его сын от милорда Вестпорта.
  - Бросив беглый взгляд на эти документы, я вижу, что они могут представлять большую ценность для его светлости, но сомневаюсь, что они вообще представляют какую-либо ценность для вас; на самом деле вы можете оказаться не в вашей пользу и оказаться в положении мошенника, претендующего на получение кредита, или лица, занимающегося шантажом.
  “ Я собираюсь прибегнуть вовсе не к шантажу, “ воскликнул я, - а к самой белой из белых почтовых отправлений. У меня нет ни малейшего намерения обращаться в суд, но, сказать вам по правде, мы с леди Мэри собираемся пожениться, несмотря на всех графов, которые когда-либо пили, или всех графинь, которые когда-либо бранились. Теперь эта милая девушка очень доверяет вам, и она послала меня к вам, чтобы выяснить, что лучше всего можно сделать. Мне вообще ничего не нужно из этой собственности. Конечно, у меня достаточно собственных поместий в Ирландии и хороший замок форби, если не считать того, что крыша местами немного протекает; но пучок соломы скоро все исправит, только старый Пэтси такой ленивый, что не получает регулярно свои деньги. Теперь мне пришло в голову, что если я смело отправлюсь в замок Бреде, или что там это такое, и завладею им, то сначала там будет самая прекрасная схватка, которую когда—либо видел человек за пределами Ирландии, а после этого его светлость граф скажет мне:
  “О'Руди, мальчик мой, у меня болят конечности; может, мы разобьем бутылку вместо того, чтобы ломать голову, и придем к компромиссу?"
  “Граф Уэстпорт, - скажу я ему, - бутылка будет только началом всего. Мы сядем за стол и уладим этот спор через десять минут, если вы будете вести себя разумно.
  - Он, конечно, не будет разумным, но ты же видишь, что у меня на уме.
  - Бред-Плейс, - медленно проговорил юрист, - не совсем замок, но это очень крепкий дом, и его может удержать дюжина решительных людей против целой армии.
  - Тогда разрешите мне на законных основаниях войти внутрь, и я придержу это до тех пор, пока у графа в голове не наберется больше здравого смысла, чем есть в настоящий момент.
  - Владение, - сказал мистер Брукс, - это девять пунктов закона.
  - Это с женщиной, - сказал я, думая о чем-то другом.
  - Вместе с поместьем, - сурово ответил Джосайя.
  - Это верно для вас, - признал я, возвращаясь к обсуждаемому вопросу, поскольку было любопытно, что, несмотря на важность интервью, мои мысли все время возвращались к запертой комнате в доме графа Уэстпорта и к тенистой дорожке, огибающей край его сада.
  “ Я намерен вступить во владение поместьем Бреде, даже если мне придется сломать корону каждому, кто в настоящее время находится на нем. Но я ирландец, а следовательно, мирный человек, и я хочу взламывать коронки в соответствии с законом Англии, поэтому я пришел к вам за указаниями, как это следует делать ”.
  “ Не мое дело, ” сказал Брукс с очень кислым видом, “ советовать человеку разбивать головы или нарушать закон. На самом деле совершенно незаконно нападать на другого человека, если только тебе не угрожает опасность для твоей собственной жизни ”.
  - Да пребудет с вами благословение всех Святых, - сказал я. - и все же с тех пор, как я ступил на эту землю, пересек бурлящие моря исключительно для того, чтобы оказать услугу графу Уэстпорту, я хожу, опасаясь за свою жизнь.
  “ На вас точно не напали? спросил мистер Брукс, удивленно подняв брови.
  “ Подвергся нападению, не так ли? На меня нападали всеми возможными способами, какие только возможны для сторонника мира. Сказать по правде, не далее как вчера утром, в самое тихое и пристойное воскресенье, какое когда-либо опускалось на Лондон, двух моих невинных слуг, словоохотливых созданий, которые и мухи не обидят, заманили в окруженный высокой стеной сад графа Уэстпорта, чтобы посмотреть на цветы, которые они оба любят, и там на них набросилась вся личная охрана милорда графа, в то время как он сам и его тихая графиня были там, чтобы подстрекать их к этому. Доктор Аккорд, маленькое чванливое создание, купавшееся в улыбках на их благородных лицах, стоял рядом и давал медицинские советы, показывая, куда лучше всего нанести удар бедным, ни в чем не повинным несчастным, попавшим к ним в руки”.
  “Тю, тю!” - сказал Джосайя Брукс, и его лицо нахмурилось, как грозовая туча над холмами Донегола. “Если это действительно так, то действие будет заключаться в...”
  “О, ну что ж, раз уж на то пошло, то же самое сделал бы доктор Аккорд и все остальные, кто там был. Мои бедные ребята лежат сейчас, все в синяках и ссадинах, в верхних комнатах конюшни в ‘Свинье и репе’. Я могу вам сказать, что они больше не хотят ни действий, ни лжи”.
  “Тогда вы можете доказать, - сказал адвокат, - что с самого начала подвергались насилию”.
  - Действительно, и я мог бы.
  “ Хорошо, хорошо, мы должны разобраться в этом вопросе. Вы перечисляете весьма любопытную совокупность правонарушений, каждое из которых влечет за собой серьезное наказание в соответствии с законодательством Англии. Но в письме леди Мэри упоминается еще один вопрос, который еще более серьезен, чем все, о чем говорилось до сих пор.
  “ И что же это такое? - Удивленно спросил я.
  - Она говорит, что хотела бы выдать вам аванс под залог этих бумаг в размере пятисот золотых гиней.
  “ Ты говоришь мне это сейчас? Я вскрикнула от восторга. “Конечно, я всегда говорил, что Мэри была самой разумной девушкой в пределах этого королевства”.
  - Все это может быть, но, видите ли, женщины мало что знают о деньгах и способах их получения.
  “ В этом ты прав, ” признал я. “Это другой конец палки, которую они держат в руках; они хорошо знают, как ее потратить”.
  — Вы должны понимать, — продолжал мистер Брукс, - что, если вы хотите получить деньги под залог этих документов, ваши права на владение ими должны быть строго проверены, в то время как - простите мне эти слова - лондонские ростовщики могут косо взглянуть на безопасность ваших поместий в Ирландии.
  “ О, пусть поместья в Ирландии вас не беспокоят, потому что дублинские ростовщики уже заложили их на целый фут. В моих поместьях в Ирландии ты мало что сможешь вырастить, кроме лучшего дерна, который ты когда-либо сжигал, и он взрыхлен лопатой.
  “Очень хорошо”, - сказал Джосайя Брукс, собирая бумаги и перевязывая их красной лентой, которую он достал из ящика стола, не обращая внимания на ирландский шнурок, который удерживал их во время всех чрезвычайных ситуаций. “Очень хорошо, я обращусь за советом и дам вам знать о результате”.
  “Обратитесь за советом”, - воскликнул я. “Уверен, что человеку с вашими достижениями не нужно ни к кому обращаться за советом. Разве вы сами не сведущи в юриспруденции?
  - Я должен знать мнение адвоката, - торжественно произнес Джосайя, как будто говорил о решениях Провидения.
  - Что ж, вы удивляете меня, мистер Брукс, я думал, вы все это знаете, и поэтому пришел к вам; но, возможно, только ваша собственная скромность заставляет вас неохотно рассказывать о своих достижениях, хотя, полагаю, на самом деле вы имеете в виду, что вам хочется взять в рот трубку, а под бокалом хорошего ликера почитать газеты на досуге.
  Мистер Джосайя Брукс был серьезным человеком, и ему, по-видимому, не понравилась картина, которую я так наглядно нарисовал о нем, хотя на самом деле я думал только о его собственном комфорте; поэтому я сменил тему с живостью ума, которую, возможно, он был неспособен оценить.
  “Как далеко от Лондона это поместье Бреде?” Я спросил: “И как вы к нему доберетесь?”
  “Это в пятидесяти или шестидесяти милях отсюда, - сказал он, - и находится в графстве Сассекс, недалеко от моря, но не на нем. Если вы хотите посетить поместье Бреде, - продолжал он, как будто я не говорила ему, что собираюсь сделать именно это, - если вы хотите посетить поместье Бреде, лучший план - отправиться в Рай и там нанять гида, который проведет вас туда.
  - Рай, - сказал я в изумлении, задаваясь вопросом, где я слышал это имя раньше; затем, внезапно вспомнив, я сказал:
  - Рай - портовый город, не так ли?
  - Так и есть, - согласился мистер Брукс.
  “ Рай - это то место, - ответил я, “ откуда отец Донован отправится в свое паломничество в Рим. Конечно, и я рад это слышать, потому что мы с добрым стариком отправимся туда вместе, и меня будет окружать благословение Провидения, которое, я надеюсь, поможет, если головорезы графа преградят мне путь, что более чем вероятно ”.
  - Очень хорошо, мистер О'Радди, поскольку вам, несомненно, не терпится узнать результат, вы можете зайти ко мне завтра днем, в четыре часа, и я, возможно, смогу сообщить вам больше информации, чем могу предложить в настоящее время.
  Я воспринял это как прощание и, встав, тепло пожал ему руку, хотя рука у него была негнущаяся, как ручка насоса, и, казалось, прощание доставило ему мало удовольствия. И вот я покинул Храм, который был таким же пустынным, как дорога между Иннишанноном и морем, и поплелся на Флит-стрит, которая была такой же оживленной, как ярмарка в Скибберине. Я был так вне себя от радости, обнаружив, что мой путь лежит в том же направлении, что и путь отца Донована, что зашагал дальше на запад, пока после некоторых затруднений не нашел дом священника, в котором он остановился, чтобы сказать доброму отцу, что я пройду часть пути до Рима вместе с ним. Он действительно был рад меня видеть и представил своему хозяину, отцу Килнейну, почти такому же прекрасному человеку и хорошему священнику, как сам отец Донован.
  Мы поужинали там все вместе в середине дня, и я пригласил отца Донована приехать и посмотреть город вместе со мной, что он и сделал. Мирный отец вцепился в мою руку в каком-то ужасе от того, чему он был свидетелем, потому что он был так же незнаком с обычаями большого города, как если бы он был пацаном из школы хеджирования в Ирландии. И все же он был очень заинтересован всем, что видел, и задал мне в тот день много тысяч вопросов, и если я не знал правильного ответа на них, для отца Донована это не имело значения, потому что он сам не знал ответа и принимал любое объяснение так, как будто оно было такой же правдой, как Евангелия, которые он изучал и проповедовал.
  Когда мы вернулись в дом, где он жил, уже стемнело, и мне ничего не оставалось, как зайти и немного поужинать, хотя я и сказал ему, что ужин будет ждать меня в “Свинье и репе”. Между нами было условлено, что мы доберемся вместе до Рая, а там я провожу его в его бурное путешествие в Дюнкерк или Кале, в зависимости от обстоятельств. Старик был безмерно рад узнать, что наши пути лежат вместе через юг Англии. Ему было приятно услышать, что я отстаивал свои права в суде, больше не прибегая к игре на мечах и насилию, против чего, по правде говоря, старик всегда был, пока оно не достигло своего апогея; хотя, когда ссора доходила до самой интересной точки, я видел, как отец Донован ерзал в своей сутане, а его глаза сверкали огнем битвы, хотя до этого он делал все возможное, чтобы предотвратить конфликт.
  Было уже поздно, когда я приблизился к “Свинье и репе”, и на улицах царила изрядная суматоха. Я был свидетелем одной или двух милых дискуссий, но, вспомнив о своем новом решении соблюдать закон и порядок, благополучно миновал их и свернул на менее оживленную улицу, где находилась моя гостиница, когда на углу, под большим фонарем, молодой человек с некоторой развязностью, несмотря на убогую одежду, вышел из тени стены и пристально посмотрел мне в лицо.
  “ Не могли бы вы показать мне, сэр, гостиницу, которая называется ‘Свинья и репа”? - очень вежливо спросил он.
  “Если вы пойдете со мной, - сказал я, - я провожу вас до самого места, потому что именно там я остановился”.
  “Возможно ли, - сказал он, - что я имею честь обращаться к О'Радди?”
  “Эта великая привилегия принадлежит вам”, - сказал я, остановившись посреди улицы, когда увидел, что молодой человек обнажил шпагу и крепко прижал ее к боку, чтобы отвести подозрения. Я напрочь забыл о законе и порядке и в ту же секунду выхватил свой клинок из ножен; но молодой человек говорил спокойно и не делал никаких атакующих движений, что было очень мудро с его стороны.
  “Мистер О'Радди, - говорит он, - мы оба светские люди, разумные люди и сторонники мира. Когда у двух джентльменов, одному из которых не повезло, а другому повезло в достатке, есть личное дело, которое им нужно обсудить, я думаю, что это обсуждение должно проходить спокойно и ровным тоном ”.
  - Сэр, - сказал я, слегка встряхнув руку, держащую меч, так что оружие легло на место, - сэр, вы точно выражаете мои чувства, и поскольку мы с вами незнакомы, возможно, вы будете настолько любезны, что озвучите тему, которая нас касается.
  “ С самого начала я могу сказать, ” заметил он почти шепотом, настолько вежливым он был, “ что за моей спиной восемь хороших фехтовальщиков, которых не видно, пока я не подам сигнал; поэтому вы видите, сэр, что ваши шансы ничтожны, если я буду вынужден обратиться к ним. Я знаю славу О'Руди как фехтовальщика, и вы можете считать комплиментом, сэр, что я не решаюсь встретиться с вами наедине. Вот тебе и спасение моей собственной шкуры, но я добрый человек и хотел бы спасти и твою шкуру. Поэтому, если вы будете настолько любезны и передадите мне бумаги, которые носите в кармане, вы наложите на меня серьезные обязательства и в то же время спокойно проспите эту ночь в ”Свинье и репе", а не здесь, в канаве, где вас заберет стража, поскольку я могу заверить вас, сэр, как человека, знающего город, стражи здесь не будет, чтобы уберечь вас от любого крика, который вы можете поднять ".
  “Я признателен вам, сэр, за вашу речь и за ваше предупреждение, на которые я обратил самое пристальное внимание; и в интересах того мира, который каждый из нас так не хочет нарушать, я могу объявить вам, что бумаг, о которых вы говорите, у меня нет”.
  - Простите меня, сэр, но они должны быть там, потому что мы тщательно обыскали вашу комнату, а также ваших слуг.
  - Ночной вор, - воскликнул я в сильном негодовании, - может легко обыскать комнату честного человека, а его бедные слуги, избитые по приказу вашего хозяина, станут легкими жертвами силы и многочисленности ваших негодяев; но вам будет нелегко обыскать меня.
  “Сэр, ” ответил он, кланяясь так же вежливо, как палермо, - с прискорбием вынужден констатировать, что вы ошибаетесь. Обыск как ваших слуг, так и ваших комнат был произведен не с применением силы, а с помощью денег. Ваши слуги настаивали на том, что у них при себе не было ничего, кроме мази, и они взяли по одной золотой с каждого, чтобы я мог подтвердить их показания. Еще одна золотая монета позволила мне на время свободно находиться в вашей комнате. Если у вас при себе нет документов, то нет ничего плохого в том, что вы позволите мне провести рукой по вашей одежде, потому что пакет довольно объемистый, и я быстро подтвержду ваши показания ”.
  “Сэр, — сказал я, не желая уступать в вежливости этому джентльмену из трущоб, - я скажу вам правду, что у меня при себе нет ничего, кроме моего меча, и вы будете весьма любезны, если предоставите мне выбор, за какой конец мне держаться, а какой подарить вам”, - и с этими словами я отпрыгнул спиной к стене, под лампу, частично оставаясь в тени, но распространив перед собой полукруг света, который любой нападающий должен пересечь или даже остаться в его сиянии, если он хочет сохранить равновесие. свободен от острия моего клинка.
  “Мне горько сознавать, что вы человек жестокий, - ответил негодяй самым кротким тоном, - и вы впоследствии засвидетельствуете, что я сделал все возможное, чтобы уберечь вас от беды”.
  - Теперь я открыто признаю это, - сказал я. - Зовите своих людей.
  По правде говоря, я совсем не верил в существование его силы и думал, что он играет со мной в игру, надеясь застать меня врасплох; ибо, если этот человек вообще что-то знал, он должен был знать, каким фехтовальщиком я был, и то, что он не хотел вступать со мной в рукопашную схватку, не было обвинением в трусости против него. Однако я быстро убедился, что все, что он сказал, было правдой, потому что он тихо свистнул, и из темноты мгновенно выскочили семь или восемь самых злобных на вид негодяев, каких только можно себе представить, и у каждого в руке был меч.
  Поскольку в кофейнях и даже в печатных изданиях было дано много ошибочных и преувеличенных описаний этой встречи, хорошо, что теперь я должен рассказать о ней правду. Ни один человек, владеющий клинком, не должен бояться нападения толпы, за исключением одного случая, и это так— если бы вся восьмерка бросилась на меня сразу с поднятыми мечами, был шанс, что, хотя я мог бы, благодаря большому мастерству, вывести из строя половину из них, другая половина проткнула бы меня насквозь. Но никогда не следует забывать, что эти люди боролись за деньги, а я боролся за свою жизнь, и это имеет решающее значение в мире. Каждый мужчина делает вид, что атакует, но сам сдерживается, надеясь, что кто-то из остальных осмелится нанести удар. Это фатально для успеха, но не обязательно фатально для намеченной жертвы. Активный человек, у которого за спиной стена, обычно может отвечать за все, что встает перед ним, если он глубоко серьезен и в нем не слишком много алкоголя. Лондон был поражен тем, что я смог победить восьмерых человек, каждый из которых был вооружен так же хорошо, как и я; но, как говаривал мой отец, если вы не полностью поглощены решимостью отнять у человека жизнь, вы можете ударить его в любое место, которое выберете, если немного подумаете над этим вопросом. Великая цель - разоружение врага. Теперь, если вы нанесете мужчине удар кулаком в костяшки пальцев или деликатно проведете лезвием по его руке от запястья до локтя, вот что произойдет. Мужчина невольно вскрикивает и так же невольно роняет свой меч на флаги. Если вы уколете человека в костяшку пальца, он оставит свой меч прежде, чем успеет подумать, это действие с его стороны совершенно бессознательное, точно так же, как моргнуть глазом или задержать дыхание; и все же я видел людей, пронзающих тело насквозь, которые держали меч в руке и делали им красивый выпад, даже когда они, пошатываясь, переступали порог смерти.
  Теперь я не желал жизни ни одного из этих людей, но я решил заполучить их мечи. Я сверкнул своим собственным сверкающим клинком перед их глазами, описав им полукруг и заставив его метаться туда-сюда, как язык разъяренной змеи; и мгновенно каждый мужчина передо мной почувствовал себя неловко, не зная, куда ужалит змея, и потом, как я уже говорил, они сражались за деньги, а не за честь. Когда я на мгновение ослепил их взоры этой игрой на мечах и сбил с толку их тупые мозги, я внезапно изменил свою тактику и бросился вперед быстрее, чем вы успеете сосчитать: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, — и каждый мужчина прижимал ко рту окровавленный кулак, в то время как мечи стучали по булыжникам, как град по медной крыше собора. Это была самая красивая и завершенная вещь, которую я когда-либо видел. Затем я легким взмахом оружия отогнал безоружных людей на шаг или два назад и пошел по мостовой, сталкивая мечи друг с другом, пока они не легли кучей у моих ног. Главный негодяй стоял ошеломленный, все еще держа в руке меч, потому что он вышел за пределы круга, действуя как капитан и полагаясь на людей, которые выполнят эту работу.
  - Брось это! - крикнул я, поворачиваясь к нему, и он швырнул свой меч на улицу, как будто тот был раскален докрасна.
  “Сэр, - сказал я ему, - меч в вашей руке - это просто неудобство для вас; посмотрите, не будете ли вы выглядеть лучше с целой охапкой. Собери эти девять лезвий в охапку и иди впереди меня к ‘Свинье и репе’. Когда мы войдем во двор этой таверны, ты должен обернуться и отвесить мне самый низкий поклон, какой только сможешь, не ударившись носом о мостовую. Тогда вы скажете так изящно, как только можно произнести эти слова:
  “Мистер О'Радди, - говорите вы, - эти мечи принадлежат вам по праву завоевания. Сегодня вечером ты победил девять вооруженных людей менее чем за столько же минут, так что я дарю тебе добычу. Затем ты поклонишься людям, собравшимся во дворе, — ибо их там всегда полно, как поздно, так и рано, — и еще раз низко поклонишься мне. Если ты сделаешь все это в соответствии с моим чувством вежливости, я отпущу тебя невредимым; но если ты поступишь иначе, я перережу тебе глотку ”.
  - Сэр, - сказал капитан, - я принимаю ваши условия.
  С этими словами он наклонился и подобрал связку оружия, невозмутимо шагая передо мной, пока не подошел к “Свинье и репе”. Все остальные исчезли в темноте и разошлись по своим берлогам, скорее всего, лелеять больные суставы и сожалеть об утрате хороших крепких клинков.
  Наше появление в таверне вызвало переполох, как вы легко можете себе представить; и хотя я не придаю слишком большого значения этой встрече, все же я убежден, что подобного инцидента никогда раньше не случалось в Лондоне. Капитан выполнил свою часть представления с видом почтения и хорошим выбором выражений, которые меня очаровали; затем он попятился под аркой на улицу, поклонившись на ходу шесть или семь раз. Я никогда не находил никаких недостатков в манерах этого человека. Пэдди и Джем, теперь, по-видимому, вполне оправившиеся от своего неправильного использования воскресенья, стояли позади группы с открытыми глазами и ртами, глядя на меня с восхищением, которое я не могла не оценить.
  “Выйдите из этого, - сказал я, - и отнесите эти столовые приборы в мою комнату”, что они и сделали.
  Я сел за стол и написал письмо мистеру Бруксу.
  “Сэр, ” сказал я в нем, - я не знаю, являюсь ли я истцом или ответчиком в предстоящем судебном процессе, но, как бы там ни было, вот вам связка юридических доказательств. Вы упомянули при мне слово "насилие", когда я имел удовольствие навестить вас. Этой ночью на меня напали девять негодяев, которые потребовали у меня документы, находящиеся в вашем распоряжении. Я забрал у них ножи, чтобы они не поранили себя или других людей, и посылаю вам эти ножи для ознакомления”.
  Я связал мечи в две связки и утром отправил Пэдди и Джема с ними и письмом в Темпл, что вызвало большой переполох в этом мирном квартале города и распространило слух, что на следующий день все законники вцепятся друг другу в глотки.
  ГЛАВА XXX
  После полудня я медленно направился к Храму, о многом размышляя по дороге. Правду я говорю, что, несмотря на победу предыдущей ночью, я шел в Храм довольно подавленный. Был ли Джосайя Брукс адвокатом, или барристером, или солиситором, или простым юристом, я не знаю по сей день, и я никогда не мог заставить свой разум осознать разницу, которая лежит между этими именами в этой профессии; но как бы то ни было, мне показалось, что он был холодным, без энтузиазма человеком и что он действительно был очень невысокого мнения о моей игре. В Англии судебный процесс доставляет мало удовольствия по сравнению с восторгом от закона в старом Ковчеге. Если бы я поехал к адвокату в Дублин или Корк, он был бы вне себя от возбуждения еще до того, как я прочитал половину своего рассказа. Он бы хлопнул меня по спине, пожал мне руку и закричал “Ура!” при мысли о предстоящем соревновании. Моя ссора досталась бы ему раньше, чем я пробыл в его присутствии десять минут, и он бы проникся духом борьбы, как если бы он был главным в ней, а не просто действовал от своего имени; но в этой мрачной стране Англии, где судятся не с удовольствием, а как будто готовятся к похоронам, в судах вообще нет удовольствия. Я хотел бы перенести рассмотрение дела на старую почву, где в Англии больше радости от поражения, чем от победы; ибо я видел, как адвокаты противоположной стороны переходили от самых джентльменских и элегантных высказываний, которые вы когда-либо слышали, к жарким дебатам; затем швыряли друг в друга книгами и, наконец, сжимали кулаки, в то время как судья вставал и видел честную игру. Но этот человек Брукс был таким спокойным, собранным и незаинтересованным, что порядочно обескуражил меня, и я понял, что не получу ни денег, в которых нуждался, ни поддержки, которую ожидал от него.
  Когда я поднялся по его темной лестнице в Храме и оказался в проходе, ведущем во внешнюю комнату, я увидел стоящие в углу две связки мечей, которые я послал ему, как будто он выбросил их, что он действительно и сделал. После некоторой задержки в приемной меланхоличный мужчина в ржаво-черном спросил меня, не могу ли я войти, и там за своим столом сидел Джосайя Брукс, как будто он никогда не вставал из-за него с тех пор, как я уехал накануне. Он посмотрел на меня с пристальным вниманием, в котором, казалось, смешивались неприязнь и неодобрение.
  “Мистер О'Радди, - сказал он спокойно, - не принято посылать в юридическую контору несколько мечей, которые совершенно неуместны в таких помещениях. Они были подсчитаны, и оказалось, что их число составляет девять. Я буду признателен, если вы подпишете эту квитанцию за них, примете доставку такой же и заберете их из помещения при первой же возможности ”.
  Поэтому я молча подписал квитанцию и вернул ее ему. Затем я сказал: —
  - Я пошлю своего слугу за мечами, как только вернусь в гостиницу.
  Он слегка наклонил голову, придвинул к себе какие-то бумаги и поправил очки.
  “Мой долг сказать вам, мистер О'Радди, что, если вы обратитесь с этим делом в суд, вы, несомненно, потерпите поражение, а за этим последуют издержки. Существует также вероятность того, что после завершения гражданского разбирательства против вас может быть возбуждено уголовное дело ”.
  “ Я же сказал вам, сэр, ” сказал я с упавшим сердцем, “ у меня вообще не было намерения беспокоить суды. В стране, откуда я родом, мы более склонны улаживать дело с помощью хорошего крепкого терновника, чем с помощью адвокатского парика. В этих бумагах черным по белому написано, что я являюсь владельцем поместья Бреде и намерен вступить им во владение.
  “ Будет только справедливо добавить, - продолжал Брукс с тем напускным спокойствием, которое так раздражало меня, - будет только справедливо добавить, что вы в состоянии сильно досадить графу Уэстпорту. Вы можете, по крайней мере, поставить под сомнение его право собственности на поместье; и он подвергается такой опасности, что, если вопреки общему мнению, ваше дело увенчается успехом, — а мы никогда не должны забывать, что закон весьма неопределенен, — графу придется отчитаться за деньги, которые он извлек из поместья, что исчисляется многими тысячами фунтов стерлингов и, вместе с потерей собственности, поставит его светлость в очень серьезную ситуацию. Таким образом, ваше дело, хотя и слабое со строго юридической точки зрения, исключительно убедительно как основа для компромисса”.
  Эти слова ободрили меня больше, чем я могу выразить словами, и удивительно, что его ледяной, ровный тон и отсутствие всякого интереса к происходящему оказали на мое настроение такое возвышающее воздействие, в которое я не мог поверить.
  “Поскольку я ищу компромисса, - сказал я, - чего еще лучшего мы можем желать?”
  “ Совершенно верно, - продолжал он, “ но поскольку строго юридический аспект заявления не поощряет вас, вы должны понимать, что ни один ростовщик в Лондоне не даст и фартинга под такое нестабильное обеспечение. Даже при том, что я действую в ваших интересах, я не мог бы взять на себя ответственность советовать какому-либо капиталисту давать деньги в долг при таком неопределенном сроке владения ”.
  Это снова повергло меня в отчаяние; ибо, хотя я никогда не люблю идти навстречу неприятностям на полпути, я не мог скрыть от самого себя тот факт, что мой счет в “Свинье и репе” уже достиг размеров, которые не оставляли мне иного выбора, кроме как тихо улизнуть, ликвидировав счет. Это было то, что мне никогда не нравилось делать; и когда я вынужден произвести такое урегулирование, я всегда записываю сумму, чтобы иметь возможность заплатить ее, если со мной когда-нибудь снова случится то же самое и у меня будет больше денег, чем мне нужно в данный момент. Даже если мне удастся сбежать из гостиницы, что я смогу делать в Бреде совсем без денег? — потому что в этой части страны они наверняка будут смотреть на графа Уэстпорта как на настоящего владельца собственности, а на меня как на простого нарушителя; и если я не смогу получить деньги по документам в Лондоне, то шансов получить кредит даже на еду в Бреде было мало.
  - Тогда это скорее голубой наблюдательный пункт, - сказал я как можно бодрее.
  “С юридической точки зрения да”, - согласился мистер Брукс с таким безразличием, как будто его собственная оплата не зависела от того, подниму ли я шум с этими бумагами. “Однако лицо, имя которого называть не требуется, которое действительно оговорило, что никакое имя не должно упоминаться, проинструктировало меня выдать вам аванс в размере пятисот гиней, которые лежат у меня здесь, в ящике стола, и которые я сейчас вам отсчитаю, если вы тем временем подпишете эту расписку, которая снимает с меня всякую ответственность и удостоверяет, что я передал вам деньги без какой-либо скидки или уменьшения”.
  С этими словами мужчина выдвинул ящик стола и начал отсчитывать сверкающее золото.
  Я вскочил на ноги и со стуком опустил кулак на стол. “ Итак, клянусь Великой Книгой Келлса, что вы имеете в виду, когда говорите о рубке и смене направления, как люггер без руля при ветре в десять узлов? Если экспедиция возможна, и у вас все время были деньги в ящике стола, почему вы не могли высказать это как мужчина, не поднимая меня на крышу и не бросая в подвал, как вы это сделали?”
  Мужчина невозмутимо посмотрел на меня через стол. Он отодвинул газету немного дальше от себя и сказал без малейшего следа эмоций:
  - Не могли бы вы подписать эту квитанцию внизу, пожалуйста?
  Я сел и подписал его, но предпочел бы воткнуть ручку между его плотно сжатыми губами, чтобы дать ему почувствовать вкус его собственных чернил. Потом я сидел тихо и наблюдал, как он пересчитывает золотые, раскладывая их перед собой аккуратными столбиками. Когда все было закончено, он сказал:
  - Вы не могли бы уточнить сумму?
  “Это золотая жила?” Я спросил его.
  “Так и есть”, - ответил он.
  Поэтому я без лишних слов встал и рассовал монеты по карманам, а он положил квитанцию в ящик стола, внимательно прочитав ее, и выгнул брови, ничего не сказав, когда увидел, что я кладу монеты в карман без счета.
  - Желаю вам доброго дня, - сказал я.
  “Я вынужден задержать вас еще на минуту”, - ответил он. “У меня есть самая достоверная информация, что граф Уэстпорт уже осведомлен о вашем намерении отправиться в загородное поместье, предположительно принадлежащее ему. За вашими расходами и прибытиями следят, и я должен сообщить вам, что, если вы не будете следовать в Рай с особой осторожностью, есть вероятность, что вас могут подстеречь и, возможно, подвергнуть насилию ”.
  - В таком случае я получу еще несколько мечей; но тебе не нужно бояться, я не стану беспокоить тебя ими.
  “ Они неуместны в адвокатской конторе, ” мягко пробормотал он. - Я могу еще что-нибудь для вас сделать?
  “Да, ” сказал я, “ есть еще кое-что. Я был бы вам очень признателен, если бы вы приготовили мне пачку документов юридического вида, которые вам больше не понадобятся: лист этого пергамента и немного синей материи, подобной той, что была у меня с собой. Граф, похоже, полон решимости получить от меня пачку бумаг, и я хотел бы оказать ему услугу, поскольку он собирается стать моим тестем, хотя и не знает об этом. Я бы хотел, чтобы на этих бумагах что—нибудь было написано - предпочтительно латынью.
  Джосайя Брукс несколько мгновений напряженно думал, затем позвал, и вошел меланхоличный расти. Он получил несколько инструкций и снова вышел. Спустя долгое время он вошел снова и положил на стол пакет, который, я готов был поклясться, был моим собственным. Юрист молча протянул его мне, и рыжеволосый мужчина придержал для меня дверь. Итак, с фальшивыми документами в кармане, не говоря уже о настоящем золоте, я распрощался с Иосией и Храмом.
  Как только я оказался снаружи, я сразу понял, что нельзя терять времени. Если граф догадался о моих намерениях, как мне намекнули, что бы он сделал? Всякий раз, когда я хочу ответить себе на подобный вопрос, я думаю, что бы я сделал, если бы был на месте другого человека. Вот что бы я сделал, будь я графом Уэстпортом. Я отправил бы в Бреде всех негодяев, имеющихся в моем распоряжении, и разместил бы с ними гарнизон в доме; и если бы граф сделал это, я был бы снаружи, а он внутри, соответственно, имея преимущество передо мной. Большинство людей лучше сражаются за каменными стенами, чем на открытом месте; и, кроме того, несколько человек могут разместить гарнизон в казармах, которые пятьсот человек не смогут взять штурмом. Однако, как оказалось, я приписывал графу мозги, равные моим собственным, которых, по правде говоря, не было ни у него, ни у кого-либо из его последователей. Он надеялся перехватить меня на шоссе, как будто этот трюк ему уже не удался. Но требуется множество неудач, чтобы убедить англичанина в том, что он совершенно не на том пути, в то время как у ирландца в голове столько планов, что никогда не остается времени попробовать один из них дважды подряд. Но если я ошибался насчет графа, я был прав насчет его дочери, когда подозревал, что она сообщила адвокату о том, что графу известны мои планы, и я также был прав, когда предположил, что милая девушка использовала свои собственные средства, чтобы передать мне золотые гинеи, — “и пусть каждая из них, - сказал я себе, - окажется золотым благословением на ее голову”.
  В любом случае, терять времени было нельзя, поэтому я направился прямо к отцу Доновану и спросил его, готов ли он отправиться в Рай после раннего завтрака со мной в “Свинье и репе”.
  Вы никогда в жизни не видели человека, который был бы так рад перспективе покинуть Лондон, как отец Донован, да и я сам был рад уехать из этого места. Добрый отец сказал, что большой город сбил его с толку; и хотя он был рад увидеть его, еще больше он был рад выбраться из него и еще раз вдохнуть глоток свежего деревенского воздуха. Итак, было условлено, что он придет в “Свинью и репу” на следующее утро между шестью и семью часами. Затем я вернулся в мастерскую портного, у которого уже давно ждали меня два костюма, отличавшихся исключительной элегантностью по своему дизайну. Портной, однако, не поверил джентльмену на слово, что оплата последует после доставки костюмов; для меня было бы удобнее отдать ему деньги чуть позже, и это заставило меня усомниться, несмотря на пуговицы и золотой шнурок, был ли костюм модного покроя, потому что портной, требующий деньги на месте, показывает, что он совершенно не привык иметь дело с высшими классами; но мне нужна была эта одежда, так как два костюма, которые у меня были, приходили в негодность.
  Когда я вошел в его магазин, он был склонен вести себя надменно, думая, что я снова пришел просить в долг; но когда он увидел блеск денег, мужчина стал подобострастным до такой степени, какой я никогда раньше не видел. Я был приветлив с ним, но сдержан; и когда он предложил мне все, что было в его магазине, я сказал ему, что мне потребуется время, чтобы обдумать это. Он послал за мной слугу с товаром, и я снова пришел в “Свинью и репу”, где приказал Пэдди и Джему отправиться в Храм и забрать мечи.
  На лице домовладельца, казалось, отразилось приятное удивление, когда я потребовал свой счет и оплатил его без вопросов, упрекнув его за то, что он задержался и не отправил его раньше. Я нанял лошадь для отца Донована, чтобы тот поехал верхом на ней на следующее утро, и приказал приготовить завтрак к шести часам, хотя отдал распоряжение разбудить меня за час до рассвета.
  Остаток дня я провел в своей комнате с Пэдди и Джемом, пытаясь вбить им в головы хоть какие-то представления о географии, желая быть уверенным, что рано или поздно они прибудут в Рай, не наткнувшись по дороге на Белфаст. Мои собственные знания о местности были весьма скудны, поэтому хозяин принес приблизительную карту юга Англии, и я предупредил парней, чтобы они переходили Лондонский мост и направлялись в город Мейдстон, откуда они могли отправиться прямо на юг, и если они окажутся на побережье, то должны были спросить, есть ли рожь, и оставаться там до дальнейших распоряжений. Джем Бутлз, который думал, что у него есть мозги в голове, сказал, что на моем месте он бы не стал так откровенно рассказывать всем, что мы едем в Рай, потому что он был уверен, что у графа есть люди, которые начеку, а денег у его светлости предостаточно. Если бы каждый знал, когда мы отправляемся в путь, не было бы никаких трудностей последовать за нами и одолеть нас на каком-нибудь пустынном участке дороги.
  “Джем, - сказал я, - все это совершенно верно; но когда они напали на нас раньше, они получили очень мало сдачи за свои хлопоты; и если ты боишься небольшой суматохи на дороге, то можешь остаться здесь, в Лондоне”.
  - Я нисколько не боюсь, - сказал Джем, - но если есть что-то особенное, что вы хотели бы увидеть в Рае, нет смысла загораживать дорогу к нему.
  - Конечно, Джем, тогда помалкивай об этом.
  Повернувшись к хозяину гостиницы, который стоял рядом, я сказал ему:
  - Мои люди опасаются, что нас перехватят, поэтому я думаю, что если я отправлюсь в путь незадолго до рассвета, а они последуют за мной вскоре после этого, я смогу ускользнуть незамеченным.
  Хозяин почесал в затылке и наморщил лоб, потому что думать было ему несвойственно.
  “Я не понимаю, ” сказал он наконец, - чего вы добьетесь, если пойдете отдельно. Мне кажется, было бы лучше отправиться в теле, и тогда, если вы настроены решительно, их будет трое вместо одного”.
  “Очень хорошо, - сказал я, - я приму к сведению вашу осторожность и, когда придет время, буду действовать в соответствии с ней или нет, как сочту нужным”.
  Я велел Пэдди и Джему спать той ночью на полу в моей комнате и предупредил, чтобы они разбудили меня самое позднее за час до рассвета. Джим проспал до тех пор, пока мне не пришлось приводить его в сознание пинками; но бедняга Пэдди, с другой стороны, будил меня четыре раза за ночь, первый раз через два часа после того, как я лег спать, и я мог бы врезать ему дубинкой за его старания, если бы не знал, что намерения у парня были благие. В прошлый раз я больше не мог этого выносить, хотя было еще раньше назначенного мной часа, поэтому я встал и надел один из своих новых костюмов.
  - А вот, Пэдди, - сказал я, - ты наденешь костюм, который был на мне вчера.
  - Я не мог об этом подумать, - сказал Пэдди, отстраняясь от этого великолепия.
  “ Ты не должен думать, дерзкий госсун, а делать то, что я тебе говорю. Надевай их и как можно быстрее.
  “Правда, ваша честь, - сказал Пэдди, все еще уклоняясь от них, - они слишком величественны для таких, как я, и немногие смогут увидеть разницу между нами”.
  “ Ты, тщеславный шпаненок, думаешь, между нами нет разницы, кроме того, из чего сделана одежда? Надевай ее. Я намереваюсь, чтобы некоторые другие люди приняли вас за меня в темноте, и я могу гарантировать вам, что эта одежда, какой бы великолепной она вам ни казалась, будет очень основательно потрепана, прежде чем закончится этот день.
  - Очоне, очоне, - простонал Пэдди, - неужели меня уже снова будут бить, а некоторые синяки еще не сошли с моего тела?
  “ А теперь надень пальто и не говори так много. Конечно, все дело в повседневной работе, и я обещаю тебе, что вскоре ты им отомстишь ”.
  - Меня интересует не месть, - причитал Пэдди, - а целая шкура.
  “Теперь ты превратился в джентльмена, “ сказал я, - и многие парни получили бы взбучку за привилегию носить такую великолепную одежду. Вот пачка бумаги, которую вы должны держать в кармане, пока ее у вас не отберут. А теперь я помогу тебе оседлать лошадь, и как только ты перейдешь Лондонский мост, то, вероятно, когда-нибудь в своей жизни наткнешься на Мейдстон и Рай, потому что ты не сможешь вернуться через реку иначе, как по тому же мосту, так что ты узнаешь это, когда подъедешь к нему ”.
  Итак, я сел на Пэдди во дворе; сонный сторож отодвинул засовы на больших воротах под аркой, и мой слуга выехал в темноту в не слишком веселом расположении духа по поводу своего путешествия. Я вернулся и еще минут сорок поморгал в кресле, затем с большим трудом разбудил Джема Бутлса. Он также, безропотно, но с большой гордостью за свой наряд, надел второй из моих сброшенных костюмов и, казалось, был очень доволен собой в своем новом наряде. Большим количеством веревок я перевязал две связки мечей и перекинул их через лошадь перед его седлом, и еще не рассвело, когда Джем, звеня, выехал на улицу, как передвижной оружейный склад. Два огромных пистолета были у него в кобурах, заряженные и готовые к бою.
  “Клянусь святыми, - гордо сказал Джем, - человек, который посмеет помешать мне, получит на завтрак горячий свинец или холодную сталь”, - и с этими словами он пустился галопом, разбудив эхо стуком подков своей лошади по булыжнику.
  Я снова поднялся наверх, бросился на кровать и мирно проспал, и никакой Пэдди не разбудил меня до половины седьмого, когда в дверь постучали и сказали, что священник, который находится внизу, будет рад меня видеть. Я поднял его в мгновение ока, и за ним по пятам последовал горячий завтрак, который мы оба съели в больших количествах, потому что ни один из нас не знал, где будет наш следующий прием пищи. Однако добрый отец мало думал о будущем, пока нынешняя трапеза была хорошо сервирована и удовлетворяла всех. Он имел не больше представления, чем весенний ягненок, как нам добраться до Рая, но подумал, что, возможно, в этот утренний час отправляется карета. Когда я сказал ему, что оседлал лошадь и жду его, он обрадовался, потому что отец Донован мог бы проскакать через всю Ирландию с лучшими из них. Насколько я мог судить, путь был свободен, потому что все, кого мы встречали между “Свиньей и репой” и мостом, казались честными людьми, стремящимися пораньше приступить к своей работе. Было десять минут восьмого, когда мы с грохотом пересекли мост и повернулись лицом к Раю.
  ГЛАВА XXXI
  Оглядываясь назад на свою долгую жизнь, я едва ли припомню более приятный день, чем тот, который я провел, проезжая бок о бок с отцом Донованом из Лондона в Рай. У славного старика был запас занимательных историй, и хотя я слышал их снова и снова, в его манере рассказывать всегда было что-то свежее, и время от времени я узнавал повествование, которое когда-то составляло две отдельные истории, но теперь в сознании старика слилось в одну. В этих анекдотах никогда не было ничего мрачного, потому что они всегда показывали веселую сторону жизни и придавали мужества человеку, который хотел поступать правильно; потому что во всех историях отца Донована добродетельные люди всегда становились счастливыми. Мы говорили о наших друзьях и знакомых, и если он когда-либо знал что-то плохое о человеке, он никогда не рассказывал об этом; в то время как если я упоминал об этом, он всегда мог сказать о нем что-нибудь хорошее, чтобы уравновесить это или, по крайней мере, смягчить мнение, которое могло сложиться о нем. Он всегда оказывал какому-нибудь человеку услугу или говорил ему утешительные слова.
  “О'Родди, ” сказал он, - вчера я провел большую часть дня, сочиняя письма тем, кто мог их прочесть в нашей части Ирландии, опровергая дошедшие до нас слухи, в которых говорилось, что ты дрался на дуэлях и участвовал в драках, но самой странной историей из всех была история о том, как ты подружился с разбойником с большой дороги, который, по их словам, совершал грабежи на дороге и делил с тобой добычу, и вот я нахожу тебя совсем без слуги, ведущего тихую, респектабельную жизнь в тихой, респектабельной гостинице. Впервые я встречаю тебя даже не в таверне, а благочестиво стоящим на коленях и читающим молитву в твоей матери-церкви. Я вижу, как вы выходите из гостиницы, оплатив счет как джентльмен, хотя, как мне сказали, вы взяли ночной отпуск в большинстве гостиниц Англии. Боже мой, а там был хозяин, кланявшийся вам, как будто вы были принцем, и все его слуги в ряд с величайшим уважением к вам. Ах, О'Радди, именно такие люди, как ты, дают Ирландии доброе имя и заставляют всех людей мира смотреть на нее с уважением”.
  Я сердечно поблагодарил отца Донована за его доброту и помолился про себя, чтобы мы не наткнулись на бутылки Джема по дороге и чтобы нам никто не мешал в нашем путешествии, пока мы не увидим морское побережье. Конечно, если бы на нас напали, это была бы не моя вина, и вряд ли он стал бы винить меня; но если бы мы наткнулись на Бутылки, он был склонен быть очень непринужденным в разговоре и, несмотря на мои предупреждения, произносил слова, которые шокировали бы старого священника. Но когда день начинается слишком благоприятно, удача может измениться еще до захода солнца, как это было со мной.
  Время близилось к полудню, и мы начали немного проголодаться, хотя находились в той части местности, которая мало сулила постоялый двор, поскольку это было уединенное место с вересковой пустошью по обе стороны дороги, а дальше - небольшой лес. Примерно на полпути через эту лесистую равнину моим глазам предстало удивительное зрелище. Две оседланные лошади были привязаны к дереву, а у обочины дороги, по-видимому, громоздилась груда из девяти или десяти седел, на одном из которых сидел человек, удобно поедая кусок хлеба, в то время как на другом в лежачем положении лежал второй человек, голова которого была перевязана белой тканью, удерживаемый вертикально шорными принадлежностями. Подойдя ближе, я был встревожен, увидев, что человеком, который ел, был Джем Бутылс, в то время как другим, несомненно, был бедняга Пэдди, хотя его одежда была так сильно порвана, что я с трудом узнал в ней свою собственную. Когда мы подъехали, Джем встал и отдал честь с набитым ртом, в то время как Пэдди глубоко застонал. Я сразу же соскочил с лошади и подбежал к Пэдди.
  “ Где у тебя болит? - спросил я.
  - Я убит, - сказал Пэдди.
  “ Я сделал для него все, что мог, ” вставил Джем Бутлз. - Через день или два с ним все будет в порядке.
  “Я не буду, - сказал Пэдди с большей силой, чем можно было предположить. - Я не буду в порядке ни через день, ни через неделю, ни через две, ни через месяц, ни через год, ни через два; я совершенно убит”.
  “Это не так”, - сказал Бутылс. “Когда я был на шоссе, я никогда не возражал против такой маленькой обоймы”.
  “ Тише, Бутылочка, ” сказал я, “ ты слишком много болтаешь. Пэдди, - крикнул я, - поднимайся на ноги и покажи свои манеры отцу Доновану.
  Пэдди вскочил на ноги с быстротой, которую при его прежнем поведении никто бы не поверил.
  - Бедный мой мальчик! - сказал добрый священник. - Кто дурно обошелся с тобой? - и он положил обе руки на больную голову.
  — Примерно в двух милях отсюда, - сказал Пэдди, - на меня напали двое мужчин...
  - Их было всего девять, - перебил Джем, - считай седла.
  “Они набросились на меня так внезапно, что я слетел с лошади прежде, чем понял, что в пределах досягаемости есть человек. Они уложили меня прежде, чем я успел произнести молитву, и жестоко избили, разорвав на мне одежду, и забрали пачку бумаг, которую вы мне дали, сэр. Конечно, я пытался защитить его ценой своей жизни, а они чуть не забрали обоих.
  - Я уверен, что ты сделал все, что мог, Пэдди, - сказал я, - и мне жаль, что ты пострадал.
  “Затем они уехали, оставив меня, тяжело раненного, сидеть на обочине дороги”, - продолжал Пэдди. “Через некоторое время я прихожу в себя, потому что казался ошеломленным; и, поскольку моя лошадь мирно паслась рядом со мной, я сумел вскочить ей на спину и повернул в сторону Лондона в надежде встретить вас; но вместо встречи с вами, сэр, я наткнулся на Джема с его кучей седел, и он перевязал мне голову и сделал все, что мог, чтобы спасти меня, хотя в этот момент меня мучает сильная жажда, с которой трудно справиться”.
  “На обочине дороги есть канава”, - сказал священник.
  - Да, - печально сказал Пэдди. - Я пробовал кое-что из этого.
  Я подошел к своему рюкзаку на лошади и достал бутылку и кожаную чашку. Пэдди пил и причмокивал губами в экстазе, который вселял в нас надежду на его окончательное выздоровление. Джем Бутлз рассмеялся, и, чтобы заткнуть ему рот, я налила ему еще немного вина.
  “Я надеюсь, - с негодованием сказал отец Донован, - что негодяй, который плохо обращался с вами, будет пойман и наказан”.
  - Я наказал их, - сказал Джем, прижимая тыльную сторону ладони ко рту.
  “Мы послушаем об этом в другой раз”, - сказал я, у меня возникли подозрения.
  “Позвольте доброму человеку продолжать”, - взмолился отец Донован, который не лишен человеческого любопытства.
  Джему не нужно было повторять.
  “Ваше преподобие, ” сказал он, “ я спокойно трусил трусцой, как и подобает порядочному человеку, когда, выйдя на опушку этого леса, увидел приближающуюся ко мне группу всадников, которые были очень веселыми и громко смеялись. Если вы посмотрите вверх и вниз по дороге и увидите, как она пустынна, а затем посмотрите на лес, между которым и шоссе нет живой изгороди, вы заметите, что это место было создано Провидением для такой встречи ”.
  “Конечно, общественная дорога предназначена для встреч путешественников”, - сказал отец, несколько сбитый с толку этой речью.
  “Ваше преподобие правы, но это место не могло бы позволить себе лучшего жилья, даже если бы я сделал его сам. Я врезался в дерево прежде, чем они меня заметили, оторвал черную подкладку от своей шляпы, проделал в ней две дырки для глаз и завязал ее вокруг лба, позволив ей свисать на лицо; затем я зарядил два своих пистолета и стал ждать джентльменов. Когда они были почти напротив, мне было достаточно коснуться пятками бока моего коня, и он выскочил на середину дороги.
  ‘Стоять и сдаваться!’ - Стойте и сдавайтесь! - крикнул я, наставив на них пистолеты, и слова слетели с моих губ так быстро, словно я произнес их не далее как вчера. ”Встань и освободи, ты..." — и тут Джем бойко выпалил поток нецензурных выражений, которые было стыдно слушать.
  “Ну, ну, Джем, - сказал я, - тебе не следует так говорить. В любом случае, остальное мы услышим в другой раз.
  “Именно так я их и назвал, сэр”, - сказал Джем, с удивлением поворачиваясь ко мне. “Вы же не хотите, чтобы я сказал неправду”.
  “ Я бы не хотел, чтобы ты что-нибудь рассказывал. Молчи. Отца Донована не интересует твой рассказ.
  - Прошу прощения, О'Радди, - сказал отец Донован, укоризненно глядя на меня, - но меня очень заинтересовал рассказ этого человека.
  “ Как и подобает любому порядочному человеку, ” продолжал Джем, “ потому что это были отъявленные негодяи; одного из них я знал, и зовут его доктор Аккорд. Он сразу же упал с лошади на мостовую и взмолился о пощаде. Я немедленно приказал остальным поднять руки над головой, и они так и сделали, за исключением одного человека, который начал шарить в своей кобуре, а затем, чтобы показать ему, что я могу делать с пистолетом, я сломал ему запястье. При звуке выстрела лошади бросились врассыпную, едва не втоптав доктора Аккорда в пыль.
  — “Поднимите руки над головами, вы...”
  Тут снова разразился поток ужасных выражений, и в отчаянии я уселся на груду седел, предоставив событиям идти своим чередом. Джем продолжил:
  Мои джентльмены правильно поняли урок с пистолетом, когда заметили, что у меня есть второй заряженный; поэтому, подойдя к ним по очереди, я отобрал у них оружие и бросил его к подножию того дерева, где, если вы посмотрите, вы можете увидеть его сейчас. Затем я взял по пожертвованию от каждого, как вы делаете в церкви, ваше преподобие. Я уверен, что у вас есть коллекция для бедных, и именно ее я собирал сегодня. Я еще не пересчитывал их, ” сказал негодяй, поворачиваясь ко мне, “ но, по-моему, у меня есть от шестидесяти до семидесяти гиней, и все они в вашем полном распоряжении, за исключением мелочи для меня и Пэдди. Для больной головы нет лучшего пластыря, чем золотой, ваше преподобие. Я заставил каждого из них спешиться, снять седло и бросить его в кучу; затем я снова усадил их в седла и с проклятиями погнал в Лондон, очень радуясь, что им удалось сбежать.
  “Он снова не получил документы”, - причитал Пэдди, который в тот момент не смотрел на мир с таким ликованием, как Джем.
  “ Я ничего не знал об этих газетах, ” запротестовал Бутлс. “Если бы вы рассказали мне о бумагах, они были бы у меня, и если бы у меня были бумаги, эти парни не унесли бы их с собой”.
  “Значит, - сказал перепуганный священник, - вы совершили это действие не в наказание за травму, нанесенную вашему другу? В то время вы ничего об этом не знали. Ты напал на этих людей, думая, что они простые путешественники.
  “ О, я ничего не знал о том, что случилось с Пэдди, до более позднего времени, но, видите ли, ваше преподобие, эти люди сами были ворами и разбойничками. В их случае девять человек против одного бедного слабоумного ирландского парня...
  - Ты сам полоумный! - сердито воскликнул Пэдди.
  “ Но вы, сэр, ” продолжал его преподобие, “ просто выполняли действия разбойника с большой дороги. Сэр, вы areразбойник с большой дороги.
  - Был, ваше преподобие, но я исправился.
  - И эта груда седел свидетельствует о вашем преобразовании! - сказал старик, качая головой.
  — Но, видите ли, ваше преподобие, вот как на это смотреть...
  - Помолчи, Джем! - с отвращением воскликнул я.
  “ Как я могу молчать, ” настаивал Бутлс, “ когда меня несправедливо обвиняют? Я не отрицаю, что когда—то был разбойником с большой дороги, но мистер О'Радди обратил меня к лучшему...
  - Шоссе, - сказал Пэдди и добавил, фыркнув: - Слабоумный!“
  “ Ваше преподобие, у меня было не больше намерений ограбить этих людей, чем у вас в данный момент. Я не знал, что они сами были ворами. Тогда что мне взбрело в голову прыгнуть в лес в маске, прежде чем вы успели сказать "Бристольский городок"? Это неисповедимые пути Провидения, ваше преподобие. Даже я не понимал этого в то время, но в тот момент, когда я услышал рассказ Пэдди, я сразу понял, что я всего лишь инструмент в руке Провидения, потому что я столько раз не говорил: ”Стой и спасай!" - и не думал об этом ".
  “Может быть, и так, может быть, и так”, - пробормотал священник скорее себе, чем нам; но я видел, что он сильно встревожен, поэтому, встав, я сказал Пэдди:
  - Ты в состоянии ехать дальше сегодня?
  - Если бы я еще отхлебнул из кубка, сэр, думаю, я бы смог, - на что Джем Бутлз снова рассмеялся, и я налил им обоим вина.
  - Что ты собираешься делать со всем этим шорным убранством? - спросил я у Бутлса.
  - Я не знаю ничего лучшего, как оставить это здесь; но я думаю, ваша честь, пистолеты пригодятся, потому что все они очень хорошие, и мы с Пэдди сможем нести их вдвоем, или я могу сделать две сумки из этих кожаных вьюков, и Пэдди сможет носить в них все это, как я мечи.
  “Очень хорошо, ” сказал я. “Готовься как можно быстрее и позволь нам уйти, потому что этот последний инцидент, несмотря на тебя, Джем, может привести к погоне и доставить нам неприятности прежде, чем мы будем готовы к этому”.
  “ Не бойтесь, сэр, ” уверенно сказал Джем. “ Один вор не передает информацию другому. Если бы они были мирными путешественниками, это было бы другое дело; но, как я уже сказал, Провидение защищает нас, без сомнения, из-за присутствия здесь его Преподобия, а не из-за наших собственных заслуг”.
  “Будьте благодарны, что вы пожинаете плоды чьих-то других заслуг, а не своих собственных. Теперь никаких разговоров, только садись на коня и уезжай.
  Несколько миль отец Донован ехал очень тихо. Я рассказал ему кое-что о своей встрече с Джемом Бутлзом и объяснил, как я пытался сделать из него честного человека, хотя это была первая ошибка, с которой я столкнулся после его обращения. Я даже притворился, что в какой-то степени верю в его собственную теорию о вмешательстве Провидения, и отец Донован, очевидно, изо всех сил старался проникнуться подобным чувством, хотя, казалось, ему было нелегко в этом состязании. Он признал, что это ограбление казалось справедливым; и все же он рискнул надеяться, что Джем Буттлс не воспримет это совпадение как прецедент и что он никогда не примет веления Провидения за желания своей собственной натуры.
  “Я поговорю с этим человеком позже, - сказал он, - и надеюсь, что мои слова произведут на него некоторое впечатление. В его рассказе чувствовалась экзальтация, которая не свидетельствовала о сокрушенном духе”.
  Из-за задержки на обочине дороги мы добрались до Мейдстона далеко за полночь и там насладились хорошим обедом, который вселил в нас дух, а у лошадей было время отдохнуть и подкрепиться. Дорога в Рай не представляла никаких трудностей, но при обычных условиях я бы отдохнул ночь перед отправлением на побережье. Была небольшая задержка, прежде чем граф обнаружил бесполезность бумаг, приобретение которых стоило ему таких затрат, но после этого открытия у меня не осталось сомнений в том, что он двинется на Бреде так быстро, как только лошади смогут нести его людей, поэтому я настоял на том, чтобы той ночью продолжить путь в Рай, и мы добрались до города поздно, лошади были очень уставшие. Для человека в возрасте отца Донована это было большое расстояние за день, но он хорошо перенес путешествие и наслаждался ужином и вином с лучшими из нас.
  Мы узнали, что пароход во Францию не отправляется в течение нескольких дней, и это встревожило меня, потому что я хотел бы проводить отца Донована рано утром следующего дня, поскольку не хотел раскрывать свой план этому миролюбивому человеку. На следующий день я должен был выступить на Бреде, если хотел добраться туда вовремя, и поэтому больше не было никакой возможности скрывать свои замыслы. Однако с этим ничего нельзя было поделать, и я решил встать рано утром и нанять дюжину людей, которым я мог доверять, чтобы они были рядом со мной. Я также намеревался закупить несколько повозок с провизией, чтобы в случае попытки осады мы не умерли с голоду. Все это я собирался проделать как можно раньше, отправить повозки в Бреде и самому выступить во главе солдат; поэтому я лег спать с несколько встревоженным видом, но, тем не менее, быстро погрузился в сон без сновидений и проспал до самого рассвета.
  ГЛАВА XXXII
  Я нашел Рай уютным маленьким городком, выглядевшим настолько миролюбиво, что, выйдя утром на улицу, испугался, что там не найдется никого, кто согласился бы присоединиться ко мне в рискованном деле по вступлению во владение поместьем такого известного человека, как граф Уэстпорт. Но тогда я не знал Рай так хорошо, как знаю сейчас: он оказался отличным курортом для контрабандистов, когда они были свободны от службы и хотели насладиться невинным отдыхом в городе после сравнительного одиночества морского побережья, хотя, если верить всем рассказам, которые они мне рассказывают, власти иногда делали морской берег слишком оживленным для их комфорта. Затем появилось несколько моряков, искавших работу, и некоторые из них выглядели как пираты в более благополучные времена.
  Бродя по городу, я увидел громилу-гиганта, который, прислонившись спиной к стене, непринужденно разглядывал корабль.
  “Если бы этот человек был так же смел, как и силен, - сказал я себе, - и будь у меня еще с полдюжины таких, как он, мы удерживали бы Бред-Хаус до того дня, когда в Ирландии воцарится свобода”; поэтому я обратился к нему.
  - Желаю вам отличного утра, - добродушно сказал я.
  Он оглядел меня с ног до головы, особенно задержав взгляд на мече у меня на боку, а затем вежливо сказал:
  “ И вам того же, сэр. Вы, кажется, кого-то ищете?
  “Я, - сказал я, - ищу девять человек”.
  - Если ты назовешь мне их имена, я скажу тебе, где их найти, потому что я знаю всех в Рае.
  - В таком случае вы должны знать их имена, а это больше, чем знаю я сам.
  - Значит, вы с ними не знакомы?
  - Нет, но если вы назовете мне свое имя, я думаю, тогда я узнаю одного из них.
  В его глазах мелькнул огонек, когда он сказал:
  - Они зовут меня Том Пил.
  “Тогда, Том, - спросил я, - есть ли в городке Рай восемь таких, как ты?”
  “ Возможно, не такой большой, ” сказал Том, “ но здесь полно хороших людей, как французы уже выяснили, - да, и констеблей тоже. Зачем тебе девять человек?
  - Потому что у меня есть девять шпаг и девять пистолетов, которые подойдут такому количеству отважных подданных.
  “ Значит, они вам нужны не для занятий сельским хозяйством? ” спросил Пил с намеком на смех. “Я полагаю, есть шанс порезаться о ребра, потому что мечи обычно встречаются с другими мечами”.
  - В этом вы правы, но я не думаю, что шансы очень велики.
  - И, возможно, тюремный срок, когда схватка закончится?
  “Совершенно не бойтесь этого, потому что, если кто-то и попадет в тюрьму, то это буду я, который будет вашим лидером, а не вы, которые будете моими одураченными, понимаете?”
  Пил пожал плечами.
  “Мой жизненный опыт таков, что человек с золотым галуном на пальто выходит на свободу, в то время как они наказывают беднягу в кожаной куртке. Но, получится схема плохой или нет, сколько денег останется в конце?”
  - В конце турнира каждому участнику, победителю или проигравшему, будет по десять гиней.
  - А когда будут выплачены деньги?
  — Половину до того, как вы покинете Рай, другую половину через неделю, а может быть, и раньше, самое позднее через неделю; но мне нужны люди, которые не побелеют, если вдруг выстрелит мушкетон.
  Негодяй улыбнулся и презрительно сплюнул в пыль перед собой.
  “Если вы покажете мне гинеи, - сказал он, - я покажу вам людей”.
  “ Для начала вот пять из них, которые вам не будут засчитаны. Когда мы покинем Рай, у тебя в кармане будет еще пять, и третья пятерка, когда работа закончится.
  Его большая рука накрыла монеты.
  “Мне нравится твоя манера выражаться”, - сказал он. “Теперь куда мы пойдем?”
  “ В укрепленный дом Бреде, примерно в семи или восьми милях отсюда. Я не знаю точно, как далеко и в каком направлении.
  “Я хорошо знаком с ним”, - сказал Пил. “В свое время это было заведение знаменитого контрабандиста”.
  “ Я не имею в виду притон контрабандиста, ” сказал я. - Я говорю о загородном доме графа Уэстпорта.
  “ Да, будь он проклят, я имею в виду именно это место. Многие дворянские дома используются для целей, о которых он мало что знает, хотя граф такой негодяй, что вполне мог быть связан с контрабандистами и продавать их правительству ”.
  - Он их продал? - спросил я.
  - Кто-то их продал.
  На лице Пила появилось хмурое выражение, которое почему-то подбодрило меня, хотя вид этого негодяя мне понравился с самого начала.
  - Значит, вы старый друг его светлости? - спросил я.
  “ У него мало друзей в Раю или около него. Если ты собираешься что-нибудь предпринять против Вестпорта, я дам тебе сотню человек бесплатно, если после боя будет шанс сбежать.
  “ Мне хватит девяти человек, если они подойдут. У тебя будет хорошее укрытие для сна, вдоволь еды и питья, а потом, я надеюсь, ты отстоишь Бред-хаус против всех людей, которых сможет выставить граф Вестпорт.
  “Это очень просто”, - сказал Пил, и его глаза загорелись. “ И на худой конец я знаю выход из дома, который не ведет ни через дверь, ни через окно, ни через дымоход. Где я возьму твоих людей?
  “ Соберите их на дороге в Бреде, тихо, примерно в полумиле от Рая. В каком направлении отсюда Бреде?
  - Он находится к западу, на расстоянии шести-семи миль по прямой.
  - Очень хорошо, собирай своих людей как можно быстрее и сообщи мне на “Якорь”. Скажи своему посыльному, чтобы запросил "О'Радди".
  Теперь я вернулся в таверну, мучительно размышляя о том, что мне делать с отцом Донованом. Он был таким добрым человеком, что ему не хотелось пожимать мне руку у дверей гостиницы, поскольку ему оставалось остановиться еще на два или три дня, поэтому я был уверен, что он настоит на том, чтобы сопровождать меня часть пути. Мне хотелось бы остановиться и проводить его на корабль, но если мы хотели попасть в Дом Бреде без сопротивления, мы должны были действовать немедленно. Я обнаружил, что Пэдди почти оправился от вчерашнего нападения. У него была повязка на лбу, которая вместе с его рыжими волосами придавала ему отвратительный вид, как будто вся макушка его головы была разбита. Бедный Пэдди так привык к ежедневным побоям, что я задавался вопросом, не будет ли ему одиноко, когда побои прекратятся и не будет врага, который последует за ним.
  Отец Донован еще не появился, а на кухне только что разожгли огонь, чтобы приготовить завтрак, поэтому я взял Джема и Пэдди с собой в городскую забегаловку, и там нас впустил заспанный с виду лавочник, сильно возмущенный таким ранним вторжением, но изменивший свое поведение, когда понял масштаб заказа, который я ему дал, и тот факт, что я собираюсь заплатить много золота; ведь это была бы отличная шутка над О'Руди, если бы граф окружил дом своими людьми и уморил его голодом. Так что я заказал не менее трех тележек провизии, хотя одна из них была нагружена выпивкой, поскольку я думал, что нанятая мной компания будет испытывать постоянную жажду, поскольку они моряки и контрабандисты, а я знал, что крепкий, добротный эль варят из ржи.
  Покончив с делами, мы втроем вернулись в “Якорь” и обнаружили, что меня ждет превосходный завтрак и превосходный человек, последним из которых был отец Донован, хотя мне и не терпелось поближе познакомиться с первым.
  Когда с завтраком было покончено, я приказал оседлать трех лошадей, и вскоре во дворе Пэдди восседал на своей кляче, положив перед собой два мешка с пистолетами, а Джем таким же образом - две связки мечей. Конюх придержал мою лошадь, поэтому я повернулся к отцу Доновану и тепло пожал ему руку.
  “ Вам безопасного путешествия через Ла-Манш, отец Донован, и мирного путешествия оттуда в Рим, какой бы дорогой вы ни выбрали. Если ты напишешь мне по поручению хозяина этой гостиницы, я буду посылать и посылать, пока не получу твое письмо, а когда ты вернешься, я буду стоять и смотреть на море, в какой бы точке Англии ты ни высадился, если ты только вовремя дашь мне знать. Итак, прощайте, отец Донован, и да благословит вас Бог, а я смиренно прошу вашего благословения в ответ”.
  Глаза старика становились все шире и шире, пока я продолжал говорить и трясти его за руку.
  “ Что на тебя нашло, О'Радди? - и куда ты направляешься? - спросил он.
  “Я отправляюсь в долгое путешествие на запад и должен выехать пораньше”.
  “Ерунда! - воскликнул отец Донован. - Я смогу покинуть этот берег только через два или три дня, так что часть пути я буду сопровождать вас”.
  - Ты не должен думать об этом, отец, потому что вчера у тебя был долгий день езды верхом, и я хочу, чтобы ты поберег себя и позаботился о своем здоровье.
  “ Тас, сегодня утром я свеж, как мальчишка. Хозяин, проследи, чтобы на ту лошадь, с которой я приехал в Рай, надели седло.
  Хозяин тут же бросился выполнять заказ, пока я стоял в растерянности.
  - Отец Донован, - сказал я, - в данный момент мне очень нужно спешить, и мы должны ехать быстро, поэтому я просто попрощаюсь с вами здесь, в этом удобном месте, а вы вольготно расположитесь в том большом кресле.
  “ Я ничего подобного не сделаю, О'Радди. Что тебя беспокоит, парень? и почему вы так спешите сегодня утром, хотя вчера ничего не сказали об этом?
  “Отец, я вчера ничего не говорил об этом, но уверен, что действовал именно так. Посмотрите, как мы ехали все дальше и дальше, несмотря ни на что, и проделали весь путь от Лондона до Рая между завтраком и ужином. Разве это не дало тебе понять, что я спешу?
  “Что ж, так и должно было случиться, так и должно было случиться, О'Родди; и все же я немного пройду с тобой и не буду тебя задерживать”.
  - Но мы намерены ехать очень быстро, отец.
  “Ах, ты думаешь, я становлюсь стариком. Трот, я могу скакать так же быстро, как любой из вас троих, и намного быстрее Пэдди.
  В этот момент в комнату суетливо вошел хозяин.
  - Лошадь вашего преподобия готова, - сказал он.
  И поэтому мне ничего не оставалось, как сбить старика с ног, на что у меня не хватило духу. Любопытно, насколько упрямы некоторые люди; но отец Донован всегда был непреклонен, и поэтому, когда мы выезжали из Рая на запад в сопровождении Пэдди и Джема, мне оставалось только рассказать обо всем его преподобию, и вы бы видели ужас на его лице.
  - Вы хотите сказать, что собираетесь завладеть домом другого человека и сразиться с ним, если он придет требовать свое?
  - Я намереваюсь сделать то же самое, ваше преподобие, - ибо теперь я был так же упрям, как и сам старый джентльмен, и вряд ли собирался свернуть с намеченного пути, когда вспомнил о счастье, которое меня ожидало; но мало толку пытаться объяснить престарелому священнику, на что готов молодой человек ради любви к самой милой девушке на всей земле.
  “ О'Радди, ” сказал он, “ тебя посадят в тюрьму. Вот увидишь, это внутренняя часть тюрьмы, а не замка. Вы не пойдете по проходу церкви под руку со своей невестой, но, ковыляя по булыжникам Ньюгейтского пассажа, вы пойдете с кандалами на ногах. Прими предупреждение от меня, мой бедный мальчик, у которого было бы разбито сердце, если бы тебе причинили вред, и не подставляй свою шею под петлю палача, думая, что это супружеский повод. Поворачивай назад, О'Родди, пока еще есть время.
  - Поверьте мне, отец Донован, мне горько отказывать вам в чем-либо, но я не могу повернуть назад.
  - Ты нарушишь закон страны.
  “Но в нашем округе Ирландии законы страны нарушаются каждый день, и об этом сказано не так уж много слов”.
  “ О, О'Радди, это совсем другое дело. Закон страны в Ирландии - это закон иностранца.
  “Отец, ты нелогичен. Это чужак, с которым я собираюсь драться здесь ”, — но прежде чем отец успел ответить, мы увидели впереди громоздкую фигуру Тома Пила, и выстроившийся вдоль дороги, стараясь выглядеть очень чопорно и по-военному, отряд был самым неуклюжим из всех, кого я когда-либо видел; но это были решительные ребята, как я мог заметить с первого взгляда, когда подошел к ним, и каждый мужчина дернул себя за прядь волос в знак приветствия.
  - Вы, мужчины, умеете обращаться со шпагой и пистолетом? - спросил я.
  Мужчины улыбнулись друг другу, как будто я пыталась над ними подшутить.
  “Так и есть, ваша честь”, - ответил за них Том Пил. “ Каждый из них может метать абордажную саблю на вкус короля и стрелять из пистолета, не моргнув глазом, а в живой изгороди сейчас припрятано с полдюжины мушкетонов на случай, если они понадобятся. Они издают громкий звук и оказывают хорошее воздействие на врага, даже когда не причиняют вреда”.
  “Да, у нас будут мушкетоны”, - сказал я, и с этими словами люди нарушили строй, прорвались сквозь изгородь и вернулись с этим грозным оружием. “У меня есть боеприпасы в тележках”, - сказал я. “Ты что-нибудь из них видел?”
  “ Повозки ушли на запад, ваша честь, но мы скоро их догоним, ” и мужчины причмокнули губами, вспомнив ту, в которой были бочки. Теперь Пэдди вышел вперед с пистолетами, за ним последовали Бутылки, и он дал каждому по клинку, а я раздал каждому его деньги.
  “ О боже! О боже! - простонал отец Донован.
  “ Есть небольшой шанс, что на нас нападут до того, как мы доберемся до Бреде, и, отец, хотя мне не хочется прощаться, все же это нужно сказать. Я редко бываю рад, когда снова сжимаю твою руку.
  “ Всему свое время, всему свое время, ” сказал отец Донован. “ Я пройду с вами немного дальше по дороге и посмотрю, как маршируют ваши люди. Я думаю, они будут сражаться все лучше и лучше за живой изгородью, чем на открытом месте”.
  “ Им не придется сражаться в открытую, отец, - сказал я, - но у них будет удобное жилье, если мы доберемся туда вовремя. А теперь, Пил, я назначаю тебя капитаном команды, поскольку ты собрал их вместе, и так, вперед, мои ребята.
  Они двинулись по дороге, делая дюжину разных шагов, хотя их было всего девять; некоторые держали мечи за плечами, другие использовали их как трости, пока я не сказал им быть поосторожнее с остриями; но они шли быстро и передвигались по земле, потому что звон пяти гиней, которые были у каждого в кармане, играл для них подходящий марш.
  “Прислушайся к голосу разума, О'Радди, и даже сейчас поворачивай назад”, - сказал отец Донован.
  “ Теперь я не поверну назад, - сказал я, - и, конечно, вы не можете ожидать этого от меня. Ты сам упрямый человек, если я должен так сказать, отец.
  “Это безрассудный подвиг”, - продолжил он, нахмурившись. - В конце концов, кое-кого ждет тюрьма, - пробормотал он.
  - Нет, это Дом Бреде, отец, он в конце улицы.
  — Предположим, граф Уэстпорт выставит против вас тысячу человек, что вы собираетесь делать?
  “Дайте им лучший бой, который они когда-либо видели в этой части Англии”.
  Помимо воли я заметил блеск в глазах отца Донована. Его национальность брала верх над его профессией.
  “Если бы это было законно, - сказал он наконец, - на это было бы приятно посмотреть”.
  “ Это будет законно, когда мы с графом придем к соглашению. Тебе не нужно бояться, что мы попадем в суд, отец.
  - Ты думаешь, он будет сражаться? - внезапно спросил отец с блеском в глазах, который я видел у своего собственного отца, когда он рассказывал нам о своих сражениях во Франции.
  “Драться? Конечно, он будет драться, потому что он полон злобы, как яйцо мяса; но, тем не менее, он разумный старый ворчун, когда будет сказано последнее слово, и прежде чем он разнесет по всей Англии слух о том, что его право собственности на землю оспаривается, он даст мне то, что я хочу, хотя сначала попытается подчинить меня.
  - Вы можете положиться на этих людей?
  “ Думаю, что смогу. Большинство из них - старые контрабандисты и пираты.
  “ Интересно, кого граф выдвинет против вас? ” сказал отец Донован, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. “Это будут фермеры или обычные солдаты?”
  - Я полагаю, они будут из числа его собственных арендаторов; их много, и всем им придется выполнять его приказы.
  - Но это не придает мужчине храбрости в бою?
  - Нет, но у него будут хорошие люди, которые поведут их, даже если он привезет их из Лондона.
  “Мне бы не хотелось, чтобы на вас напали настоящие солдаты; но я думаю, что эти ваши люди хорошо зарекомендуют себя, если против них выступит только крестьянство. Конечно, крестьянство в этой стране не такое воинственное, как в нашей собственной”, — и в замечании отца был оттенок гордости, который проник в самое мое сердце.
  После того, как он некоторое время ехал молча, медитируя со склоненной головой, он внезапно посмотрел на меня, и все его лицо осветилось восхитительным воспоминанием.
  “Разве вы не хотели бы, чтобы сегодня с вами был Майк Салливан?” - воскликнул он, назвав самого знаменитого бойца во всей стране, известного от Белфаста до нашего бывшего главы Кинсейла.
  - Я бы многое отдал, - сказал я, - за то, чтобы Майк был рядом со мной, когда выйдет “Граф”.
  Старый отец внезапно опустил раскрытую ладонь и хлопнул себя по бедру.
  “Я собираюсь поддержать тебя, О'Родди”, - сказал он.
  - Я рад, что ты наконец благословил меня на эту работу, отец, - сказал я, - потому что мне было неприятно заниматься этим делом, когда ты был в противоположном настроении.
  “ Я благословлю не только тебя, О'Радди, но и тебя самого. Как я мог переплыть океан и никогда не знать, чем закончилась битва? и потом, если этому суждено произойти вопреки мне, пусть Господь сжалится над хрупкостью человечества, но я хотел бы это увидеть. Я не видел дебатов со времен Черной ярмарки в Бэндоне”.
  К этому времени мы обогнали наемников с их повозками, и люди проносились мимо них на приличной скорости.
  “ пришпоривайте своих лошадей, ” сказал я возницам, “ и поезжайте по земле чуть быстрее. В этих бочках не порох, и когда мы доберемся до дома, там будет выпивка для каждого из вас.
  Это вызвало одобрительные возгласы, и мы все двинулись дальше с добрыми сердцами. Наконец мы добрались до переулка, сворачивающего с главной дороги, а затем на частную дорогу через поля, которая вела к дому Бреде. До сих пор нам никто не мог противостоять, и теперь, пришпорив наших лошадей, мы галопом помчались по частной дороге, которая тянулась вдоль пологого холма, пока не показался один конец особняка. Казалось, никто и не подозревал, кто мы такие, потому что мужчина, копавшийся в саду, встал и снял перед нами кепку. Парадная дверь была похожа на готический вход в церковь, и я соскочил с лошади и громко постучал по дубовой створке. Старик открыл дверь без всякой меры предосторожности, и я вошел внутрь. Я спросил его, кто он такой, и он ответил, что смотритель.
  - Сколько еще людей, кроме вас, в этом доме?
  Он сказал, что там были только он сам, его жена, кухонная служанка и два садовника, пока семья находилась в Лондоне.
  “Что ж, ” сказал я, - хочу, чтобы вы знали, что теперь я - семья и что я дома. Я владелец поместья Бреде.
  - Вы не граф Уэстпорт! - воскликнул старик, широко раскрыв глаза.
  - Нет, слава Богу, это не так!
  Теперь он испугался и хотел было закрыть дверь, но я мягко оттолкнул его в сторону. Я слышал топот мужчин и, более того, пение морской песни, потому что они приближались к концу своей прогулки и думали, что скоро с их губ сорвется что-то еще, кроме этой мелодии. Старик несколько успокоился, когда увидел вошедшего священника; но смятение и ужас охватили его, когда девять человек с мушкетами и саблями, распевая песни, вышли из-за угла дома и остановились перед ним. Мало-помалу, поскрипывая, подъехали тележки, и тогда все мужчины повернулись и внесли провизию в дом и аккуратно сложили ее на кухне, в то время как старик, его жена, служанка и два садовника стояли и смотрели с растущими признаками паники.
  - А теперь, мой старый смотритель, - обратился я к старику самым ласковым тоном, на какой был способен, чтобы не напугать его еще больше, чем это уже было на самом деле, - как называется вон та маленькая деревушка? - и я указал на запад, где на вершине холма виднелись церковь и несколько домов.
  - Это, сэр, - сказал он дрожащими губами, - деревня Бреде.
  “Есть ли там какое-нибудь приличное место, где вы, пятеро человек, могли бы получить приют; ибо вы видите, что этот дом сейчас наполнен воинами, и поэтому мирные люди должны быть в другом месте? Они приютят тебя в деревне?”
  - Да, сэр, именно так они и поступили бы.
  “Очень хорошо. Вот три гинеи, которые я разделю между вами, и примерно через неделю вы вернетесь к себе домой, так что не думайте, что на вас обрушилась беда.
  Старик взял деньги, но, казалось, пребывал в странной нерешительности перед уходом.
  “Ты будешь здесь несчастлив, - сказал я, - потому что там будут стрелять из ружей и биться на мечах. Хотя я, может, и не выгляжу так, но я самый кровожадный фехтовальщик в Англии, и временами у меня очень неуверенный характер. Так что проваливайте, все пятеро!”
  “Но кто должен быть здесь, чтобы принять семью?” - спросил он.
  - Из какой семьи?
  “ Сэр, прошлой ночью мы получили известие, что граф Уэстпорт и его сторонники прибудут в этот дом сегодня в два часа дня, и у нас много хлопот, потому что гонец сказал, что он приведет с собой много людей. Сначала я подумал, что вы те самые мужчины, иначе я бы вас не впустил.
  “ Да сохранят нас святые, - воскликнул я. - они доберутся до нас раньше, чем мы забаррикадируем окна. Том Пил, - крикнул я, - немедленно прикажи своим людям подготовить оборону, и у тебя будет всего несколько часов, чтобы сделать это. Давай, старина, забирай свою жену и своих садовников и убирайся отсюда.
  - Но семья, сэр, семья! - воскликнул старик, не в силах понять, что к ним нельзя относиться с величайшим уважением.
  “ Я приму семью. Что это за большой дом вон там, в деревне?
  - В Поместье, сэр.
  “Очень хорошо, ступайте и скажите им, чтобы приготовили Поместье для графа Уэстпорта и его свиты, потому что он не может остановиться здесь на ночь”, — и с этими словами я был вынужден вытащить их наружу, причем плакала старуха и хныкала девица в компании. Я похлопал престарелую жену по плечу и сказал ей, что бояться нечего, но увидел, что мои попытки утешить не возымели особого эффекта.
  Том Пил знал свое дело; он запер все двери на засовы и подпорки, а окна защитил настолько, насколько позволяли имевшиеся у него средства. Поднимаясь по лестнице, он выбил несколько ромбовидных стекол, чтобы сквозь них могло просунуться дуло мушкетона. Казалось, он знал этот дом, как свой собственный; и, по правде говоря, бревна и материалы для обороны, которые он извлек из просторных подвалов или стащил с чердака, казалось, свидетельствовали о том, что он давным-давно подготовил это место к обороне.
  “Ваша честь, - сказал он, - этому дому угрожают две опасности, о которых вы, возможно, не подозреваете”.
  “ И что же это такое, Том? - Спросил я.
  “ Ну, наименее серьезный из них - туннель. Из этого дома есть потайной ход вниз под долиной, наружу и наверх, рядом с церковью. Если бы его не охраняли, они могли бы завалить этот дом без вашего ведома. Я завалю этот конец бревнами, если ваша честь даст слово. Об этом знают немногие, но граф Уэстпорт наверняка в курсе событий, а также некоторые из его слуг.
  - Веди меня к этому туннелю, Том, - сказал я, пораженный его информацией.
  Мы подошли к двери в одной из нижних комнат, которая вела на небольшую круглую каменную лестницу, что-то вроде колодца, и, спустившись на дно, обнаружили туннель, в котором мог стоять невысокий человек.
  “Разрази меня гром, Том! - воскликнул я. - Зачем им это было нужно?”
  “Ну, некоторые думали, что это для того, чтобы добраться до церкви, но в этом доме никогда не жил никто, кто так стремился попасть в церковь, что спускался к ней под землю. Фейт, они были безбожниками на Бреде-Плейс, пока не появилась ваша честь, и мы были рады видеть, что вы привели с собой священника. Это вселило новое мужество в людей; они думают, что он будет держаться подальше от сэра Годдарда Оксенбриджа.
  “ Он живет поблизости? Какое отношение он имеет к этому месту?
  “ Он давно умер, сэр, и был владельцем этого дома. Пуля не причинила ему вреда, сталь его не порезала, поэтому они распилили его надвое деревянной пилой у моста впереди. Он был ведьмой самого худшего сорта, ваша честь. Вы слышите, как он стонет на мосту каждую ночь, а иногда он сам ходит по дому, разделенный на две половины, и тогда все покидают это место. И в этом наша самая серьезная опасность, ваша честь. Когда сэр Годдард начнет стенать по ночам в этих комнатах, вы не найдете человека, который остался бы с вами, сэр; но когда он по воле дьявола вынырнет из ямы, мы ожидаем, что его преподобие защитит его ”.
  Это была самая важная новость, потому что я сам не остановился бы в этом месте, если бы по нему имело обыкновение разгуливать привидение; но я подбодрил Тома Пила, сказав ему, что ни одно порождение сатаны не может появиться в том же графстве, что и отец Донован, и он, к их великому облегчению, сообщил об этом людям.
  У нас был великолепный ужин в большом зале, и каждый из нас хорошо к нему подготовился; сам отец Донован, встав во главе стола, произнес священные слова на хорошей латыни, и я был так голоден, что порадовался, что у латинян есть привычка читать короткие молитвы.
  Мы с отцом Донованом сели за стол за компанию с бутылкой, и теперь, когда он все знал о ситуации, я был вне себя от радости, обнаружив, что он живет с нами в одном доме; потому что во всей компании, кроме него самого, не было ни одного джентльмена, с которым я мог бы поговорить.
  Внезапно раздался звук горна и снаружи послышался сильный шум. Нижние окна были забаррикадированы, и через них ничего нельзя было разглядеть, и я взбежал по лестнице так быстро, как только могли нести меня ноги; и там впереди стояли четыре лошади, запряженные в большую карету, а в ней сидели старый граф и графиня, а напротив них кто угодно, кроме самой леди Мэри и ее брата, лорда Стрэппа. Форейторы ехали на двух лошадях, а карету окружала дюжина всадников.
  Все смотрели на дом и удивлялись, почему там никого нет, чтобы поприветствовать их, и очень неприветливой эта крепость, должно быть, показалась тем, кто ожидал увидеть двери широко открытыми, когда они подъехали. Я отодвинул засовы на одном из окон с ромбовидными стеклами и, распахнув его, оперся руками о подоконник, выставив голову и плечи наружу.
  “ Добрый день, ваша светлость, — воскликнула я, и тут все взгляды обратились на меня. —Я только сегодня вступила в права наследства, и, боюсь, дом не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Все комнаты заняты отчаянными людьми и вооружены; но я отдал приказ вашим слугам подготовить Поместье в деревне для вашего проживания; так что, если вы будете так добры проехать через долину, вы, несомненно, встретите лучший прием, чем я могу оказать вам в данный момент. Когда вы придете снова, если на вечеринке не будет дам, я могу гарантировать, что вам не придется жаловаться на теплый прием ”.
  Его светлость молча сидел в своей карете, и на этот раз ее светлость, казалось, испытывала трудности с подбором слов, которые отдали бы должное ее гневу. Я вообще не мог разглядеть лица леди Мэри, потому что оно было повернуто в сторону деревни; но молодой лорд Стрэпп поднялся из экипажа и, погрозив мне кулаком, сказал:
  - Клянусь Богом, О'Родди, ты заплатишь за это. - Но эффект от его слов был несколько ослаблен тем, что его сестра, леди Мэри, протянула руку и потянула его за фалды пальто, из-за чего он сел более резко, чем ожидал; затем она бросила на меня быстрый взгляд и снова отвернулась.
  Теперь заговорил его светлость, великий граф Уэстпорт, но не со мной.
  - Поезжайте в деревню, - сказал он форейторам; затем всадники и карета с грохотом покатились вниз по холму.
  Мы бодрствовали всю ту ночь, но к нам никто не приставал. В южной части дома отец Донован нашел хорошо обставленную часовню и на следующее утро отслужил там мессу, которая подействовала на мужчин очень успокаивающе, тем более что Оксенбридж ночью не ходил пешком. Единственным из них, кто не посетил мессу, был Джем Бутлс, который сказал, что ему недостаточно хорошо, и поэтому он останется на вахте. Как только месса закончилась, Джем появился на галерее часовни и взволнованно крикнул:
  - Они приближаются, сэр, они приближаются!
  Я никогда раньше не видел, чтобы прихожане расходились так быстро. Они оказались на своих постах еще до того, как Том Пил успел отдать приказ. Противоборствующая сторона покидала деревню и спускалась с холма, когда я впервые увидел их из окна верхнего этажа. Казалось, там было где-то от полудюжины до дюжины всадников, а за ними огромная толпа пеших людей, которая почти полностью покрыла склон холма. Когда они пересекли ручей и начали подниматься вверх, я увидела, что их предводителем был сам молодой лорд Стрэпп, и Джем прошептал, что всадники позади него были теми самыми людьми, которых он встретил на дороге между Лондоном и Мейдстоуном. Кавалерия была далеко впереди, и казалось, что пехотинцы-любители получали все меньше и меньше удовольствия от своей экскурсии по мере приближения к мрачному старому дому, настолько, что лорд Стрэпп повернулся к ним спиной и, казалось, призывал их поторопиться. Однако их медленное продвижение может быть объяснено тем фактом, что некоторые из них несли огромный кусок дерева, такой тяжелый, что им приходилось ступать осторожно.
  “ Это, ” сказал Том Пил, стоявший у меня под локтем, “ значит, выломать входную дверь и взять нас штурмом. Если вы дадите слово, ваша честь, мы сможем перебить их всех до того, как им нанесут три удара.
  “ Прикажи своим людям, Пил, - сказал я, - ни в кого не стрелять, если это возможно. Пусть они придержат огонь, пока не окажутся в пятидесяти ярдах или около того от фронта, затем передайте команду стрелять по гравию террасы; и когда вы выстрелите, пусть каждый человек кричит, как будто их дюжина, и до этого момента соблюдайте гробовое молчание. Я подниму руку, когда захочу, чтобы ты выстрелил.
  Над всем прекрасным пейзажем царила глубокая тишина. Кусты и лес, однако, были исключением из этого правила, хотя пение птиц среди деревьев и пение жаворонков высоко в воздухе, казалось, не нарушали тишины; но весь воздух сельской местности наводил на мысль о безмятежном мире, что сильно противоречило планам жителей, которые готовились напасть друг на друга.
  Отец Донован стоял рядом со мной, и я видел, как его губы шевелятся в молитве; но в глазах плясал неизбывный восторг, а дыхание стало учащенным и напряженным.
  “Боюсь, эти парни побегут при первом же залпе”, - сказал он, улыбаясь мне. “Они продвигаются очень медленно и, должно быть, являются большим испытанием для молодого лорда, который их ведет”.
  Это действительно было испытанием для терпения всех нас, ибо время казалось невероятно долгим, пока они не добрались до того места, где, по моим расчетам, они должны были по крайней мере услышать выстрелы мушкетонов, хотя я надеялся, что никто из них не почувствует последствий стрельбы. Действительно, самих всадников, за исключением лорда Стрэппа, казалось, мало утешало их положение, и теперь они больше стремились отстать и подгонять остальных пешими, чем возглавлять отряд вместе с его светлостью.
  Я подпустил их всех поближе, затем поднял руку, и можно было подумать, что началось столпотворение. Я сомневаюсь, что все пушки в Корке произвели бы такой шум, а индейцы-язычники, о которых мы читаем в Америке, не смогли бы издать такой ужасающий вопль, какой издали мои девять человек. Мушкетоны оказались опаснее, чем я предполагал, и они разорвали гравий в ливень мелких камней, которые разлетелись во все стороны, и многие люди упали, думая, что в них стреляли. Затем толпа бросилась бежать с такой скоростью, что наверстала все потерянное время, двигаясь в другом направлении. Со всех сторон послышались крики боли, которые заставили нас всех рассмеяться, поскольку мы знали, что никто из них не пострадал. Самих лошадей, казалось, охватила паника; они ныряли и брыкались как сумасшедшие, двое всадников были сброшены на землю, в то время как другие скакали галопом через долину, как будто убегали; но я подозреваю, что их владельцы хитро подстегивали их, притворяясь, что потеряли над ними контроль. Лорд Стрэпп и еще один или двое других, однако, стояли на своем, и действительно, его светлость пришпорил свою лошадь напротив входной двери. Один из моих людей выхватил пистолет, но я крикнул ему:
  - Не стреляйте в этого человека, что бы он ни делал, - и оружие было опущено.
  Я открыл окно и высунулся наружу.
  - Что ж, лорд Стрэпп, - воскликнул я, - за вами стоит доблестная толпа.
  “Ты, проклятый разбойник с большой дороги, - закричал он, - что ты надеешься на этом заработать?”
  “Я ожидаю увидеть несколько хороших пеших гонок, но в вашем названии допущена ошибка. Я не разбойник с большой дороги; это Джем Бутлс остановил девятерых ваших людей на Мейдстоунской дороге и сложил их седла на обочине. У тебя новое шорное снаряжение или ты собрал придорожную коллекцию?
  - Я избавлю тебя от этого, даже если мне придется сжечь дом у тебя над головой.
  “ Держу пари, ты не заставишь ни одного мужчину, если только это не ты сам, подойти достаточно близко, чтобы поднести к нему факел. Ты легко можешь вытащить меня из этого, не сжигая дом. Скажи своему отцу, что я готов пойти с ним на компромисс ”.
  - Сэр, вы не имеете права находиться в доме моего отца; и, по правде говоря, я не ожидал такого беззакония от человека, который показал себя джентльменом.
  - Благодарю вас за это, лорд Стрэпп; но, тем не менее, скажите вашему отцу, чтобы он постарался настроиться на примирительный лад и давайте обсудим этот вопрос, как подобает разумным людям.
  “Мы не можем идти с тобой на компромисс, О'Радди”, - сказал лорд Стрэпп очень решительным тоном, который впервые заставил меня усомниться в мудрости моих действий; ибо, конечно, я все время думал о компромиссе, поскольку я так же хорошо, как и отец Донован, знал, что, если он откажется договориться со мной, мое положение станет совершенно несостоятельным.
  “Мы не можем пойти с вами на компромисс”, - продолжал молодой человек. “У вас нет ни юридических, ни моральных прав на это место, и вы это знаете. Я посоветовал моему отцу не заключать с вами никаких условий. Всего хорошего, сэр.
  И с этими словами он ускакал, а я, отворачиваясь, состроил очень вытянутую мину.
  - Отец Донован, - сказал я, закрыв окно, - я не уверен, но ваш совет, данный мне по дороге сюда, был ближе к истине, чем я думал в то время.
  “ О, ни капельки! - жизнерадостно воскликнул отец Донован. “ Вы слышали, что сказал молодой человек, что он посоветовал своему отцу не заключать с вами никаких условий. Очень хорошо, это означает, что условия уже предложены; и этот юноша отвергает мудрость возраста, что, как я знаю, делалось и раньше ”.
  - Значит, вы думаете, что они согласятся на конференцию?
  “ Я уверен в этом. Эти люди не выдержат огня, и невелика их вина. Какие у них шансы? Как говорит ваш капитан, он мог бы уничтожить их всех до того, как они вломятся во входную дверь. У людей, которые сбежали, гораздо больше здравого смысла, чем у этого безмозглого шпана, который повел их за собой, хотя я вижу, что он достаточно храбр. Еще одна или две бесполезные атаки приведут его к более примирительному настрою, если только он не обратится к закону, что, как я думал, он и сделает; поскольку я был уверен, что в авангарде нападения будет шериф. Сейчас вам противостоит только граф Уэстпорт, но когда появится шериф, вы окажетесь против могущества Англии.
  Это меня очень приободрило, и через некоторое время мы спокойно поужинали. Долгий день медленно тянулся, а в деревне не было ни митинга, ни каких-либо признаков дальнейшего наступления; итак, наступила ночь, а ничего сделано не было. После ужина я пожелал спокойной ночи отцу Доновану, бросился, как был, на кровать и погрузился в дремоту. Было около полуночи, когда Том Пил разбудил меня; казалось, этот человек не спал ни днем, ни ночью; и вот он стоит у моей кровати, выглядя великаном в мерцающем свете свечи.
  “Ваша честь, - сказал он, - я думаю, что у входа в туннель что-то происходит. Дважды я замечал там проблеск света, хотя они, очевидно, пытались скрыть это.
  Я сел в постели и сказал:
  - Что ты предлагаешь делать? - спросил я.
  “ Ну, здесь, внутри, есть человек, который знает туннель так же хорошо, как и я, — каждый его дюйм, - и сейчас он у другого конца. Если сюда начнет прибывать компания, мой человек незаметно сбегает обратно и даст нам знать. А теперь, сэр, следует ли мне обрубить этот конец, или мы будем разбираться с ними наверху лестницы по одному, по мере их подъема? Один хороший фехтовальщик наверху лестницы предотвратит проникновение тысячи в дом.
  - Пил, - спросил я, - есть ли какие-нибудь камни снаружи, на другом конце туннеля?
  “ Много. Перед ним дамба из россыпи камней.
  “ Очень хорошо; если ваш человек доложит, что кто-то вошел в туннель, он оставит одного или двоих на страже на другом конце; возьмите пятерых самых доверенных людей и осторожно идите кружным путем, пока не окажетесь на расстоянии удара от людей на страже. Понаблюдайте за передними верхними окнами этого дома; и если вы увидите два огонька, вы поймете, что они находятся в туннеле. Если бы вы подождали здесь, пока ваш человек не вернется, вы были бы слишком поздно; так что идите сейчас и, если увидите два огонька, одолейте людей у входа в туннель, если только их не будет слишком много для вас. Если это так, то нам ничего не остается, кроме как отступить. Когда вы захватите охрану, заставьте их спуститься в туннель; затем вы и ваши люди разобьете дамбу и засыплете яму камнями; я буду охранять этот конец прохода.
  Том Пил дернул себя за чуб и тут же исчез, довольный своей задачей. Я знал, что если я поймаю их однажды в туннеле, то больше не будет и речи о компромиссе, даже если их поведет сам лорд Стрепп. Я взял с собой две зажженные свечи и терпеливо сел наверху каменной лестницы, которая вела по кругу вниз, в глубину. Прошло полчаса, но ничего не произошло, и я начал задаваться вопросом, схватили ли они нашего человека или нет, как вдруг появилось его лицо.
  “ Они приближаются, сэр, - крикнул он, “ дюжинами. Их ведет лорд Стрэпп.
  - Как ты думаешь, они скоро будут здесь?
  “ Я не могу сказать. Сначала я увидел, как появились факелы, затем спустился лорд Стрепп и начал давать указания, и, насчитав почти двадцать его последователей, я вернулся так быстро, как только смог.
  - Ты поступил благородно, - сказал я. - Теперь встань здесь с этим мечом и не дай никому подойти.
  Я взяла одну из свечей, оставив ему другую, и зажгла третью. Я поднялась по лестнице и поставила их у окна; затем открыла другое окно и прислушалась. Ночь была необычайно тихой, не было слышно даже стрекота сверчка. Однако через несколько минут с другой стороны долины донесся крик, мгновенно заглушенный; еще мгновение, и я услышал, как покатились камни, как будто рухнула стена, что действительно было так; затем на холме показались два огонька, которые замахали вверх и вниз; и хотя мы с Пилом не договаривались о сигнале, но, поскольку он был копией моего собственного, я решил, что они увенчались успехом, поэтому, оставив свечи гореть там, на случай, если произошла какая-то ошибка, я начал спускаться по лестнице к человеку, который был там. охраняет потайной ход.
  - Что-нибудь случилось? - спросил я
  - Ничего, сэр.
  Я думаю, должно быть, прошла большая часть часа, прежде чем раздался знак или звук. Конечно, я знал, что если охранников сбросят в яму, они сразу же побегут за своими товарищами и предупредят их, что оба конца туннеля в нашем распоряжении. Я прекрасно понимал, что заключенные могут утащить камни и в конечном счете отвоевать себе выход; но я верил, что их охватит паника, когда они обнаружат, что пойманы, как крысы в ловушку. В любом случае было бы очень трудно убирать камни снизу в туннеле, потому что пространство было узким, и работать одновременно могли немногие; тогда были все шансы, что камни могли застрять, когда ничего нельзя было сделать. Однако я велел человеку, стоявшему рядом со мной, пойти через долину и попросить Пила и его людей наваливать камни, пока у него не получится большая куча над входом, и, если его не потревожат, работать почти до рассвета, поэтому я сел на верхнюю ступеньку круглой лестницы, положив рапиру на колени, и ждал так долго, что начал опасаться, что они все могут задохнуться, потому что я не знал, помешает ли остановка воздуха с одного конца проникать с другого, потому что я никогда не слышал, чтобы мой отец рассказывал, что происходит в подобном случае. Отец Донован был в постели и спал, а я боялся поручить охрану лестницы кому-либо еще. Казалось, проходили часы за часами, и я начал задаваться вопросом, неужели дневной свет никогда не наступит, когда самым желанным звуком, который я когда-либо слышал, были хорошо знакомые интонации голоса, доносившегося со дна колодца.
  - Вы меня слышите, мистер О'Радди?
  В этом вопросе была приглушенная и сдержанная интонация, которая мне понравилась.
  - Я здесь и жду тебя.
  -Можно мне подняться?
  - Да, и мы вам очень рады, но помните, лорд Стрэпп, что вы попали сюда как пленник.
  - Я вполне понимаю это, мистер О'Радди.
  Итак, держа свечу, я увидел, как его макушка поворачивается, и наконец он предстал передо мной, протягивая свой меч рукоятью вперед.
  “ Убери его в ножны, - сказал я, - и я сделаю то же самое со своим. Затем я протянул руку: “Доброе утро, ваша светлость”, - сказал я. “Мне кажется, я ждал здесь сорок дней и сорок ночей. Не хотите ли выпить по бокалу вина?
  - Я был бы вам очень признателен за это, мистер О'Радди.
  С этими словами я позвал ближайшего охранника и приказал ему никого не пускать по лестнице без моего ведома.
  - Полагаю, милорд, вы лучше меня знакомы с этим домом, но я знаю местечко, где можно выпить чего-нибудь вкусненького.
  - Значит, вы обнаружили погреб старого джентльмена?
  “ Действительно, лорд Стрэпп, нет. У меня есть собственный подвал. Это ты мой гость, а не я твой в этот раз”.
  Я налил ему из кувшина, потом себе, и, когда мы стояли у стола, я высоко поднял его и сказал:
  - Выпьем за наше лучшее знакомство.
  Его светлость выпил и сказал с кривой гримасой, ставя кружку:
  “ Наше знакомство, кажется, было несколько бурным; но я признаюсь, мистер О'Радди, что я испытываю такое же уважение к вашему полководческому мастерству, как и к вашему искусству владения мечом. Вино хорошее и бодрящее. Я провел в этой проклятой яме всю ночь и пришел к этому концу с большей неохотой, чем ожидал, когда входил в другую. Мы пытались убрать камни; но они, должно быть, навалили на нас все камни в Сассексе. Ваши люди там уже работают?”
  - Да, они там, и я дал им указания работать до рассвета.
  “ Что ж, мистер О'Радди, все мои бедняги полумертвы от страха, и им кажется, что они задыхаются; но хотя место было достаточно грязным, когда мы вошли в него, я не увидел большой разницы в конце. Однако я действительно видел одну вещь, и это было то, что я должен был прийти и поставить условия. Я хочу, чтобы вы отпустили бедняг, мистер О'Радди, и я ручаюсь, что они больше на вас не нападут.
  - А кто даст честное слово, что лорд Стрэпп больше не нападет на меня?
  “Ну, О'Родди”, — меня очень утешил тот факт, что он опустил "Мистер". — “Ну, О'Родди, ты видишь, мы никак не можем отказаться от этого поместья. Вы не имеете на это законного права. Это наше и всегда было нашим”.
  - Я не сражаюсь ни за какое поместье, лорд Стрэпп.
  - Тогда, во имя всего святого, за что ты сражаешься?
  - Прошу согласия графа и графини Уэстпорт на мой брак с леди Мэри, вашей сестрой.
  Лорд Стрэпп протяжно присвистнул, затем рассмеялся и сел в ближайшее кресло.
  “ Но что об этом говорит Мэри? - спросила она наконец.
  - Самомнение ирландца, милорд, заставляет меня подозревать, что я в конечном итоге смогу преодолеть любые возражения, которые она может выдвинуть.
  “Ого! так вот как лежит земля, не так ли? Я тупоголовый болван, иначе заподозрил бы что-нибудь в этом роде, когда Мэри так резко одернула меня, когда я проклинал тебя у входной двери. Затем, с легким оттенком покровительства в голосе, он сказал:
  - Есть некоторая разница в относительном положении наших семей, мистер О'Радди.
  - О, я вполне готов отказаться от этого, - сказал я. - Конечно, для потомка королей, вроде меня, необычно жениться на дочери простого дворянина, но леди Мэри настолько очаровательна, что она с лихвой компенсирует любое несоответствие, что бы ни говорили об остальных членах семьи.
  При этих словах лорд Стрепп запрокинул голову и снова радостно рассмеялся, воскликнув:
  - Король О'Руди, налей мне еще чашу твоего вина, и я выпью за твою свадьбу.
  Мы выпили, а потом он сказал:
  “ Я эгоистичная скотина, жрущая здесь, в то время как эти бедняги думают, что задыхаются внизу. Ну что, О'Рудди, отпустишь ты моих невезучих товарищей?
  “Я сделаю это немедленно”, - сказал я, и мы поднялись на верхнюю площадку винтовой лестницы и послали охранника вниз крикнуть им, чтобы они шли, и к этому времени дневной свет начал окрашивать верхние окна в серый цвет. Очень перепачканный поток сильно напуганных людей начал ползти вверх, и так как Том Пил уже вернулся, я попросил его открыть входную дверь и выпустить йоменов. Оказавшись на террасе перед домом, мужчины, казалось, не могли сдвинуться с места, но стояли там, глубоко вдыхая воздух, как будто никогда раньше его не пробовали. Лорд Стрэпп при дневном свете пересчитал толпу, спрашивая их, уверены ли они, что все до единого поднялись наверх, но, похоже, все они были там, хотя я послал Тома Пила вниз по туннелю посмотреть, не осталось ли там кого-нибудь.
  У входной двери лорд Стрэпп сердечно пожал мне руку.
  “ Спасибо тебе за гостеприимство, О'Родди, “ сказал он, - хотя я вошел через нижний вход. Я пошлю вам флаг перемирия, когда увижу своего отца; тогда, я надеюсь, вы доверите себе приехать в Поместье и поговорить с ним.
  - Я сделаю это с удовольствием, - сказал я.
  - И вам доброго утра, - поздоровался лорд Стрэпп.
  - И вам наилучшего утра, а это именно то, что мы получаем в данный момент, хотя через десять минут я надеюсь уснуть.
  - Я тоже, - сказал лорд Стрэпп, бросаясь бежать вниз по склону.
  ГЛАВА XXXIII
  Я снова лег в постель, но на этот раз без одежды, потому что, если предстояла встреча с графом и графиней в Поместье, не говоря уже о возможности увидеть саму леди Мэри, я хотел надеть новый великолепный костюм, который купил в Лондоне для этого случая и который еще не был на мне. Я был так взволнован и так обрадован мыслью увидеть леди Мэри, что знал, что не смогу сомкнуть глаз, особенно при свете дня, но едва я положил голову на подушку, как заснул так же крепко, как любой из моих предков, старых королей Кинсейла. Первое, что я осознал, Пэдди потряс меня за плечо, чуть грубее, чем подобает вышколенному слуге.
  “Прошу прощения, - говорит он, - его светлость, великий граф Уэстпорт, передает с посыльным, что будет рад переговорить с вами в удобное для вас время в поместье за домом”.
  “ Очень хорошо, Пэдди, - сказал я, “ попроси посыльного передать мои наилучшие пожелания графу и скажи ему, что я окажу себе честь нанести ему визит через час. Передай ему это сообщение, а потом возвращайся и помоги мне надеть мою новую одежду.
  Когда Пэдди вернулся, я все еще зевал, но, потрясая шиллелой, он облачил меня в новый костюм и встал спиной к стене с поднятой рукой в изумлении и восхищении открывшимся ему великолепием. После этого он сказал, что короли для него ничего не значат, и действительно, портной сделал все, что мог, и выиграл свои гинеи с большей честностью, чем можно было ожидать от лондонского торговца. Я сам был втайне доволен результатом.
  Я с удивлением заметил, что было уже далеко за полдень, и мне пришло в голову, что лорд Стрэпп, должно быть, сам хорошенько выспался, и бедному мальчику, несомненно, это было необходимо, потому что нет никакого удовольствия проводить жизнь под землей, пока ты не умрешь, и вечер в туннеле, должно быть, был для него очень тяжелым, в чем он и признался мне позже.
  Я обратился к отцу Доновану, и он оглядел меня с головы до ног с удивлением и радостью в глазах.
  “Мой дорогой мальчик, ты - заслуга семьи О'Радди, - сказал он, - и Ирландии, - сказал он, - и Старого Главы Кинсейла”, - сказал он.
  - И тому лондонскому портняжке тоже, - ответила я, поворачиваясь, чтобы он мог лучше меня видеть.
  Несмотря на мои упреки, Пэдди не мог сдержать восторга и заплясал по комнате, как обезьяна-переросток.
  - Пэдди, - сказал я, - ты выставляешь себя дураком.
  Затем я обратился к его преподобию.
  — Отец Донован, - начал я, - эта жестокая война окончена, никто не пострадал и не пролилась кровь, поэтому граф...
  В этот момент раздался грохот и неземной крик, затем глухой удар, который звучал так, как будто это произошло в центре земли. Мы с отцом Донованом в тревоге огляделись, но Пэдди нигде не было видно. Ближе к стене зияла квадратная черная дыра, и, подбежав к ней, мы сразу поняли, что произошло. Пэдди слишком сильно налег на старый люк, и ржавые засовы сломались. Это привело его в подземелье, в которое не было другого входа; и действительно, это был странный дом со множеством странных уголков, не считая того неудобства, что сэр Годдард Оксенбридж ходил по комнатам в двух секциях.
  “Ради всего Святого, - крикнул я в люк, - Пэдди, что с тобой случилось?”- “Пэдди, что с тобой случилось?”
  - Конечно, сэр, дом свалился на меня.
  “ Ничего подобного, Пэдди. Дом там, где был всегда. Ты не пострадал?
  “На этот раз я мертв и с этим покончено окончательно, сэр. Уверен, я чувствую, что наконец-то я с ангелами”.
  - Ну, ну, Пэдди, дружище, ты пошел совсем не в ту сторону, куда они хотели.
  “О, я умираю, и я чувствую трепет их крыльев”, - и пока он говорил, две или три уродливые слепые летучие мыши вспорхнули и ударились своими глупыми головами о стену.
  - Ты выбрал неправильный тип ангелов, Пэдди, но не бойся, это всего лишь летучие мыши, такие же, как в моей родной башне, только побольше.
  Я позвал Тома Пила, так как он хорошо знал это место.
  - Много хороших бочонков бренди ушло в этот люк, - сказал он, - а люди напротив обыскали этот дом от подвала до чердака и так и не сделали того открытия, которое сделал Пэдди минуту назад.
  Он раздобыл прочную веревку и послал вниз человека, который нашел Пэдди гораздо более напуганным, чем раненым. Мы подняли их обоих наверх, и Пэдди представлял собой настоящее зрелище.
  “ Не повезло тебе, - говорю я. - Как раз в тот момент, когда я хочу, чтобы рядом со мной был презентабельный парень, когда я буду выражать свое почтение графу Уэстпорту, ты должен нырнуть в кучу мусора в доме, который тебе не принадлежит, и испортить одежду, которая тебе принадлежит. Пэдди, если бы ты участвовал в семилетней войне, ты был бы первым раненым и последним убитым, а все неприятности были бы напрасны в промежутке. У тебя что-нибудь сломано?
  “У меня сломаны все руки и ноги”, - захныкал он, но отец Донован, который был почти таким же хирургом, как и священником, провел рукой по дрожащему парню, затем хлопнул его по спине и сказал, что упражнение с падением пошло ему на пользу.
  “ Иди-ка ты, - сказал я, - и снимай эту одежду. Умойся и надень костюм, который был на мне вчера, и смотри, чтобы ты не свалился в кувшин с водой и не утонул.
  Я отдал приказ Тому Пилу оседлать четырех лошадей и отрядить шестерых своих людей со шпагами, пистолетами и мушкетонами для моего сопровождения.
  - Вы возвращаетесь в Рай, ваша честь? - спросил Пил.
  “ Нет. Я еду в поместье.
  “Это всего лишь шаг”, - удивленно воскликнул он.
  “Это шаг, - сказал я, - который будет сделан с достоинством и последствиями”.
  Итак, когда послеполуденное солнце светило нам в лицо, мы вышли из дома Бреде, оставив лишь несколько человек охранять его. Конечно, я рисковал, что это может быть предпринято в наше отсутствие; но я доверял слову лорда Стрэппа так же сильно, как не доверял замыслам его отца и матери, а Стрэпп был командиром экспедиции против нас; но если бы я был уверен, что особняк для меня потерян, я бы не отказался от помпезности моего шествия к Поместью перед лицом такой гордости, какую эти выскочки из Вестпорта проявляли по отношению к представителю действительно древнего рода, такого как О'Рудди. Итак, мы с его преподобием медленно ехали бок о бок, Джем и Пэдди, тоже верхом, на приличном расстоянии позади нас, а за ними следовал гигант Том Пил с шестью мужчинами, почти такими же крепкими, как он, с мушкетонами за плечами. В деревне поднялась паника, когда они увидели эту ужасную толпу, марширующую к ним вверх по холму, а солнце сверкало на нас, как на украшениях. Жители деревни, ожидая, что их разорвут на куски, бросились прочь в лес, оставив это место пустым, как бутылка пива после поминок. Даже стражники вокруг Поместья разбежались, когда мы приблизились к нему, потому что слава о наших беспорядках распространилась по стране. Лорд Стрепп пытался убедить их, что с ними ничего не случится, потому что, когда он увидел, в каком стиле мы приближаемся, ему не терпелось устроить представление со стороны Вестпорта, и он выстроил своих людей в очередь, чтобы встретить нас. Но мы ехали через тихую деревню, которая, возможно, была только что разграблена французами. Впоследствии я подумал, что это дезертирство смягчило гордыню старого графа и сделало его более легким в обращении. В любом случае, когда он принял меня, его поведение несколько смягчилось. Сам лорд Стрэпп стоял в дверях, оправдываясь перед слугами, которые, по его словам, ушли в поле собирать ягоды к ужину. Итак, оставив Пэдди держать одну лошадь, а Джема - другую, когда семеро всадников яростно выстроились перед Поместьем, отец Донован и я последовали за лордом Стрэппом в большую комнату, где, утопая в кресле, полулежал престарелый граф Уэстпорт, выглядевший не слишком довольным встречей со своими посетителями. В подобных случаях лучше сначала проявить добродушие, чтобы снять напряжение в самом начале.
  “Доброе утро — прошу прощения — и конец дня для вас, сэр, и я надеюсь, что увижу вас в добром здравии”.
  - Я в полном порядке, - ответил его светлость скорее хрипло, чем вежливо.
  - Позвольте мне представить вашей светлости его Преподобие отца Донована, который любезно согласился сопровождать меня, чтобы засвидетельствовать давнюю респектабельность Дома О'Радди.
  “ Я рад познакомиться с вашим преподобием, ” сказал граф, хотя его вид противоречил его словам. Он не был рад встрече ни с одним из нас, если судить по его мрачному выражению лица, несмотря на мою сердечность и мое желание облегчить ему капитуляцию настолько, насколько это возможно.
  Я был разочарован, не увидев в комнате графиню и леди Мэри, потому что мне показалось жалким, что такой костюм, как мой, был потрачен впустую на старого грубияна, который сидел, уткнувшись подбородком в грудь, в глубине мягкого кресла и выглядел грозным, хотя говорил о клецках.
  Я как раз собирался выразить свое сожаление лорду Стрэппу по поводу того, что на нашем собрании не будет ни одной дамы, когда дверь открылась, и кто должен был вплыть, как снаряженный военный корабль, но сама графиня и леди Мэри, словно элегантная яхта, плывущая за ней на буксире. Я смахнула шляпку на доски пола жестом, который сделал бы честь французскому двору, но ее светлость задрала нос еще выше, как будто военный корабль столкнулся с огромной волной. Она подчеркнуто уселась на стул, и я говорю себе: “Тебе повезло, что под тобой нет люка Пэдди, иначе мы бы увидели, как исчезают твои каблуки, когда ты вот так опускаешься”.
  Леди Мэри очень скромно заняла свою позицию, стоя за креслом своей матери, и, робко взглянув на меня, опустила глаза в пол, а затем на несколько мгновений воцарилось молчание, как будто все боялись начать. Я видел, что у меня будут неприятности с графиней, и хотя, думаю, мои враги признают, что я самый храбрый человек, который когда-либо встречался лицом к лицу с врагом, мне не хотелось перекладывать ответственность за битву на старую леди.
  Начал молодой лорд Стрэпп, и говорил он, по своему обыкновению, предельно вежливо.
  “Я взял на себя смелость послать за вами, мистер О'Радди, и благодарю вас за то, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение. События последних дня или двух, возможно, было бы разумнее проигнорировать...
  При этих словах графиня возмущенно фыркнула, и я испугался, что она собирается разрядить батарейки, но, к моему изумлению, она промолчала, хотя от усилия покраснела.
  “ Я сказал своим отцу и матери, ” продолжал лорд Стрэпп, “ что сегодня утром у меня состоялся с вами небольшой разговор и что условия могут быть достигнуты удовлетворительными для всех заинтересованных сторон. Я ничего не говорил своим родителям о характере этих условий, но я получил их согласие рассмотреть все, что вы можете сказать, и любое предложение, которое вы будете достаточно любезны сделать ”.
  Пожилой джентльмен пробормотал что-то невнятное, сидя в своем кресле, но пожилая леди больше не могла молчать.
  “Это возмутительно, ” воскликнула она. - поступок этого человека был скандальным и незаконным. Если бы вместо того, чтобы натравливать этих грязных негодяев на наш собственный дом, этих трусов, которые сбежали, как только услышали звук мушкетона, мы все остались в Лондоне, и вы бы судили его по закону, он бы к этому времени был в тюрьме, а не нагло торчал там в поместье Бреде ”.
  Сказав это, она снова фыркнула, не разбираясь в хороших манерах.
  “Ваша светлость была дезинформирована”, - сказал я с чрезвычайным почтением. “Дело уже находится в руках достойных людей закона, которые очень довольны этим”.
  “ Доволен этим, идиот! ” воскликнула она. “Они довольны этим просто потому, что знают, что кто-то заплатит им за их работу, даже если это нищий из Ирландии, на котором нет ничего, кроме лохмотьев”.
  - Ваша светлость, - сказал я, не стесняясь привлечь внимание к своему костюму, - уверяю вас, что в Лондоне эти тряпки стоят золотые гинеи.
  - Ну, золотых гиней из поместья Бреде вы не получите, - отрезала ее светлость.
  “И снова ваша светлость дезинформированы. Бумаги настолько безупречны и так хорошо подтверждают мой титул на это прекрасное владение, что лондонские ростовщики просто измучили меня до смерти, пытаясь всучить мне золото, и как его светлость, так и ваша светлость знают, что если титул недействителен, то денег на него нельзя дать взаймы.
  “Ты лгунья”, - добродушно сказала графиня, хотя граф встревоженно поднял глаза, когда я упомянул, что могу снимать деньги по бумагам. Я снова низко поклонился ее светлости и, сунув руки в карманы, вытащил две пригоршни золота, которые рассыпал по полу, как будто сеял кукурузу, и каждая гинея была не больше зернышка.
  “ Вот и ответ на лестное замечание вашей светлости, ” сказал я, взмахнув пустыми руками; и, заметив, что глаза леди Мэри с тревогой устремлены на меня, я подмигнул ей той стороной лица, которая была дальше всего от графини, отчего веки леди Мэри снова опустились. Но я мог бы моргнуть обоими глазами ради графини, которая, как во сне, смотрела на блестящие фигурки, которые лежали тут и там и поблескивали повсюду, как маленькие желтые чертики, которыми они и были. Казалось, она лишилась дара речи, и если кто-то думает, что золото не может сотворить чудо, то вот доказательство этому.
  - Это золото? - воскликнул я в порыве красноречия, очаровавшем даже меня самого. - Уверен, я мог бы засеять им несколько акров по мизинцу из доходов моего поместья в Олд-Хед-оф-Кинсейл.
  - О'Родди, О'Родди, - сказал отец Донован очень мягко и укоризненно, поскольку никто лучше него не знал, каковы доходы моих предков.
  “Ну что ж, отец, - сказал я, - твой упрек вполне своевременен. Мужчина не должен хвастаться, и я больше не буду говорить о моих замках и моих акрах земли, хотя корабли в море платят им дань уважения. Но да хранят нас все добрые Святые, граф Уэстпорт, если вы гордитесь тем, что владеете этим бедным поместьем Бреде, подумайте, как мало оно значило для моего отца, который всю свою жизнь не удосужился приехать и взглянуть на него. Нужно ли мне еще что-то говорить о Кинсейле, когда вы это услышите? А что касается меня, пытался ли я наложить лапу на этот ничтожный клочок земли, потому что у меня были бумаги? Вы знаете, я бросил их на колени вашей дочери, потому что она была самой красивой девушкой, которую я видел с тех пор, как высадился на этих берегах.
  “ Так, так, так, так, ” проворчал граф, - я признаю, что действовал опрометчиво и грубо в этом вопросе, и, вероятно, я причинил зло благородному джентльмену, поэтому приношу свои извинения. Итак, что ты можешь предложить?
  - Я должен предложить себя в мужья вашей дочери, леди Мэри, а что касается нашего приданого, то оно лежит на полу, и я буду доволен, если получу саму леди.
  Его светлость медленно повернул голову и пристально посмотрел на свою дочь, которая теперь смотрела прямо на меня, нахмурив брови. Хотя я знал, что расстроил стариков, у меня было неприятное чувство, что я вызвал неудовольствие самой леди Мэри своим импульсивным поступком и хвастливыми словами. Странная мягкость прозвучала в резком голосе старого графа, и он сказал, все еще глядя на свою дочь:
  - А что на это говорит Мэри? - спросил я.
  Пожилая женщина не могла оторвать глаз от золота, которое каким-то образом удерживало ее язык на месте, но я знал, что она слышала каждое сказанное слово, хотя и не комментировала его. Леди Мэри встряхнулась, словно пытаясь выйти из транса, затем тихо сказала:
  “Я никогда не смогу выйти замуж за мужчину, которого не люблю”.
  “ Что это? что это? ” взвизгнула ее мать, яростно поворачиваясь к ней, после чего леди Мэри сделала шаг назад. “ Любовь, любовь? Что за чушь я слышу? Ты говоришь, что не выйдешь замуж за этого человека, чтобы спасти поместье Бреде?
  - Я не выйду замуж за человека, которого не люблю, - твердо повторила леди Мэри.
  Что касается меня, то я стоял там со шляпой в руке и отвисшей челюстью, как будто Салливан оглушил меня ударом в ухо; затем старый граф строго сказал:
  “Я не могу принуждать свою дочь: эта конференция подходит к концу. Закон должен решить между нами”.
  “ Закон, старый маразматик! ” воскликнула графиня, набрасываясь на него с такой внезапностью, что он, казалось, вжался в свою скорлупу. “ Закон! Неужели глупая девчонка подвергает нас опасности потерять то, что принадлежит нам? Ондолжен жениться на ней. Если ты не хочешь заставить ее, тогда я заставлю ее. ” и с этими словами она повернулась к дочери, схватила ее за плечи и встряхнула, как терьер трясет крысу. При этих словах леди Мэри расплакалась, и действительно, у нее были для этого веские причины.
  “ Подождите, мадам! ” крикнул я, бросаясь к ней. “ Оставьте девушку в покое. Я согласен с его светлостью, ни одна женщина не должна подвергаться принуждению из-за меня.
  Мое вмешательство превратило графиню из ее жертвы в меня.
  “ Ты согласен с его светлостью, ирландский бабуин? Не думай, что она выйдет за тебя замуж из-за какой-либо симпатии к тебе, болтливая обезьяна, которая похожа на обезьяну из шоу с этими атрибутами на тебе. Она выйдет за тебя замуж, потому что я сказал, что она выйдет за тебя замуж, и ты отдашь эти бумаги мне, у которого хватит ума позаботиться о них. Если у меня будет слабоумный муж, который в то же время лишится штанов и документов, я заглажу его глупость”.
  - Мадам, - сказал я, - вы получите документы, а что касается штанов, то, судя по тому ужасу, который вы сеете вокруг себя, они уже у вас.
  Я думал, что она выцарапает мне глаза, но я отступил назад и спас себя.
  “ В свою комнату, шалава! ” крикнула она дочери, и Мэри бросилась к двери. Я подскочил и распахнул ее перед ней. Она остановилась на пороге, снова притворившись, что плачет, но вместо этого прошептала:
  “ Опасность представляет моя мать. Оставь все как есть, - быстро сказала она. - Мы легко можем получить согласие бедного отца.
  С этими словами она ушла. Я закрыл дверь и вернулся в центр комнаты.
  “Мадам, - сказал я, “ я не позволю запугивать вашу дочь. Совершенно очевидно, что она отказывается выйти за меня замуж”.
  “Придержи язык и держи свое слово, идиот”, - ответила она, отвесив мне ошеломляющую пощечину, после чего выпалила тем же путем, каким ушла ее дочь.
  Старый граф ничего не сказал, но мрачно уставился в пространство из глубины своего кресла. Отец Донован казался невыразимо потрясенным, но милорд Стрэпп, привыкший к вспышкам гнева своей матери, громко рассмеялся, как только дверь закрылась. Все это время он ни в малейшей степени не был обманут притворным нежеланием своей сестры и понимал, что единственный способ получить согласие матери - это воспротивиться. Он вскочил, схватил меня за руку и сказал:
  “Что ж, О'Родди, я думаю, твои неприятности подошли к концу или, ” воскликнул он, снова рассмеявшись, “ только начинаются, но в следующем году ты сможешь рассказать больше на эту тему. Не обращай внимания на мою мать; Мэри есть и всегда будет лучшей девушкой в мире”.
  - Я вам верю, - сказал я, отвечая на его рукопожатие так же сердечно, как и он сам.
  “ Тише! ” крикнул он, снова вскакивая на свое место. “ Давайте все будем выглядеть удрученными. Опусти голову, О'Родди!” - и снова дверь открылась, на этот раз графиня вела леди Мэри, ее длинные пальцы сжимали тонкое запястье.
  “ Она дает свое согласие, ” отрезала графиня, словно вынося приговор. Я шагнул к ней, но Мэри высвободила запястье, проскользнула мимо меня и упала к ногам отца Донована, который поднялся, когда она вошла.
  “Благослови меня, дорогой отец, - воскликнула она, склонив голову, - и помолись за меня, чтобы в моей жизни больше не было потрясений”.
  Старый отец скрестил руки на ее изящной головке, и на мгновение или два мне показалось, что он не может контролировать свой голос, и я увидел, как слезы наполнили его глаза. Наконец он сказал просто и торжественно:
  - Да благословит Бог тебя и твоих близких, моя дорогая дочь.
  * * * *
  Мы были обвенчаны отцом Донованом с помпой и церемонией в часовне старого дома, и в том же доме я сейчас пишу последние слова этих мемуаров, которые я начал по просьбе самой леди Мэри и продолжил ради удовольствия, которое она выразила по ходу их написания. Если этот рассказ разрознен по частям, следует помнить, что я всегда больше привык к мечу, чем к перу, и что трудно писать, когда Патрик, и маленькая Мэри, и Теренс, и Кэтлин, и Майкл, и Бриджит, и Донован играют со мной и задают вопросы, но я бы не стал отсылать "милых" из зала за всех сочинений, которые есть в мире.
  OceanofPDF.com
  МУЖЧИНА И НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ
  Я
  Темный мескит простирался от горизонта до горизонта. Не было ни дома, ни всадника, из которых разум мог бы создать город или толпу. Мир был объявлен пустынным и безлюдным. Иногда, однако, в дни, когда не поднимался знойный туман, на юго-западе появлялся тусклый голубой силуэт, похожий на вуаль призрака, и задумавшийся пастух мог вспомнить, что там были горы.
  В тишине этих равнин внезапный детский стук оловянной кастрюли мог бы заставить человека с железными нервами подпрыгнуть в воздух. Небо всегда было безупречным; маневрирование облаков было невиданным зрелищем; но временами пастух мог видеть за много миль длинные белые полосы пыли, поднимающиеся от ног чужого стада, и интерес становился все более острым.
  Билл усердно готовил себе ужин, склонившись над огнем и трудясь, как кузнец. Какое-то движение, возможно, вспышка странного цвета в кустах, заставила его внезапно повернуть голову. Вскоре он проснулся и, прикрыв глаза рукой, стоял неподвижно, пристально вглядываясь. Наконец он заметил мексиканского пастуха-овцевода, пробиравшегося сквозь кустарник к своему лагерю.
  - Привет! - крикнул Билл.
  Мексиканец ничего не ответил, но неуклонно продвигался вперед, пока не оказался примерно в двадцати ярдах. Там он остановился и, скрестив руки на груди, выпрямился в манере злодея из пьесы. Серапе скрывало нижнюю часть его лица, а огромное сомбреро затеняло лоб. Будучи неожиданным и к тому же молчаливым, он обладал чем-то вроде привидения; более того, в его намерения явно входило быть таинственным и дьявольским.
  Трубка американца, небрежно торчавшая в углу его рта, была скручена так, что изнаночная сторона оказалась самой верхней, и он держал сковородку высоко в воздухе. Он с явным удивлением оглядел это видение в меските. - Привет, Хосе! - сказал он. - В чем дело?
  Мексиканец заговорил с торжественностью похоронного звона: “Бил, ты должен уйти с дистанции. Мы хотим, чтобы ты ушел с дистанции. Нам не нравится. Ун'эрстан? Нам не нравится.
  “О чем ты говоришь?” - спросил Билл. “Не похоже на что?”
  “ Ты нам здесь не нравишься. Ун'эрстан? Слишком бездельничаешь. Ты должен уйти. Нам не нравится. Ун'эрстан?”
  “ Понимаешь? Нет, я не понимаю, к чему ты клонишь. ” Глаза Билла недоуменно округлились, и у него отвисла челюсть. “Я должен свалить? Я должен свалить с полигона? Что вы нам даете?”
  Мексиканец маленькой желтой рукой развернул серапе. Затем на его лице появилась улыбка, которая была мягкой, почти ласкающе убийственной. - Бил, - сказал он, - убирайся отсюда!
  Рука Билла опустилась так низко, что сковорода оказалась у его колена. Наконец он снова повернулся к огню. “Вперед, ты, маленькая желторотая крыса, потерявшая собаку!” - бросил он через плечо. “Вы, ребята, не сможете прогнать меня с этого полигона. У меня здесь столько же прав, сколько и у любого другого”.
  - Бил, - ответил тот вибрирующим тоном, наклоняя голову вперед и переставляя одну ногу, - ты убираешься, или мы тебя вышибаем.
  - А кто будет? - спросил Билл.
  “ Я— и остальные. Мексиканец изящно похлопал себя по груди.
  Билл некоторое время размышлял, а потом сказал: “У тебя нет никаких прав, чтобы предупреждать меня об этом, и я не пошевелю удочкой. Понял? У меня есть права, и я полагаю, что если я не доведу их до конца, то вряд ли кто-нибудь протянет мне руку помощи и поможет разделаться с вами, ребята, поскольку я единственный белый человек на полдня пути. А теперь послушайте: если вы, ребята, попытаетесь напасть на этот лагерь, я, конечно, прикончу около пятидесяти процентов присутствующих джентльменов. У меня будут неприятности, и я достану многих из вас. ‘Еще одно: если бы я был таким же прекрасным кабальеро, как ты, я бы оставался в тылу, пока стрельба не закончилась, потому что я собираюсь сделать особый упор на то, чтобы выстрелить тебе в грудь ”. Он приветливо улыбнулся и сделал приглашающий жест.
  Что касается мексиканца, то он развел руками с выражением полного безразличия. “О, хорошо”, - сказал он. Затем, тоном глубокой угрозы и ликования, он добавил: “Мы убьем вас, если вы не согласитесь. Они сами решат”.
  “Они это сделали, не так ли?” - спросил Билл. “Ну, так ты скажи им, чтобы они убирались к дьяволу!”
  II
  Билл был владельцем шахты в Вайоминге, великим человеком, аристократом, обладавшим неограниченным кредитом в салунах дальше по ущелью. Он обладал таким общественным весом, что мог прервать процесс линчевания или посоветовать плохому человеку об особых достоинствах отдаленной географической точки. Однако судьба взорвала игрушечный воздушный шарик, которым они забавляли Билла, и вечером того же дня он стал профессиональным игроком, и неудача наносила ему невыразимое раздражение в виде трех крупных карт всякий раз, когда другой парень оказывался в выигрыше. Здесь уместно сообщить миру, что Билл считал все свои жизненные невзгоды сущими карликами по сравнению с волнением одного конкретного вечера, когда к нему с преступной регулярностью пришли три короля против человека, который всегда выигрывал стрит. Позже он стал мальчиком-ковбоем, более странно покинутым, чем если бы он никогда не был аристократом. К этому времени все, что осталось от его былого великолепия, - это его гордость, или тщеславие, которое было единственной вещью, которая не должна была сохраняться. Он убил управляющего ранчо из-за несущественного вопроса о том, кто из них лжец, и полуночный поезд увез его на восток. Он стал тормозным мастером на "Юнион Пасифик" и действительно заслужил высокие почести во время войны с бродягами, которая на протяжении многих лет опустошала прекрасные железные дороги нашей страны. Сам будучи несчастливым созданием, он применял все обычные жестокости к этим другим несчастным созданиям. У него был такой свирепый вид, что бродяги обычно сразу же отдавали все имевшиеся у них деньги или табак; и если после этого он вышвыривал их из поезда, то только потому, что это было признанным предательством во время войны с бродягами. В знаменитом сражении, произошедшем в Небраске в 1879 году, он бы надолго отличился, если бы не дезертир из армии Соединенных Штатов. Он возглавлял героическую и стремительную атаку, которая действительно сломила власть бродяг в этой стране на три месяца; он уже сразил четырех бродяг своей собственной клюшкой, когда камень, брошенный бывшим игроком третьей базы из девятки F Troop's, уложил его плашмя в прерии, а позже вынудил остаться в больнице в Омахе. После выздоровления он сотрудничал с другими железными дорогами и переставлял вагоны на бесчисленных верфях. В Мичигане к нему пришел приказ о забастовке, и после этого месть железной дороги преследовала его, пока он не сменил имя. Эта маска подобна темноте, в которой предпочитает передвигаться грабитель. Она разрушает многие здоровые страхи. Это мелочь, но она съедает то, что мы называем нашей совестью. Кондуктор № 419 стоял в вагончике в двух футах от носа Билла и назвал его лжецом. Билл попросил его использовать более мягкое выражение. Он не стал надоедать бригадиру с ранчо "Жестяная банка" подобными просьбами, а сразу перебил его. Кондуктор, казалось, настаивал, и Билл оставил этот вопрос без внимания.
  Он стал вышибалой в салуне на Бауэри в Нью-Йорке. Здесь большинство его драк были такими же успешными, как и его стычки с бродягами на Западе. Он снискал полное восхищение четырех чистоплотных барменов, которые стояли за огромной и сверкающей стойкой. Он был уважаемым человеком. Он чуть не убил Бэда Хеннесси, у которого, на самом деле, было больше репутации, чем способностей, и его слава распространилась по всему Бауэри.
  Но пусть человек примет борьбу как свое дело, и в нем постоянно укрепится мысль, что сражаться - это его дело. Эти фразы смешались в голове Билла точно так же, как они смешаны здесь; и стоит человеку вбить себе в голову эту идею, и поражение начнет приближаться к нему по неизвестному стечению обстоятельств. Однажды летним вечером трое моряков с американского корабля Сиэтл сидели в салоне, выпивали и дружелюбно занимались делами других людей. Билл был гордым человеком, поскольку избил стольких горожан, и ему вдруг пришло в голову, что громкие разговоры матросов очень оскорбительны. Поэтому он с важным видом привлек их внимание и предупредил, что салун - это цветущая обитель покоя и нежной тишины. Они удивленно посмотрели на него и, не раздумывая ни минуты, отправили его в худшее место, чем знал любой из них, кочегар. После чего он вышвырнул одного из них через боковую дверь, прежде чем остальные смогли этому помешать. На тротуаре завязалась короткая борьба, в воздухе витало множество грубых эпитетов, а затем Билл снова скользнул в салун. На его челе была гримаса фальшивой ярости, и он расхаживал с важным видом, как дикий король. Он достал из-за буфетной стойки длинную желтую ночную палочку и важно направился к главным дверям, чтобы проследить, чтобы разъяренные моряки больше не вошли.
  В обычаях моряков нет слов, и на улице трое моряков не обменялись ни словом, но двинулись разом. Сухопутным жителям потребовалось бы два года дискуссий, чтобы прийти к такому единодушию. В тишине и немедленно они схватили длинный кусок бруса, который лежал под рукой. Имея одного впереди, чтобы направлять таран, и двоих позади него, чтобы обеспечивать мощность, они описали красивый изгиб и обрушились, как ассирийцы, на входную дверь того салуна.
  Законы судьбы загадочны и остаются загадочными. Именно в этот момент в дверях появился Билл с царственно нахмуренным лицом и длинной ночной тростью. Он стоял, как статуя победы; его гордость была в зените; и в ту же секунду этот ужасный кусок бруса ударил его в живот, и он исчез, как туман. Мнения разошлись относительно того, куда его занесло в конце скантлинга, но в конечном счете стало ясно, что он приземлился на юго-западе Техаса, где стал пастухом овец.
  Моряки трижды били по зеркальному фасаду салуна, и когда они закончили, он выглядел так, словно стал жертвой успешной работы сельской пожарной команды по спасению его из пламени. Осматривая руины, владелец заведения отметил, что Билл был очень ревностным хранителем собственности. Когда хирург скорой помощи осмотрел Билла, он заметил, что рана на самом деле была выемкой.
  III
  Когда его мексиканский друг беспечно зашагал прочь, Билл с задумчивым видом повернулся к своей сковороде и огню. После обеда он вытащил свой револьвер из старой поцарапанной кобуры и осмотрел каждую его деталь. Это был револьвер, который нанес смерть бригадиру, и это также было в свободных боях, в которых он нанес смерть нескольким или никому. Биллу это нравилось, потому что его преданность была больше, чем у человека, лошади или собаки. Он не ставил под сомнение ни социальную, ни моральную позицию; он одинаково повиновался святому и убийце. Это был коготь орла, зуб льва, яд змеи; и когда он выхватил его из кобуры, этот приспешник нанес удар туда, куда хотел, даже ценой в целый пенни. Поэтому это было его самое дорогое достояние, и в юго-западном Техасе его нельзя было обменять ни на пригоршню рубинов, ни даже на позор и почтение кондуктора № 419.
  В течение дня он преодолевал монотонность работы и досуга с тем же видом глубокой медитации. Дым от его вечернего костра вился над тенистым морем мескита, когда инстинкт жителя равнин предупредил его, что тишина, запустение снова вторглись в его жизнь. Он увидел неподвижного всадника, черным силуэтом выделявшегося на фоне бледного неба. Силуэт демонстрировал серапе и сомбреро, и даже мексиканские шпоры размером с пирог. Когда эта черная фигура двинулась к лагерю, рука Билла опустилась на револьвер.
  Всадник приближался, пока Билл не смог разглядеть ярко выраженные американские черты лица и кожу, слишком красную, чтобы расти на мексиканском лице. Билл ослабил хватку на револьвере.
  - Привет! - позвал всадник.
  - Привет! - ответил Билл.
  Всадник легким галопом поехал вперед. - Добрый вечер, - сказал он, снова натягивая поводья.
  - Добрый вечер, - ответил Билл, не обременяя себя излишней вежливостью.
  Мгновение двое мужчин разглядывали друг друга так, как не принято невоспитанно на равнинах, где есть опасность встретиться с конокрадами или туристами.
  Билл увидел тип, которому не место в меските. Молодой человек вложил деньги в некоторые дорогие мексиканские украшения. Билл поискал глазами одежду в поисках каких-либо признаков ремесла, но ничего подобного не было. Даже с его местными регалиями было ясно, что молодой человек родом из далекого черного северного города. Он отказался от огромных стремян своего мексиканского седла; он воспользовался маленькими английскими стременами, и его ноги были выдвинуты вперед до тех пор, пока сталь не обхватила его лодыжки. Когда глаза Билла скользнули по незнакомцу, они внезапно остановились на стременах и выставленных вперед ногах, и он тут же дружелюбно улыбнулся. Никакая темная цель не могла поселиться в невинном сердце человека, который ехал таким образом по равнинам.
  Что касается незнакомца, то он увидел оборванного человека со спутанными волосами и бородой, с лицом, ставшим кирпичного цвета от солнца и выпитого виски. Он увидел пару глаз, которые сначала смотрели на него, как волк смотрит на волчицу, а затем в их взгляде появилось детское, почти робкое выражение. Очевидно, это был человек, который часто штурмовал железные стены города успеха и который теперь иногда ценил себя так, как кролик ценит свою доблесть.
  Незнакомец добродушно улыбнулся и спрыгнул с лошади. - Что ж, сэр, я полагаю, вы позволите мне переночевать здесь с вами?
  - Что? - спросил Билл.
  - Полагаю, ты позволишь мне переночевать здесь с тобой?
  Какое-то время Билл, казалось, был слишком изумлен, чтобы произнести хоть слово. “Ну, — ответил он, нахмурившись в неприветливом раздражении, — ну, я не думаю, что это подходящее место для ночлега, мистер”.
  Незнакомец быстро отвернулся от подпруги седла.
  “ Что? ” удивленно спросил он. “ Ты не хочешь, чтобы я был здесь? Ты не хочешь, чтобы я разбил здесь лагерь?
  Билл неловко шаркал ногами и пристально смотрел на кактус. “Ну, видите ли, мистер, — сказал он, - я бы с удовольствием составил вам компанию, но ... видите ли, кое-кто из здешних смазчиков собирается прогнать меня сегодня вечером с полигона; и хотя мне, возможно, и нравится компания мужчины, я не мог бы позволить ему участвовать в такой игре, если он не имеет никакого отношения к неприятностям”.
  - Собираешься выгнать тебя с полигона? - крикнул незнакомец.
  “Ну, они сказали, что собираются это сделать”, - сказал Билл.
  “ И — великие небеса! как ты думаешь, они убьют тебя?
  “ Не знаю. Не могу сказать до конца. Видите ли, они берут какого-нибудь парня, который такой же одинокий, как я, а потом врываются в его лагерь, когда он не совсем готов к ним, и аккуратно затыкают его обрезом, прежде чем у него появляется шанс выстрелить в них. Они лежат и ждут своего шанса, и он приходит достаточно скоро. Конечно, такому одинокому парню, как я, пора перестать наблюдать. Может, они считают, что я сплю. Может быть, парню надоело ждать, и он выходит средь бела дня и убивает двоих или троих, просто чтобы заставить всю толпу наброситься на него и уладить дело. Однажды я слышал о подобном случае. Это ужасно тяжело для человека — натравливать на себя банду.
  “ Значит, они собираются напасть на ваш лагерь сегодня ночью? ” воскликнул незнакомец. “ Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?
  - Пришел парень и рассказал мне.
  “ И что ты собираешься делать? Сражаться?
  - Не вижу, что еще можно сделать, - мрачно ответил Билл, все еще глядя на кактус.
  Наступило молчание. Наконец незнакомец издал изумленный возглас. “ Ну, я никогда в жизни не слышал ни о чем подобном! Сколько их там?”
  “ Восемь, ” ответил Билл. “ А теперь послушай-ка сюда; тебе сейчас нечего валять дурака, и тебе лучше ускакать отсюда до темноты. Я не прошу ничьей помощи в этом деле. Я знаю, что ты сейчас здесь делаешь, поэтому не звони мне, и тебе лучше отправиться по следу.
  - Так почему же, во имя всего святого, вы не сходите за шерифом? - воскликнул незнакомец.
  - О, черт! - воскликнул Билл.
  IV
  Длинные дымящиеся облака плыли по небу на западе, а на востоке серебристый туман покрывал пурпурный сумрак дикой природы.
  Наконец, когда огромная луна взошла на небеса и бросила свой призрачный свет на кусты, она окрасила новым, более ярким багрянцем костер, языки пламени которого весело прыгали по ветвям месквита, наполняя тишину огненным хором, древней мелодией, которая, несомненно, несет в себе послание о непоследовательности индивидуальной трагедии — послание, которое содержится в шуме моря, шелесте ветра в травинках, шелковистом шелесте веток болиголова.
  Ни одна фигура не двигалась в залитом розовым светом пространстве лагеря, и поиски в лунном свете не смогли обнаружить ни одного живого существа в кустах. Не было часов с совиным циферблатом, которые воспевали бы усталость от долгого молчания, нависшего над равниной.
  Роса придавала темноте под мескитом бархатный оттенок, отчего воздух казался ближе к воде, и ни один глаз не смог бы разглядеть сквозь нее черных существ, которые, словно чудовищные ящерицы, приближались к лагерю. Ветви, листья, которые склонны кричать при приближении смерти в дикой местности, были сорваны этими сверхъестественными телами, скользящими с изяществом убегающей змеи. Они подползли к последнему месту, где, несомненно, никакие отчаянные попытки открыть огонь не могли обнаружить их, и там остановились, чтобы обнаружить добычу. В одном романсе рассказывается о черной камере, скрытой глубоко под землей, войдя в которую, человек видит только маленькие змеиные глазки, угрожающе устремленные на него. Если бы мужчина мог подойти к определенному месту в кустах, он не счел бы романтически необходимым поднимать волосы дыбом. Достаточным выражением ужаса было бы ощущение руки смерти на затылке и в резиновых коленных суставах.
  Два этих тела, наконец, двинулись навстречу друг другу, пока над каждым из них не возникло из темноты лицо, безмятежно улыбающееся нежными мечтами об убийстве. “Дурак спит у огня, хвала Господу!” Губы другого растянулись в улыбке, выражающей нежную признательность дураку и его бедственному положению. Во мраке послышались какие-то сигналы, а затем началась серия едва различимых шорохов, часто прерываемых паузами, во время которых не раздавалось ни звука, кроме слабого дыхания.
  Куст стоял, как скала, в потоке света костра, отбрасывая назад свою длинную тень. С мучительной осторожностью маленькая компания продвигалась вдоль этой тени и, наконец, добралась до задней части куста. Сквозь его ветви они с чувством приятного удовлетворения разглядели фигуру в сером одеяле, распростертую на земле возле костра. Улыбка радостного предвкушения быстро исчезла, уступив место спокойной деловой атмосфере. Двое мужчин подняли дробовики, у которых почти не было стволов, и, прицелившись сквозь ветви, вместе нажали на спусковые крючки.
  Грохот взрывов прогремел над одиноким мескитом, как будто эти орудия хотели оповестить весь мир; и когда рассеялся серый дым, прячущаяся за кустами компания увидела, как дернулась закутанная в покрывало фигура; после чего они хором расхохотались и встали веселые, как кучка пирующих. Они радостно обменялись поздравительными жестами и храбро шагнули в свет костра.
  Затем внезапно откуда-то из неизвестного места в темноте раздался новый смех. Это был устрашающий смех насмешки, ненависти, свирепости. Он мог быть демоническим. Он застал их неподвижными в их ликующем рыскании, как суровый голос с неба поражает легендарного злоумышленника. Они могли бы быть причудливой восковой фигурой, отсветы угасающего костра играли на их желтых лицах, а сияющие глаза были обращены во тьму, откуда могло прийти неизвестное и ужасное.
  Существо в сером одеяле больше не дергалось; но если ножи в их руках были направлены к нему, то теперь каждый нож был отведен назад, а локоть его владельца был вскинут вверх, как будто он ожидал смерти из облаков.
  Этот смех настолько сковал их рассудок, что на мгновение у них не хватило ума сбежать. Они были пленниками своего ужаса. Затем внезапно пришло запоздалое решение, и с булькающими криками они повернулись, чтобы бежать; но в этот момент в темноте сверкнула длинная красная вспышка, и при этом выстреле один из мужчин издал горький вопль, крутанулся один раз и кубарем полетел вниз. Густые заросли не преградили путь остальным.
  В пустыню вернулась тишина. Потухшее пламя слабо освещало накрытый одеялом предмет и брошенный труп мародера и пело огненный хор, древнюю мелодию, которая несет в себе послание о несущественности человеческой трагедии.
  V
  “Сейчас вам хуже, чем когда-либо”, - сказал молодой человек сухим голосом, полным благоговения.
  “ Нет, не собираюсь, ” упрямо возразил Билл. - Я на один шаг впереди.
  Поразмыслив, незнакомец заметил: “Что ж, их еще семеро”.
  Они осторожно и медленно приближались к лагерю. Солнце проливало свои первые теплые лучи на серую пустыню. Поднятые вверх сучья, выступающие вперед ветви сияли золотистым светом, в то время как тени под мескитом были густо-синими.
  Внезапно незнакомец испуганно вскрикнул. Он добрался до места, откуда через просветы в зарослях ему было ясно видно мертвое лицо.
  “ Боже мой! ” воскликнул Билл, который в следующее мгновение увидел эту штуку. “ Сначала я подумал, что это Хосе. Это было бы странно после того, что я сказал ему вчера.
  Они продолжили свой путь, незнакомец морщился при ходьбе, а Билл проявлял немалое любопытство.
  Желтые лучи восходящего солнца касались мрачных тонов лица мертвого мексиканца и создавали на нем нечеловеческий эффект, отчего его лицо больше походило на маску из потускневшей меди. Одна рука, странно похудевшая, была небрежно протянута к кусту кактуса.
  Билл вышел вперед и остановился, с уважением глядя на тело. “ Я знаю этого парня, его зовут Мигель. Он...
  Нервы незнакомца, возможно, были в том состоянии, когда в теле нет позвоночника, только длинная борозда. - Боже мой! - воскликнул он, сильно взволнованный. - не говорите так!
  “ Каким образом? ” спросил Билл. - Я только сказал, что его зовут Мигель.
  После паузы незнакомец сказал:
  “ О, я знаю, но— - Он махнул рукой. “ Говори потише или что-нибудь в этом роде. Я не знаю. Эта часть бизнеса выбивает меня из колеи, разве ты не понимаешь?
  “О, хорошо”, - ответил Билл, поддакивая загадочному настроению собеседника. Но через мгновение он яростно и громко разразился самыми необычайными ругательствами, ругательства сыпались из него, как искры из воронки.
  Он изучал содержимое свернутого серого одеяла и достал, среди прочего, свою сковородку. Теперь это был всего лишь обод с ручкой; мексиканский залп пришелся по нему. Мексиканское ружье с сокращенным описанием обычно заряжается утюгами, крышками от печки, свинцовыми трубами, старыми подковами, отрезками цепи, гирьками для окон, железнодорожными шпалами и шипами, гантелями и любым другим хламом, который может оказаться под рукой. Когда один из этих предметов встречается с человеком лицом к лицу, это, вероятно, производит на него впечатление, и можно предположить, что кухонная утварь отступит перед такой атакой любопытства.
  Билл высоко держал свою оскверненную сковородку, поворачивая ее то туда, то сюда. Он ругался, пока случайно не заметил отсутствие незнакомца. Мгновение спустя он увидел, как тот выводит из кустов свою лошадь. Молодой человек молча и угрюмо седлал животное. “ Ну что, собираешься сворачивать? - спросил Билл
  Руки незнакомца неуверенно теребили застежку на шее. Один раз он раздраженно воскликнул, обвиняя пряжку в том, что у него дрожат пальцы. Один раз он повернулся, чтобы посмотреть на мертвое лицо, освещенное утренним солнцем. Наконец он воскликнул: “О, я знаю, что все это было достаточно честно — более квадратного и быть не могло, — но ... так или иначе, этот человек вынимает из меня сердце”. Он повернул свое встревоженное лицо, чтобы еще раз взглянуть. “Кажется, он все время называет меня ... он заставляет меня чувствовать себя убийцей”.
  “Но, - озадаченно сказал Билл, - вы же не стреляли в него, мистер; я застрелил его”.
  “Я знаю; но я почему-то чувствую то же самое. Я не могу избавиться от этого”.
  Билл некоторое время раздумывал, потом неуверенно сказал: “Мистер, вы человек взбалмошный, не так ли?”
  -Что? -спросиля
  — Ты тот, кого называют... взбалмошный человек, не так ли?
  У озадаченного молодого человека, очевидно, был готов сорваться с языка вопрос, когда раздался грохот орудий, яркие вспышки и в воздухе раздались такие улюлюканье и свист, какие исходили бы от стремительной стаи паровых котлов. Лошадь незнакомца сделала мощный конвульсивный скачок, дико фыркая от внезапной боли, упала на колени, снова вскочила на ноги и понеслась прочь в жутком смертельном беге, известном людям, видевшим, как добивают храбрых лошадей.
  “Это происходит из-за обсуждения вещей”, - сердито воскликнул Билл.
  Он бросился плашмя на землю лицом к зарослям, откуда доносилась стрельба. Он видел, как над верхушками кустов вьется дым. Он поднял свой револьвер, и оружие медленно поднялось с земли и застыло, как сверкающий гребень змеи. Где-то на его лице было что-то вроде улыбки, циничной, злой, смертоносной, свирепой, которая в то же время вызвала сильный румянец на его лице и две вертикальные морщинки в глазах.
  “ Привет, Хосе! ” окликнул он дружелюбно, ради шутки. - Ты уже зарядил свои старые мушкетоны?
  На равнину вернулась тишина. Яркие лучи солнца скользили по мескитскому морю, окрашивая далекие туманы на западе слабым розовым светом, и высоко в воздухе какая-то большая птица улетела на юг.
  “ Иди сюда, ” позвал Билл, снова обращаясь к пейзажу, “ и я дам тебе несколько уроков стрельбы. Так стрелять нельзя. Не получив ответа, он начал придумывать эпитеты и выкрикивать их на всю чащу. Он был в некотором роде мастером оскорблений, и, более того, он копался в своей памяти, чтобы извлечь оттуда потускневшие от возраста ругательства, не использовавшиеся со времен беглого Бауэри. Это занятие забавляло его, и иногда он смеялся так, что его груди было неудобно упираться в землю.
  Наконец незнакомец, распростертый рядом с ним, устало произнес: “О, они ушли”.
  “Не верьте этому”, - ответил Билл, быстро приходя в себя. “Они все еще там — все до единого”.
  - Откуда ты знаешь? - спросил я.
  “ Потому что я знаю. Они не будут трясти нас так быстро. Не поднимай голову, иначе они доберутся до тебя, конечно.
  Глаза Билла, тем временем, не отрывались от пристального изучения зарослей впереди. “Они действительно там, не забывай об этом. Теперь слушай ты”. И он крикнул: “Хосе! Ojo, José! Говори громче, hombre! Я хочу поговорить. Говори громче, ты, мелкая сошка, ты!”
  После чего издевательский голос из кустов произнес: “Сеньор?”
  “ Вот, ” сказал Билл своему союзнику, - разве я тебе не говорил? Вся партия. Он снова повысил голос. “ Хосе— послушай, ты не устал еще больше? Вам лучше пойти домой, ребята, и немного отдохнуть.
  Ответом была внезапная яростная болтовня по-испански, полная ненависти, призывающая обрушить на Билла все бедствия, которые таит в себе жизнь. Это было похоже на то, как если бы кто-то внезапно привел в ярость клетку, полную диких кошек. Дух всех мщений, которые они воображали, в это время ослабел и наполнил воздух.
  “Они кричат, - сказал Билл, посмеиваясь, - иначе была бы стрельба”.
  Вскоре он начал злиться. Его скрытые враги называли его девятью видами труса, человеком, который мог сражаться только в темноте, ребенком, который убегал от теней таких благородных мексиканских джентльменов, собакой, которая кралась. Они рассказали ему о событиях предыдущей ночи и сообщили о низменном преимуществе, которое он извлек из их друга. Фактически, они со всей искренностью наделили его всеми качествами, которыми, как он не менее искренне верил, обладали они. Можно было видеть, как эти фразы задели его, когда он лежал на земле, теребя в руках револьвер.
  VI
  Иногда учат, что люди совершают яростные и отчаянные поступки под влиянием эмоций, которые столь же ровны и безмятежны, как мысли деревенского священника воскресным днем. Обычно, однако, считается, что пантера в это время рождается в сердце и что этот субъект не похож на человека, собирающего шелковицу.
  “Черт возьми!..” — сказал Билл, словно с набитым пылью горлом. - “Я схожу за ними через минуту”.
  “Не двигайтесь ни на дюйм!” - сурово крикнул незнакомец. “Не двигайтесь!”
  — Ну, — сказал Билл, свирепо глядя на кусты, -ну...
  “Опусти голову!” - внезапно закричал незнакомец, побелев от страха. Когда загрохотали пушки, Билл громко хрюкнул и на мгновение, тяжело дыша, оперся на локоть, в то время как его рука дрожала, как веточка. Затем он поднялся, как великий и кровавый дух мщения, его лицо озарилось пламенем его последней страсти. Мексиканцы наступали быстро и молча.
  Молниеносные действия, произошедшие в следующие несколько мгновений, были для незнакомца чем-то вроде сновидений. Мускульная борьба может быть нереальной для тонущего человека. Его разум может быть сосредоточен на далеких прямых тенях за звездами и на ужасе, исходящем от них. И поэтому битва и его роль в ней казались незнакомцу лишь наполовину нарисованной картиной. Топот ног, грохот выстрелов, крики, опухшие лица, видневшиеся в дыму, как маски, напоминали события прошлой ночи.
  И все же впоследствии некоторые линии, формы так сильно выделялись из этой бессвязности, что навсегда остались в его памяти.
  Он убил человека, и мысль о том, что убить человека легко, промелькнула у него быстро, как перышко на ветру.
  Более того, он внезапно почувствовал к Биллу, этому чумазому пастуху овец, какую-то глубокую форму идолопоклонства. Билл умирал, и достоинство последнего поражения, превосходство того, кто стоит в своей могиле, было в позе заблудшего пастуха овец.
  Незнакомец сидел на земле, лениво вытирая пот и пятна от пудры со лба. На его лице была нежная идиотская улыбка престарелого нищего, когда он наблюдал за тремя мексиканцами, хромающими и пошатывающимися вдалеке. В это время он заметил, что у того, у кого все еще был серапе, в нем не было и тени величия испанца в плаще, но на фоне неба силуэт напоминал рождественский рог изобилия из детства.
  Они повернулись, чтобы посмотреть на него, и он поднял свою усталую руку, угрожая им револьвером. Какое-то время они стояли, прижавшись друг к другу, и выкрикивали в его адрес проклятия.
  Наконец он встал и, сделав несколько шагов, наклонился, чтобы оторвать серые руки Билла от своего горла. Покачиваясь, словно слегка пьяный, он стоял, глядя сверху вниз в неподвижное лицо.
  Внезапно пораженный какой-то мыслью, он ходил, уставившись потускневшими глазами в землю, пока не поднял свое безвкусное одеяло с того места, где оно лежало, грязное от истоптанных ног. Он тщательно вытер с него пыль, а затем вернулся и положил поверх формы Билла. Там он снова стоял неподвижно, с разинутым ртом и тем же глупым выражением в глазах, как вдруг сделал испуганный жест и дико огляделся по сторонам.
  Он почти добрался до зарослей, когда остановился, охваченный тревогой. На его пути лежало скрюченное тело с неподвижно поднятой рукой. Медленно и осторожно он обошел его, и через мгновение кусты, кивая и перешептываясь, их лица-листья повернулись к сцене позади него, качнулись и снова погрузились в тишину и покой дикой природы.
  OceanofPDF.com
  НЕВЕСТА ПРИХОДИТ В ЖЕЛТОЕ НЕБО
  Я
  Большой пульмановский вагон мчался вперед с таким достоинством, что взгляд из окна, казалось, просто доказывал, что равнины Техаса простираются на восток. Обширные равнины с зеленой травой, матовые пространства мескитов и кактусов, небольшие группы каркасных домов, рощи светлых и нежных деревьев - все уходило на восток, уходя за горизонт, как пропасть.
  Молодожены сели на этот поезд в Сан-Антонио. Лицо мужчины покраснело от многих дней, проведенных на ветру и солнце, и прямым результатом его новой черной одежды было то, что его кирпичного цвета руки постоянно работали самым сознательным образом. Время от времени он с уважением поглядывал на свой наряд. Он сидел, положив руки на колени, как человек, ожидающий в парикмахерской. Взгляды, которые он бросал на других пассажиров, были украдкой и застенчивыми.
  Невесту нельзя было назвать ни хорошенькой, ни очень молодой. На ней было платье из голубого кашемира с небольшими вкраплениями бархата кое-где и со множеством стальных пуговиц. Она постоянно вертела головой, рассматривая свои пышные рукава, очень жесткие, прямые и высокие. Они смущали ее. Было совершенно очевидно, что она готовила и собиралась готовить добросовестно. Румянец, вызванный небрежным разглядыванием некоторых пассажиров, когда она входила в вагон, было странно видеть на этом простом лице представительницы низшего класса, которое было прочерчено спокойными, почти бесстрастными линиями.
  Они явно были очень счастливы. “ Когда-нибудь раньше ездили в салоне-вагоне? - спросил он, радостно улыбаясь.
  “Нет, - ответила она, “ я никогда не была такой. Это прекрасно, не так ли?”
  “Отлично. А потом, через некоторое время, мы пойдем в закусочную и возьмем большую закуску. Лучшая еда в мире. Плата - доллар”.
  “О, неужели?” - воскликнула невеста. “Берут доллар? Ну, это уж слишком — для нас, не так ли, Джек?
  “Во всяком случае, не в эту поездку”, - храбро ответил он. “Мы собираемся пройти все”.
  Позже он объяснил ей про поезд. “Видите ли, от одного конца Техаса до другого тысяча миль, и этот поезд проходит прямо через него и останавливается только четыре раза”.
  У него была гордость собственника. Он указал ей на ослепительную отделку кареты, и, по правде говоря, ее глаза расширились, когда она увидела узорчатый бархат цвета морской волны, сияющую медь, серебро и стекло, дерево, которое отливало таким же темным блеском, как поверхность масляной лужи. В одном конце бронзовая фигура прочно удерживала опору для отдельной камеры, а в удобных местах на потолке были фрески оливкового и серебряного цветов.
  По мнению пары, окружающая обстановка отражала великолепие их брака в то утро в Сан-Антонио. Такова была обстановка в их новом поместье, и лицо мужчины, в частности, сияло таким восторгом, что негру-привратнику он показался смешным. Этот человек иногда наблюдал за ними издалека с веселой и высокомерной усмешкой. В других случаях он умело запугивал их таким образом, что им не было совершенно ясно, что над ними издеваются. Он тонко использовал все манеры самого непобедимого снобизма. Он притеснял их, но они мало знали об этом притеснении и быстро забыли, что нечасто несколько путешественников бросали на них взгляды, полные насмешливого удовольствия. Исторически предполагалось, что в их ситуации должно было быть что-то бесконечно смешное.
  - Мы должны быть в Желтом Небе в 3.42, - сказал он, нежно глядя ей в глаза.
  - О, неужели? - спросила она, как будто не знала об этом.
  Выказать удивление по поводу заявления мужа было частью ее женственного дружелюбия. Она достала из кармана маленькие серебряные часики, и когда она держала их перед собой и внимательно смотрела на них, нахмурившись, лицо новоиспеченного мужа просияло.
  “Я купил его в Сан-Антони у своего друга”, - радостно сообщил он ей.
  - Уже семнадцать минут первого, - сказала она, глядя на него снизу вверх с каким-то застенчивым и неуклюжим кокетством.
  Пассажир, заметивший эту игру, стал чрезмерно язвительным и подмигнул себе в одно из многочисленных зеркал.
  Наконец они отправились в вагон-ресторан. Два ряда официантов-негров в ослепительно белых костюмах наблюдали за их появлением с интересом и невозмутимостью людей, которые были предупреждены заранее. Пара выпала на долю официанта, которому доставляло удовольствие руководить их трапезой. Он смотрел на них с отеческой заботой пилота, его лицо сияло доброжелательностью. Покровительство, переплетенное с обычным почтением, не было для них ощутимым. И все же, когда они возвращались к своему экипажу, на их лицах читалось желание сбежать.
  Слева, на много миль ниже по длинному фиолетовому склону, виднелась небольшая полоска тумана, там, где текла пронзительная Рио-Гранде. Поезд приближался к нему под углом, и вершиной было Желтое Небо. Вскоре стало очевидно, что по мере того, как расстояние от Желтого Неба сокращалось, муж становился все более беспокойным. Его кирпично-красные руки были более заметны. Иногда он был даже довольно рассеянным и отсутствующим, когда невеста наклонялась вперед и обращалась к нему.
  По правде говоря, Джек Поттер начинал замечать, что тень совершенного подвига давит на него свинцовой тяжестью. Он, городской маршал Желтого Неба, человек, которого знали, любили и которого боялись в своем уголке, выдающаяся личность, поехал в Сан-Антонио, чтобы встретиться с девушкой, которую, как он считал, любил, и там, после обычных молитв, фактически убедил ее выйти за него замуж, не консультируясь с Желтым Небом ни по какой части сделки. Теперь он приводил свою невесту к невинному и ничего не подозревающему обществу.
  Конечно, люди в Желтом Небе женились так, как им нравилось, в соответствии с общим обычаем, но таковы были мысли Поттера о своем долге перед друзьями, или об их представлении о его долге, или о невысказанной форме, которая не контролирует мужчин в этих вопросах, что он чувствовал себя отвратительно. Он совершил экстраординарное преступление. Оказавшись лицом к лицу с этой девушкой в Сан-Антонио, и побуждаемый своим острым порывом, он сломя голову переступил все социальные барьеры. В Сан-Антонио он был похож на человека, спрятавшегося в темноте. В этом отдаленном городе ему было легко взять нож, способный разорвать любой дружеский долг, в любой форме. Но час Желтого Неба, час дневного света приближался.
  Он прекрасно понимал, что его брак был важен для его города. Превзойти его мог только поджог нового отеля. Друзья ему этого не простят. Часто он размышлял о целесообразности сообщить им по телеграфу, но им овладела новая трусость. Он боялся это сделать. И вот теперь поезд мчал его навстречу сцене изумления, ликования, порицания. Он выглянул в окно на полосу тумана, медленно приближающуюся к поезду.
  У "Желтого неба" было что-то вроде духового оркестра, который мучительно играл на радость толпе. Он безжалостно рассмеялся, подумав об этом. Если бы горожане могли мечтать о его предстоящем прибытии со своей невестой, они бы провели оркестр парадом по вокзалу и сопроводили их, под радостные возгласы и смех поздравлений, в его глинобитный дом.
  Он решил, что будет использовать все средства передвижения на скорости и по равнине, чтобы добраться от станции до своего дома. Оказавшись в этой безопасной цитадели, он мог бы выпустить что-то вроде громкого бюллетеня, а затем не появляться среди горожан, пока у них не пройдет немного времени от их энтузиазма.
  Невеста с тревогой посмотрела на него. - Что тебя беспокоит, Джек?
  Он снова рассмеялся. “ Я не волнуюсь, девочка. Я всего лишь думаю о Желтом Небе.
  Она покраснела от понимания.
  Чувство взаимной вины овладело их умами и переросло в более утонченную нежность. Они смотрели друг на друга слегка сияющими глазами. Но Поттер часто смеялся таким же нервным смехом. Румянец на лице невесты казался совершенно постоянным.
  Предатель чувств Желтого Неба пристально наблюдал за убегающим пейзажем.
  - Мы почти на месте, - сказал он.
  Вскоре появился привратник и объявил, что дом Поттера недалеко. В руке он держал щетку и, утратив все свое напускное превосходство, чистил новую одежду Поттера, пока тот медленно поворачивался то в одну, то в другую сторону. Поттер нащупал монету и отдал ее носильщику, как, по его наблюдениям, делали другие. Это было тяжелое и отнимающее много сил занятие, как у человека, подковывающего свою первую лошадь.
  Носильщик взял их багаж, и, когда поезд начал замедлять ход, они двинулись вперед, к крытой платформе вагона. Вскоре два паровоза и длинная вереница вагонов за ними ворвались на станцию Желтого Неба.
  “Они должны брать воду здесь”, - сказал Поттер с пересохшим горлом скорбным тоном, возвещающим о смерти. Прежде чем поезд остановился, его взгляд окинул всю платформу, и он был рад и удивлен, увидев, что на ней нет никого, кроме станционного смотрителя, который с несколько торопливым и встревоженным видом направлялся к цистернам с водой. Когда поезд остановился, носильщик вышел первым и установил небольшую временную подножку.
  - Давай, девочка, - хрипло сказал Поттер.
  Когда он помогал ей спуститься, они оба фальшиво рассмеялись. Он взял сумку у негра и велел жене держаться за его руку. Когда они быстро ускользнули, его цепной собачий взгляд уловил, что они разгружают два чемодана, а также что станционный смотритель далеко впереди, возле багажного вагона, повернулся и бежит к нему, делая жесты. Он засмеялся и застонал от смеха, когда заметил, как его супружеское счастье впервые отразилось на Желтом Небе. Он крепко прижал руку жены к своему боку, и они убежали. Позади них, глупо посмеиваясь, стоял привратник.
  II
  Калифорнийский экспресс Южной железной дороги прибывал в Йеллоу Скай через двадцать одну минуту. В баре салуна "Усталый джентльмен" сидели шестеро мужчин. Один был барабанщиком, который говорил много и быстро; трое были техасцами, которые в то время не любили разговаривать; и двое были мексиканскими пастухами овец, которые обычно не разговаривали в салуне "Усталый джентльмен". Собака хозяина бара лежала на дощатой дорожке, которая проходила перед дверью. Его голова лежала на лапах, и он сонно поглядывал туда-сюда с постоянной настороженностью собаки, которую время от времени пинают. На другой стороне песчаной улицы было несколько участков с ярко-зеленой травой, которые выглядели так чудесно на фоне песка, который горел рядом с ними под палящим солнцем, что вызывали сомнение в умах. Они в точности напоминали травяные коврики, которыми на сцене изображали газоны. В прохладном конце вокзала на наклонном стуле сидел мужчина без пальто и курил трубку. Свежий берег Рио-Гранде огибал город, а за ним виднелась огромная равнина мескита сливового цвета.
  Если не считать занятого барабанщика и его товарищей по салону, Желтое Небо дремал. Вновь пришедший грациозно облокотился на стойку бара и рассказал множество историй с уверенностью барда, попавшего на новое поприще.
  - И в тот момент, когда старик упал с лестницы с бюро в руках, старуха поднималась наверх с двумя ведерками угля и, конечно...
  Рассказ барабанщика был прерван молодым человеком, внезапно появившимся в открытой двери. Он закричал:
  “Скретчи Уилсон пьян и вырвался на свободу обеими руками”.
  Оба мексиканца тут же поставили бокалы и исчезли через задний вход салуна.
  Барабанщик, невинный и шутливый, ответил:
  “ Ладно, старина. Допустим, что так. Все равно пойдем выпьем.
  Но эта информация произвела столь явное впечатление на каждый череп в комнате, что барабанщик был вынужден осознать ее важность. Все мгновенно помрачнели.
  “Скажите, - спросил он озадаченно, - что это?”
  Трое его спутников приготовились произнести вступительную речь, но молодой человек в дверях опередил их.
  - Это значит, друг мой, - ответил он, входя в салон, - что в ближайшие два часа этот город перестанет быть курортом.
  Хозяин бара подошел к двери, запер ее на засов. Высунувшись из окна, он опустил тяжелые деревянные ставни и запер их на засов. Сразу же в зале воцарился торжественный, как в часовне, полумрак. Барабанщик переводил взгляд с одного на другого.
  “ Но скажите, ” воскликнул он, “ что все-таки это такое? Ты же не хочешь сказать, что будет перестрелка?
  “Не знаю, будет драка или нет”, - мрачно ответил один из мужчин. — Но там будет стрельба - хорошая стрельба.
  Молодой человек, который предупреждал их, махнул рукой. “ О, драка будет, и довольно скоро, если кто-нибудь этого захочет. Любой может затеять драку на улице. Драка только того и ждет ”.
  Барабанщик, казалось, колебался между интересом иностранца и ощущением личной опасности.
  - Как, вы сказали, его зовут? - спросил он.
  “Скретчи Уилсон”, - ответили они хором.
  “ И он кого-нибудь убьет? Что ты собираешься делать? Это часто случается? Он так бесчинствует раз в неделю или около того? Сможет ли он взломать эту дверь?
  “Нет, он не сможет взломать эту дверь”, - ответил бармен. “Он пытался это сделать три раза. Но когда он придет, тебе лучше лечь на пол, незнакомец. Он наверняка выстрелит в него, и пуля может пройти навылет.
  После этого барабанщик не спускал глаз с двери. Время прижиматься к полу еще не пришло, но в качестве небольшой предосторожности он бочком подобрался поближе к стене.
  “ Он кого-нибудь убьет? - повторил он.
  Мужчины тихо и презрительно рассмеялись в ответ на этот вопрос.
  “Он вышел пострелять, и он нарывается на неприятности. Не вижу ничего хорошего в экспериментах с ним”.
  “ Но что вы делаете в подобных случаях? Что вы делаете?
  Ответил мужчина: “Ну, он и Джек Поттер...”
  Но остальные мужчины хором перебили: “Джек Поттер в Сан—Антони”.
  “ Ну, и кто он такой? Какое он имеет к этому отношение?
  “О, он городской голова. Он выходит и дерется со Скретчи, когда тот попадает на одну из этих слез”.
  “Ух ты!” - сказал барабанщик, вытирая пот со лба. “Хорошая у него работа”.
  Голоса стихли до простого шепота. Барабанщик хотел задать еще несколько вопросов, которые были порождены растущей тревогой и замешательством, но когда он попытался задать их, мужчины просто посмотрели на него с раздражением и жестом велели молчать. На них повисла напряженная тишина ожидания. В глубоком полумраке комнаты их глаза блестели, когда они прислушивались к звукам с улицы. Один мужчина сделал три жеста бармену, и тот, двигаясь как призрак, протянул ему стакан и бутылку. Мужчина налил полный стакан виски и бесшумно поставил бутылку на стол. Он залпом допил виски и снова повернулся к двери в неподвижном молчании. Барабанщик увидел, что бармен, не издав ни звука, достал из-под стойки Винчестер. Позже он увидел, что этот человек подзывает его, поэтому на цыпочках пересек комнату.
  - Тебе лучше пройти со мной за барную стойку.
  “Нет, спасибо”, - сказал барабанщик, обливаясь потом. - Я бы предпочел быть там, где смогу прорваться к черному ходу.
  После чего торговец бутылками сделал любезный, но повелительный жест. Барабанщик подчинился и, обнаружив, что сидит на ящике, опустив голову ниже уровня перекладины, почувствовал, как на его душу пролился бальзам при виде различных цинковых и медных приспособлений, напоминавших пластинчатые доспехи. Бармен удобно устроился на соседней ложе.
  “ Видишь ли, - прошептал он, “ этот Скрэтчи Уилсон - чудо с ружьем, совершенное чудо, и когда он выходит на тропу войны, мы, естественно, обыскиваем свои норы. Он, наверное, последний из старой банды, которая раньше тусовалась здесь, у реки. Он наводит ужас, когда пьян. Когда он трезв, с ним все в порядке — вроде как простоват — мухи не обидит — самый приятный парень в городе. Но когда он пьян — ух!”
  Бывали периоды затишья.
  “Жаль, что Джек Поттер не вернулся из Сан-Антона”,-сказал бармен. “Он выстрелил Уилсону один раз — в ногу — и тот приплыл бы и устранял неполадки в этой штуке”.
  Вскоре они услышали издалека звук выстрела, за которым последовали три диких вопля. Это мгновенно сняло оковы с мужчин в затемненном салуне. Послышалось шарканье ног. Они посмотрели друг на друга.
  “Вот он идет”, - сказали они.
  III
  Мужчина во фланелевой рубашке темно-бордового цвета, купленной для украшения и сшитой, в основном, несколькими еврейскими женщинами в ист-сайде Нью-Йорка, завернул за угол и вышел на середину главной улицы Желтого Неба. В обеих руках мужчина держал по длинному тяжелому иссиня-черному револьверу. Часто он кричал, и эти крики разносились по подобию опустевшей деревни, пронзительно пролетая над крышами с громкостью, которая, казалось, не имела никакого отношения к обычной силе голоса человека. Казалось, окружающая тишина образовала над ним свод гробницы. Эти крики свирепого вызова зазвенели о стены тишины. А у его ботинок были красные голенища с позолоченными отпечатками, из тех, что любят зимой мальчишки, катающиеся на санках по склонам холмов Новой Англии.
  Лицо мужчины пылало от ярости, порожденной виски. Его глаза, вращающиеся и все еще ищущие засады, шарили по неподвижным дверным проемам и окнам. Он двигался крадущимися движениями полуночного кота. Когда это пришло ему в голову, он прорычал угрожающую информацию. Длинные револьверы в его руках были легкими, как соломинки; они двигались с электрической быстротой. Мизинцы каждой руки иногда играли по-музыкантски. Судя по низкому воротнику рубашки, жилы на его шее напряглись и опустились, когда им овладела страсть. Единственными звуками были его ужасные приглашения. Невозмутимые адобы сохранили невозмутимость, проходя мимо этого маленького существа посреди улицы.
  Не было предложения драться — никакого предложения драться. Мужчина воззвал к небу. Не было никаких аттракционов. Он ревел, кипел от злости и размахивал револьвером здесь и повсюду.
  Собака бармена салуна "Усталый джентльмен" не оценила развития событий. Он все еще дремал перед дверью своего хозяина. При виде собаки мужчина остановился и шутливо поднял револьвер. При виде человека собака вскочила и пошла по диагонали прочь, понурив голову и рыча. Мужчина закричал, и собака перешла в галоп. Когда она уже собиралась свернуть в переулок, раздался громкий шум, свист, и что-то плюнуло на землю прямо перед ней. Собака завизжала и, в ужасе развернувшись, сломя голову помчалась в новом направлении. Снова послышался шум, свист, и перед ней яростно зашевелился песок. Охваченный страхом, пес повернулся и заметался, как животное в загоне. Мужчина стоял, смеясь, держа оружие у бедра.
  В конце концов внимание мужчины привлекла закрытая дверь салуна "Усталый джентльмен". Он подошел к нему и, стуча револьвером, потребовал выпить.
  Оставаясь невозмутимым, он оторвал от двери клочок бумаги и приколол его ножом к раме. Затем он презрительно повернулся спиной к этому популярному курорту и, перейдя на противоположную сторону улицы и быстро и гибко развернувшись там на каблуках, выстрелил в клочок бумаги. Он промахнулся на полдюйма. Он выругался на себя и ушел. Позже он с комфортом обстрелял окна своего самого близкого друга. Этот человек играл с этим городом. Для него это была игрушка.
  Но предложения драться по-прежнему не поступало. Имя Джека Поттера, его давнего противника, пришло ему в голову, и он пришел к выводу, что было бы неплохо, если бы он отправился в дом Поттера и с помощью бомбардировки заставил его выйти и сражаться. Он двигался в направлении своего желания, напевая музыку из скальпов апачей.
  Когда он добрался до дома Поттера, тот представлял собой такой же тихий фасад, как и другие адобы. Заняв стратегическую позицию, мужчина с вызовом взвыл. Но этот дом рассматривал его как могущество великого каменного бога. Он не подал виду. После приличного ожидания мужчина выкрикнул новые вызовы, пересыпая их замечательными эпитетами.
  Вскоре появилось зрелище человека, приводящего себя в глубочайшую ярость из-за неподвижности дома. Он злился на это, как зимний ветер на хижину в прериях на севере. Издалека должен был доноситься шум, подобный драке двухсот мексиканцев. По мере необходимости он останавливался, чтобы перевести дух или перезарядить револьверы.
  IV
  Поттер и его невеста шли робко и быстро. Иногда они вместе смущенно и тихо смеялись.
  - За следующим углом, дорогая, - сказал он наконец.
  Они прилагали усилия пары, идущей согнувшись против сильного ветра. Поттер уже собирался поднять палец, чтобы указать на первое появление нового дома, когда, завернув за угол, они столкнулись лицом к лицу с мужчиной в темно-бордовой рубашке, который лихорадочно заправлял патроны в большой револьвер. В тот же миг мужчина бросил этот револьвер на землю и молниеносно выхватил другой из кобуры. Второе оружие было нацелено в грудь жениха.
  Наступила тишина. Рот Поттера, казалось, был просто могилой для его языка. Он инстинктивно высвободил руку из хватки женщины и уронил сумку на песок. Что касается невесты, то ее лицо стало желтым, как старая ткань. Она была рабыней отвратительных ритуалов, пристально глядя на призрачную змею.
  Двое мужчин стояли лицом друг к другу на расстоянии трех шагов. Тот, у кого был револьвер, улыбнулся с новой спокойной свирепостью. “Пытался подкрасться ко мне!” - сказал он. “Пытался подкрасться ко мне!” Его взгляд стал более злобным. Когда Поттер сделал легкое движение, мужчина злобно выставил вперед свой револьвер. “Нет, Джек Поттер, не делай этого. Пока что и пальцем не дотрагивайся до пистолета. Не вздумай шевелить ресницами. Пришло время мне договориться с тобой, и я собираюсь сделать это по-своему, и бездельничать без всякого вмешательства. Так что, если ты не хочешь, чтобы на тебя наставили пистолет, просто слушай, что я тебе говорю.
  Поттер посмотрел на своего врага. “ У меня нет при себе оружия, Скретчи, - сказал он. “ Честно, нет. Он напрягся и обрел равновесие, но все же где—то на задворках его сознания всплыло видение Пульмана - узорчатый бархат цвета морской волны, сияющая латунь, серебро и стекло, дерево, отливающее темным блеском, как поверхность масляной лужи, — все великолепие их брака, обстановка нового поместья.
  “ Ты знаешь, что я дерусь, когда дело доходит до драки, Скретчи Уилсон, но у меня нет при себе оружия. Тебе придется стрелять самому.
  Лицо его врага побагровело. Он шагнул вперед и замахал оружием туда-сюда перед грудью Поттера.
  “ Только не говори мне, что у тебя нет при себе оружия, щенок. Не говори мне такой лжи. Ни один мужчина в Техасе никогда не видел тебя без оружия. Не принимай меня за мальчишку.
  Его глаза горели светом, а горло работало как насос.
  “Я не принимаю тебя ни за какого ребенка”, - ответил Поттер. Его каблуки не сдвинулись ни на дюйм назад. “Я принимаю тебя за чертова дуру. Говорю тебе, у меня нет пистолета, и я им не являюсь. Если ты собираешься застрелить меня, тебе лучше начать прямо сейчас. У тебя больше никогда не будет такого шанса”.
  Столько вынужденных рассуждений сказалось на ярости Уилсона. Он был спокойнее.
  “ Если у тебя нет ружья, почему у тебя нет ружья? он усмехнулся. - Ходил в воскресную школу?
  “У меня нет оружия, потому что я только что приехал из Сан-Антона со своей женой. Я женат”, - сказал Поттер. - И если бы я думал, что вокруг будут рыскать такие придурки, как ты, когда я приводил свою жену домой, у меня был бы пистолет, и не забывай об этом.
  - Женат! - сказал Скретчи, ничего не понимая.
  “ Да, женат! Я женат, - отчетливо произнес Поттер.
  “ Женат! - сказал Скретчи; казалось, он впервые увидел поникшую тонущую женщину рядом с другим мужчиной. “ Нет! ” сказал он. Он был похож на существо, которому позволили заглянуть в другой мир. Он отступил на шаг назад, и его рука с револьвером опустилась. “ Это — это та самая леди? - спросил он.
  “Да, это та самая леди”, - ответил Поттер.
  Последовал еще один период молчания.
  - Ну что, - наконец медленно произнес Уилсон, - полагаю, теперь все снято?
  “ Все отменяется, если ты так говоришь, Скретчи. Ты же знаешь, что я не создавал проблем.
  Поттер поднял свой саквояж.
  “ Ну, я думаю, все кончено, Джек, - сказал Уилсон. Он смотрел в землю. “ Женат! Он не был приверженцем рыцарства; просто в этих чуждых условиях он был простым ребенком прежних равнин. Он подобрал свой револьвер с правого борта и, вложив оба оружия в кобуры, пошел прочь. Его ноги оставляли воронкообразные следы на тяжелом песке.
  OceanofPDF.com
  МУДРЕЦЫ
  Они были юношами тонкого ума. Согласно слухам, они были очень порочны, и все же им удалось сделать так, чтобы это делало им честь. Они часто привлекали хорошо информированных и великих ораторов американской колонии к перечислению своих проступков, и факты, относящиеся к их грехам, обычно излагались с благоговением и тонким восхищением.
  Один был из Сан-Франциско, а другой из Нью-Йорка, но внешне они были похожи друг на друга. Это особенность географии.
  Во всяком случае, в Мехико они никогда не расставались, за исключением, возможно, тех случаев, когда один удалялся в свой отель передохнуть, а другой обычно ночевал в офисе, посылая наверх слуг с шумными сообщениями. “О, вставай и спускайся”.
  Они были двумя мальчиками — их называли малышами — и были далеко от своих матерей. Иногда какой-нибудь мудрый человек жалел их, но обычно он был одинок в своей мудрости. Остальные, откровенно говоря, были поражены великолепием смелости и выносливости этих ребят.
  “Когда эти мальчики вообще спят?” - пробормотал мужчина, увидев, как они входят в кафе однажды около восьми часов утра. Во всяком случае, их гладкие детские лица выглядели достаточно яркими и свежими. “Джим сказал мне, что видел их все еще за этим занятием около 4.30 утра”.
  “Спать!” - радостно воскликнул товарищ. “Они никогда не спят! Они ложатся спать раз в две недели”. Его хвастовство этим казалось почти личной гордостью.
  “Однако они закончатся крахом, если будут продолжать в том же духе”, - раздался мрачный голос из-за газеты.
  Фасад кафе Colorado оформлен в бело-золотых тонах, в витринах установлены зеркальные стекла большего размера, чем обычно можно встретить в Мексике. Две маленькие ивовые створки, непрестанно хлопающие, служат дверьми. Под ними маленькие бродячие собаки украдкой заходят в кафе, и официанты снова выгоняют их на улицу. На боковой дорожке всегда расставлены декоративные шезлонги - от новоприбывших и превосходных туристов до старых ветеранов серебряных рудников, загоревших под палящими лучами солнца. Они с интересом разглядывают уличное зрелище разных оттенков — красное, фиолетовое, пыльно-белое, отражающееся от стен в яростном солнечном свете.
  Однажды днем дети зашли в кафе "Колорадо". С Полдюжины мужчин, которые сидели, покуривая и читая, со своего рода парижским эффектом за маленькими столиками, стоявшими вдоль двух стен комнаты, подняли головы и с улыбкой поклонились, и хотя появление детей нельзя было назвать чем-то необычным, по меньшей мере дюжина мужчин повернулись на своих стульях, чтобы посмотреть им вслед. Трое официантов полировали столы, шумно передвигали стулья и, казалось, были полны энтузиазма. Эти ребята явно были важны.
  За дальней стойкой бара их ждала высокая фигура самого старого Папаши, широко и добродушно улыбающегося. “ Ну, мальчики мои, как поживаете? ” воскликнул он с глубокой заботой в голосе. Он позволил пяти или шести своим клиентам томиться под присмотром мексиканских барменов, в то время как сам уделял свое красноречивое внимание детям, придавая их приезду все достоинство великого события. - Как сегодня мальчики, а?
  “Ты славный старик”, - сказал один из них, разглядывая его. - Ты оказываешь нам такой прием, чтобы мы не заметили, когда ты подольешь нам свой самый плохой виски?
  Папа обратился с призывом от одного ребенка к другому. “Ну вот, теперь ты это услышишь?” Он принял ораторскую позу. - Ну, мальчики мои, вам всегда достается самое лучшее, что есть в этом доме.
  “ Да, хотим! Дети рассмеялись. “Ну, так или иначе, доставай это, и если это то же самое, что ты продал нам прошлой ночью, мы схватим твой кассовый аппарат и убежим”.
  Папа покрутил бутылку по стойке, а затем уставился на нее с восхищенным выражением лица. “ Тонкая, как шелк, ” пробормотал он. - А теперь просто попробуй, и если это не самое лучшее виски, которое ты когда-либо пил, то я просто лжец, вот и все.
  Ребята посмотрели на него с презрением и налили свои карманные деньги. Потом они некоторое время стояли, оскорбляя Папу по поводу его виски. “Обычно на вкус она точь-в-точь как новая мебель для гостиной”, - сказал парень из Сан-Франциско. “Ну, вот и все, и тебе стоит позаботиться о своем кассовом аппарате”.
  “Ваше здоровье, джентльмены”, - сказал папа с важным видом и, вытирая свои щетинистые седые усы, покачал головой в ответ на вопрос о кассовом аппарате. - Я мог бы поймать тебя до того, как ты уйдешь далеко.
  “А что, ты бегун?” - насмешливо спросил один из них.
  “Ты просто полагаешься на меня, мой мальчик”, - сказал папа с глубоким ударением. “Я летчик”.
  Дети внезапно опустили свои стаканы и посмотрели на него. “Ты, должно быть, такой”, - сказали они. Папа был высоким, грациозным и с великолепными манерами, но он не обладал теми качествами формы, которые присущи животному с быстротой. Волосы у него были седые, лицо круглое и располневшее от долгой жизни. Пуговицы его сверкающего белого жилета образовывали изящный изгиб, так что, если бы к Попу приложили вогнутую поверхность обруча-бочонка, он коснулся бы каждой пуговицы. - Должно быть, так и есть, - снова заметили дети.
  “ Ну, вы можете смеяться сколько угодно, но — Не веселитесь, ребята, говорю вам, я победитель. Держу пари, я могу содрать шкуру с кого угодно в этом городе за один раз. Когда я держал свой дом в Игл-Пасс, там не было никого, кто мог бы прикоснуться ко мне. Одна из таких надежных штучек прибыла из Сан-Антона. О, он был бегуном. Один из этих людей с крыльями. Ну, я содрал с него шкуру. Что? Конечно, я это сделал. Никогда не прикасался ко мне ”.
  Дети смотрели на него в гробовом молчании, но в этот момент они ухмыльнулись и сказали хором: “Ах ты, старый лгун!”
  В голосе папаши появились жалобные нотки серьезности. “Ребята, я говорю вам это прямо. Я летчик”.
  У одного из детей в глазах появилось мечтательное облачко, и он внезапно воскликнул: “Послушай, какая шутка сыграть это с Фредди”.
  Другой в восторге подпрыгнул. “ О, разве не так? Скажи, что он ничего не будет делать, кроме как выть! Он бы сошел с ума”.
  Они смотрели на Папу так, словно хотели убедиться, что он, в конце концов, бегун. “Ну, пап, давай на равных, - задумчиво сказал один из них. - ты умеешь бегать?”
  “Ребята, ” выругался папа, “ я персик! В общем, я персик”.
  “Ей-богу, я верю, что старый индеец умеет бегать”, - говорили они друг другу, как будто они были одни.
  - Это все, что я могу! - воскликнул папа.
  Дети сказали— “Ну, пока, старина”. Они подошли к столику и сели. Они заказали салат. Они всегда заказывали салаты. Это произошло потому, что один ребенок питал дикую страсть к салатам, а другому было все равно. Таким образом, в любое время дня их можно было увидеть заказывающими салат. Когда пришло это сообщение, они провели что-то вроде инструктажа. Это была очень долгая консультация. Мужчины заметили это. Иногда дети смеялись, наслаждаясь чем-то неизведанным. С улицы доносился низкий грохот колес. Часто были слышны похожие на попугайские крики далеких продавцов. Солнечный свет проникал сквозь зеленые занавески и отбрасывал маленькие янтарные блики на мраморный пол. Высоко—высоко среди строгих украшений потолка, напоминающих о тех днях, когда огромное здание было дворцом, маленькая белая бабочка порхала в прохладных воздушных пространствах. Длинный бильярдный зал возвращался в смутный полумрак. Шарики постоянно щелкали, и можно было разглядеть бесчисленное количество скрюченных локтей. Нищие проскальзывали через плетеные двери, и ближайший официант их выгонял. Наконец дети позвали Папу к себе.
  “ Садись, папаша. Выпей. Они внимательно оглядели его. - Скажи теперь, папаша, под своей торжественной клятвой, сможешь ли ты бежать?
  - Ребята, - благочестиво сказал Папа, поднимая руку, - я умею бегать, как кролик.
  - Под присягой?
  - Клянусь.
  “Ты сможешь победить Фредди?”
  Папа, казалось, смотрел на это дело со всех сторон. “Что ж, ребята, я вам скажу. Ни один мужчина ни в чем не уверен до конца в этом мире, и я не хочу говорить, что могу победить кого-либо, но я видел, как бегал Фредди, и я готов поклясться, что смогу победить его. Через сотню ярдов я бы с него шкуру снял — ты понимаешь, почти шкуру. Фредди - хороший средний бегун, но я — ты понимаешь — я просто— чуть-чуть— лучше ”. Дети слушали с предельным вниманием. Последнюю часть папа произнес медленно и многозначительно. Они подумали, что он хотел, чтобы они увидели его огромную уверенность.
  Один сказал— “Пап, если ты втянешь нас в это дело, мы приедем сюда и будем пить две недели, ничего не платя. Мы поддержим тебя и устроим взбучку Фредди! Но О! — если ты бросишь нас!”
  В ответ на эту угрозу папа закричал— “Ребята, я добьюсь успеха в своей жизни! Клянусь!”
  Когда салат был съеден, дети встали. “Ну, теперь все в порядке”, - предупредили они его. “Если ты будешь играть с нами как с дураками, мы будем честны. Не забывай об этом”.
  “Ребята, я устрою вам соревнование за ваши деньги. Запишитесь на это. Я могу проиграть — поймите, я могу проиграть — ни один мужчина не может не встретить мужчину получше. Но я думаю, что смогу содрать с него шкуру и побегу за твоими деньгами, держу пари.
  “Тогда ладно. Но послушай, - сказали они ему, - держи лицо закрытым. Никто не вмешивается в это, кроме нас. Понимаешь?”
  “Ни души”, - заявил Папа. Они ушли, в последний раз предупредительно махнув рукой из-за плетеных дверей.
  На улице они увидели Бенсона, который, сжимая посередине трость, прогуливался среди болтающих туземцев в белых одеждах на теневой стороне. Они нетерпеливо сигналили ему. Он шел осторожно, как человек, который рискует попасть в опасную компанию.
  “Мы собираемся устроить гонки. Папа и Фред. Папа клянется, что может содрать с него шкуру. Это совет. Сохраняй в тайне. Скажи, разве Фредди не будет сексуальным?”
  У Бенсона был такой вид, словно он был вынужден терпеть эти проявления безумия в течение столетия. “О, вы, ребята, отстали. Папе не победить Фредди. Он старая летучая мышь. Да ведь это невозможно. Папа не может победить Фредди”.
  “А он не может? Хочешь поспорить, что не сможет?” - спросили дети. “Ну вот, давай посмотрим — ты говоришь так масштабно”.
  — Ну, ты...
  “ О, пари. Пари или захлопни свою ловушку. Вот так.
  “Откуда ты знаешь, что сможешь выиграть гонку? Видел Фредди?”
  — Нет, но...
  “Ну, тогда посмотри на него. Нельзя делать ставки, пока не организованы гонки. Я готов поспорить с тобой — хорошо. Но, ребята, я дам вам совет — вы пара ослов. Папа не может бегать быстрее кирпичного здания школы ”.
  Дети нахмурились на него и вызывающе сказали: “Разве он не может?” Они оставили его и пошли в Casa Verde. Фредди, красивый в своем белом пиджаке, вел одну из своих бесчисленных бесед через барную стойку. Увидев их, он улыбнулся. “ Где вы, мальчики, были? - спросил он отеческим тоном. Почти все владельцы американских кафе в городе использовали отеческий тон, когда разговаривали с детьми.
  “О, были”поблизости", - ответили они.
  “ Хотите чего-нибудь выпить? - спросил владелец "Каса Верде", забыв о других своих светских обязанностях. В ходе этой церемонии один из детей заметил:
  - Фредди, папа говорит, что может обогнать тебя в беге.
  “ Правда? ” заметил Фредди без всякого волнения. Он привык к различным детским уловкам.
  “ Вот что. Он говорит, что может оставить тебя на проводе и больше не видеть.
  - Ну, он лжет, - спокойно ответил Фредди.
  - И я готов поспорить с тобой на бутылку вина, что он тоже может это сделать.
  - Крысы! - воскликнул Фредди.
  “О, все в порядке”, - настаивал какой-то ребенок. “Ты можешь блефовать сколько угодно, но он может потерять тебя в беге на сто ярдов, держу пари”.
  Фредди допил виски и облокотился на стойку.
  “ Послушайте, ребята, зачем вы все время приходите сюда с какими-то несусветными историями? Вам не удастся обмануть меня. Думаешь, тебе удастся напугать меня насчет Папы? Почему, я знаю, что могу победить его. Он не может бегать со мной. Конечно, нет. Да вы, ребята, просто разыгрываете меня”.
  “А мы-то как?” - спросили дети. “Ты не посмеешь поспорить на бутылку вина”.
  “О, конечно, я могу поспорить с тобой на бутылку вина”, - презрительно сказал Фредди. — Никого не волнует бутылка вина, но...
  “Ну, тогда пусть будет пять”, - посоветовал один из ребят.
  Фредди ссутулил плечи. “ Ну, конечно, я так и сделаю. Если хочешь, пусть будет десять, но...
  “Мы делаем”, - сказали они.
  “ Десять, не так ли? Хорошо, это проходит. На лице Фредди появилось выражение усталости. “ Но вы, мальчики, глупые. Говорю тебе, папа - старик. Как ты можешь ожидать, что он будет бегать? Конечно, я не великий бегун, но я молод, здоров и — и бегаю довольно гладко. Папа старый и толстый, а потом он весь день только и делает, что качается на танках. Это здорово ”.
  Дети смотрели на него и восторженно смеялись. Они помахали ему пальцами. “А, вот и он!” - закричали они. Они имели в виду, что сделали из него жертву.
  Но Фредди продолжал возражать. “Говорю вам, он не мог победить — такой старик, как он. Вы сумасшедший. Конечно, я знаю, что тебя не волнуют десять бутылок вина, но— заключать такие пари. Ты извращенец.
  “Правда ли это?” - насмешливо воскликнули дети. Они подтолкнули Фредди к длинному и вдумчивому рассуждению о всех возможных вариантах этого явления, как он его видел. Время от времени они спорили с ним и насмехались над ним. Он продолжал свой спор. Их детские лица сияли от ликования.
  В разгар всего этого вошел Уилберсон. Уилберсон работал; впрочем, не слишком много. Ему принадлежала мексиканская часть крупного импортного дома в Нью-Йорке, и, поскольку он был младшим партнером, он работал. Но не слишком много. “Что за вой?” - сказал он.
  Дети захихикали. “Мы вывели Фредди из себя”.
  “Почему, - сказал Фредди, поворачиваясь к нему, - эти два индейца пытаются сказать мне, что папа может обогнать меня в беге”.
  - Как дьявол, - недоверчиво произнес Уилберсон.
  “Ну, а он не может?” - потребовал ответа ребенок.
  “ Ну, конечно, нет, ” сказал Уилберсон, жестом отметая всякую возможность этого. “ Эта старая летучая мышь? Конечно, нет. Ставлю пятьдесят долларов, что Фредди...
  “Взять тебя”, - сказал какой-то ребенок.
  - Что? - спросил Уилберсон. - что Фредди не победит Папашу?
  Парень, который говорил, теперь кивнул головой.
  - Что Фредди не победит Папашу? - повторил Уилберсон.
  “ Да. Начинаем?
  “ Ну конечно, ” возразил Уилберсон. “ Пятьдесят? Хорошо.
  - Ставлю на кон пять бутылок, - рискнул другой парень.
  “ Ну, конечно, ” гневно взорвался Уилберсон. - Вы, ребята, должно быть, принимаете меня за кого-то легкого. Я принимаю любые ставки, какие только могу получить. Определенно”.
  Они обговорили детали. Поле должно было быть проложено по асфальту одной из прилегающих боковых улиц, а затем, около одиннадцати часов вечера, должен был состояться матч. Обычно в Мексике улицы города становятся пустынными и темными, но только чуть позже девяти часов. Возможно, иногда там мелькают притаившиеся фигуры, но нет толпы, огней и шума. Ходу, несомненно, никто не помешает. Что касается полицейских поблизости, они ... ну, они были условно дружелюбны.
  Дети пошли навестить Папу; они рассказали ему о договоренности, а затем низким голосом сказали: “О, Пап, если ты нас бросишь!”
  Поп, казалось, был немного потрясен весом возложенной на него ответственности, но высказался храбро. “Ребята, я выиграю эту гонку. Теперь смотри на меня. Я ущипну его.
  Затем дети отправились по своим делам, и больше их никто не видел до вечера. Когда они вернулись в район кафе "Колорадо", по улице уже сновал обычный поток экипажей. Колеса стучали по асфальту, а кучера возвышались в своих огромных сомбреро. По тротуару неторопливо прогуливалась глазеющая толпа: представители высшего сословия, самодовольные и гордые, в своих котелках-дерби и пальто с разрезами, представители низшего сословия прятали свои смуглые лица в одеяла, ступая в кожаных сандалиях. Электрический свет шипел и дымился над толпой. После послеполуденного ливня мостовая стала влажной и блестящей. Воздух все еще был пропитан запахом дождя на цветах, траве, листьях.
  В кафе "Колорадо" космополитическая компания ела, пила, играла в бильярд, сплетничала или читала в ярком желтом свете. Когда ребята вошли, большой круг мужчин, которые жестикулировали возле бара, приветствовал их ревом.
  “Теперь они здесь!”
  “Ах ты, пара персиков!”
  “ Скажите, есть еще деньги для пари? Полковник Хэммиган, ухмыляясь, протолкался к ним. “ Послушайте, ребята, мы все сейчас выпьем за вас, потому что после одиннадцати часов у вас не будет денег. Тебе придется спускаться по задней лестнице в одних носках.
  Хотя дети оставались неестественно безмятежными и тихими, спор в кафе "Колорадо" перерос в бурю. То тут, то там человек, который не собирался заключать пари, смиренно высказывал предположение, что, возможно, Папа выиграет, и остальные набрасывались на него в вихре гневных отрицаний и насмешек.
  Папа, восседавший на троне за стойкой бара, смотрел на эту бурю с тенью беспокойства на лице. Это повсеместное попрание затронуло его, но дети выглядели блаженно довольными поднятой ими суматохой.
  Бланко, честный человек, всегда беспокоящийся за своих друзей, пришел к ним. “Послушайте, ребята, вы не слишком много ставите? Эта штука выглядит немного шаткой, не так ли?
  Лица ребят посерьезнели, и, поразмыслив, один из них сказал: “Нет, я думаю, у нас есть хорошая идея, Бланко. Я думаю, папа собирается удивить их”.
  —Ну, не надо...
  “ Ладно, старина. Мы будем осторожны.
  Время от времени дети имели дело с определенными оранжевыми, красными, синими, фиолетовыми и зелеными купюрами. Они делали небольшие пометки на обратной стороне визитных карточек. Папа внимательно наблюдал за ними, тень все еще лежала на его лице. Однажды он окликнул их, и когда они подошли, он перегнулся через стойку и напряженно сказал— “Послушайте, ребята, запомните сейчас — я могу проиграть эту гонку. Никто никогда не может сказать наверняка, а если и знаю, то почему...
  “О, все в порядке, папа”, - успокаивающе сказали дети. “Не обращай внимания. Делай все, что в твоих силах, и оставь все как есть.
  Однако, когда они оставили его, то отошли в угол посоветоваться. “Слушай, это становится интересным. Ты по уши увяз? ” с тревогой спросил один из них своего друга.
  “Да, довольно глубоко”, - флегматично ответил другой. “А ты?”
  - Глубок, как дьявол, - ответил тот тем же тоном.
  Они посмотрели друг на друга с каменным выражением лица и вернулись к толпе. В кафе как раз вошел Бенсон. Он подошел к ним со злорадной победной улыбкой. “Ну, и где все те деньги, которые ты собирался поставить?”
  “Вот здесь”, - сказали ребята, засовывая руки в жилетные карманы.
  В одиннадцать часов выяснилось любопытное. Когда папа и Фредди, дети и все остальные, пришли на маленькую боковую улочку, там было полно народу. Казалось, новость об этой гонке разнеслась среди американцев как ветер, и они пришли, чтобы стать свидетелями события. В темноте толпа двигалась, бормоча что-то в споре.
  Директора школ - дети и те, кто был с ними, — наблюдали за этой сценой с некоторой тревогой. Даже тогда можно было увидеть приближающегося полицейского, свет от его маленького фонарика играл на его белой фуражке, перчатках, медных пуговицах и на рукоятке старомодного револьвера Кольта, который висел у него на поясе. Он обратился к Фредди на быстром мексиканском. Фредди слушал, время от времени кивая. Наконец Фредди повернулся к остальным, чтобы перевести. “Он говорит, что у него будут неприятности, если он разрешит эту гонку, когда здесь будет вся эта толпа”.
  Послышался недовольный ропот. Полицейский посмотрел на них с выражением тревоги на широком коричневом лице.
  “О, да ладно. Мы подержим это на ударе у кого-нибудь другого”, - сказал один из ребят. Группа медленно отошла, обсуждая что-то. Внезапно другой ребенок закричал: “Я знаю! Пасео!”
  “ Черт возьми, - сказал Фредди, - как раз то, что надо. Мы возьмем такси и поедем на Пасео. Ш-ш-ш! Веди себя тихо, нам не нужна вся эта толпа”.
  Позже они ввалились в такси - Папа, Фредди, дети, старый полковник Хэммиган и Бенсон. Они шепнули мужчинам, сделавшим ставку: “Пасео”. Такси покатило по черной улице. Время от времени раздавались ворчание и стоны, возгласы “О, уберите с меня ноги” и “Хватит! вы меня убиваете”. Шести людям в одном такси не весело. Директора разговаривали друг с другом с уважением и дружелюбием, которые проявляются к хорошим людям в такие моменты. Однажды ребенок высунул голову из окна и посмотрел назад. Он снова втянул его и воскликнул: “Великий Скотт! Посмотри на это, будь добр!”
  Остальные изо всех сил старались сделать так, как им было сказано, а потом закричали: “Елки-палки! Ну, будь я проклят! Гром и разруха!”
  За ними галопом неслись бесчисленные такси с мерцающими фарами, образуя огромную процессию в ночи.
  - Улица полна ими, - воскликнул старый полковник.
  Пасео-де-ла-Реформа - знаменитая улица Мехико, ведущая к замку Чапультепек, который должен быть хорошо известен в Соединенных Штатах.
  Это прекрасная широкая щебеночная аллея с гораздо большим достоинством, чем все подобное, что есть у нас на родине. Кажется, что это из старого света, где к красоте самой вещи добавляется торжественность традиций и истории, осознание того, что ноги в кокетках ступали по тем же камням, что стальные кавалькады гремели там до прибытия экипажей.
  Когда американцы вывалились из своих кабин, гигантские бронзовые скульптуры ацтеков и испанцев смутно вырисовывались над ними, как башни. Четыре дороги среди тополей странно шелестели в темноте. Папа достал часы и чиркнул спичкой. “Ну, поторопись с этим делом. Уже почти полночь.
  Толпились другие такси, водители нахлестывали лошадей, потому что эти американцы, которые совершали всевозможные странные поступки, тем не менее всегда хорошо платили за это. Затем в темноте поднялся сильный шум. Пятеро или шестеро мужчин начали мерить шагами расстояние и ссориться. Другие связали свои носовые платки вместе, чтобы получилась лента. Мужчины ругались из-за ставок, суетились и злились из-за коэффициентов. Бенсон подошел к ребятам с важным видом. “Вы пара ослов”. Такси стояли сплошным кварталом ниже по проспекту. Высокие статуи над толпой скрывали свои лица в ночи.
  Наконец из темноты донесся голос. “Вы готовы?” Все взволнованно закричали. Люди у ленты натянули ее ровно. “Держи выше, Джим, дурак”, - и тогда в толпе воцарилась тишина. Люди наклонились, пытаясь пронзить взглядом глубокий мрак. Со стороны стартовой площадки доносились приглушенные голоса. Толпа закачалась и засуетилась.
  Гонщики не приехали. Толпа начала волноваться, ее нервы были на пределе. “О, поторопитесь”, - пронзительно крикнул кто-то.
  Голос позвал снова: “Ну что, готовы?”
  Все ответили— “Да, все готово. Поторопитесь!”
  В начале была более приглушенная дискуссия. В толпе мужчина начал делать предложение. “Ставлю двадцать”, - но толпа прервала его воем. “А вот и они!” Плотно сбитые люди качнулись, как будто земля сдвинулась с места. Люди у ленты бешено толкали плечами своих товарищей, крича: “Отойдите! Отойдите!”
  Издалека донесся яростный топот ног. На мгновение в поле зрения мелькнули неясные фигуры. Хриплый рев вырвался из толпы. Мужчины сгибались, раскачивались и боролись. Дети, стоявшие позади ленты, обменялись еще одним невозмутимым взглядом. Появилась белая фигура. Она росла, как призрак. Постоянно слышался дикий топот. Из толпы донесся крик. “Боже мой, это папа! Папа! Папа впереди!”
  Старик повернулся к ленте как сумасшедший, его подбородок был запрокинут, седые волосы развевались. Его ноги двигались, как смазанный механизм. И когда он рванулся вперед, раздался вой, словно из сорока клеток с дикими животными, устремившихся к невозмутимым вождям в бронзе. Толпа бросилась вперед. “О, ты, старый индеец! Ты дикарь! Кто-нибудь когда-нибудь видел такой бег?”
  “ Ну разве он не персик! Ну и ну!
  “ Где дети? Привет, дети!
  “ Посмотри на него, пожалуйста. Ты когда-нибудь задумывался? Эти крики разнеслись в воздухе, слившись с громкими возгласами изумления и смеха.
  На мгновение вся трагедия предстала перед глазами. Фредди, отчаявшийся, с сияющими зубами, перекошенным лицом, кружась в смертельном усилии, был в двадцати футах позади высокой фигуры старого Папаши, который, одетый только в свое — только в свое нижнее белье — выигрывал с каждым шагом. Одно грандиозное безумное мгновение, а затем Папа бросился на ленту —виктор!
  Фредди, упавший в объятия каких—то мужчин, с трудом переводил дыхание и наконец сумел, заикаясь, пробормотать:
  — Послушай, не может—не может—этот старый—престарый человек бежать!
  Папа, пыхтя, мог только ахать— “Где мои туфли? У кого мои туфли?”
  Позже Фредди, тяжело дыша, протиснулся сквозь толпу и протянул руку. “ Папаша, хороший человек! ” И затем он оглядел высокую, крепкую фигуру с головы до ног. “Черт возьми! кто бы мог подумать, что ты сможешь так бегать?”
  Детей окружила толпа, они бурно смеялись.
  - Откуда вы узнали, что он умеет бегать?
  - Почему вы не дали мне ни строчки о нем?
  “ Эй, великие змеи!— у вас, ребята, хватило наглости поставить на Папашу.
  - Ну, я был уверен, что он не сможет победить.
  - О, ребята, вы, должно быть, уже видели, как он бегает.
  “Кто бы мог подумать?”
  Мимо прошел Бенсон, наполняя полуночный воздух ругательствами. Они обернулись, чтобы подшутить над ним.
  - В чем дело, Бенсон? - спросил я.
  “ Кто-то стащил мой носовой платок. Я перевязал его этой ниткой. Черт возьми.
  Дети беспечно рассмеялись. “ Ого, привет! Бенсон, - сказали они.
  Из-за такси была большая авария. Крича, смеясь, удивляясь, толпа втиснулась в свои экипажи, и возницы снова погнали лошадей в сторону города.
  “Разве Фредди не сошел с ума? Послушай, он будет вспоминать об этом годами”.
  “Но кто бы мог подумать, что этот старый танк может так работать?”
  Одному такси пришлось подождать, пока Папа и Фредди переодевались в разные части своей одежды.
  Когда они ехали домой, Фредди сказал: “Ну, пап, ты меня победил”.
  Папа сказал: “Все в порядке, старина”.
  Ребята, ухмыляясь, спросили: “Сколько ты проиграл, Бенсон?”
  “ О, не так уж и много, — вызывающе ответил Бенсон. Сколько вы выиграли?
  - О, не так уж и много.
  Старый полковник Хэммиган, забившийся в угол, очевидно, прокручивал в уме произошедшее, потому что внезапно заметил: “Ну, будь я проклят!”
  Они с опозданием добрались до кафе "Колорадо", но когда добрались, бутылок на стойке было не меньше, чем штакетин на заборе.
  OceanofPDF.com
  ПЯТЬ БЕЛЫХ МЫШЕЙ
  Фредди замешивал самогон. Его рука с длинной ложкой быстро вращалась, и лед в стакане звенел, как дешевые часы. У окна игрок, миллионер, железнодорожный кондуктор и агент крупного американского синдиката играли в севен-ап. Фредди окинул их ироничным взглядом человека, который смешивает петушиный хвост.
  Время от времени из задней комнаты появлялся смуглый официант-мексиканец с подносом и выкрикивал через стойку свои заказы. Звуки ленивой суеты города, пробуждающегося от сиесты, доносились из-за ширм, загораживающих солнце и любопытный глаз. Из дальней кухни доносился рев старого французского повара, который гонял своих мексиканских помощников и оскорблял их.
  С улицы внезапно ворвалась вереница мужчин. Они ворвались в бар. Послышались нетерпеливые крики. “Ну же, Фредди, не стой там, как портрет самого себя. Пошевелись!” Напитки самых разных сортов и цветов, янтарные, зеленые, красного дерева, крепкие и мягкие, начали наводнять стойку бара со всеми сопутствующими лимонами, сахаром, мятой и льдом. Фредди, при поддержке мексиканцев, работал как матрос, поставляя их, иногда разговаривая с тем презрением к выпивке и восхищением теми, кто пьет, что является атрибутом хорошего бармена.
  Наконец один человек был поражен приступом игры в кости. Велась титаническая дискуссия, и он был глубоко увлечен ею, но в то же время лениво бросал кости. Иногда он составлял отличные комбинации. “Ты только посмотри на это!” - гордо воскликнул он. Остальные не обратили на это внимания. Затем страстное желание охватило их. Это распространилось по очереди, как эпидемия, и охватило их всех. Через мгновение они устроили карнавал игры в кости с денежными штрафами и ликвидными призами. Они шумно сделали для Фредди делом чести, что он должен играть и использовать свой шанс иногда бесплатно угощать эту большую компанию. Склонив головы, как футболисты, они переступили через звенящие кости, толкаясь, подбадривая и ожесточенно споря. Один из тихой компании, игравшей в севен-ап за угловым столиком, нецензурно заметил, что скандал напомнил ему состязание в боулинге на пикнике.
  После обычного ливня по гладкой улице прокатилось множество экипажей, и по Каса-Верде прокатился музыкальный гром. Витрины магазинов засияли светом, а аллеи заполонили юнцы, неопытные и глазеющие друг на друга, одетые тщеславно по суеверной моде. Полицейские закутались в свои плащи, похожие на гномов, и установили свои фонари посреди улицы в качестве препятствия для экипажей. Город Мехико издавал глубокие органные звуки своего вечернего воскресения.
  Но компания в баре "Каса Верде" по-прежнему играла в кости. Они вышли за рамки обмена выпивкой на публику, на мексиканские доллары, на обеды, на вино за ужином. Они даже взяли на себя труд вычеркнуть сигары и сигареты из счета за ужин и назначить ответственного за них человека. В конце концов, они были ошеломлены. В их сознании не осталось ничего, что хотя бы отдаленно предполагало продолжение азартных игр. Наступила пауза для глубокого размышления.
  “Ну...”
  “Ну...”
  Какой-то мужчина крикнул в буйстве созидания. “Я знаю! Давайте пожмем друг другу за ложу сегодня вечером в цирке! Ложу в цирке!” Группа получила глубокое наставление. “Вот и все! Вот и все! Давайте! Боксируйте в цирке!” Властный голос крикнул— “Три тире-высокий человек выходит!” Высокий американец с лицом медно-красного цвета от лучей, которые вспыхивают среди Сьерра-Мадрес и обжигают кактусовые пустыни, взял маленькую кожаную чашечку и бросил игральные кости на полированное дерево. Завороженное общество облепило стойку бара. Три короля подняли свои розовые лица кверху. Высокий мужчина, изображая пародию, взмахнул кубком и бросил две другие кости. Из них он в конце концов извлек еще одного розового короля. “Вот”, - сказал он. “Теперь посмотрим! Четыре короля!” Он начал расхаживать как бы условно.
  Следующий мужчина взял чашку и тихонько подул в нее. Повертев его в руке, он окинул компанию каменным взглядом и сделал паузу. Они прекрасно знали, что он применяет магию обдуманности и показного безразличия, но они не могли спокойно ждать во время исполнения всех этих обрядов. Они начали нетерпеливо выкрикивать. “Ну же, поторопись”. Наконец мужчина необычайно впечатляющим жестом бросил кости. Остальные подняли радостный вой. “Не пара!” Последовала еще одна торжественная пауза. Мужчины беспокойно зашевелились. “Ну же, теперь вперед!” В конце концов, этот человек, побуждаемый и оскорбляемый, добился того, чего не было в присутствии четырех королей. Высокий мужчина взобрался на перила для ног и рискованно наклонился вперед. “Четыре короля! Моим четырем королям пора выходить”, - проревел он в середину толпы, и хотя через мгновение он действительно перешел в сияющую область освобождения, он продолжал выкрикивать советы и презрение.
  На зеркалах и промасленном дереве Casa Verde теперь плясали голубые блики от огромной гудящей электрической лампы. Множество тихих представителей англосаксонской колонии пришли перекусить перед ужином. Любезный человек показывал нескольким туристам этот популярный американский салун. Это было очень трезвое и респектабельное время суток. Фредди отважно отчитал скандалистов, трясущих костями, и в ответ получил отборный совет из семи объединенных словарей. Он рассмеялся; он был вынужден выйти из игры, но продолжал с интересом, хотя и украдкой, наблюдать за ней.
  В конце очереди стоял юноша, которого все ругали за его вопиющее невезение. При каждой неудаче Фредди ругался из-за стойки с каким-то любовным презрением. “Да ведь этому парню уже два дня не везет. Ты когда-нибудь видел такое метание?
  В конечном итоге соревнование сузилось до парня из Нью-Йорка и человека, который безмятежно раскачивался на ногах, описывающих гнусные круги. У него была ухмылка, напоминавшая резьбу по дереву. Ему пришлось наклониться и быстро заморгать, чтобы удостовериться в фактах своего предприятия, но судьба подарила ему пять ферзей. Его улыбка не изменилась, но он слегка запыхтел, как человек, который долго бежал.
  Остальные, выйдя невредимыми из этой части конфликта, стали смеяться над парнем. Они ударили его по обоим плечам. “Мы тебя за это наказали, малыш! Тебе не победить в этой игре! Пять королев!”
  До этого момента малыш демонстрировал только характер азартного игрока, но веселые возгласы игроков, дополненные теперь кольцом играющих некомбатантов, заставили его глубоко почувствовать, что было бы здорово обыграть пять ферзей. Он вывесил на внутренней стороне кубка лозунг игрока.
  “О, пять белых мышей случая,
  Шерстяные рубашки и вельветовые брюки,
  Золото и вино, женщины и грех,
  Все для тебя, если ты позволишь мне войти —
  В дом случая”.
  сардонически бросив кости на стойку, он показал три туза. При следующем броске из двух костей он получил еще одного туза. Перед своим последним броском он долго подбрасывал одиночные кости. У него уже было четыре туза; если он соберет еще один, пять дам будут побеждены, и ложа в цирке достанется пьянице. Все движения малыша были медленными и продуманными. Для последнего броска он поставил чашку донышком вниз на стойку, спрятав под ней один кубик. Затем он повернулся и посмотрел на толпу с видом фокусника или шулера.
  “О, может быть, это туз”, - сказал он с хвастливым спокойствием. “Может быть, это туз”.
  В тот же миг он оказался участником маленькой драмы, в которой был поглощен каждый мужчина. Малыш прислонился спиной к перекладине и облокотился на нее.
  “Может быть, это туз”, - повторил он.
  Насмешливый голос на заднем плане сказал: “Да, может быть, так оно и есть, малыш!”
  Глаза паренька на мгновение обшарили мужчин. “Ставлю пятьдесят долларов, что это туз”, - сказал он.
  Другой голос спросил: “Американские деньги?”
  “Да”, - ответил малыш.
  “О!” Над этим замешательством раздался добродушный смех. Однако никто не откликнулся на вызов кида, и вскоре он повернулся к кубку. “Сейчас я тебе покажу”. С манерой мэра, открывающего памятник, он поднял кубок. Там не было ничего, кроме десятибалльной точки. В поднявшемся реве было слышно, как каждый мужчина высмеивает трусость своего соседа, и над всем этим шумом раздавался голос Фредди, оценивающий каждого. “ Да ведь у каждых пяти человек в отряде не одна печень. Это был величайший холодный блеф, который я когда-либо видел сработавшим. Он не знал бы, как жульничать с костями, даже если бы захотел. Понятия не имею об этом. Я едва удержался от смеха, когда увидел, как он тебя наставляет. Говорю вам, эти пятьдесят долларов были у меня в кармане, если бы я хотел быть болваном. С вами легко...
  Тем не менее группа, победившая в игре "театральная ложа", не отказалась от своего триумфа. Они, как буря, ворвались в голову малыша, замахиваясь на него кулаками. “Пять белых мышей’! - процитировали они, захлебываясь. - “Пять белых мышей”!
  “О, они не так уж плохи”, - сказал малыш.
  Впоследствии часто случалось, что мужчина с насмешкой показывал пальцем на ребенка и говорил: ”Пять белых мышей”.
  По пути с ужина в цирк другие участники вечеринки часто спрашивали малыша, действительно ли он намеревался обратиться с призывом к мышам. Они предложили других животных — кроликов, собак, ежей, змей, опоссумов. На эту шутку малыш ответил серьезным выражением своей веры в верность и мудрость пяти белых мышей. Он представил самый красноречивый пример, украшенный изящными выражениями и оскорблениями, в котором доказал, что если кто-то вообще собирается во что-то верить, то с таким же успехом может выбрать пять белых мышей. Однако его товарищи сразу и единодушно указали ему, что его недавний подвиг не делает его убедительным защитником.
  Малыш различил на улице две фигуры. Они делали ему повелительные знаки. Он подождал, пока они подойдут, потому что узнал в одном из них второго ребенка — кида Фриско: детей было двое. С кидом Фриско был Бенсон. Они прибыли, почти запыхавшись. “Где ты был?” - воскликнул Фриско Кид. Такова была договоренность, что при встрече тот, кто мог первым задать этот вопрос, имел право использовать тон безграничной обиды. “Чем ты занимался? Куда ты идешь? Пойдем с нами. У нас с Бенсоном есть небольшой план.
  Парень из Нью-Йорка вырвал свою руку из захвата другого. “ Я не могу. Я должен отвести этих маркитантов в цирк. Они засадили меня за то, что я тряс кости у Фредди. Говорю тебе, я не могу.
  Эти двое поначалу не обратили внимания на его замечание. “ Пошли! У нас есть небольшой план.
  “Я не могу. Они меня заклинили. Я должен отвести их в цирк”.
  В то время мужчинам со схемой было не по душе признавать эти возражения важными. “О, уделите мне время в другой раз. Что ж, ты не можешь уделить им как-нибудь в другой раз? Отпусти их. К черту цирк. Струси. Из-за чего ты застрял? Струсите”.
  Но, несмотря на их ссору, парень из Нью-Йорка вырвался от них. “Я не могу, говорю тебе. Они меня ударили”. Когда он уходил, они вопили от ярости. “Ну, встречайся с нами сейчас, слышишь? В Каса-Верде, как только цирк закроется! Слышишь?” Они бросали ему вслед проклятия.
  В городе Мехико человек идет в цирк, никоим образом не опускаясь до детских забав, потому что Circo Teatro Orrin - один из лучших в мире и слишком легко превосходит что-либо подобное в Соединенных Штатах, где это всего лишь вопрос количества рингов, если это возможно, и большого профессионального согласия лгать публике. Более того, американский клоун, который гарцует и тараторит на мексиканской арене, - это тот самый клоун, которого писатели называют отрадой своего детства и оплакивают, что он умер. В этом цирке малыш не был унижен видом скорбных слонов-пленников и животных в клетках, несчастных и болезненных. Он допоздна просидел в своей ложе, смеялся и ругался, когда проходил мимо смеющегося над комическим глупо-мудрым клоуном.
  Когда он вернулся в "Каса Верде", там не было ни Фриско Кида, ни Бенсона. Фредди стоял, облокотившись на стойку, и слушал, как четверо мужчин с ужасом обсуждают какой-то непонятный вопрос. В углу, конечно, шла карточная игра. Из задних комнат доносились звуки веселья.
  Когда малыш спросил Фредди, видел ли он своего друга и Бенсона, Фредди выглядел скучающим. “О, да, они были здесь минуту назад, но я не знаю, куда они пошли. Они надели коньки. Где они были? Пришли сюда, катаясь по полу, как два маленьких позолоченных божка. Какое-то время они колебались, а потом Фриско попросил меня разослать шесть бутылок вина по комнатам Бенсона, но в это время ночи мне было некого послать, и поэтому они разозлились и ушли. Где они взяли свой груз?”
  На улице уже сгустился мрак, и малыш на мгновение остановился, раздумывая. Но вскоре он услышал дрожащие голоса. “О, малыш! малыш! Com’ere!” Вглядевшись, он узнал две расплывчатые фигуры на фоне противоположной стены. Он перешел улицу, и они сказали: “Привет, малыш”.
  “ Скажи, где ты это взял? ” сурово потребовал он. “ Вам, индейцам, лучше вернуться домой. За что ты хотел, чтобы тебя поцарапали? Его лицо светилось добродетелью.
  Раскачиваясь взад-вперед, они гневно все отрицали. “Мы не ’ грузимся"! Мы не ’грузимся’. Большой болван. Комонангетадринк”.
  Затем трезвый юноша повернулся к своему другу. “ Не лучше ли тебе пойти домой, парень? Пошли, уже поздно. Тебе лучше оторваться”.
  Малыш Фриско решительно покачал головой. “ Сначала я отвезу Бенсона домой. Через минуту он будет валяться без дела. Не обращайте на меня внимания. Со мной все в порядке.
  “ Серли, с ним все в порядке, ” сказал Бенсон, очнувшись от глубоких раздумий. “ С ним все в порядке. Но лучше отвези меня домой. Это Ри—верно. Он под завязку. Но с ним все в порядке. Домой идти больше не нужно, чем тебе. Но лучше отвези меня домой. Он под завязку ”. Он посмотрел на своего товарища с сочувствием. “Малыш, ты просто молодец”.
  Трезвый парень резко обратился к своему другу из Сан-Франциско. “Парень, возьми себя в руки. Не валяй дурака. Мы должны поддерживать этого придурка Бенсона всю дорогу домой. Держи его за другую руку.
  Фриско Кид немедленно подчинился своему товарищу, не сказав ни слова и не бросив сердитого взгляда. Он схватил Бенсона и вытянулся по стойке смирно, как солдат. Позже, действительно, он робко рискнул спросить— “А мы не можем взять такси?” Но когда парень из Нью-Йорка огрызнулся, что удобных такси нет, он погрузился в невозмутимое молчание. Казалось, он размышлял о своем состоянии, без удивления, смятения или каких-либо особых эмоций. Он деревянно подчинился указаниям своего друга.
  Бенсон запротестовал, когда они схватили его за руки. “ Что ты делаешь? - спросил он новым гортанным голосом. “ Что ты делаешь? Я не ’заряжаюсь’. Давай выпьем. Я...”
  “Да ладно тебе, идиот”, - сказал парень из Нью-Йорка. Фриско Кид просто принял вид стоика на призыв Бенсона и молча оттащил одну из его рук. Ноги Бенсона оторвались от этого конкретного места на тротуаре с неохотой рутса, а также с предельной внезапностью рутса. Они втроем выскочили на улицу с непринужденностью рушащихся труб. Бенсон тем временем шумно требовал от остальных привести какие-либо причины, по которым его забрали домой. Его пальцы врезались в бордюр, когда они добрались до другой стороны улицы, и какое-то мгновение дети тащили его за собой, так что кончики его ботинок музыкально царапали по тротуару. Он решительно воспротивился, когда они собирались проезжать Каса Верде. “Нет! Нет! Лешаванотдринк! Другой напиток! Еще раз!”
  Но Фриско кид слепо, но безоговорочно подчинился голосу своего партнера, и они потащили Бенсона дальше, за дверь. Сцепившись, все трое свернули на темную улицу. Фланг трезвого парня постоянно опережал другой фланг. Он сурово отчитал ребенка из Фриско, и тот быстро исправился таким же бездумным повиновением. Бенсон начал рассказывать историю о любовном романе, историю, у которой даже не было середины. Иногда нью-йоркские дети ругались. Они опрокинулись на своем пути, как три комика, разыгрывающих это на сцене.
  В полночь маленькая мексиканская улочка, пробивающаяся между городскими стенами, темна, как китовая глотка в морских глубинах. По этому случаю над столицей нависли тяжелые тучи, и небо затянула пелена. Выступающие балконы не давали теней.
  “ Шэй, ” сказал Бенсон, внезапно отрываясь от своего эскорта, “ зачем тебе гоум? У меня нет денег. У тебя в голове обычная катушка фактов — ты, парень из Йорка. Этот другой парень, он самый настоящий шобер, самый настоящий шобер. Он пьян, но... но он шобер.
  “ А, заткнись, Бенсон, ” сказал парень из Нью-Йорка. “ Пойдем. Мы не можем оставаться здесь всю ночь. Бенсон отказался, чтобы его загнали в угол, но расставил ноги и закружился, как дервиш, находясь при этом под очевидным впечатлением, что ведет себя очень красиво. Вскоре у него сложилось мнение, что он смеется над остальными. “Восемь фиолетовых собак! Восемь фиолетовых собак. Вот что малыш увидит утром’. Поищи их. Они...”
  Когда Бенсон, описывая собачий феномен, дико метался по тротуару, случилось так, что мимо в тени проходили еще трое пешеходов. Бенсон толкнул плечом одного из них.
  В этот момент мексиканец резко обернулся. Его рука метнулась к бедру. На мгновение воцарилась тишина, во время которой не было слышно, как Бенсон произнес извиняющиеся слова. Затем между зубами мексиканца вырвался неописуемый комментарий, одно жгучее слово.
  Бенсон, раскачиваясь в полуотрешенной манере, отсутствующим взглядом смотрел на мексиканца, который вытянул вперед свое худощавое лицо, нервно поигрывая пальцами на бедре. Парень из Нью-Йорка плохо понимал испанский, но он понял, когда мексиканец тихо выдохнул: “Сеньор хочет подраться?”
  Бенсон просто смотрел с легким удивлением. Женщина, сидевшая рядом с ним за ужином, сказала что-то изобретательное. Его портной предъявил счет. Произошло нечто слегка необычное, и его перегруженный мозг отказался с этим справляться. Он демонстрировал лишь возбуждение курильщика, временно оставшегося без прикура.
  Парень из Нью—Йорка почти мгновенно схватил Бенсона за руку и собирался оттащить его, когда другой парень, который до этого момента был автоматом, внезапно выступил вперед, оттолкнул резинового Бенсона в сторону и сказал: “Да”.
  В мире не было ни звука, ни света. Стена слева оказалась обычной тюремной конструкцией — ни двери, ни окна, вообще никакого проема. Человечество было замкнуто и спало. Во рту у трезвого ребенка появился отвратительный горький привкус, как будто он наполнился кровью. Он был поражен, как будто уже видел молниеносную рябь на лезвии ножа.
  Но рука мексиканца в этот момент не шевельнулась. Его лицо вытянулось еще дальше, и он прошептал— “И что?” Трезвый парень видел это лицо так, словно он и оно были одни в космосе — желтая маска, улыбающаяся нетерпеливой жестокостью, удовлетворением, и, прежде всего, оно было освещено зловещей решимостью. Что касается черт лица, то они напоминали неуместный, забытый типаж, который действительно в точности напоминал человека, трижды побрившегося в Бостоне в 1888 году. Но это выражение обожгло его разум, как сургуч обжигает ладонь, и зачарованный, ошеломленный, он действительно наблюдал за развитием мысли этого человека до того момента, когда нож будет выдернут из ножен. Эмоция, своего рода механическая ярость, ветерок, создаваемый электрическими вентиляторами, ярость, порожденная тщеславием, волна за волной омывала смуглое лицо.
  Затем парень из Нью-Йорка внезапно шагнул вперед. Его рука была прижата к бедру. Он сжимал там револьвер внушительных размеров. Он вспомнил, что на его черной ручке была выбита сцена охоты, в которой спортсмен в тонких леггинсах и остроконечной шапочке целился в оленя на расстоянии менее одной восьмой дюйма.
  Его шаг вперед вызвал мгновенное движение мексиканцев. Один из них сразу же сделал два шага, чтобы оказаться лицом к лицу с ним. Произошла общая перестройка, пара за парой. Этот противник нью-йоркского парня был высоким мужчиной и довольно полным. Его сомбреро было низко надвинуто на глаза. Его серапе было перекинуто через левое плечо. Его спина была согнута в предполагаемой манере испанского гранда. Этот вогнутый джентльмен представлял собой прекрасную и ужасную фигуру. Юноша, тронутый духом своих скромных и перпендикулярных предков, успел почувствовать, как его кровь взыграла при виде этой позы.
  Он знал, что третий мексиканец стоит слева напротив Бенсона, и он знал, что Бенсон сонно прислонился к стене и мирно наблюдает за съездом. Так получилось, что эти шестеро мужчин стояли бок о бок, пятеро из них уперли правые руки в бока и нервно приподняли туловища, в то время как центральная пара обменивалась нарастающими провокациями. Значение их слов росло и росло. Они двигались по прямой навстречу столкновению.
  Парень из Нью-Йорка разглядывал своего испанского гранда. Он поднял револьвер вверх, пока курок не оказался наверняка свободным от кобуры. Он неподвижно и настороженно ждал, пока словоохотливый малыш из Фриско истратил два с половиной словаря на среднего мексиканца.
  Парень с востока внезапно решил, что его убьют. Его разум устремился вперед и изучил последствия. История была бы чудом краткости, когда бы впервые попала в "Далекий нью-йоркский дом", написанная аккуратным почерком на клочке дешевой бумаги, украшенная печатными надписями кабельной компании. Но часто они подобны камням, брошенным в зеркала, этим клочкам бумаги, на которых лаконично написаны все самые страшные хроники того времени. Он был свидетелем бунта своей матери и сестры и непобедимого спокойствия своего старого отца с жестким характером, который, вероятно, заперся бы в своей библиотеке и курил в одиночестве. Потом приходил его отец, и они приводили его сюда и говорили— “Это то самое место”. Затем, очень вероятно, каждый снимал шляпу. Приличную минуту они молча стояли со шляпами в руках. Он жалел своего старого финансиста-отца, непреклонного и миллионера, человека, который обычно говорил своему любимому сыну двадцать два слова в год. На этот раз малыш понял это. Если бы его судьба не была неуязвимой, он мог бы стать мужчиной, и его отец полюбил бы его.
  Другой ребенок будет оплакивать его смерть. В течение нескольких недель он будет сверхъестественно корректен и расскажет историю без ругательств. Но это не наскучит ему. Ради своего погибшего товарища он был бы рад быть сверхъестественно корректным и пересказать историю без ругани.
  Эти образы были совершенно стереоптическими, с непостижимой быстротой появляясь в его мыслях и исчезая из них, пока, в конце концов, они не превратились просто в одно быстрое унылое впечатление. И вот теперь нереальное стало реальным: в ноздри этого паренька, ожидавшего момента заклания, ворвался запах свежескошенного сена, аромат поля с распростертой травой, аромат, который содержал в себе солнечный свет, пчел, покой лугов и чудо далекого журчащего ручья. Это не имело права быть высшим, но это было высшим, и он вдыхал это, ожидая боли и зрелища неизвестного.
  Но, возможно, в то же самое мгновение его мысль перелетела к Фриско Киду, и его осенило подобно вспышке молнии, что Фриско кид не собирается присутствовать там, чтобы выполнять, например, экстраординарную роль респектабельного плакальщика. В голове у другого парня помутилось, рука дрожала, ловкость пропала. Этот другой парень столкнулся лицом к лицу с решительным и самым свирепым джентльменом противника. Парень из Нью-Йорка был убежден, что его друг потерялся. Должно было произойти вопиющее убийство. Он был настолько уверен в этом, что хотел прикрыть глаза от вида прыгающей руки и ножа. Это было отвратительно, совершенно отвратительно. Парень из Нью-Йорка, возможно, совершал свое первое морское путешествие. Сочетание благородства и неспособности удержало его от побега.
  Он внезапно понял, что можно выхватить свой собственный револьвер и быстрым маневром уложить лицом к лицу всех троих мексиканцев. Если он будет достаточно быстр, то, вероятно, выйдет победителем. Если бы в розыгрыше произошла какая-нибудь заминка, он, несомненно, погиб бы вместе со своими друзьями. Это была новая игра; ему никогда не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией в клубе Beacon в Нью-Йорке. В этом тесте легкие малыша все еще продолжали выполнять свои обязанности.
  “О, пять белых мышей случая,
  Шерстяные рубашки и вельветовые брюки,
  Золото и вино, женщины и грех,
  Все для тебя, если ты позволишь мне войти —
  В дом случая”.
  Он подумал о весе и размере своего револьвера, и его охватило смятение. Он боялся, что в его руках это оружие будет таким же громоздким, как швейная машинка для такой быстрой работы. Он также предполагал, что какое-то странное провидение может заставить его ослабить хватку, когда он поднимет оружие. Или они могли смертельно запутаться в фалдах его пальто. Несколько угрей отчаяния лежали мокрые и холодные на его спине.
  Но в решающий момент револьвер вылетел наружу, словно смазанный маслом, и поднялся, как перышко. Эта сонная машина после нескольких месяцев покоя наконец-то посмотрела на мужскую грудь.
  Возможно, в этой серии движений малыш бессознательно использовал нервную силу, достаточную для того, чтобы поднять тюк сена. Прежде чем он осознал это, он уже стоял за своим револьвером, глядя поверх ствола на мексиканцев, угрожая сначала одному, потом другому. Его палец дрожал на спусковом крючке. Револьвер поблескивал в темноте тонким серебристым светом.
  Полный вельможа с тихим криком отскочил назад. Человек, стоявший лицом к лицу с Фриско кидом, быстро отступил в сторону. Прекрасная толпа мексиканцев внезапно пришла в замешательство.
  Крик и шаги назад открыли нью-йоркскому парнишке нечто чрезвычайно важное. Ему и в голову не приходило, что у него нет полной монополии на все возможные виды беспокойства. Крик вельможи был криком человека, внезапно увидевшего ядовитую змею. Таким образом, малыш смог быстро понять, что все они были людьми. Они были единодушны в том, что не желали слишком кровавой схватки. Это было внезапное проявление равенства. Он смутно верил, что они не проявят особого внимания к его драматическому развитию как активного фактора. Это могло даже привести их в ярость и побудить к нападению. Вместо этого они отнеслись к его движению с таким же уважением, как к восклицанию страха и шагам назад. В тот же миг он бросился вперед и начал ругаться, разматывая великолепные английские ругательства толщиной с веревку и хлеща ими по лицам мексиканцев. Его распирала ярость, потому что эти люди раньше не признались ему, что они уязвимы. Все это было абсурдным навязыванием. Вогнутая позиция вельможи повергла его в почтительную тревогу. И, в конце концов, было равенство эмоций, равноправие: он был в ярости. Он хотел взять серапе вельможи и закутать его в него.
  Мексиканцы отпрянули, их глаза горели тоской. Парень прицелился сначала в одного, потом в другого. Отойдя на некоторое расстояние, они остановились и выстроились в шеренгу. Затем к ним вернулась часть их прежнего великолепия. Чей-то голос приветствовал его тоном циничной бравады, словно сорвавшийся с губ в насмешливой улыбке. - Ну что, сеньор, все кончено?
  Парень хмуро уставился в темноту, опустив револьвер. Через мгновение он ответил— “Я согласен”. Ему показалось странным, что он может заговорить после многолетнего молчания.
  - Спокойной ночи, сеньор.
  -Спокойнойночи.
  Когда он повернулся, чтобы посмотреть на Фриско кида, то обнаружил его в прежней позе, упершимся рукой в бедро. Он растерянно моргал, глядя туда, откуда исчезли мексиканцы.
  “Ну что, - сердито сказал трезвый парень, - теперь ты готов идти домой?”
  “ Куда они ушли? — спросил Фриско Кид” Его голос звучал спокойно, но с любопытством.
  Бенсон внезапно приподнялся из своей мечтательной позы, прислонившись к стене. - С Фришко кидом все в порядке. Он пьяный дурак, и с ним все в порядке. Но ты, парень из Нью-Йорка, ты шобер ”. Он перешел в состояние глубокого расследования. “Малыш шобер, потому что не пошел с нами. Не пошел с нами, потому что пошел в чертов цирк. Пошел в чертов цирк, потому что проиграл shakin ’ dice. Проиграл shakin ’ dice, потому что ... что заставляет проигрывать shakin ’ dice, парень?”
  Парень из Нью-Йорка посмотрел на дряхлого юношу. “ Я не знаю. Может быть, пять белых мышей.
  Этот ответ так озадачил Бенсона, что друзьям пришлось поддерживать его на ногах. Наконец Фриско Кид сказал: “Пойдем домой”.
  Ничего не произошло.
  OceanofPDF.com
  ФЛАНАГАН И ЕГО КОРОТКОЕ ФЛИБУСТЬЕРСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ
  Я
  - У меня за спиной двадцать человек, которые будут сражаться насмерть, - сказал воин старому флибустьеру.
  - А по мне, так пусть они пропадут, - ответил старый флибустьер. - Обычные, как воробьи. Дешевые, как сигареты. Покажите мне двадцать человек со стальными зажимами на ртах, с дырками в головах там, где должна быть память, и я хочу их. Но только двадцать храбрецов? Я бы предпочел двадцать отважных луковиц.
  После этого воин печально удалился, чувствуя, что в наши дни технического совершенства за доблесть не воздают саламами.
  Доблесть, по правде говоря, неплохая вещь для флибустьеров; но много медалей может завоевать человек, который не знает значения слова “бах-бах” ни до, ни после. Двадцать храбрецов с легко подвешенными языками могут вызвать неприятности, поднимающиеся из-под земли, как дым из травы, из-за их последующей вспыльчивой гордыни; в то время как двадцать злодеев с коровьими глазами, которые принимают неправедные и далеко не убедительные пинки, как дождь с небес, могут украсить золотом окончательную историю экспедиции и обильно украсить свои имена, заслужив сорокалетнюю благодарность патриотов, просто оставаясь молчаливыми. Что же касается причины, то она может быть только в том, что у них нет друзей или другой доверчивой мебели.
  Если бы не проклятие болтливого языка, можно с уверенностью сказать, что флибустьерская индустрия, процветающая сейчас в Соединенных Штатах, была бы сущим пустяком. При правильных условиях это всего лишь вопрос общения с несколькими маленькими детективами, чье мастерство в розыске оценивается теми, кто платит им двенадцать-двадцать долларов в неделю. Почти аксиомой является то, что обычно детектив за двенадцать долларов в неделю не может справиться с флибустьерской вылазкой стоимостью в сто тысяч долларов. В борьбе с преступником детектив представляет содружество, но в другом случае он представляет свое желание показать причину, по которой ему должна выплачиваться зарплата. Он просто представляет самого себя и имеет значение не больше, чем клерк в бакалейной лавке.
  Но гордость удачливого флибустьера часто поражает его и его дело, как топор, и мужчины, которые не доверились своим матерям, падают ничком рядом с ним. Это может заставить дрожать купол Капитолия и подтолкнуть сенаторов к переворачиванию скамей. Это может увеличить зарплату детективам, которые не смогли определить локализацию боли в груди. Это замечательная вещь, эта гордость.
  Флибустьерство когда-то было такой простой игрой. Им безукоризненно управляли вежливые капитаны и невозмутимые джентльмены, которые в другое время торговали законом, мылом, лекарствами и бананами. Было очень жаль, что маленькая голубятня в Вашингтоне была вынуждена официально шуршать, и моряков не пускали по ночам к их койкам, и разные таможенники получали парики, и все потому, что вернувшийся авантюрист был поражен своей гордыней. Желто-красное знамя давно бы погибло в позоре поражения, если бы контракт на "флибустьерство" был передан какой-нибудь замечательной организации вроде одного из наших трестов.
  И все же игра не устарела. В нее по-прежнему играют мудрые и молчаливые люди, чьи имена не печатаются на дисплее и не разносятся по всей стране.
  Теперь я имею в виду человека, который отличал одну сторону забора от другой, стоило ему внимательно присмотреться. Тогда они искали капитанов, которые могли бы командовать первыми судами того, что с тех пор стало знаменитым маленьким флотом. Одному из них порекомендовали этого человека, и он сказал: “Пришлите его ко мне в офис, и я с ним ознакомлюсь”. Он был адвокатом, и ему нравилось откидываться на спинку стула, вертеть в руках нож для разрезания бумаги и позволять собеседнику говорить.
  Моряк подошел, встал и казался сбитым с толку. Адвокат задал заявителю первый ужасный вопрос флибустьера. Он спросил: “Почему ты хочешь уйти?”
  Капитан поразмыслил, трижды изменил свое отношение и в конце концов решил, что не знает. Казалось, ему было очень стыдно. Адвокат, посмотрев на него, увидел, что у него глаза, похожие на глаза ягненка.
  - Слава? - переспросил наконец адвокат.
  - Нет-нет, - сказал капитан.
  -Заплатить?
  “ Нет-нет. Не так уж много.
  - Думаешь, они дадут тебе земельный грант, когда выиграют дело?
  - Нет, никогда не думал.
  “ Ни славы, ни огромного жалованья, ни земельного надела. Тогда чего ты добиваешься?
  “ Ну, я не знаю, ” сказал капитан, опустив взгляд в пол и снова меняя позу. “ Я не знаю. Думаю, в основном это просто для развлечения ”. Адвокат пригласил его выпить.
  Когда он стоял на мостике своего уходящего парохода, адвокат увидел его снова. Его береговая кротость и неуверенность исчезли. У него были ясные глаза и сила, возбужденный, как мастифф ночью. Он вынул сигару изо рта и выкрикнул на палубу какую-то неожиданную ругань.
  Этот пароход отличался нечестивой средневековой ветхостью, которая обычно считается главной прерогативой Налогового управления Соединенных Штатов. Было бы много мореходных ледяных домов, если бы это был хороший корабль. Она плыла по морям так же легко, как старые деревянные часы, ныряя с головой в волны, которые набегали, как играющие дети, и на борту приходилось нырять, чтобы добраться отовсюду в отовсюду.
  Капитан командовал судами, которые береговые жители принимали за лайнеры; но когда в сердце человека шевельнется муравей желания посмотреть, на что это похоже, он выбросится в море в ведре. Это превосходит любовь мужчины к своей возлюбленной. Большой пароход-цистерна "Громкоголосый" долгое время был любимцем Фланагана, но он был гораздо счастлив вдали от Гаттераса, наблюдая, как этот жалкий маленький чемоданчик с грохотом катится по склону волны.
  Команда постепенно знакомилась друг с другом. В конце концов каждый пришел спросить своего соседа, какое особое невезение или унаследованная дьявольщина заставили его отправиться в это путешествие. Когда один откровенный, смелый человек увидел на борту другого откровенного, смелого человека, он улыбнулся, и они стали друзьями. На борту корабля не было ни одного человека, который не был бы прикован к опасностям побережья Кубы, не удивлялся бы этой перспективе и не радовался бы ей. И все же в минуты веселья они называли друг друга проклятыми идиотами.
  Сначала в машинном отделении, где было много стальных зверей, по большей части выкрашенных в красный цвет, а в других местах очень блестящих, возникли некоторые проблемы - сбивающие с толку, сложные, непонятные любому, кому все равно, они обычно стучали, стучали, стучали с монотонным храпом.
  Похоже, что этот двигатель был таким же капризным, как газовый счетчик. Главный инженер был славным стариком с седыми усами, но двигатель сказал ему, что не собирается трогаться с места, пока не почувствует себя лучше. Он пришел на мостик и сказал: “Проклятая старая тварь легла на нас, сэр”.
  “ Кто был на дежурстве? взревел капитан.
  - Второй, сэр.
  - Почему он тебе не позвонил?
  “Не знаю, сэр”. Позже у кочегаров была возможность поблагодарить звезды за то, что они не были вторыми механиками.
  The Найденыш был жестоко избит волнами за то, что слонялся без дела, пока капитан и инженеры боролись с упрямым механизмом. Во время этого ожидания на море лица компании впервые омрачились. Океан широк, а корабль - тесное место для ног, и больной корабль вызывает беспокойство. Даже когда судно снова тронулось в путь, команда все еще пребывала в унынии. Время от времени люди подходили к дверям машинного отделения и, заглядывая вниз, хотели задать вопросы главному механику, который медленно расхаживал взад и вперед и внимательно наблюдал за своими нарисованными красной краской загадками. Ни один мужчина не хотел, чтобы его спутница знала, что он встревожен, и поэтому вопросы так и вертелись у него на языке. Возможно, никто не прокомментировал это, кроме первого помощника, который заметил капитану: “Интересно, что предпримет эта чертова старая штука, сэр, когда за нами погонится испанский крейсер?”
  Капитан лишь усмехнулся. Позже он посмотрел за борт и сказал себе с презрением: “Шестнадцать узлов! шестнадцать узлов! Шестнадцать петель на внутренних вратах Ада! Шестнадцать узлов! Семь - это ее ход, и девять, если ты доведешь ее до этого.
  Возможно, никогда не найдется капитана, команда которого не учуяла бы его опасений. Они чуют это, как стадо чует угрозу далеко за деревьями и хребтами. Капитан, который не знает, что он находится на тонущем корабле, иногда может пригласить своих людей на чай с тостами с маслом за двенадцать минут до катастрофы, но дайте ему немного поволноваться в одиночестве своей каюты, и это мгновенно подействует на печень сдержанного и чувствительного моряка. Как раз в тот момент, когда Фланаган размышлял о Подкидыше, рассматривая ее как флибустьера, пришло известие, что в кочегарку пришла зима недовольства.
  Капитан знал, что небо придает человеку храбрости. Он послал за кочегаром и поговорил с ним на мостике. Человек, стоявший под небом, немедленно и со стыдом отрицал всякую осведомленность об этом деле; тем не менее, вскоре ему пришлось сломать кулаком челюсть, потому что Найденыш развивал скорость всего девять узлов и потому что в кочегарке нет ни неба, ни ветра, ни светлого горизонта.
  Когда Подкидыш находился где-то неподалеку от Саванны, с северо-востока донесся удар, и пароход, шедший курсом на юго-восток, покатился, как вареная картофелина. Первый помощник был прекрасным офицером, и поэтому волна ударила его о рубку и сломала руку. Повар был хорошим кулинаром, и поэтому при крене корабля его окатило кастрюлей с кипящей водой на пятки и заставило потерять интерес ко всему, кроме своих ног. “Клянусь волынщиком, - сказал себе Фланаган, - это флибустьерство - не карточный трюк”.
  Позже в кочегарке снова начались беспорядки. Участвовали все кочегары, кроме одного со сломанной челюстью, который впал в уныние. У капитана была превосходно развита грудная клетка. Когда он с ревом прошел на корму, стало ясно, что с таким голосом человек может выбивать ковры.
  II
  Однажды ночью Найденыш находился у южного побережья Флориды и на небольшой скорости бежал к берегу. Капитан был на мостике. “Четыре вспышки с интервалом в одну минуту”, - сказал он себе, пристально глядя на берег. Внезапно на черном лице ночи открылся желтый глаз, посмотрел на Подкидыша и снова закрылся. Капитан посмотрел на часы и на берег. Глаз открывался еще трижды, смотрел на Подкидыша и снова закрывался. Капитан окликнул неясные фигуры на палубе под собой. - Ответь. - Вспышка света на носу парохода на мгновение окрасила золотистым цветом гребни набегающих волн.
  The Подкидыш лежал и ждал. Длинные волны грациозно раскачивали ее, и два обрубка мачты, уходящие в темноту, раскачивались с торжественностью дирижерских палочек, отбивающих время панихиды. Когда корабль покидал Бостон, она была покрыта коркой льда, как борода дакотского дилижанса, но теперь легкий ветерок Флориды мягко шевелил прядь волос на лбу Фланагана без пиджака, и он закурил новую сигару, не потрудившись прикрыться руками.
  Наконец на волнах показалась темная лодка. Когда судно подплыло совсем близко, капитан наклонился вперед и увидел, что матросы на нем гребут, как швеи, и в тот же момент чей-то голос окликнул его на плохом английском. “Это абсолютно верная связь”, - сказал он себе.
  В море загружать двести тысяч ружейных патронов, семьсот пятьдесят винтовок, две скорострельные полевые пушки с сотней снарядов, сорок связок мачете и сто фунтов динамита с яликов людьми, которые не родились грузчиками, при сильной зыби и при свете прожектора крейсера Соединенных Штатов, иногда вспыхивающего, как молния, в небе к югу, - занятие не для класса воскресной школы. Когда, наконец, на рассвете "Найденыш" вышел в открытое море над серым морем, не было ни одного человека из сорока, поднявшихся на борт с побережья Флориды, ни из пятнадцати, отплывших из Бостона, который не был бы рад, стоя со спутанными от пота волосами, прилипшими ко лбу, улыбаясь широкому следу "Найденыша" и тусклой полоске на горизонте, которая была Флоридой.
  Но в этих водах есть точка компаса, которую люди называют северо-востоком. Когда с этого направления дуют сильные ветры, они поднимают суматоху, которая не идет на пользу Подкидышу, набитому углями и военными припасами. В налетевшем шторме этот корабль был не более чем пьяным солдатом.
  Кубинскому лидеру, стоявшему на мостике вместе с капитаном, вскоре сообщили, что из его людей тридцать девять из возможных тридцатидевяти страдали морской болезнью. И, по правде говоря, у них была морская болезнь. В этой жалобе были разные степени тяжести, но они не обсуждали этот вопрос. Все они были больны до предела. Они устилали палубу во всех позах, изображающих человеческие страдания, и когда Подкидыш нырнул и с носа хлынула вода, они позволили ей стечь. Они были довольны, если могли держать свои головы подальше от стирки; а если они не могли держать свои головы подальше от стирки, им было все равно. Вскоре "Найденыш" повернул на юго-восток, и волны стали бить его в борт. Всех патриотов отправили под палубу, и там они выли и сравнивали свои страдания друг с другом. Весь день Подкидыш барахтался на ослепительно ярком океанском лугу, белая пена которого была похожа на цветы.
  Капитан на мостике задумчиво разглядывал голый горизонт. “Черт!” - сказал он себе, и это слово прозвучало скорее от изумления, чем от негодования или печали. “Тридцать девять пассажиров, страдающих морской болезнью, помощник капитана со сломанной рукой, кочегар со сломанной челюстью, кок с парой ошпаренных ног и паровоз, который, вероятно, заболеет всеми этими болезнями, если не больше! Если я вернусь в порт приписки с зажатой в руках спицей штурвала, это будет настоящая удача!”
  Во Флориде выращивают разновидность кукурузного виски, которое, по утверждению местных жителей, обладает крепостью в пропорции семь драк к напитку. Некоторые из кубинских добровольцев предусмотрительно захватили с собой на борт небольшое количество этого виски, и, находясь сейчас в кочегарной, страдая от морской болезни и чувствуя, что еще два-три года им не захочется пить спиртное, они любезно передали свои порции кочегарам. Кочегары приняли эти подарки без жадности, но с определенной серьезностью.
  Поскольку они были кочегарами и работали на износ, буря эмоций была запоздалой, но в конечном итоге она разразилась с новой силой. Один кочегар назвал другого кочегара странным именем, и последний, справедливо разгоряченный этим, ударил своего помощника железной лопатой, и тот упал головой вниз на кучу угля, которая мягко разбилась, в то время как кусок за куском с грохотом падали на палубу.
  Третий кочегар предусмотрительно пришел в ярость при виде этого происшествия и напал на второго кочегара. Несколько мгновений они боролись, в то время как страдающие морской болезнью кубинцы, растянувшись на палубе, томными взглядами наблюдали за жестокостью этой потасовки. Один из них был настолько безразличен к стратегической важности занимаемого им пространства, что его пнули по голеням.
  Когда второму инженеру пришлось разнимать дерущихся, он был искренен в своих усилиях и был близок к тому, чтобы вывести их из строя на всю жизнь.
  Капитан сказал: “Я спущусь туда и—” Но лидер кубинцев остановил его. “Нет, нет, - закричал он, - вы не должны. Понимаете, мы должны обращаться с ними как с детьми, очень нежно, все время, иначе, когда мы вернемся в порт Соединенных Штатов, они будут — как вы это называете? Пружинить? Да, пружинить все дело. Мы должны... развеселить их, понимаешь?
  - Вы хотите сказать, - задумчиво произнес капитан, - что они, вероятно, разозлятся и выдадут экспедицию, когда мы снова прибудем в порт, если мы не предупредим их сейчас?
  “Да, да, - воскликнул кубинский лидер, - если мы не будем с ними так же нежны, они впоследствии доставят нам много хлопот в газетах, а затем и в суде”.
  — Хорошо, но я не хочу, чтобы моя команда... - начал капитан.
  “ Но вы должны, ” перебил кубинец, “ вы должны. Это единственное. Вы похожи на капитана пиратского корабля. Понимаете? Только ты не можешь выбросить их за борт, как он. Понимаешь?”
  “Хм, - сказал капитан, - в этом флибустьерском деле много чего есть, если разобраться”.
  Он позвал дерущихся кочегаров на мостик, и все трое явились, покорные и изрядно потрепанные. Он читал им лекцию сухо, но разумно, как вдруг запнулся на фразе и закричал— “Сюда! Где тот, другой парень? Как получилось, что он не участвовал в драке?”
  Ряд кочегаров сразу же радостно закричал: “Он ранен, сэр. У него сломана челюсть, сэр”.
  - Так оно и есть, так оно и есть, - пробормотал капитан, сильно смущенный.
  И из-за всех этих событий Найденыш направился в сторону Кубы со своей командой на перевязи, если можно так выразиться.
  III
  Ночью Подкидыш, как вор, приблизился к берегу. Ее огни были приглушены, так что с палубы море сияло своим собственным сиянием, похожим на слабое мерцание некоторых видов шелка. Матросы на палубе разговаривали шепотом, и даже внизу, в топочном отделении, скрытые кочегары, работавшие перед кроваво-красными дверцами топки, не произносили ни слова и ходили на цыпочках. На бархатисто-голубом небе сияли звезды, и их свет в сочетании с мягким блеском моря придавали побережью черный вид, похожий на крышку гроба. Прибой глухим грохотом обрушивался на далекий пляж.
  Двигатели"время перестали стучать. Она тихо скользила вперед, пока в машинном отделении не раздался слабый звон колокола. Затем она остановилась, взметнув фосфоресцирующую струю воды.
  “Подайте сигнал”, - приказал капитан. На носу корабля трижды вспыхнул свет. На мгновение наступило ожидание. Затем глаз, подобный тому, что на побережье Флориды, открылся и закрылся, открылся и закрылся, открылся и закрылся. Кубинцы, сгрудившиеся в большой тени на палубе, разразились тихим восторженным гулом. Шипение их лидера заставило их замолчать.
  - Ну? - спросил капитан.
  “Хорошо”, - сказал главарь.
  При произнесении этого слова не было очевидно, что кто-либо на борту Найденыша когда-либо страдал морской болезнью. Шлюпки были спущены быстро — слишком быстро. Ящики с патронами вытаскивали из трюма и перекидывали через борт с быстротой, которая заставляла людей в шлюпках возмущаться этим. Их обстреливали. Когда лодка направлялась к берегу, ее гребцы тянули как сумасшедшие. Капитан медленно расхаживал взад-вперед по мостику. В машинном отделении инженеры стояли на своих постах, а в кочегарке кочегары молча суетились у дверцы топки.
  На мосту Фланаган задумался. “О, я не знаю!” - заметил он. “Этот флибустьерский бизнес не так уж плох. Довольно скоро он снова выйдет в море, и мне нечем будет заняться, кроме как поваляться, когда я войду в порт.
  На одной из лодок, возвращавшихся с берега, находились двенадцать кубинских офицеров, большинство из которых выздоравливали от ран, в то время как двое или трое из них были отправлены в Америку по поручению повстанцев. Капитан приветствовал их и заверил в скором и безопасном путешествии.
  Вскоре он снова поднялся на мостик и окинул взглядом горизонт. Море было пустынным, как просторы среди солнц. Капитан ухмыльнулся и легонько хлопнул себя по груди. “Это чертовски просто”, - сказал он.
  Груз подходил к концу, и люди дышали как загнанные лошади, хотя их ликование росло с каждым мгновением, когда внезапно с неба раздался голос. Это был негромкий голос, но его звучание заставило всех людей на палубе полностью остановиться и застыть в неподвижности, как будто их всех превратили в воск. “ Капитан, ” сказал человек на верхушке мачты, “ к западу по носу виден свет, сэр. Думаю, это пароход, сэр.
  На мгновение воцарилась тишина, пока капитан не крикнул: “Ну, теперь следите за этим”. Обращаясь к палубе, он сказал: “Приступайте к разгрузке”.
  Второй механик сходил на камбуз за оловянной кружкой. “ Слышал новости, второй? ” спросил кок. - Пароход подходит с западной стороны.
  “ Ну и дела! ” воскликнул второй механик. В машинном отделении он сказал старшему: “Пароход подходит с западной стороны, сэр”. Главный инженер начал тестировать различные маленькие машины, которыми были украшены его владения. Наконец он обратился к кочегарке. “Ребята, я хочу, чтобы вы сейчас выглядели хорошо. К западному берегу подходит пароход.
  - Хорошо, сэр, - ответили из кочегарки.
  Время от времени капитан окликал мачту. - Как она сейчас? - спросил я.
  - Похоже, они довольно быстро приближаются к нам, сэр.
  Обеспокоенный кубинский лидер подошел к капитану. “Как вы думаете, мы сможем спасти весь груз? Это довольно деликатное дело. Нет?”
  “ Валяйте, ” сказал Фланаган. “ Стреляйте! Я подожду.
  На палубе продолжалось торопливое шарканье ног и тихие крики матросов, разгружавших груз. В машинном отделении начальник и его помощник смотрели на гонг. В кочегарке кочегары дышали сквозь зубы. Лопата соскользнула с того места, где была прислонена к стене, и стукнулась об пол. Кочегары вздрогнули и быстро огляделись.
  Взобравшись на поручень и держась за поручень, капитан посмотрел на запад. Из глубины показался свет. Понаблюдав некоторое время за этим светом, он обратился к кубинскому лидеру. “Что ж, как только вы будете готовы, мы, пожалуй, уйдем”.
  Наконец кубинский лидер сказал ему: “Что ж, это последний груз. Как только лодки вернутся, вы сможете отчаливать”.
  “ Не будем ждать все шлюпки, ” сказал капитан. “Этот парень слишком близко”. Когда вторая лодка подошла к борту, Подкидыш развернулся и, как черная тень, прокрался в сторону моря, чтобы пересечь нос приближающегося парохода. “Ждал минут на десять дольше, чем следовало”, - сказал себе капитан.
  Внезапно свет на западе исчез. “ Гм! ” сказал Фланаган. - Он замышляет какую-то подлость. Все, кто находился за пределами машинного отделения, были поставлены на вахту. Найденыш, на полной скорости направляясь на северо-восток, оставлял чудесный серебристо-голубой след на темной поверхности моря.
  Человек на палубе поспешно крикнул: “Вот и она, сэр”. Множество глаз всматривались в сумрак на западе, и один за другим взгляды матросов натыкались на крошечную тень на глубине с белой полоской под ней. “Он не мог бы двигаться лучше, если бы у него была связь с нами”, - сказал Фланаган.
  В темноте мелькнула тонкая красная вспышка. Она была длинной и острой, как малиновая рапира. Прозвучал короткий, резкий выстрел, а затем в воздухе быстро просвистел выстрел и упал в море. В начале этого инцидента капитан собирался откусить кусочек табака plug, и его рука была поднята. Он оставался неподвижной фигурой, пока раздавался свист пули, а затем, когда она упала в море, его рука поднеслась ко рту и он откусил пробку. Он широко раскрытыми глазами смотрел на тень с белой полосой.
  Старший кубинский офицер поспешно поднялся на мостик. “Сдаваться нехорошо”, - закричал он. “Они бы только расстреляли или повесили всех нас”.
  Последовала еще одна тонкая красная вспышка и грохот. Над кораблем пронесся громкий жужжащий звук.
  “Я не собираюсь сдаваться”, - сказал капитан, держась обеими руками за поручень. Он выглядел как человек, чьи традиции мира прочно укоренились в его сердце. Он был поражен так, словно его шляпа превратилась в собаку. Вскоре он быстро обернулся и спросил: “Что это за ружье?”
  “Это однофунтовое орудие”, - воскликнул кубинский офицер. “Это одна из тех маленьких канонерских лодок, сделанных по образцу яхты. Ты видишь?”
  “Ну, если это всего лишь рывок, он потопит нас еще через пять минут”, - сказал Фланаган. Мгновение он беспомощно смотрел на горизонт. Его нижняя челюсть отвисла. Но мгновение спустя что-то коснулось его, словно острие стилета вдохновения. Он подскочил к рулевой рубке и зарычал на человека, стоявшего за штурвалом. "Найденыш" внезапно накренился на правый борт, совершил неуклюжий разворот, и Фланаган уже орал по трубе в машинное отделение, прежде чем все поняли, что "старая корзина" направляется прямо к испанской канонерке. Корабль рванулся вперед, как ломовая лошадь на скаку.
  Этот странный маневр Найденыша сначала вызвал ужас на борту Найденыша. Люди инстинктивно пригнулись в этот момент, а затем принесли свою высшую клятву, которую они не слышали собственными ушами.
  Позже маневр Найденыша вызвал ужас на борту канонерской лодки. Она победоносно шла вперед с затуманенными от ярости преследования глазами. Затем эта высокая угрожающая фигура внезапно нависла над ней, как гигантское привидение.
  Люди на борту Найденыша услышали панические крики, хриплые приказы. Маленькая канонерка была парализована изумлением.
  Внезапно Фланаган яростно завопил и бросился к штурвалу. Рулевой отвернулся. Когда капитан крутанул штурвал далеко вправо по борту, он услышал хруст, когда Подкидыш, поднятый волной, ударился плечом о канонерку, и он увидел, как мимо пронесся небольшой катер с людьми на нем, который бегал туда-сюда. Кубинские офицеры, к которым присоединились повар и матрос, разрядили свои револьверы в застигнутый врасплох ужас моря.
  Преследования, естественно, не последовало. На удобной скорости Подкидыш повернул на север.
  Капитан, посмеиваясь, направился к своей койке. “Ну вот, ей-богу!” - сказал он. “Ну вот!”
  IV
  Когда Фланаган снова вышел на палубу, первый помощник с рукой на перевязи расхаживал по мостику. Фланаган широко улыбался. Мостик Подкидыша опускался все ниже и ниже. С каждым рывком маленького парохода вода бурлила у борта, и брызги взлетали высоко и быстро.
  “Что ж, - сказал Фланаган, надувшись, - у нас было много времени, и мы прошли через все это нормально, и, слава Богу, все закончилось”.
  Небо на северо-востоке было тусклого кирпично-красного цвета, кое-где оттененное черными массами, которые каким-то образом вздымались с плоских небес.
  - Посмотри туда, - сказал помощник.
  “ Гм! ” сказал капитан. - Похоже на удар, не так ли?
  Позже поверхность воды покрылась рябью и замерцала от набежавшего ветра. Море приобрело свинцовый цвет. Плеск волн о борта Найденыша теперь приобрел какое-то зловещее значение. Крики мужчин были хриплыми.
  Шквал ударил "Найденыша" по правому борту, и он накренился под его напором, как будто ему никогда не суждено было вернуться на ровный киль. “Я буду рад, когда мы войдем”, - сказал помощник. “Тогда я собираюсь уволиться. С меня хватит”.
  - Черт возьми! - воскликнул сияющий Фланаган.
  Пароход полз дальше на северо-запад. Белая вода, хлынувшая с нее, заглушила пыхтение усталых старых двигателей.
  Однажды, когда лодка накренилась, она оперлась плечом о море и отдыхала таким образом. Помощник капитана, глядя вниз на мостик, который был наклонен больше, чем на угольную шахту, тихонько присвистнул про себя. Медленно, тяжело Подкидыш поднялся навстречу другому морю.
  По ночам волны с грохотом разбивались о нос парохода, и вода, подсвеченная прекрасным фосфоресцирующим блеском, бурлила и ревела на палубе.
  По счастливой случайности главный инженер благополучно, но совершенно промокший, дополз до камбуза выпить кофе. “ Ну, как дела, шеф? - спросил я. - сказал повар, вставая и скрестив свои толстые руки на груди, чтобы доказать, что он может сохранять равновесие в любых условиях.
  Инженер удрученно покачал головой. “ Эта старая коробка из-под печенья никогда больше не увидит портвейна. Да ведь она же развалится на куски.
  Наконец ночью капитан сказал: “Спускайте шлюпки”. Кубинцы столпились вокруг него. “Корабль собирается затонуть?” Капитан вежливо обратился к ним. “Джентльмены, мы в беде, но все, о чем я вас прошу, это просто делайте то, что я вам говорю, и никому не причините вреда”.
  Помощник капитана руководил спуском первой шлюпки, и матросы выполнили эту задачу со всей пристойностью, как люди у могилы.
  К капитану подошел молодой нефтяник. “Шеф передает, сэр, что вода почти дошла до пожаров”.
  “Продолжай в том же духе, сколько сможешь”.
  - Будем продолжать так долго, как сможем, сэр?
  Фланаган подвел старшего кубинского офицера к поручням и, когда пароход накренился высоко в открытом море, показал ему желтую точку на горизонте. Он был меньше иголки, когда ее острие направлено на вас.
  “ Вон там, ” сказал капитан. Гонимые ветром брызги хлестали его по лицу. “ Это свет Юпитера на побережье Флориды. Посадите своих людей в лодку, которую мы только что спустили на воду, и помощник капитана доставит вас на тот свет.
  После этого Фланаган повернулся к главному механику. “Мы никогда не сможем выйти на берег”, - сказал старик. “Кочегарам придется уволиться с минуты на минуту”. В его глазах стояли слезы.
  The Подкидыш был раненым существом. Она лежала на воде с задыхающимися двигателями, и каждая волна была подобна ее смертельному удару.
  Поведение хорошего корабля в море лучше, чем игра на мечах. Но это пока она жива. Если приходит время, когда корабль гибнет, тогда его путь подобен плавучей старой перчатке, и в нем столько энергии, духа, плавучести. В это время многие мужчины из Подкидыша внезапно осознали, что цепляются за труп.
  Капитан пошел в кочегарку, и то, что он увидел, спуская компаньона, внезапно повергло его в нерешительность и оцепенение. Вода бурлила туда-сюда в такт качке корабля, жирно дымясь вокруг наполовину задушенных механизмов, которые все еще пытались выполнять свои обязанности. От воды поднимался пар, и сквозь его облака просвечивали красные отблески угасающего огня. Что касается кочегаров, то тишина в этой комнате была подобна смерти. Один лежал на своей койке, подложив руки под голову, и угрюмо смотрел в стену. Другой сидел у ног товарища, спрятав лицо в руках. Один из них прислонился к борту и смотрел на поднимающуюся воду и ее бешеные водовороты среди механизмов. В нечестивом красном свете и сером тумане этого удушающего тусклого Ада они казались странными фигурами со своим молчанием и неподвижностью. Несчастный Подкидыш глубоко стонал, когда ее поднимали, и глубоко стонал, когда она опускалась в корыто, в то время как набегающие волны обрушивались на нее с шумом оползней. Перепуганный механизм делал жесты.
  Но Фланаган внезапно овладел собой. Затем он пошевелил растопку в камине. Тишина была такой неземной, что он не совсем не замечал странных и мрачных поступков, когда бросался в них; но точно так же, как они подчинились морю, они подчинились Фланагану. На мгновение они закатили глаза, как обиженные коровы, но подчинились Голосу. Ситуация просто требовала Голоса.
  Когда капитан вернулся на палубу, ему вспомнился оттенок этого каминного зала, и тогда он понял обреченность, ее тяжесть и цвет лица.
  Когда, наконец, Найденыш утонул, она пошевелилась и устроилась так же спокойно, как животное сворачивается калачиком в кустарниковой траве. Вдали на волнах две покачивающиеся лодки остановились, чтобы засвидетельствовать эту тихую смерть. Это был медленный маневр, совершенно лишенный пышности и шума, но он бросил бледный оттенок на лица всех мужчин, которые это видели, и они застонали, когда сказали: “Вот она идет!” Внезапно капитан развернулся и ударил рукой по планширу. Некоторое время он всхлипывал, а потом тоже зарыдал и выругался.
  * * * *
  В гостинице "Империал Инн" были танцы. Вечером несколько безответственных молодых людей пришли с пляжа и сообщили, что у берега видели несколько лодок с людьми. Это был очаровательный танец, и никому не хотелось тратить время на то, чтобы поверить в эту сказку. Во дворе тихо плескался фонтан, и пара за парой прогуливались между рядами пальм, где лампы с красными абажурами отбрасывали розовый свет на блестящие листья. Оркестр сонно наигрывал свои вальсы, и его музыка слабо доносилась до людей, сидевших среди пальм.
  Иногда какая—нибудь женщина говорила: “О, это ведь не совсем правда, что в море произошло крушение?”
  Мужчина обычно говорил: “Нет, конечно, нет”.
  Наконец, однако, с пляжа яростно прибежал юноша. Вид у него был торжествующий. “Они там”, - закричал он. “Целая лодка под завязку!” Ему уделили пристальное внимание, и он рассказал все, что предполагал. Его новость разрушила танец. Через некоторое время оркестр заиграл потрясающе. Гости поспешили на пляж. Одна маленькая девочка воскликнула: “О, мама, можно мне тоже пойти?” Получив отказ, она надулась.
  Когда они вышли из укрытия большого отеля, с моря быстро задул ветер, и время от времени багрово сверкал прибой. Женщины вздрогнули, и их склонившиеся товарищи воспользовались случаем, чтобы плотнее запахнуть плащи.
  “О боже! - воскликнула какая-то девушка. - предположим, они там тонули, пока мы танцевали!”
  “О, ерунда! - сказал ее младший брат. - такого не бывает”.
  “ Ну, знаешь, может быть, Роджер. Откуда ты знаешь?
  Мужчина, который не был ее братом, смотрел на нее тогда с глубоким восхищением. Позже она пожаловалась на влажный песок и, приподняв юбки, с сожалением посмотрела на свои маленькие ножки.
  Сын матери из-за своего интереса и возбуждения подходил слишком близко к воде. Иногда она предостерегала и упрекала его со стороны.
  Если не считать белого блеска прибоя, море представляло собой огромную, продуваемую всеми ветрами пустоту. От толпы очаровательных женщин исходил аромат множества цветов. Позже к ним подплыло тело со спокойным лицом ирландского типа. Экспедиция Подкидыша никогда не войдет в историю.
  OceanofPDF.com
  ЛОШАДИ
  Ричардсон придержал коня и оглянулся на тропу, где в сумерках мескита пылал алый плащ его слуги. Холмы на западе были вырезаны в виде вершин и выкрашены в темно-синий цвет. Небо над ними было того изумительного зеленого оттенка — как неподвижная, освещенная солнцем вода, - который люди изображают на картинах.
  Хосе был поглубже закутан в одеяло, а его огромное ниспадающее сомбреро было низко надвинуто на лоб. Он следовал за своим хозяином по тускнеющей тропе, как наемный убийца. Холодный ветер надвигающейся ночи пронесся над дикой местностью мескит.
  “ Старик, ” сказал Ричардсон на ломаном мексиканском, когда слуга приблизился, “ я хочу есть! Я хочу спать! Понял — нет? Быстро! Понимаешь?”
  “ Да, сеньор, ” сказал Хосе, кивая. Он вытянул руку из-под одеяла и указал желтым пальцем в темноту. “ Вон там, маленькая деревушка. Si, señor.”
  Они снова поехали вперед. Однажды лошадь американца шарахнулась и прерывисто задышала от чего-то, что он увидел или вообразил в темноте, и всадник натянул поводья ровно и терпеливо, наклонился и заговорил ласково, как будто обращался к испуганной женщине. Небо над горами побелело, и равнина превратилась в огромный, бессмысленный океан черноты.
  Внезапно среди кустов показались какие-то низкие домики. Всадники въезжали в лощину, пока дома не вырисовывались на фоне мрачного закатного неба, а затем поднялись на небольшой холм, отчего эти жилища тонули, как лодки в море теней.
  Луч красного света от костра упал поперек тропы. Ричардсон сонно сидел на своей лошади, пока его слуга с кем—то спорил — еле слышный голос в полумраке - из-за стоимости постели и питания. Дома вокруг него по большей части напоминали могилы своей белизной и тишиной, но там были снующие черные фигуры, которые, казалось, были заинтересованы в его прибытии.
  Наконец Хосе добрался до лошадиных голов, и американец неуклюже соскользнул со своего сиденья. Он пробормотал приветствие и, цокая шпорами, вошел в глинобитный дом, стоявший перед ним. В свете огня блеснуло смуглое бесстрастное женское лицо. Он сел на земляной пол и сонно заморгал, глядя на пламя. Он понимал, что женщина звенит фаянсовой посудой и участвует здесь и повсюду в маневрах домохозяйки. Из темного угла донесся звук двух или трех храпов, слившихся воедино.
  Женщина протянула ему миску с лепешками. Она была покорным созданием, робким и большеглазым. Она смотрела на его огромные серебряные шпоры, на его большой и впечатляющий револьвер с интересом и восхищением привилегированного кота из пословицы. Когда он ел, она, казалось, была прикована к месту в полумраке, ее белые зубы сверкали.
  Хосе вошел, пошатываясь под двумя мексиканскими седлами, достаточно большими для строительных площадок. Ричардсон решил выкурить сигарету, но потом передумал. Гораздо приятнее было бы лечь спать. Одеяло висело у него на левом плече, свернутое в длинную трубу по мексиканской моде. Сняв сомбреро, отстегнув шпоры и пояс с револьвером, он приготовился к медленному, блаженному заворачиванию в одеяло. Как осторожный человек, он лежал у стены, и все его имущество было совсем рядом.
  Мескитовая кисть горела долго. Хосе отбросил два гигантских крыла тени, когда накинул на себя одеяло — сначала на грудь под мышками, затем на шею и снова на грудь - на этот раз через руки, перекинув конец через правое плечо. Мексиканец, плотно закутанный таким образом, может, тем не менее, красиво высвободить свою боевую руку, просто пожав плечом, когда он хватается за оружие у себя на поясе. (Они всегда носят свои серапе таким образом.)
  Свет костра заслонял лучи, которые, струясь от луны величиной с барабанную головку, пробивались в открытую дверь. Ричардсон услышал с равнины тонкий, ритмичный топот копыт спешенных лошадей. Засыпая, он гадал, кто прискакал так быстро и так поздно. И в глубокой тишине бледные лучи луны, должно быть, преобладали над красными отблесками камина, пока комната не залилась до середины прямоугольником серебристого света.
  Ричардсона разбудили звуки гитары. На ней плохо играли — в этой стране Мексики, откуда романтика инструмента доносится до нас подобно аромату. Гитара стонала и скулила, как измученная душа. Музыку сопровождал шум шаркающих ног. Иногда раздавался смех, и часто мужские голоса говорили друг другу горькие вещи, но гитара всегда продолжала кричать, высокие частоты звучали так, словно кто-то бил по железу, а басы жужжали, как пчелы. “ Черт возьми, они устраивают танцы, ” раздраженно пробормотал он. Он услышал, как двое мужчин перебрасывались короткими, резкими словами, похожими на пистолетные выстрелы; они обзывали друг друга похуже, чем обычные люди знают в других странах. Он удивился, почему шум был таким громким. Приподняв голову со своей седельной подушки, он увидел, при помощи отважных лунных лучей, одеяло, прислоненное к стене в дальнем конце комнаты. Полагая, что за ним скрывается дверь, и помня, что мексиканский напиток сильно опьяняет мужчин, он поднес поближе к себе револьвер и приготовился к внезапной катастрофе.
  Ричардсону снился его далекий и любимый север.
  - Ну, тогда я бы убил его!
  - Нет, ты не должен!
  “Да, я убью его! Послушай! Я попрошу у этого американского зверя его прекрасный пистолет, и шпоры, и деньги, и седло, и если он не отдаст их — ты увидишь!”
  “ Но эти американцы — странный народ. Берегитесь, сеньор.
  Затем в обсуждении приняли участие двадцать голосов. Они перешли в дрожащую визгливость, как у сильно пьяных людей. Ричардсон почувствовал, как кожа вокруг рта натянулась, а коленные суставы превратились в лепешки. Он медленно принял сидячее положение, свирепо глядя на неподвижное одеяло в дальнем конце комнаты. Это жесткое и механическое движение, совершаемое исключительно мускулами поясницы, должно было выглядеть как подъем трупа в тусклом лунном свете, который придавал всему оттенок могилы.
  Друг мой, послушай моего совета и никогда не подвергайся казни палача, который не говорит по-английски. Это или что-то похожее на это - самая тяжелая из смертей. Бурные эмоции ужаса Ричардсона разрушили тот медленный и тщательный мыслительный процесс, с помощью которого он понимал мексиканский язык. Затем он использовал свое инстинктивное понимание первого и универсального языка, которым является тон. Тем не менее, обескураживает невозможность разобраться в деталях угроз для крови вашего организма.
  Внезапно шум голосов прекратился. Наступила тишина — тишина принятия решения. Одеяло было отброшено в сторону, и в комнату ворвался красный свет факела. Его высоко держал толстый круглолицый мексиканец, чьи маленькие, похожие на змеи усики были такими же черными, как и его глаза, а сами глаза были черными, как смоль. Он был безумен от дикой ярости человека, чей алкоголь тупо обжигает мозг. Пятеро или шестеро его товарищей столпились за ним. Гитара, которая упорно бренчала во время исполнения высоких слов, теперь внезапно смолкла. Они пристально смотрели друг на друга. Ричардсон сидел очень прямо и неподвижно, его правая рука была спрятана под одеялом. Мексиканцы толкались в свете факела, их глаза моргали и блестели.
  Толстяк позировал на манер вельможи. Вскоре его рука опустилась к поясу, и с губ сорвался эпитет — отвратительное слово, которое часто предвещает удары ножом, слово, характерное для Мексики, где людям приходится копать поглубже, чтобы найти оскорбление, не утратившее своего вкуса. Американец не пошевелился. Он смотрел на толстого мексиканца странным пристальным взглядом, в котором не было ни страха, ни бесстрашия, ничего такого, что можно было бы истолковать. Он просто смотрел.
  Толстый мексиканец, должно быть, был сбит с толку, потому что продолжал изображать из себя вельможу, со все большим и большим величием, пока ему не стало легко упасть навзничь. Его спутники пьяно покачивались. Они все еще моргали своими маленькими глазками-бусинками, глядя на Ричардсона. Ах, ну что ж, господа, это была загадка! Почему при приближении их грозной компании этот американец не вскрикнул и не побледнел, не убежал и не взмолился о пощаде? Животное просто сидело неподвижно, смотрело и ждало, когда они начнут. Что ж, очевидно, он был великим бойцом! Или, возможно, он был идиотом? Действительно, это была неловкая ситуация, ибо кто собирался идти вперед, чтобы выяснить, был ли он великим бойцом или идиотом?
  Для Ричардсона, чьи нервы трепетали, как провода под напряжением, и чье сердце трепетало внутри него, эта пауза была долгим ужасом; и к этим людям, которые могли так напугать его, в нем начала расти лютая ненависть — ненависть, которая заставляла его страстно желать быть способным бороться со всеми ними, ненависть, которая делала его способным бороться со всеми ними. Револьвер 44-го калибра может проделать отверстие, достаточно большое, чтобы маленькие мальчики могли стрелять в него шариками; и был один толстый мексиканец с усами, похожими на змеиные, который был очень близок к тому, чтобы съесть свой последний томале только потому, что слишком сильно напугал человека.
  Первую половину ночи Хосе проспал на свой манер: его тело ссутулилось, ноги подогнулись, голова касалась коленей. Тени скрыли его от глаз захватчиков. В этот момент он встал и, пошатываясь, направился к Ричардсону, как будто хотел спрятаться за его спиной.
  Внезапно толстый мексиканец издал ликующий вопль. Хосе оказался в круге света факела. С яростным ревом вся группа мексиканцев набросилась на слугу американца. Он отпрянул от них, умоляя каждым словом и жестом. Они толкали его то туда, то сюда. Они били его кулаками. Они жалили его своими проклятиями. Когда он упал на колени, толстый мексиканец схватил его за горло и сказал— “Я убью тебя!” И они то и дело оборачивались, чтобы посмотреть, удастся ли им вызвать первоначальную демонстрацию американца. Но он невозмутимо наблюдал. Под одеялом его пальцы были стиснуты, как железо, на рукоятке револьвера.
  Тут внезапно раздались два блестящих, сталкивающихся аккорда гитары, и женский голос, полный смеха и уверенности, крикнул снаружи— “Привет! привет! Где вы? Шатающаяся компания мексиканцев мгновенно остановилась и уставилась в землю. Один сказал, стоя, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие— “Это девушки. Они пришли! Он закричал в ответ на вопрос женщины— “Здесь!” И, не дожидаясь ответа, он отправился в паломничество к покрытой одеялом двери. Теперь можно было услышать множество женских голосов, хихикающих и болтающих.
  Двое других мексиканцев сказали— “Да, это девочки! Да!” Они также тихо направились прочь. Казалось, даже свирепость толстого мексиканца была тронута. Он неуверенно посмотрел на все еще неподвижного американца. Двое его друзей весело схватили его— “Идите сюда, девочки пришли! Идите!” Он бросил еще один сердитый взгляд на Ричардсона. “ Но это— ” начал он. Смеясь, товарищи подтолкнули его к двери. Стоя на пороге и придерживая одеяло одной рукой, он повернул свое желтое лицо с последним вызывающим взглядом в сторону американца. Хосе, оплакивая свое состояние тихими всхлипываниями полного отчаяния и горя, подполз к Ричардсону и прижался к его коленям. Затем послышались крики мексиканцев, встречающих девушек, и гитара разразилась радостным гудением.
  Луна затуманилась, и лишь слабый квадратик света падал через открытую парадную дверь дома. Угли в камине были тихими, если не считать редкого потрескивания. Ричардсон не изменил позы. Он продолжал смотреть на одеяло, скрывавшее стратегическую дверь в дальнем конце. У него на коленях Хосе тихим, обиженным тоном спорил со святыми. Снаружи мексиканцы смеялись и танцевали и, судя по звукам, выпили еще.
  В ночной тишине Ричардсон сидел и гадал, не скользит ли к нему в темноте какой-нибудь змееподобный мексиканец и не почувствует ли он смертельный укол ножа первым делом. “ Ш-ш-ш, - прошептал он Хосе. Он вытащил из-под одеяла револьвер и приставил его к ноге. Одеяло, которым была прикрыта дверь, заворожило его. Это была расплывчатая фигура, черная и неподвижная. Через отверстие, которое она прикрывала, должны были прийти, вероятно, угрозы, смерть. Иногда ему казалось, что он видит, как она движется. Как мрачные белые простыни, чернота и серебро гробов, все доспехи смерти воздействуют на нас из-за того, что они скрывают, так и это одеяло, болтающееся перед дырой в глинобитной стене, было для Ричардсона ужасной эмблемой и ужасной вещью самой по себе. В его теперешнем настроении он не смог бы дотронуться до нее пальцем.
  Празднующие мексиканцы время от времени разражались песнями. Гитарист играл быстро и с энтузиазмом. Ричардсону хотелось убежать. Но в этом вибрирующем и угрожающем мраке ужас убедил его, что любое движение с его стороны будет сигналом к нападению смерти. Хосе, униженно скорчившись, время от времени что-то бормотал. Медленно и тягостно, как звезды, тянулись минуты.
  Внезапно Ричардсон вздрогнул. На мгновение у него перехватило дыхание. Во сне его ослабевшие пальцы позволили револьверу выпасть и звякнуть о твердый пол. Он поспешно схватил его, и его взгляд с опаской скользнул по комнате. Помещение было залито холодным голубым светом рассвета. Каждый контур медленно увеличивался; деталь следовала за деталью. Жуткое покрывало не шелохнулось. Буйная компания разошлась или притихла. Он ощутил в крови эффект этого холодного рассвета. Чистота занимающегося дня придала ему смелости. Он дотронулся до Хосе. “Пойдем”, - сказал он. Его слуга поднял свое морщинистое желтое лицо и понял. Ричардсон пристегнул шпоры и подошел; Хосе послушно поднял два огромных седла. Ричардсон держал в левой руке две уздечки и одеяло; в правой руке у него был револьвер. Они прокрались к двери.
  Человек, который сказал, что шпоры звенят, был сумасшедшим. У "Шпор" мягкий лязг—лязг—лязг. Разгуливая в "шпорах" — особенно в "Мексиканских шпорах" - вы отдаленно напоминаете себе линейного телеграфиста. Ричардсон был невыразимо потрясен, когда ему довелось ходить пешком. Он звучал для себя, как пара тарелок. Он бы узнал об этом, если бы поразмыслил; но тогда он убегал, а не размышлял. Он сделал жест отчаяния, а Хосе из-под двух седел попытался изобразить безнадежный ужас. Ричардсон наклонился и дрожащими пальцами отстегнул шпоры. Взяв их в левую руку, он подобрал револьвер, и они прокрались к двери. На пороге он оглянулся. В углу он увидел наблюдавших за ним большими глазами индейцев, мужчину и женщину, которые были его хозяевами. Всю ночь они не подавали никаких признаков жизни, а теперь не говорили и не двигались. И все же Ричардсону показалось, что он уловил кроткое удовлетворение от своего ухода.
  Улица была тихой и пустынной. На востоке небо окрасилось лимонным пятном. Хосе привязал лошадей сбоку от дома. Когда двое мужчин вышли из-за угла, лошадь Ричардсона приветственно заржала. Маленькая лошадка услышала их приближение. Он стоял лицом к ним, навострив уши, в глазах светилось радушие.
  Ричардсон сделал отчаянный жест, но лошадь, обрадованная появлением своих друзей, восторженно заржала. Американец чувствовал, что мог бы задушить своего любимого скакуна. На пороге безопасности его предал его конь, его друг! Он испытывал ту же ненависть, которую испытывал бы к дракону. И все же, дико озираясь по сторонам, он не видел никакого движения на улице, ничего у дверей домов, похожих на склепы.
  У Хосе была своя подпруга к седлу, и обе уздечки застегнулись в мгновение ока. Несколькими взмахами руки он свернул веревки. Пальцы американца, однако, дрожали так, что он с трудом застегивал подпругу. Его руки были в невидимых рукавицах. Он размышлял, прикидывал, надеялся насчет своей лошади. Он знал готовность и мужество маленького животного при любых обстоятельствах до этого времени; но тогда — здесь все было по-другому. Кто мог сказать, не разовьется ли какой-нибудь жалкий случай лошадиной извращенности? Может быть, малышу не захотелось бы курить над равниной на скорости экспресса этим утром, и поэтому он взбунтовался бы, брыкался и был злым. Может быть, у него не было бы чувства интереса, и он бежал бы вяло. Все наездники, которым приходилось спешивать в седле, знают, что значит быть на лошади, которая не понимает драматизма ситуации. Езда на хромой овце для нее блаженство. Ричардсон, яростно возясь с подпругой, думал обо всем этом.
  Вскоре он застегнул ее. Он вскочил в седло, и в этот момент его лошадь сделала бешеный прыжок вперед. Шпоры Хосе царапали и рвали бока его огромного черного коня, и бок о бок две лошади помчались по деревенской улице. Американец услышал, как его лошадь взволнованно вздохнула. Эти четыре ноги скользнули. Они были легкими, как сказочные слоеные шарики. Дома промелькнули мимо в одно мгновение, и огромная, чистая, безмолвная равнина стала похожа на бледно-голубое море тумана и мокрых кустов. Над горами цвета солнечного света были подобны первым звукам, вступительным аккордам могучего гимна утра.
  Американец посмотрел на свою лошадь. Он впервые ощутил в сердце трепет уверенности. Маленькое животное, невозмутимое и совершенно спокойное, поводившее ушами туда-сюда с видом заинтересованного в пейзаже, тем не менее бросалось в глаза занимающемуся дню со скоростью испуганной антилопы. Ричардсон, посмотрев вниз, увидел длинную, изящную переднюю конечность, устойчивую, как стальной механизм. Земля кружилась, длинные высохшие травы шипели, а кактусы казались размытыми пятнами. Ветер взметнул гриву лошади над рукой всадника, державшего ее за уздечку.
  Профиль Хосе вырисовывался на фоне бледного неба. Он был похож на человека, который в одиночестве плывет по океану. Его глаза блестели, как металл, устремленные на какую-то неизвестную точку впереди, в какое-то сказочное безопасное место. Время от времени его рот кривился в негромком неслышном вскрике, а ноги, согнутые назад, судорожно дергались, когда пятки со шпорами врезались в бока коня.
  Ричардсон вгляделся в темноту на западе в поисках признаков мчащейся с криками кавалькады. Он знал, что, в то время как его друзья-враги не нападали на него, когда он сидел тихо и с кажущимся спокойствием противостоял им, они яростно набросятся на него теперь, когда он убежал от них — теперь, когда он признал себя слабее. Их доблесть разрасталась, как сорняки весной, и, обнаружив его побег, они выезжали верхом на бесстрашных воинах. Иногда он был уверен, что видит их. Иногда он был уверен, что слышит их. Постоянно оглядываясь через плечо, он изучал пурпурные просторы, куда уходила ночь. Хосе вертелся и вздрагивал в седле, постоянно сбивая шаг вороного коня, беспокоя его до тех пор, пока не пошла белая пена, а могучие плечи не заблестели от пота, как атлас.
  Наконец Ричардсон осторожно перевел лошадь на шаг. Хосе безумно хотелось помчаться дальше, но американец сурово заговорил с ним. Когда они бок о бок зашагали вперед, маленькая лошадка Ричардсона ткнулась в его мягкий нос и поинтересовалась состоянием вороного.
  Ехать с Хосе было все равно что ехать с трупом. Его лицо напоминало отлитое из свинца. Иногда он наклонялся вперед и чуть не падал со своего места. Ричардсон сам был слишком напуган, чтобы делать что-либо, кроме как ненавидеть этого человека за его страх. Наконец, он отдал приказ, от которого глаза Хосе чуть не вылезли из орбит и не упали на землю, как две монеты: “Скачи позади меня — примерно в пятидесяти шагах”.
  “ Сеньор— ” заикаясь, пробормотал слуга. “ Уходите! ” яростно крикнул американец. Он свирепо посмотрел на собеседника и положил руку на револьвер. Хосе дико посмотрел на своего хозяина. Он сделал жалобный жест. Затем медленно отступил назад, вглядываясь в суровое лицо американца в поисках знака милосердия. Но Ричардсон в ярости решил, что в любом случае воспользуется глазами и ушами крайнего страха, чтобы обнаружить приближение опасности; поэтому он создал своего охваченного паникой слугу в качестве своего рода аванпоста.
  Пока они шли, ему пришлось внимательно следить за тем, чтобы слуга не проскользнул вперед и не присоединился к нему. Когда Хосе умоляюще замахал рукой в воздухе, он ответил, угрожающе сжимая револьвер. У Хосе тоже был револьвер; тем не менее, в его сознании было совершенно ясно, что револьвер был явно американским оружием. Он получил образование в районе Рио-Гранде.
  Однажды Ричардсон потерял след. Громкие рыдания слуги напомнили ему об этом.
  Затем, наконец, Хосе с грохотом выбежал вперед, жестикулируя и причитая. Маленькая лошадка вскочила на плечо вороному. Они были выключены.
  Ричардсон, снова оглянувшись назад, увидел косую вспышку пыли на белеющей равнине. Ему показалось, что он различил в нем маленькие движущиеся фигурки.
  Стоны и вопли Хосе равнялись университетскому курсу теологии. Они непрерывно срывались с его дрожащих губ. Его шпоры были подобны моторам. Они гнали черного коня по равнине огромными стремительными прыжками. Но при Ричардсоне был маленький, ничем не примечательный зверек крысиного цвета, который бежал, по-видимому, прилагая почти столько же усилий, сколько требуется бронзовой статуе, чтобы стоять на месте. Земля казалась просто чем-то таким, чего время от времени касались копыта, легкие, как сдутые ветром листья. Время от времени Ричардсон ложился на спину и изо всех сил натягивал уздечку, чтобы не бросить своего слугу. Хосе рванулся на поводу у своего коня, завертелся в седле и застучал пятками, как цепами. Черный в отчаянии помчался, как лошадь.
  Алые серапе вдалеке напоминают капли крови на огромном полотнище равнины. Ричардсон начал мечтать обо всех возможных шансах. Будучи вполне гуманным человеком, он ни разу не подумал о своем слуге. Хосе был мексиканцем, и было естественно, что его убили в Мексике; но что касается его самого, жителя Нью-Йорка —! Он на всю жизнь запомнил все рассказы о таких расах и подумал, что они плохо написаны.
  Огромный черный конь становился все более безразличным. Удары шпор Хосе больше не заставляли его скакать вперед дикими прыжками, корчась от боли. Хосе наконец-то удалось научить его, что следует подстегивать, независимо от скорости или ее отсутствия, и теперь он переносил боль тупо и флегматично, как животное, которое понимает, что, делая все возможное, оно не получает передышки. Хосе превратился в бушующего маньяка. Он ревел и визжал, размахивая руками и пятками, как в припадке. Он напоминал человека на тонущем корабле, который взывает к кораблю. Ричардсон тоже бешено закричал черному коню. Дух коня откликнулся на эти призывы, и, дрожа и тяжело дыша, он сделал огромное усилие, своего рода последний рывок, очевидно, не ради себя, а потому, что понял, что жертва его жизни, возможно, была вызвана этими двумя мужчинами, которые взывали к нему на универсальном языке. В то время Ричардсон не испытывал чувства признательности — он был слишком напуган; но теперь он часто вспоминает некую черную лошадь.
  Сзади послышались крики, и один раз прозвучал выстрел — очевидно, в воздух. Ричардсон застонал, оглядываясь. Он держал руку на револьвере. Он попытался представить себе кратковременную суматоху своего пленения — взметнувшуюся пыль от копыт лошадей, внезапно вставших на дыбы, пронзительные, хлесткие проклятия мужчин, грохот выстрелов, его собственную последнюю судорогу. Он также задавался вопросом, не удастся ли ему каким-нибудь образом забросать этого жирного мексиканца, просто чтобы излечить его от отвратительного эгоизма.
  Это был охваченный ужасом Хосе, который наконец-то оказался в безопасности. Внезапно он взвыл от восторга и, к удивлению своего коня, пустил его с новой скоростью. В это время они находились на небольшом гребне, и американец, стоявший на вершине, увидел, как его слуга галопом скакал вниз по склону и попал, так сказать, в объятия небольшой колонны всадников в серо-серебристых одеждах. В тусклом свете раннего утра они были расплывчаты, как тени, но Ричардсон сразу узнал в них отряд "Руралес", тот первоклассный кавалерийский корпус мексиканской армии, который так рьяно охраняет равнину, будучи сам по себе законом и его орудием, — свирепый и стремительный отряд, который мало что смыслит в предотвращении, но много - в мести. Они внезапно остановились, и ряды огромных, отделанных серебром сомбреро удивленно подпрыгнули.
  Ричардсон увидел, как Хосе спрыгнул с лошади и начал что-то бормотать вожаку. Прибыв на место, он обнаружил, что его слуга уже обрисовал всю ситуацию, а затем был занят описанием его, Ричардсона, как американского сеньора с огромным состоянием, который был другом почти каждого правительственного деятеля в радиусе двухсот миль. Это, казалось, произвело глубокое впечатление на офицера. Он серьезно поклонился Ричардсону и многозначительно улыбнулся своим людям, которые сняли с плеч карабины.
  Небольшой гребень скрывал преследователей из виду, но был слышен быстрый топот копыт их лошадей. Время от времени они кричали и окликали друг друга. Наконец они перевалили через гребень холма - дикая толпа из почти пятидесяти пьяных всадников. Когда они заметили одетых в светлую форму жителей Сельской местности, те на предельной скорости спускались по склону.
  Если бы сани, спускающиеся с холма на полпути, внезапно решили развернуться и ехать обратно, произошел бы эффект, примерно подобный тому, который произвели пьяные всадники. Ричардсон увидел, как сельчане безмятежно выставили вперед свои карабины, и, будучи человеком со своеобразным складом ума, почувствовал, как его сердце подскочило к горлу от предстоящего залпа. Но офицер поехал вперед один.
  Оказалось, что человеком, которому принадлежала лучшая лошадь в этой изумленной компании, был толстый мексиканец со змеящимися усами, и, как следствие, этот джентльмен находился в фургоне довольно далеко. Он попытался остановиться, развернуть лошадь и сбежать обратно с холма, как это сделали некоторые из его товарищей, но офицер окликнул его хриплым от ярости голосом. “—!” - взвыл офицер. “Этот сеньор - мой друг, друг моих друзей. Вы осмеливаетесь преследовать его?, —? —! —! —! —!” Эти черточки обозначают ужасные имена, все разные, используемые офицером.
  Толстый мексиканец просто пресмыкался на шее своей лошади. Его лицо было зеленым: было видно, что он ожидает смерти. Офицер бушевал с великолепной интенсивностью: “—!—!—!” Наконец он соскочил с седла и, подбежав к толстому мексиканцу, крикнул— “Вперед!” - и изо всех сил пнул лошадь в брюхо. Животное мощно подпрыгнуло в воздух, и толстый мексиканец, бросив один жалкий взгляд на задумавшихся руралес, направил своего скакуна к вершине хребта. Ричардсон снова сглотнул, ожидая залпа, ибо, как говорят, это излюбленный метод избавления от неугодных людей. Толстый зеленый мексиканец тоже думал, что его убьют на бегу, судя по несчастному взгляду, который он бросил на солдат. Тем не менее, ему позволили исчезнуть в облаке желтой пыли на вершине хребта.
  Хосе был ликующим, дерзким и, о! кипел отвагой. Черный конь печально поник, опустив нос к земле. Маленькое животное Ричардсона, навострив уши, пристально смотрело на лошадей из Сельской местности, словно что-то внимательно изучая. Ричардсону хотелось заговорить, но он мог только наклониться вперед и похлопать блестящие, шелковистые плечи. Маленькая лошадка повернула голову и серьезно посмотрела в ответ.
  OceanofPDF.com
  СМЕРТЬ И ДИТЯ
  Я
  Крестьяне, потоком спускавшиеся по горной тропе, от охватившего их ужаса, очевидно, потеряли способность считать. Крупный рогатый скот и огромные круглые тюки казались толпе достаточными, если бы их было теперь по два в каждом ящике, тогда как раньше их было три. Этот коричневый поток лился дальше, постоянно теряя товары и животных. Коза отстала, чтобы разведать сухую траву, а ее хозяин, завывая и стегая своих ослов, ушел далеко вперед. Внезапно испуганный жеребенок, спотыкаясь, побежал вверх по склону холма. Расходы всегда были расточительными и всегда безымянными, неназванными. Как будто страх был рекой, и эта орда просто была подхвачена потоком, человек спотыкался о зверя, зверь о человека, такие же беспомощные в нем, как бревна, которые падают и со скрежетом продираются через ущелья лесной страны. Это был свежий ветер, который мог бы иссушить лик высокой тихой горы; он мог бы прочертить багровую линию по всей земле, этот ливень страха с тысячами домов, унесенных течением — мужчинами, женщинами, младенцами, животными. Из-за этого возникал постоянный лепет языков, пронзительный, ломаный, а иногда и захлебывающийся, как у тонущих людей. Многие делали жесты, изображая в воздухе свои мучения пальцами, которые быстро вращались.
  Голубая бухта с ее остроконечными кораблями и белый город лежали под ними, далекие, плоские, безмятежные. В этой перспективе царил покой, который познает птица, когда высоко в воздухе обозревает мир, огромное спокойное существо, бесшумно катящееся к концу тайны. Здесь, на высоте, ощущалось существование Вселенной, презрительно определяющей боль в десяти тысячах умов. Небо было аркой из бесцветного сапфира. Даже для гор, возвышающих свои могучие очертания над долиной, этот стремительный бросок беглецов был слишком мал. Море, небо и холмы сочетались в своем величии, чтобы назвать это убожество несущественным. Кроме того, иногда случалось, что лицо, увиденное во время наводнения, странным образом отражало дух их всех и даже больше. Тогда можно было увидеть женщину, придерживающуюся мнения о сводах над облаками. Когда ребенок плачет, он плачет всегда из-за какого-нибудь сопутствующего несчастья, какого-нибудь дискомфорта от вьючного седла или грубости обнимающей руки. В унылой мелодии этого полета часто звучали аккорды апатии. В эти озабоченные лица, казалось, можно вонзать иголки, не вызывая крика. Тропа петляла то тут, то там, как того пожелали овцы, прокладывая ее.
  Хотя эта толпа, казалось, доказывала, что все человечество бежит в одном направлении — с разорванными всеми нитями, привязывающими нас к земле, — молодой человек быстро поднимался в гору, время от времени сворачивая в сторону от тропинки, чтобы избежать особенно массового скопления людей и скота. Он смотрел на все с волнением и жалостью. Часто он делал увещевания маниакальным беглецам, а в другие моменты обменивался странными взглядами с невозмутимыми преступниками. Ему казалось, что на них было всего лишь выражение множества валунов, скатывающихся с холма. Он выражал удивление и благоговейный трепет своими жалостливыми взглядами.
  Обернувшись один раз назад, он увидел человека в форме лейтенанта пехоты, марширующего тем же путем. Затем он стал ждать, подсознательно ликуя от перспективы облечь в слова эмоции, которые до сих пор выражались только в блеске глаз и чувственных движениях его гибкого рта. Он быстро заговорил с офицером по-французски, дико размахивая руками и часто театрально указывая пальцем. “Ах, это слишком жестоко, слишком жестоко, слишком жестоко. Не так ли? Я не думал, что все будет так плохо. Я не думал, Боже милостивый, я вообще не думал. И все же я грек. Или, по крайней мере, мой отец был греком. Я приехал сюда не сражаться. На самом деле я корреспондент, понимаете? Я должен был писать для итальянской газеты. Я получил образование в Италии. Я провел в Италии почти всю свою жизнь. В школах и университетах! Я ничего не знал о войне! Я был студентом — просто студентом. Я приехал сюда только потому, что мой отец был греком, и ради него я думал о Греции — я любил Грецию. Но мне не снилось...
  Он помолчал, тяжело дыша. Его глаза заблестели той нежностью, которая иногда появляется во взгляде молодой женщины. Нетерпеливый, страстный, глубоко тронутый, его первыми словами, произнесенными перед процессией беглецов, было активное определение его собственного измерения, его личного отношения к людям, географии, жизни. Во всем он сохранял пылкое достоинство трагика.
  Поведение офицера сразу же отразилось на этой вспышке гнева. “ Да, ” сказал он вежливо, но печально, “ эти бедные люди! Эти бедные люди! Я не знаю, что будет с этими бедными людьми”.
  Молодой человек снова декламировал. “Мне и во сне не снилось, что все будет так! Это слишком жестоко! Слишком жестоко! Теперь я хочу быть солдатом. Теперь я хочу сражаться. Теперь я хочу сражаться за землю моего отца ”. Он сделал широкий жест в сторону северо-запада.
  Офицер тоже был молодым человеком, но очень загорелым и уравновешенным. Над его высоким военным воротником из малинового сукна с одной серебряной звездой виднелся профиль, строгий, спокойный и уверенный в себе, уважающий судьбу и боящийся только общественного мнения. Его одежда была покрыта пылью; единственным ярким пятном было пламя на малиновом воротнике. Услышав яростные крики своего спутника, он улыбнулся как бы про себя, в то же время устремив взгляд вперед.
  С земли, к которой были обращены их лица, доносился непрерывный грохот артиллерийского огня. Он звучал размеренно, как бой колоссальных часов, часов, которые отсчитывали секунды в жизни звезд, и у людей было время умереть между тактами. Торжественные, пророческие, неумолимые, великие секунды тянулись над холмами, как будто Бог стоял перед этим циферблатом, обрамленным горизонтом. Солдат и корреспондент замолчали. Последний, в частности, был погружен в глубокую печаль, как будто он решил волей-неволей опуститься на дно пропасти, где обитают тайны его рода, и заранее узнал, что там его ждут жестокость и безнадежность. Ремешок его новых ярких кожаных леггинсов расстегнулся, и он склонился над ним медленно, внушительно, как склоняются над могилой ребенка.
  Затем внезапно раскаты смешались до такой степени, что один взрыв уже нельзя было отличить от другого, и в этот гвалт ворвались протяжные звуки неторопливой мушкетной стрельбы. Мгновенно, по какой-то причине, шум стал раздражающим, глупым, инфантильным. Этот шум был детским. Это заставляло нервы возражать, протестовать против этого грохота, который был таким же праздным, как грохот мальчика с барабаном.
  Лейтенант поднял палец и указал. Он говорил раздраженным тоном, как будто считал другого человека лично ответственным за шум. “Ну вот!” - сказал он. “Если вы хотите войны, то сейчас у вас есть великолепная возможность”.
  Корреспондент приподнялся на цыпочки. Он с мрачной гордостью постучал себя по груди. “Да! Идет война! Это война, в которой я хочу участвовать. Я бросаюсь в бой. Я грек, ты понимаешь. Я хочу сражаться за свою страну. Ты знаешь путь. Веди меня. Я предлагаю себя”. Пораженный внезапной мыслью, он достал из кармана футляр и, достав визитную карточку, с поклоном протянул ее офицеру. - Меня зовут Пеза, - просто сказал он.
  Странная улыбка скользнула по лицу солдата. В нем были жалость и гордость — тщета опыта - и презрение. “Очень хорошо”, - сказал он, отвечая на поклон. “Если моя компания окажется в гуще сражения, я буду рад чести составить вам компанию. Если моей роты не будет в гуще боя, я приму для вас другие меры”.
  Пеза еще раз поклонился, очень чопорно, и правильно выразил свою благодарность. Находясь на грани того, что он считал рискованным шагом навстречу смерти, он обнаружил, что что-то в тоне лейтенанта его раздражает. Ситуация немедленно приобрела новые и необычайные масштабы. Битва, великий карнавал горя, сразу же была приравнена к досаде незнакомца. Он хотел спросить лейтенанта, что тот имел в виду. Он снова величественно поклонился; лейтенант поклонился. Они отбросили тень хороших манер, украшенной мишурой церемонии на стонущую землю, и это полностью удовлетворило что-то внутри них самих.
  Тем временем поток убегающих жителей деревни превратился просто в последнюю каплю запоздалых существ, которые пробегали мимо, заикаясь и высоко вскидывая руки. Двое мужчин поднялись на вершину огромного холма. Перед ними расстилалась зеленая равнина, ровная, как внутреннее море. Она тянулась на север и, наконец, сливалась с полосой серебристого тумана. На ближней части этой равнины и на двух серых безлесных горах сбоку от нее виднелись маленькие черные линии, от которых поднимались косые клубы дыма. Это была не нервная битва. На это можно было смотреть невозмутимо, как на чайный столик; но в голове Пезы это прозвучало громким ударом. Это была война. Просвещенный, ошеломленный, торжествующий, он внезапно остановился, приоткрыв рот. Он вспомнил зрелища резни, которые маршировали в мечтах его детства. Он знал, что столкнулся лицом к лицу с любовью, одинокой, изолированной, удивленной, с индивидуумом, атомом, взявшим за руку титанический принцип. Но, подобно легчайшему дуновению ветерка на своем лбу, он почувствовал здесь вибрацию сердец сорока тысяч человек.
  Ноздри лейтенанта зашевелились. “ Я должен идти немедленно, - сказал он. - Я должен идти немедленно.
  “Я пойду с тобой, куда бы ты ни пошел”, - громко крикнул Пеза.
  Примитивная тропа вилась вниз по склону горы, и в спешке они перескакивали с места на место, выбирая риски, которые при обычной осторожности человека наверняка показались бы чрезвычайно опасными. Пыл корреспондента превосходил всю энергию солдата. Несколько раз он оборачивался и кричал: “Вперед! Вперед!”
  У подножия тропы они вышли на широкую дорогу, которая желтой прямой линией тянулась к месту сражения. Несколько человек устало брели в тыл. Они были без винтовок; их неуклюжая форма была грязной и перекошенной. Они обратили тускло блестящие от лихорадки глаза на пару, шагавшую навстречу битве. Другие были перевязаны треугольным платком, на котором сквозь пятна крови все еще можно было разглядеть маленькие поясняющие картинки, иллюстрирующие способы перевязки различных ран. “Рис. 1.”— “Рис. 2.”— “Рис. 7”.
  Вперемешку с расхаживающими солдатами стояли крестьяне, равнодушные, способные улыбаться, что-то бормочущие о битве, которая была для них скрытой драмой. Мужчина вел в тыл вереницу из трех ослов, и время от времени к нему приставали раненые или охваченные лихорадкой солдаты, от которых он защищал своих животных обезьяноподобными криками и безумной жестикуляцией. После долгой болтовни они обычно мрачно затихали и позволяли ему идти со своими лоснящимися зверюшками без груза. Наконец он встретил солдата, который медленно шел, опираясь на посох. Голова его была перевязана широкой повязкой, грязной от крови. Он обратился к крестьянину, и они немедленно были вовлечены в отвратительную левантийскую дискуссию. Крестьянин скулил и кричал, иногда отплевываясь, как котенок. Раненый солдат продолжал громко клацать челюстями, его огромные руки, похожие на когти, тянулись над головой крестьянина. Один раз он поднял свой посох и угрожающе взмахнул им. Затем внезапно ссоре пришел конец. Другие больные увидели, как их товарищ взобрался на ведущего осла и сразу же начал барабанить каблуками. Никто не пытался взобраться на спины оставшихся животных. Они тупо смотрели им вслед. Наконец они увидели караван, на мгновение вырисовывающийся на фоне неба. Солдат все еще яростно размахивал руками, препираясь с крестьянином.
  Пеза был полон отчаяния за этих людей, которые смотрели на него такими печальными, спокойными глазами. “Ах, Боже мой! - воскликнул он лейтенанту. - Эти бедняги! Эти бедные души!”
  Офицер сердито обернулся. “ Если вы идете со мной, то у нас нет на это времени. Пеза повиновался мгновенно и с неожиданной кротостью. В этот момент некоторая доля эгоизма покинула его, и он скромно поинтересовался, осознала ли вселенная его в значительной степени. Этот театр бойни, построенный в соответствии с непостижимыми потребностями земли, был грандиозным мероприятием, и он подумал, что случайное уничтожение человека по имени Пеза, возможно, вообще ничего не значило бы.
  Вскоре он уже шел с лейтенантом позади ряда небольших окопов в форме полумесяца, в которых безмятежно заинтересованно болтали солдаты под гул чаепития. Хотя эти люди в это время не находились под огнем, он пришел к выводу, что они были сказочно храбры. Иначе они не чувствовали бы себя так комфортно, как дома, в своих липких коричневых окопах. Они наверняка подверглись бы серьезным нападкам еще до того, как наступил день. Университеты не научили его понимать такое отношение.
  При виде молодого человека в очень хорошем твидовом костюме, в новых гетрах, в новой белой каске, с новым биноклем, в новой кобуре револьвера перепачканные солдаты обернулись с тем же любопытством, с каким встречают на углах улиц существо в странной одежде. С таким же успехом он мог прогуливаться по многолюдному проспекту. Солдаты многословно обсуждали его личность.
  Для Пезы было что-то ужасное в абсолютной фамильярности каждого тона, выражения лица, жеста. Эти люди, которым угрожала битва, демонстрировали любопытство кафе. Затем, на пороге своей великой встречи со смертью, он почувствовал себя крайне смущенным, с трудом сохраняя выражение лица, не зная, что делать со своими руками, словно зевака на дамбе.
  Он чувствовал себя нелепо, а также испытывал благоговейный трепет перед этими людьми, которые могли отвернуться от зловещего фасада и обсуждать его одежду, его бизнес. В его теории войны был новый элемент. Его не смущал быстрый темп, с которым лейтенант продвигался вдоль строя.
  В ушах Пезы всегда стоял рев сражения. Он доносился с невысоких холмов впереди и слева. Дорога внезапно повернула и уперлась в лес. Деревья раскинули свои пышные и изящные ветви над травянистыми склонами. Ветерок заставлял всю эту зелень нежно шелестеть и отзываться долгими шелковистыми вздохами. Поглощенный прислушиванием к реву урагана, доносящемуся спереди, он все еще помнил, что эти деревья росли, травинки вытягивались в соответствии со своим процессом. Он глубоко вдохнул влагу и аромат рощи, влажный аромат, который выражал всю обильную плодородность невозмутимой природы, шагающей вперед со своими миллионами планов на множественную жизнь, множественную смерть.
  Дальше они подошли к месту, где падали турецкие снаряды. В воздухе раздался долгий свистящий звук, а затем кто-то увидел снаряд. Для Пезы это были конические ракеты, которые дружественные офицеры показывали ему на борту военных кораблей. Довольно любопытно также, что этот первый снаряд отдавал литейным цехом, людьми с перепачканными лицами, ревом пламени в печах. Он сразу же вспомнил о машинах. Он думал, что если бы его убили там в то время, это было бы так же романтично, по старым стандартам, как смерть от куска упавшего железа на фабрике.
  II
  Ребенок играл на горе, не обращая внимания на сражение, которое шло на равнине. Позади него виднелась маленькая мощеная хижина его сбежавших родителей. Теперь его занимала жемчужного цвета корова, которая смотрела из темноты задумчивыми и нежными глазами. Ребенок бегал взад и вперед, возясь с палками и проделывая грандиозные махинации с камешками. С поразительной художественной вольностью палочки превратились в пони, коров и собак, а камешки - в овец. Он руководил крупными сельскохозяйственными и скотоводческими делами. Он был слишком поглощен ими, чтобы обращать внимание на бой в четырех милях отсюда, который на таком расстоянии напоминал по звуку удары прибоя о скалы. Однако бывали случаи, когда какой-нибудь более громкий раскат этого грома отвлекал его от серьезного занятия, и тогда он вопросительно смотрел на битву, держа в руке маленькую палку, прерванную тем, что он посылал свою собаку за овцами. Его спокойствие по отношению к смерти на равнине было таким же непоколебимым, как и спокойствие горы, на которой он стоял.
  Было очевидно, что страх заставил родителей покинуть свой дом таким образом, что они могли забыть этого ребенка, первенца. Тем не менее, в хижине не было ничего. Корова не совершила ничего неприличного, разместившись в доме своих хозяев. В этом прокуренном и пахучем помещении не было ничего размером с колибри. Ужас действовал на этих сбежавших людей своим зловещим образом, вознося детали на огромные высоты, заставляя человека вспомнить о пуговице, когда он забыл пальто, подавляя каждого воспоминанием о разбитой кофейной чашке, наводняя их страхами за сохранность старой трубки и заставляя их забыть своего первенца. Тем временем ребенок спокойно играл со своими безделушками.
  Он был одинок; поглощенный своими собственными занятиями, он редко поднимал голову, чтобы спросить мир, почему он производит так много шума. Палка в его руке была для него намного больше, чем армейский корпус на дистанции. Это было слишком по-детски для детского ума. Он имел дело с палками.
  Боевые порядки временами корчились в агонии морского существа на песке. Эти щупальца метались и размахивали в сильнейшем возбуждении от боли, и борьба огромного очерченного тела подводила его все ближе и ближе к ребенку. Однажды он посмотрел на равнину и увидел каких-то людей, дико бегущих по полю. Он видел, как люди таким образом гонялись за упрямыми животными, и ему сразу пришло в голову, что это мужественный поступок, который он включит в свою игру. Поэтому он яростно мчался на своего каменного барана, размахивая дубинкой и выкрикивая пастушьи кличи. Он часто останавливался, чтобы послушать, как ведут себя солдаты, сражающиеся на равнине. Он в какой-то степени воспроизводил любые движения, которые считал рациональными в соответствии со своей теорией выпаса овец, делом мужчин, традиционным и возвышенным образом жизни своего отца.
  III
  Это было так, как если бы Пеза был трупом, ходившим по дну моря и находившим там хлебные поля, рощи, сорняки, человеческие лица, голоса. Война, странное занятие расы, представила ему сцену, переполненную знакомыми предметами, которые носили облик своей обыденности, спокойно, неустрашимо. Он был поражен до глубины души; лужайка зеленой травы, освещенная пламенем маков, была слишком старой для компании этого нового людоеда. Если бы он полностью сосредоточил свой разум на этой фазе, он бы понял, что был поражен тем, что деревья, цветы, трава, вся нежная и мирная природа не обратились в бегство сразу же после начала битвы. Он благоговел перед неподвижными маками.
  Дорога, казалось, вела к вершине угла, образованного двумя линиями обороны греков. Там были раненые, безоружные и измученные люди. Эти последние, казалось, не были напуганы. Они оставались очень хладнокровными, ходили неторопливыми шагами и были заняты сплетнями. Пеза попытался дать им определение. Возможно, во время боя они достигли предела своих ментальных возможностей, своей способности к возбуждению, к трагедии, а затем просто ушли. Пеза вспомнил свой визит в некое место картин, где он оказался среди райских небес и дьявольских полуночников — солнечные лучи, заливающие пески пустыни красными бликами, обнаженные тела, выброшенные на берег в зеленом лунном сиянии, ужасные и умирающие от голода мужчины, царапающие стену в темноте, девушка в травяной бане с затененными лучами, падающими на ее жемчужные плечи, танец, похороны, смотр, казнь, вся сила искусства с глазами аргуса: и он кружился и кружился среди этой вселенной с криками горя и радости, греха и красоты, пронзающими душу. его уши до тех пор, пока он не был вынужден просто уйти. Он вспомнил, что, выйдя оттуда, он закурил сигарету с помазанием и быстро направился в кафе. Казалось, на земле воцарилась глубокая тишина.
  Это был другой случай, но в своих мыслях он признавал те же причины для многих из этих бродяг без оружия. Они тоже, возможно, мечтали с молниеносной скоростью, пока способность к этому не была переполнена. Наблюдая за ними, он снова увидел себя идущим к кафе, попыхивая сигаретой. Словно для того, чтобы подкрепить его теорию, солдат остановил его, нетерпеливо, но вежливо попросив спички. Он наблюдал, как мужчина раскуривает свою маленькую самокрутку из табака и бумаги и начинает жадно затягиваться.
  Пеза больше не разрывался от горя при виде раненых. Очевидно, он обнаружил, что жалость имеет численный предел, и когда этот предел был пройден, эмоции стали другими. Теперь, глядя на них, он просто чувствовал, что ему очень повезло, и молил о том, чтобы его превосходство продолжалось. Проходя мимо этих сутулых и покрытых пятнами фигур, он услышал повторное предупреждение. Какая-то часть его самого притягивала к себе через посредство этих мрачных форм. Оно дергало его за рукав и указывало, призывая остерегаться; и вот так получилось, что он заботился о безжалостных страданиях этих солдат так же, как заботился бы о вреде сломанных кукол. Все его видение было сосредоточено на его собственном шансе.
  Лейтенант внезапно остановился. “ Послушайте, ” сказал он. - Я нахожу, что мой долг лежит в другом направлении. Я должен идти другим путем. Но если вы хотите сражаться, вам нужно только идти вперед, и любой офицер в строю даст вам такую возможность ”. Он церемонно приподнял фуражку; Пеза поднял свой новый белый шлем. Незнакомец с битвами поблагодарил свою компаньонку, ту, что представила его. Они церемонно поклонились, вежливо глядя друг на друга.
  Лейтенант тихо двинулся прочь через поле. В одно мгновение у Пезы мелькнула мысль, что это дезертирство было вероломным. Он был подвергнут преступной невежливости. Офицер втянул его в самую гущу событий, а затем оставил беспомощно блуждать навстречу смерти. В какой-то момент он был готов накричать на офицера.
  В долине создавалось впечатление, что находишься под битвой. Это происходило где-то наверху. Один, без руководства, Пеза чувствовал себя человеком, бредущим ощупью в подвале. Он также подумал, что всегда нужно видеть начало драки. Было слишком трудно таким образом подойти к делу, когда дело было в самом разгаре. Деревья скрывали от него все передвижения войск, и он подумал, что, возможно, идет к тому самому месту, которое случай предоставил для приема дурака. Он задавал нетерпеливые вопросы проходящим солдатам. Некоторые не обращали на него внимания; другие скорбно качали головами. Они ничего не знали, кроме того, что война - это тяжелый труд. Если они вообще разговаривали, то только в знак того, что сражались хорошо, жестоко. Они не знали, собирается ли армия наступать, удерживать свои позиции или отступать; они устали.
  Длинный заостренный снаряд просвистел в воздухе и ударился у основания дерева с яростным грохотом, смешанным из земли и пламени. Оглянувшись, Пеза увидел, что сломанное дерево дрожит с головы до ног. Все его существо сотрясала конвульсивная дрожь, которая была проявлением боли и, более того, глубокого изумления. Пока он продвигался по долине, снаряды продолжали свистеть и рваться на большой высоте, а пули свистели в воздухе. Снаряды летели в грудь изумленной природе. Пейзаж, сбитый с толку, охваченный агонией, подвергся дождю позорных снимков, и Пеза представил себе миллионы глаз, смотрящих на него взглядом испуганных антилоп.
  С высокого холма слева донесся решительный грохот мушкетной стрельбы, а прямо впереди послышался смешанный грохот артиллерийской и ружейной пальбы. Пеза чувствовал, что его гордость сыграла с ним злую шутку, заставив его двигаться вперед таким образом в условиях странности, изоляции и невежества. Но он вспомнил поведение лейтенанта, улыбку на вершине холма среди летящих крестьян. Пеза покраснел и надвинул козырек шлема на лоб. Он решительно зашагал вперед. Тем не менее он ненавидел лейтенанта и решил, что при каком-нибудь удобном случае в будущем приложит немало усилий, чтобы устроить язвительную социальную месть этому ухмыляющемуся болвану. Только позже ему пришло в голову, что теперь он собирается сражаться, главным образом потому, что в прошлый раз один человек улыбнулся.
  IV
  Дорога огибала подножие небольшого холма, и на этом холме батарея горных орудий неторопливо обстреливала что-то невидимое. С подветренной стороны холма мулы, довольные своими тяжелыми седлами, спокойно щипали высокую траву. Пеза поднялся на холм по наклонной тропинке. Он почувствовал, как учащенно забилось его сердце; оказавшись на вершине холма, он будет вынужден взглянуть этому явлению в лицо. Он спешил, преследуя таинственную идею помешать этой стратегии превратить его появление в битве в сигнал к какому-то грандиозному обновлению. В то время эта смутная мысль казалась логичной. Несомненно, это живое существо знало о его приходе. Он наделил его разумом варварского божества. И поэтому он спешил; он хотел застать врасплох войну, этого ужасного императора, когда тот будет рычать на своем троне. Нельзя было допустить, чтобы свирепый и ужасный правитель превратил свое прибытие в предлог для какого-нибудь приступа дымной ярости и крови. В этом полузабытьи у Пезы отчетливо возникло ощущение, что он подкрался к месту сражения врасплох.
  На солдат, наблюдавших за мулами, казалось, ничто августейшее не произвело впечатления. Двое из них сидели бок о бок и уютно беседовали; другой лежал на спине, мечтательно глядя в небо; третий проклинал мула за некое преломление света. Несмотря на свою форму, патронташи и винтовки, они жили в покое конюхов. Однако длинные снаряды время от времени проносились над гребнем холма и, кружась почти по прямой, устремлялись в долину деревьев, цветов и травы. Пеза, услышав и увидев ракушки, а также задумчивых стражников мулов, почувствовал себя увереннее. Они принимали условия войны так же легко, как старый моряк принимает стул за прилавком табачной лавки. Или же дело было просто в том, что фермерский мальчик ушел в море и сразу же приспособился к обстоятельствам, избежав лишь обычных первых неудач в поведении. Пеза гордился и стыдился того, что он не из них, этих глупых крестьян, которые по всему миру удерживают властителей на тронах, прославляют государственных деятелей, обеспечивают генералам длительные победы, и все это с невежеством, безразличием или полоумной ненавистью, двигая мир силой своих рук и стукаясь лбами во имя Бога, короля или Фондовой биржи; бессмертных, мечтательных, безнадежных ослов, которые отдают свой разум на попечение сияющей марионетки и убеждают какую-нибудь игрушку носить их жизни в своем кошельке. Пеза мысленно унизился перед ними и хотел расшевелить их яростными пинками.
  Когда его взгляд скользнул над краем плато, он увидел группу оживленно беседующих офицеров-артиллеристов. Они сразу повернулись и посмотрели на его подъем. Мгновение спустя шеренга пехотинцев в траншее за маленькими орудиями повернулась к нему. Пеза поклонился офицерам. В тот момент он понял, что отвесил хороший и хладнокровный поклон, и сам удивился этому, потому что его дыхание сбилось, он задыхался от явного волнения. Он чувствовал себя подвыпившим человеком, пытающимся скрыть свою мускулистую неуверенность от людей на улице. Но офицеры не проявили никаких знаний. Они поклонились. Позади них Пеза увидел сверкающую зеленую равнину с тремя черными полосами, густо выделявшимися на ней. Передняя часть первой из этих линий была покрыта пеной дыма. Слева от этого холма возвышалась скалистая гора, с которой непрерывно доносились глухие выстрелы. Ее вершину окутывал белый дым. Черные линии на равнине медленно перемещались. Вылетавшие оттуда снаряды пролетали над головой со звуком, похожим на отчаянное хлопанье крыльев огромных птиц. Пеза вспомнил, как впервые увидел море во время шторма. Казалось, он чувствует на своем лице ветер, который проносится над вершинами холодных и буйных волн.
  Он услышал издалека голос— “Сэр, чего бы вы хотели?” Он обернулся и увидел щеголеватого капитана батареи, стоящего рядом с ним. Прошло всего мгновение. “Простите меня, сэр”, - сказал Пеза, снова кланяясь. Офицер, очевидно, приберег свои поклоны; он внимательно оглядел вошедшего. “Вы корреспондент?” спросил он. Пеза предъявил карточку. “Да, я приехал как корреспондент, “ ответил он, - но сейчас, сэр, у меня другие мысли. Я хочу помочь. Понимаешь? Я хочу помочь.
  “ Что вы имеете в виду? ” спросил капитан. “ Вы грек? Вы хотите сражаться?
  “Да, я грек. Я хочу сражаться”. Голос Пезы удивил его, сорвавшись с его губ ровным и обдуманным тоном. Он с удовлетворением подумал, что ведет себя довольно хорошо. Еще один снаряд, вылетевший из какой-то неизвестной точки на равнине, яростно закружился в воздухе, следуя явно горизонтальным курсом, как будто он никогда не собирался касаться земли. Темный силуэт со свистом пронесся по небу.
  “ Ах, - воскликнул капитан, теперь уже улыбаясь, - я не уверен, что мы сможем устроить вам здесь ожесточенное сражение именно в это время, но— ” Он весело расхаживал взад и вперед за орудиями вместе с Пезой, указывая ему на линии греков и излагая свое мнение об общем плане обороны. У него был вид радушного хозяина. Другие офицеры расспрашивали Пезу о политике войны. Король, министерство, Германия, Англия, Россия - все эти громкие слова постоянно вертелись у них на языке. “ А люди в Афинах? Они были— ” Среди этой оживленной болтовни Пеза, сидевший на ящике с боеприпасами, не сводил глаз с неба, наблюдая за появлением снаряда за снарядом. Эти офицеры были похожи на людей, которые несколько дней блуждали в лесу. Они жаждали услышать хоть какие-нибудь новости. Тем не менее, один из них время от времени вежливо спорил со своим информатором. Что бы на это сказала Сербия? Нет, нет, Франция и Россия никогда не могли этого допустить. Пеза был в приподнятом настроении. От снарядов никто не погиб; война была не так уж плоха. Он просто пил кофе в курительной какого-то посольства, где звучат названия наций.
  По пестрой шеренге рядовых в траншее прошел слух. Вновь прибывший в чистом белом шлеме был известным английским кавалерийским офицером, прибывшим, чтобы помочь армии своим советом. Они уставились на его фигуру, окруженную офицерами. Пеза, уловив взгляды и перешептывания, почувствовал, что его приход был событием.
  Позже он решил, что мог бы безрассудно заняться чем-нибудь более изысканным. Он оглядел гору, где сражалась греческая пехота, и неторопливо объявил командиру батареи, что вскоре подумывает о том, чтобы отправиться в том направлении и вступить в бой. Он вновь подтвердил чувства патриота. Капитан казался удивленным. “О, здесь, на этом холме, через несколько минут начнется сражение”, - сказал он по-восточному. “Этого будет достаточно? Вам лучше остаться с нами. Кроме того, мне приказали возобновить огонь ”. Все офицеры пытались отговорить его от ухода. Это действительно не стоило таких хлопот. Батарея сразу же завелась бы снова. Тогда это было бы для него забавно.
  Пеза чувствовал, что блуждает со своими заверениями в высоком патриотизме по пустыне разумных людей. Эти офицеры не обратили внимания на его возвышенные заявления. Они казались слишком измученными. Они сражались с людьми, которые сражались с ними. Болтовня особого рода утихла перед их интенсивным занятием войной как ремеслом. Более того, многие мужчины говорили в такой манере и только говорили.
  Сначала Пеза подумал, что они обращаются с ним деликатно. Они учитывали его неопытность. Война оказалась таким мягким делом, что Пеза решил, что он может пренебречь этой идеей. Он героически попрощался с ними, несмотря на их возражения.
  Однако, когда он размышлял об их поведении впоследствии, он смутно понимал, что ими двигало главным образом какое-то всеобщее детское желание быть зрителем их прекрасных вещей. Они шли в бой и хотели, чтобы их видели на войне точными и бесстрашными.
  V
  Медленно поднявшись на возвышенность пехотной позиции, Пеза был поражен, увидев солдата, у которого была наполовину отстрелена челюсть, и которому двое плачущих товарищей помогали спуститься по овечьей тропе. Грудь мужчины была залита кровью, и с тряпки, которую он прижимал к ране, капли бешено брызгали на камни дорожки. Он мгновение смотрел на Пезу. Это был мистический взгляд, который Пеза выдержал с трудом. Он обменивался взглядами с призраком; все черты человека каким-то образом ушли от этой жертвы. Пока Пеза шел дальше, один из невредимых солдат громко крикнул ему, чтобы он вернулся и помог в этом трагическом походе. Но даже пальцы Пезы взбунтовались; он боялся призрака; он не осмелился бы прикоснуться к нему. Он, несомненно, был трусом в том жесте отказа, который он им сделал. Он торопливо вскарабкался по тропинке. Он убегал.
  На вершине холма он сразу же наткнулся на часть линии, которая была в действии. Здесь находилась другая батарея горных орудий, стрелявшая по черным полосам на равнине. Там были траншеи, заполненные людьми, выстроившимися вдоль некоторых частей гребня, а у основания были другие траншеи, все они были сильно разрушены. Равнина простиралась, насколько хватало глаз, и с того места, где серебристый туман заканчивался этим изумрудным океаном травы, виднелась огромная гряда заснеженных гор, возвышающихся на фоне беспроблемного голубого неба. Два холма, зеленый и желтый от зерна, возвышались в прерии напротив темных холмов греческих позиций. Между ними были линии противника. Ряд деревьев, деревня, участок дороги были слабо видны на этом огромном полотне, на этой потрясающей картине, но люди, турецкие батальоны, были поразительно подчеркнуты на нем. Ряды войск между холмами и позициями греков были черны, как чернила.
  Первая линия, конечно, была скрыта дымом, но в ее тылу батальоны ползали взад-вперед яснее, чем жуки по тарелке. Пеза никогда не понимал, что массы людей так красноречивы, так безошибочны, как будто природа делает все возможное, чтобы сообщить о приближении и присутствии разрушения, конца, забвения. Стрельба была полной, безукоризненной, грохот водопадов, и этот раскат соединенных залпов был приноровлен к величию далекой гряды заснеженных гор. Пеза, запыхавшийся, бледный, чувствовал, что его посадили на столб и он обозревает человечество, мир. Тем временем пыль попала ему в глаз. Он взял свой носовой платок и машинально промокнул его.
  Офицер с двойной фиолетовой полосой на брюках расхаживал в тылу батареи гаубиц. Он помахивал маленькой тростью. Иногда он останавливался, чтобы осмотреть поле в бинокль. “Прекрасное зрелище, сэр”, - беззаботно воскликнул он при приближении Пезы. Для волонтера с широко раскрытыми глазами это было как удар в грудь. Это открыло ему точку зрения. ”Да, сэр, это прекрасная сцена”, - ответил он. Они говорили по-французски. “Я счастлив, что могу развлечь мсье небольшой практикой”, - продолжал офицер. “Я стреляю по той массе войск, которую вы видите там, немного правее. Вероятно, они готовятся к новой атаке. Пеза улыбнулся; здесь снова проявились манеры, манеры, присущие только смерти.
  Загремело орудие батареи на правом фланге; раздался сноп огня и дыма; снаряд пролетел быстро и издалека, о чем было известно только уху, в котором раздавался все усиливающийся свистящий след. Гаубица конвульсивно откинулась назад и лежала, вращая колесами в воздухе, когда к ней бросился отряд солдат. А позже стало казаться, что каждое маленькое ружье прилагало максимум усилий для каждого конкретного выстрела. Они ревели слишком громкими голосами, и это оглушительное усилие заставляло ружье биться в предсмертных конвульсиях. А потом иногда одного подбрасывало колесами в воздух. Эти содрогающиеся гаубицы производили впечатление множества трусов, всегда стремящихся убежать в тыл, но неумолимо удерживаемых при исполнении своих обязанностей этой толпой солдат, которые сбивались в группы, чтобы снова заставить их выполнять свой долг. Орудия загоняли в стадо, уговаривали и бесконечно запугивали. Одного за другим, в безжалостной программе, их тащили вперед, чтобы внести глубокую вибрацию стали и дерева, вспышку и грохот в главное счастье человека.
  Соседняя пехота отпраздновала удачный выстрел улыбками и взрывом радостных разговоров.
  “Смотрите, сэр”, - крикнул офицер Пезе. Тонкий дымок лениво плыл перед Пезой, и, нетерпеливо уклоняясь, он устремил взгляд на ту часть равнины, на которую указывал палец офицера. Пехота противника готовилась к атаке. Из черных линий выступила чернильная масса, по форме очень похожая на человеческий язык. Он продвигался медленно, небрежно, без видимого воодушевления, но с наглой уверенностью, которая была подобна провозглашению неизбежного.
  Всю стремительную роль сыграла обороняющаяся сторона. Офицеры выкрикивали команды, солдаты дергали друг друга за рукава; слышались крики, движения, все взгляды были обращены на чернильную массу, которая текла к подножию холмов, тяжело, вяло, маслянистая и густая, как один из ручьев, протекающих через болото.
  Пеза обращался с вопросом к каждому. По пути, оттесненный в сторону или снова по пути, он продолжал повторять его. “Могут ли они занять эту позицию? Они могут занять позицию? Они могут занять позицию? Он, по-видимому, обращался к собранию глухих мужчин. Все глаза были заняты наблюдением за каждой рукой. Солдаты, казалось, даже не заметили интересного незнакомца в белом шлеме, который так лихорадочно кричал.
  Наконец, однако, торопливый командир батареи заметил его и прислушался к его вопросу. “Нет, сэр! нет, сэр! Это невозможно ”, - сердито крикнул он. Его поведение, казалось, указывало на то, что, будь у него достаточно времени, он бы полностью оскорбил Пезу. Последний проглотил крупицу новости, не обращая внимания на налет презрения, и, махнув рукой на прощание, побежал вдоль гребня холма к той части греческой линии, против которой была направлена атака.
  VI
  Пеза, когда он бежал по гребню горы, полагал, что его действия привлекли гневное внимание вражеского воинства. Для него тогда было невероятным безрассудством таким образом привлекать к себе взгляды тысяч ненавидящих глаз. Он был похож на мальчика, которого товарищи по играм подговорили совершить какую-нибудь неосторожность в соборе. Он был смущен; возможно, он даже покраснел на бегу. Ему показалось, что вся торжественная военная церемония приостановилась во время этого поручения. Поэтому он отчаянно карабкался по камням, торопясь покончить с этим постыдным испытанием. Когда он очутился среди окопов, заполненных нетерпеливыми солдатами, ему захотелось кричать от радости. Никто не обратил на него внимания, кроме молодого офицера пехоты, который спросил— “Сэр, чего вы хотите?” Было очевидно, что люди уделили некоторое внимание своим собственным делам.
  Пеза заявил по-гречески, что превыше всего на свете желает сражаться за отечество. Офицер кивнул; с улыбкой он указал на нескольких мертвецов, накрытых одеялами, из которых торчали перевернутые пыльные башмаки.
  “Да, я знаю, я знаю”, - воскликнул Пеза. Он подумал, что офицер поэтически намекает на опасность.
  “Нет”, - сразу же ответил офицер. “Я имею в виду патроны - патронташ. Возьми патронташ у одного из них.
  Пеза осторожно подошел к телу. Он потянулся рукой к краю одеяла. Там он замер в нерешительности, словно его рука превратилась в гипс. Услышав шорох за спиной, он быстро обернулся. Трое солдат, стоявших в траншее плотным строем, смотрели на него. Офицер снова подошел и похлопал его по плечу. - У вас есть табак? - Спросил я. Пеза посмотрел на него в замешательстве. Его рука все еще была протянута к одеялу, которым был укрыт мертвый солдат. “Да, - сказал он, - у меня есть немного табаку”. Он отдал офицеру свою сумку. Как бы в качестве компенсации, другой приказал солдату снять патронташ с трупа. Пеза, перекинув на грудь длинную патронташную ленту, почувствовал, что мертвец обхватил его двумя руками.
  Солдат с вежливым кивком и улыбкой вручил Пезе винтовку, оставшуюся от другого погибшего. Таким образом, он почувствовал, помимо того, что труп обвился вокруг его шеи, что винтовка была такой же нечеловечески ужасной, как змея, живущая в могиле. Он услышал у своего уха нечто, в сущности похожее на голоса тех двух мертвецов, их тихие голоса говорили ему о кровавой смерти, увечьях. Патронташ сжал его крепче; ему захотелось поднести руки к горлу, как человеку, который задыхается. Винтовка была липкой; на своих ладонях он чувствовал движение вялых потоков змеиной жизни; это было ползуче и страшно.
  Вокруг него были только эти крестьяне с заинтересованными лицами, что-то бормотавшие о драке. Время от времени какой-нибудь солдат издавал полушутливые причитания, описывающие его жажду. Один бородатый мужчина сидел, жуя большой кусок черствого хлеба. Толстый, засаленный, приземистый, он походил на идола, сделанного из жира. Пеза смутно ощущал разницу между этим человеком и молодым студентом, который мог писать сонеты и неплохо играть на пианино. Этот старый болван хладнокровно грыз хлеб, в то время как его, Пезу, душили руки мертвеца.
  Он оглянулся и увидел, что чья-то голова по какой-то случайности была снята с одеяла. Два похожих на жидкость глаза смотрели ему в лицо. Голова была повернута немного вбок, как будто для того, чтобы получить лучшую возможность для пристального изучения. Пеза почувствовал, что бледнеет; эти мертвецы медленно, твердо влекли его вниз, словно в какую-то мистическую камеру под землей, где они могли ходить, ужасные фигуры, распухшие и покрытые пятнами крови. Ему было приказано; они приказали ему; он шел, шел, шел.
  Когда человек в новом белом шлеме бросился в тыл, многие солдаты в траншее подумали, что в него попали, но те, кто был к нему ближе всех, знали лучше. Иначе они услышали бы нежный шелковый звук пули и глухой звук ее удара. Они выкрикивали ему вслед проклятия, а также вспышки самовосхваления и тщеславия. Несмотря на выдающуюся роль трусости, они смогли увидеть в этой выставке прекрасный комментарий к своей собственной стойкости. Другие солдаты подумали, что Пеза был ранен куда-то в шею, потому что на бегу он яростно рвал патронташ на руках мертвеца. Солдат с хлебом перестал есть и цинично отметил скорость беглеца.
  Внезапно послышался голос офицера, выкрикивающего расчет расстояния до противника, корректирующий прицелы. Вдоль строя послышался тревожный грохот. Солдаты посмотрели вперед. В других траншеях под ними, справа, уже вовсю шли бои. Дым поднимался к голубому небу. Солдат с хлебом осторожно положил его на лист бумаги рядом с собой и повернулся, чтобы опуститься на колени в траншее.
  VII
  Ближе к вечеру ребенок перестал играть на горе со своими стадами и собаками. Часть сражения развернулась совсем рядом с подножием его холма, и шум стоял сильный. Иногда он мог видеть фантастические дымчатые очертания, напоминавшие странные фигуры в пене, которые можно увидеть на склоне бурного моря. Равнина действительно была расчерчена белыми кругами и завихрениями, похожими на склон колоссальной волны. Ребенок уселся на камень и стал наблюдать за битвой. Он начинал удивляться; он никогда прежде не видел, чтобы скот гнали с таким шумом. Тут и там вспыхивали огненные полосы. Это была загадка.
  Наконец, без каких-либо предварительных указаний, он начал плакать. Если бы у мужчин, сражавшихся на равнине, было время и более проницательное зрение, они могли бы увидеть эту странную крошечную фигурку, сидящую на валуне и наблюдающую за ними, заливаясь слезами. Это было так же просто, как какой-то могущественный символ.
  Когда волшебный ясный свет дня среди гор затуманил дали, а равнина засияла, как бледно-голубая ткань, отмеченная красными нитями пожара, ребенок встал и направился к неприветливой двери своего дома. Он тихонько звал свою мать и жаловался на голод привычным способом. Жемчужно-коричневая корова, задумчиво скрежеща челюстями, смотрела на него своими большими глазами. Мирный вечерний мрак медленно окутывал холмы.
  Ребенок услышал грохот осыпающихся камней на склоне холма и, повернувшись лицом на звук, мгновение спустя увидел мужчину, который с трудом взобрался на гребень холма и упал, тяжело дыша. Забыв о матери и своем голоде, преисполненный спокойного интереса, ребенок подошел вперед и встал над тяжело дышащим телом. Его глаза тоже теперь были большими, непостижимо мудрыми и печальными, как у животного в доме.
  Помолчав, он вопросительно спросил: - Вы мужчина?
  Пеза быстро перевернулся и взглянул в бесстрашное лицо херувима. Он не пытался ответить. Он дышал так, словно жизнь вот-вот покинет его тело. Он был покрыт пылью; его лицо было чем-то порезано, а на щеке виднелась полоса крови. Вся изюминка его прежнего облика исчезла в общем беспорядке, в котором он напоминал существо, которого швыряло взад и вперед, вверх и вниз по скалам и прериям во время землетрясения. Он остекленевшим взглядом уставился на ребенка.
  Они оставались так до тех пор, пока ребенок не повторил свои слова. “Ты мужчина?”
  Пеза ахнул, как рыба. Разбитый параличом, без ветра и униженный, он противостоял первобытному мужеству, суверенному ребенку, брату гор, неба и моря, и он знал, что определение его страданий можно написать на травинке.
  OceanofPDF.com
  ЛЮДИ В ШТОРМЕ
  Метель закружила по улицам огромные тучи снега, сметая его с крыш и с тротуаров, пока лица пешеходов не начало покалывать и жечь, как от тысячи уколов иголками. Прохожие втягивали шеи в воротники пальто и шли, сгорбившись, как люди преклонного возраста. Водители экипажей яростно подгоняли своих лошадей. Они стали еще более жестокими из-за разоблачения своего положения наверху, на высоких сиденьях. Трамваи, идущие в город, двигались медленно, лошади поскальзывались и напрягались в рыхлой коричневой массе, лежавшей между рельсами. Водители, закутанные до самых глаз, стояли прямо, лицом к ветру, - воплощение мрачной философии. Над головой грохотали поезда, и с темной конструкции надземной железной дороги, протянувшейся над проспектом, стекали маленькие ручейки и капли воды на грязь и снег внизу.
  Весь грохот улицы смягчался толпами, лежавшими на булыжниках, пока даже для того, кто смотрел из окна, он не стал важной музыкой, мелодией жизни, ставшей необходимой для слуха из-за унылых безжалостных ударов и завывания бури. Время от времени можно было увидеть черные фигуры мужчин, деловито разгребающих белые сугробы с дорожек. Звуки их труда вызывали новые воспоминания о сельском опыте, который в какой-то мере удается получить каждому мужчине. Позже огромные витрины магазинов засияли светом, отбрасывая на тротуар огромные лучи оранжевого и желтого. Они были бесконечно веселыми, но в некотором смысле подчеркивали силу и дискомфорт шторма и придавали смысл шагам людей и транспортных средств, десятков пешеходов и водителей, несчастных с замерзшими лицами, шеями и ногами, мчащихся к множеству незнакомых дверей и подъездов, разбредающихся по бесконечному разнообразию убежищ, по местам, которые воображение согрело знакомыми красками дома.
  В поступи людей было абсолютное выражение горячего ужина. Если бы кто-то осмелился рассуждать о предназначении тех, кто пришел толпой, он заблудился бы в лабиринте социальных расчетов; он мог бы бросить горсть песка и попытаться проследить за полетом каждой конкретной крупинки. Но что касается предложения о горячих обедах, он был тверд в своих мыслях, потому что это читалось на каждом спешащем лице. Это вопрос традиции; это из детских сказок. Это приходит с каждой бурей.
  Однако в определенной части темной западной улицы собралась группа мужчин, для которых все это было так, словно их и не было. На этой улице располагался благотворительный дом, где за пять центов бездомные города могли получить ночлег, а утром кофе и хлеб.
  Во время дневной грозы кружащийся снег действовал как погонщики, как люди с кнутами, и в половине четвертого дорожка перед закрытыми дверями дома была усеяна ожидающими прохожими. На некотором расстоянии по обе стороны от этого места можно было видеть, как они прячутся в дверных проемах и за выступающими частями зданий, собираясь тесными кучками в попытке согреться. В крытом фургоне, припаркованном у обочины, укрывалась дюжина из них. Под лестницей, ведущей на надземную железнодорожную станцию, стояли шестеро или восемь человек, их руки были глубоко засунуты в карманы, плечи ссутулились, ноги покачивались. Всегда можно было увидеть приближающихся людей, странную процессию, некоторые плелись, ссутулившись, характерной безнадежной походкой профессиональных бродяг, некоторые шли неуверенными шагами, с видом людей, для которых подобные вещи были в новинку.
  Это был невероятно долгий день. Снег, поднимавшийся клубящимися облаками, выискивал людей в их жалких укрытиях и умело врывался в них, обдавая их лица дождем мелких колючих хлопьев. Они столпились вместе, что-то бормоча и роясь в карманах, чтобы прикрыть тряпкой свои красные воспаленные запястья.
  Новички обычно останавливались в конце группы и задавали вопрос, возможно, скорее формальный: “Она еще открыта?”
  Те, кто ждал, склонны были относиться к спрашивающему серьезно и стали относиться к нему презрительно. - Нет, неужели ты думаешь, что мы стали бы здесь стоять?
  Число собравшихся неуклонно увеличивалось. Всегда было видно, как они приближаются, медленно пробираясь сквозь бурю.
  Наконец, небольшие снежные равнины на улице начали приобретать свинцовый оттенок из-за вечерних теней. Здания возвышались мрачно, за исключением тех мест, где различные окна превращались в яркие фигуры из света, которые отбрасывали желтые блики на снег. Уличный фонарь на тротуаре изо всех сил пытался зажечь свет, но из-за стремительных порывов мокрого снега, покрывавших его стекла, он был почти бессильно ослеплен.
  В этой полутьме мужчины начали выходить из своих убежищ и собираться перед дверями благотворительного фонда. Они были разного типа, но национальности в основном были американцами, немцами и ирландцами. Многие были сильными, здоровыми, с чистой кожей, с тем выражением лица, которое не часто можно увидеть у людей, ищущих милосердия. Были люди, несомненно, терпеливые, трудолюбивые и умеренные, которые во времена невезения обычно не начинали ругать состояние общества, рыча на высокомерие богатых и оплакивая трусость бедных, но которые в такие моменты склонны проявлять внезапную и необычную кротость, как будто они видели, что мировой прогресс уходит от них, и пытались понять, где они потерпели неудачу, чего им не хватало, чтобы быть побежденными в гонке. Потом были другие переезжающие жители Бауэри, которые привыкли платить десять центов за место для ночлега, но теперь переехали сюда, потому что так было дешевле.
  Но все они были так тщательно перемешаны в одну массу, что невозможно было бы различить различные элементы, если бы не тот факт, что рабочие по большей части оставались безмолвными и бесстрастными во время метели, не сводя глаз с окон дома, словно статуи терпения.
  Вскоре тротуар был полностью завален телами мужчин. Они прижались друг к другу, как овцы в зимнюю бурю, согревая друг друга теплом своих тел. Снег обрушивался на эту сжатую группу людей до тех пор, пока прямо сверху она не стала бы похожа на груду заснеженных товаров, если бы не тот факт, что толпа мягко раскачивалась в единодушном, ритмичном движении. Было чудесно видеть, как снег ложился на головы и плечи этих людей небольшими грядами толщиной, возможно, местами в дюйм, хлопья падали все больше и больше, точно так же, как они падают на неподатливую траву полей. Ноги мужчин были мокрыми и холодными, и желание согреть их объясняло эти медленные, нежные, ритмичные движения. Время от времени какой-нибудь человек, в ухе или носу которого остро покалывало от холодного ветра, пригибался, пока его голова не оказывалась защищенной плечами его товарищей.
  Шло непрерывное обсуждение шепотом вероятности быстрого открытия дверей. Они упорно поднимали глаза к окнам. Можно было услышать небольшие споры во мнениях.
  “В окне горит свет!”
  “Нет, это отражение, которое находится напротив”.
  - Ну, разве я не видел, как они его зажгли?
  - Ты это сделал?
  - Я это сделал!
  - Ну, тогда это все решает!
  По мере приближения времени, когда они ожидали, что им разрешат войти, мужчины столпились у дверей в невыразимой давке, давя и вклиниваясь так, что, казалось, вот-вот хрустнут кости. Они тяжело навалились на здание мощной волной толкающихся плеч. Однажды среди качающихся голов пронесся слух.
  “ Они не могут открыть дверь! Эти парни, я налетаю на них.
  Затем глухой рев ярости донесся от людей на окраине; но они все время напрягались и напирали, пока не стало казаться, что те, против кого они кричали, не могут сделать ничего, кроме как быть раздавленными в лепешку.
  “А, убирайся к двери!”
  “Убирайся отсюда!”
  “Выброси их!”
  “Убейтеих!”
  “ Послушайте, ребята, что это такое? Дайте им шанс открыть дверь!
  “Проклятые свиньи, дайте им шанс открыть дверь!”
  Мужчины на задворках толпы время от времени вскрикивали, когда каблук одной из топчущих ног давил на их замерзающие конечности.
  - Убирайся с моих ног, неуклюжий бродяга!
  “Слушай, не наступай мне на ноги! Иди по земле!”
  Мужчина у дверей вдруг закричал: “О-о-о! Выпустите меня —выпустите меня!” А другой, человек бесконечной доблести, однажды повернул голову так, что оказался наполовину лицом к тем, кто напирал на него сзади. “Хватит пихаться, да” - и он разразился залпом самых сильных и необычных ругательств прямо в лица мужчин, стоявших у него за спиной. Это было так, как если бы он бил их по носу тройными медными проклятиями. На его покрасневшем от ярости лице можно было разглядеть выражение возвышенного пренебрежения последствиями. Но никто не позаботился ответить на его проклятия; было слишком холодно. Многие из них захихикали, и все продолжили толкать.
  В случайных паузах движения толпы у мужчин была возможность отпускать шутки; обычно мрачные и, без сомнения, очень неотесанные. Тем не менее, они были примечательны — никто не ожидает найти качество юмора в куче старой одежды под сугробом.
  С течением времени ветер, казалось, становился все яростнее. Некоторые порывы снега, обрушившиеся на тесное скопление голов, резали, как ножи и иглы, и люди сбивались в кучу и ругались, но не как темные убийцы, а в какой-то американской манере, мрачно и отчаянно, это правда, но все же с чудесным подтекстом, неопределимым и мистическим, как будто в этой катастрофе, в этой ситуации в ночь пронизывающего ветра был какой-то юмор.
  Однажды в витрине огромного галантерейного магазина на другой стороне улицы появился материал для нескольких минут забвения. В ярко освещенном помещении появилась фигура мужчины. Он был довольно полноват и очень хорошо одет. Его борода была очаровательно вылеплена по образцу бороды принца Уэльского. Он стоял в позе величественного размышления. Он медленно погладил усы с неким величием в манерах и посмотрел вниз на покрытую снежной коркой толпу. Снизу в нем читалось крайнее самодовольство. Казалось, что зрение действовало обратным образом и позволяло ему более ясно видеть свое собственное восхитительное окружение.
  Один из толпы случайно повернул голову и увидел фигуру в окне. - Привет, это бакенбардист, - добродушно сказал он.
  Тогда многие из мужчин обернулись, и поднялся крик. Они окликнули его на всех странных языках. Они обращались к нему по-всякому, от фамильярных и сердечных приветствий до тщательно сформулированных советов относительно изменений в его внешности. Вскоре мужчина убежал, а толпа свирепо захихикала, как людоеды, которые только что что-то проглотили.
  Затем они переходили к серьезным делам. Часто они обращались к флегматичному фасаду дома.
  -О, позвольте нам, ради Бога!
  “Впустите нас, или мы все упадем замертво!”
  - Послушайте, какой смысл держать нас, бедных индейцев, на холоде?
  И всегда кто-нибудь говорил: “Держись подальше от моих ног”.
  Напор толпы к концу стал ужасающим. Мужчины, испытывая острую боль от взрывов, начали чуть ли не драться. Под безжалостным снежным вихрем, обрушившимся на них, битва за укрытие досталась сильному. Стало известно, что открывалась дверь в подвал у подножия небольшой крутой лестницы, и они толкались и тянулись в этом направлении, как трудящиеся дьяволы. Было слышно, как они тяжело дышат и стонут от яростного напряжения.
  Обычно кто-нибудь в первых рядах протестовал тем, кто был в тылу— “О-о-оу! О, послушайте, ребята, перестаньте, ладно? Ты хочешь кого-нибудь убить?”
  Прибыл полицейский и направился в самую гущу толпы, ругая и ругая, иногда угрожая, но не применяя никакой силы, кроме своих рук и плеч, против этих людей, которые всего лишь пытались укрыться от бури. Его решительный тон прозвучал резко— “Прекратите толкаться там сзади! Эй, ребята, не толкайтесь! Прекратите! Эй, вы, перестаньте толкаться! Вот это сыр!”
  Когда дверь внизу открылась, густой поток людей хлынул вниз по лестнице, которая была необычайно узкой и, казалось, достаточно широкой только для одного человека за раз. И все же они каким-то образом спустились вниз почти по трое в ряд. Это была сложная и болезненная операция. Толпа была подобна бурной воде, прорывающейся через одно крошечное отверстие. Люди в тылу, возбужденные успехом остальных, прилагали отчаянные усилия, так как казалось, что этот большой отряд с лихвой заполнит все помещения и что многие останутся на тротуарах. Быть последним было бы катастрофой, и поэтому люди, которым снег кусал лица, корчились и выворачивались изо всех сил. Можно было ожидать, что из-за огромного давления узкий проход к двери в подвал будет настолько забит человеческими конечностями и телами, что передвижение станет невозможным. Действительно, однажды толпа была вынуждена остановиться, и раздался крик о том, что у подножия лестницы был ранен мужчина. Но в настоящее время медленное движение началось снова, и полицейский боролся наверху, чтобы ослабить давление тех, кто спускался.
  Красноватый свет из окна упал на лица мужчин, когда они, в свою очередь, поднялись на последние три ступеньки и собирались войти. Тогда можно было заметить изменение выражения, появившееся на их лицах. Стоя таким образом на пороге осуществления своих надежд, они внезапно стали выглядеть довольными и самодовольными. Огонь исчез из их глаз, и рычание исчезло с их губ. Сама сила толпы в тылу, которая раньше раздражала их, была рассмотрена с другой точки зрения, поскольку теперь это делало неизбежным то, что они должны были пройти через маленькие двери в помещение, где было весело и тепло от света.
  Мечущаяся толпа на тротуаре становилась все меньше и меньше. Снег с безжалостным упорством барабанил по склоненным головам тех, кто ждал. Ветер поднимал его с тротуаров неистовыми белыми клубами, и оно кружилось вокруг сгрудившихся фигур, выходящих одна за другой, три за тремя, из бури.
  OceanofPDF.com
  ЗЛОВЕЩИЙ МЛАДЕНЕЦ
  Младенец бродил по незнакомой стране. Это был оборванный ребенок с взъерошенной копной желтых волос. Его платье из клетчатой ткани было испачкано и носило следы многих конфликтов, как кольчуга воина. Его загорелые колени блестели над мятыми чулками, которые он время от времени нетерпеливым движением подтягивал, когда они запутывались у него в ногах. Из прорехи в туфле показалось множество крошечных пальчиков.
  Он ковылял по аллее между рядами солидных коричневых домов. Он шел медленно, с выражением всепоглощающего интереса на маленьком раскрасневшемся лице. Его голубые глаза смотрели с любопытством. По гладкому асфальту с музыкальным грохотом проезжали экипажи. Мужчина с хризантемой поднимался по ступенькам. Две няньки болтали на медленной прогулке, в то время как их подопечные дружелюбно перебирались между колясками. Вдалеке оглушительно прогрохотал грузовик.
  Ребенок из бедного района шел по коричневой улице, заполненной унылыми серыми тенями. Высоко, у самых крыш, скользящие солнечные лучи окрашивали карнизы в сверкающее золото и серебрили фасады окон. Бродячий младенец остановился и уставился на двух детей, смеющихся и играющих в своих колясках среди груды ковриков и подушек. Он расставил ноги в позе искреннего внимания. Его нижняя челюсть отвисла, обнажив мелкие ровные зубы. Когда они двинулись дальше, он следил за экипажами с благоговением на лице, как будто созерцал театральное представление. Однажды один из малышей, заливисто смеясь, погрозил ему великолепной погремушкой. Он весело улыбнулся в ответ.
  Наконец няня прекратила разговор и, обернувшись, сделала жест раздражения.
  “ Иди своей дорогой, малыш, ” сказала она ему. “ Иди своей дорогой. Ты весь грязный.
  Какое-то время он смотрел на нее с младенческим спокойствием, а затем медленно пошел прочь, волоча за собой кусок веревки, который приобрел на другой улице. Он продолжал изучать новые места. Люди и дома вызывали у него такой же интерес, как цветы и деревья. Пассажирам приходилось обходить стороной маленькую, погруженную в себя фигурку посреди тротуара. Они взглянули на сосредоточенное детское личико, покрытое царапинами и пылью, а также шрамами и пороховым дымом.
  Через некоторое время странник обнаружил на тротуаре хорошенького ребенка в красивой одежде, игравшего с игрушкой. Это была крошечная пожарная машина, ярко раскрашенная в малиновый и золотой цвета. Колеса загрохотали, когда маленький владелец с шумом потащил его за собой на веревочке. Малыш, за которым волочился обрывок веревки, остановился и посмотрел на ребенка и игрушку. Долгое время он оставался неподвижным, если не считать глаз, которые следили за всеми движениями сверкающей штуковины. Владелец не обращал внимания на зрителя, продолжая весело изображать этапы карьеры пожарной машины. Его радостный детский смех разносился по спокойным фасадам домов. Немного погодя бродячий младенец начал тихонько подбираться ближе. Кусок веревки, о котором он забыл, упал к его ногам. Он оторвал взгляд от игрушки и выжидающе посмотрел на другого ребенка.
  - Скажи, - тихо выдохнул он.
  Владелец игрушки бежал по дорожке на предельной скорости. Его язык звенел, как колокольчик, а ноги скакали галопом. Он не обернулся на призывный оклик маленькой оборванной фигурки на тротуаре.
  Блуждающий младенец подошел еще ближе и вскоре снова заговорил.
  - Скажите, - пробормотал он, - можно мне поиграть с этим?
  Другой ребенок прервал несколько пронзительных звуков. Он наклонил голову и презрительно проговорил через плечо.
  - Нет, - сказал он.
  Странник отступил к обочине. Он не заметил обрывка веревки, которым когда-то дорожил. Его глаза, как и прежде, следили за извилистым ходом двигателя, и его нежный рот дрогнул.
  - Скажите, - отважился он наконец, - это ваше?
  “ Да, ” сказал другой, вздернув круглый подбородок. Он внезапно спрятал свою собственность за спину, как будто ей угрожали. - Да, - повторил он, - это мое.
  “Ну что, давай я поиграю с этим?” - спросил блуждающий младенец с дрожащей ноткой желания в голосе.
  “Нет!” - воскликнула хорошенькая девочка решительными губками. “Это мое. Его купила моя мама”.
  “Ну, разве я не могу поиграть с этим?” В его голосе слышались рыдания. Он протянул маленькие жадные ручки.
  “Нет”, - продолжала повторять хорошенькая девочка. “Нет, это мое”.
  “Ну, я хочу поиграть с этим”, - простонал другой. Внезапно его детское личико сильно нахмурилось. Он сжал свои толстые руки и двинулся вперед с грозным жестом. Он выглядел каким-то маленьким бойцом на войне.
  “ Это мое! Это мое! - воскликнул хорошенький ребенок, и его голос зазвучал дискантом оскорбленного человека.
  - Я хочу этого, - взревел странник.
  “Это мое! Это мое!”
  “Я хочу этого!”
  “Это мое!”
  Хорошенький ребенок отступил к забору и там замер в страхе. Он защищал свою собственность вытянутыми руками. Маленький вандал бросился в атаку. У забора произошла короткая потасовка. Каждый схватился за веревочку от игрушки и потянул. Их лица были сморщены от детской ярости, на грани слез. Наконец, ребенок в лохмотьях изо всех сил дернул и вырвал бечевку из рук другого. Он быстро зашагал по улице, неся игрушку в руках. Он плакал с видом обиженного, которому наконец удалось добиться своих прав. Другой младенец громко визжал. Он казался совершенно беспомощным. Он всплеснул пухлыми руками и выругался.
  Отойдя на некоторое расстояние, маленький варвар остановился и оглядел свою добычу. Его маленькая фигурка изогнулась от гордости. Мягкая, радостная улыбка проступила сквозь бурю слез. С большой осторожностью он готовил игрушку к путешествию. Он на мгновение остановился на углу и посмотрел на хорошенькую девочку, чья маленькая фигурка сотрясалась от рыданий. Когда последний начал проявлять признаки начала преследования, маленький вандал повернулся и исчез в темном переулке, как в пещере.
  OceanofPDF.com
  БОЛЬШАЯ ОШИБКА
  Итальянец держал фруктовый киоск на углу, откуда хорошо прицеливался в людей, спускавшихся со станции надземки, и в тех, кто шел по двум запруженным народом улицам. Большую часть дня он сидел в кресле без спинки, которое было стратегически расставлено.
  Неподалеку, на пятом этаже выше, жила крошка, которая считала этого итальянца потрясающим существом. Крошка исследовала этот фруктовый киоск. Это взволновало его, как мало что из того, с чем он встречался в своих путешествиях, приводило его в трепет. Сладости всего мира лежали здесь ослепительными рядами, сваленные в роскошные кучи. Когда он смотрел на этого итальянца, сидящего среди таких великолепных сокровищ, его нижняя губа отвисала, а глаза, поднятые к лицу продавца, были полны глубокого уважения, преклонения, как будто он видел всемогущество.
  Малыш часто приходил в этот уголок. Он вертелся около прилавка и наблюдал за каждой деталью торговли. Он был очарован спокойствием продавца, величием власти и обладания. Временами он был так поглощен своим созерцанием, что спешащим людям приходилось соблюдать осторожность, чтобы не сбить его с ног.
  Он никогда не подходил близко к киоску. У него была привычка осторожно держаться у тротуара. Даже там он напоминал младенца, который выглядит незваным на пиру богов.
  Однако однажды, когда малышка так пристально смотрела на него, продавец встал и, пройдя вдоль прилавка, начал протирать апельсины красным носовым платком. Затаивший дыхание зритель двигался по боковой дорожке, пока его маленькое личико почти не коснулось рукава продавца. Его пальцы были зажаты в складках платья.
  Наконец итальянец покончил с апельсинами и вернулся в свое кресло. Из-за связки бананов он вытащил газету, напечатанную на его родном языке. Он устроился поудобнее и принялся свирепо разглядывать снимок. Малышка осталась один на один с многочисленными радостями мира. Какое-то время он был простым поклонником этого золотого святилища. Затем его начали сотрясать бурные желания. Его мечтами были завоевания. Его губы шевелились. Вскоре в его голове созрел небольшой план. Он бочком придвинулся ближе, бросая быстрые и хитрые взгляды на итальянца. Он старался сохранять свою обычную манеру, но весь заговор был написан на его лице.
  Наконец он подошел достаточно близко, чтобы прикоснуться к фрукту. Из-под изодранной юбки медленно высунулась его маленькая грязная рука. Глаза его по-прежнему были прикованы к продавцу. Черты его лица были решительными, за исключением нижней губы, которая слегка подрагивала. Рука вытянулась вперед.
  Поезда надземки с грохотом подъезжали к станции, и по лестнице люди высыпали на тротуары. От непрестанно работающих ног и колес доносился глухой морской рев. Казалось, никто не замечал, что малышка ввязалась в великое предприятие.
  Итальянец развернул газету. Внезапная паника охватила малыша. Его рука опустилась, и он издал крик отчаяния. Мгновение он стоял, уставившись на продавца. Очевидно, в его голове происходил серьезный спор. Его младенческий интеллект определил этого итальянца. Последний, несомненно, был человеком, который ел младенцев, которые его провоцировали. И тревога, охватившая младенца, когда этот монарх развернул свою газету, живо представила ему последствия, если бы его обнаружили. Но в этот момент продавец блаженно хрюкнул и, прислонив стул к стене, закрыл глаза. Его газета упала, не обращая внимания.
  Младенец перестал разглядывать плод и снова поднял руку. Он с величайшей осторожностью потянулся к нему. Пальцы были согнуты, как когти, в манере великой, сотрясающей сердце жадности. Однажды он остановился и судорожно забормотал, потому что продавец пошевелился во сне. Младенец, не сводя глаз с итальянца, снова протянул руку, и хищные пальцы сомкнулись на круглой луковице.
  И там было написано, что итальянец должен в этот момент открыть глаза. Он вопросительно уставился на малышку. Вслед за этим малыш сунул круглую луковицу за спину и с выражением глубочайшей вины на лице начал дикую, но тщательно продуманную серию жестов, заявляющих о его невиновности. Итальянец взвыл. Он вскочил на ноги и в три шага догнал младенца. Он яростно закружил его и выхватил из маленьких пальчиков лимон.
  OceanofPDF.com
  КРАСНОРЕЧИЕ СКОРБИ
  Окна были высокими и благочестивыми, такой формы, какие бывают в церквях. Время от времени полицейский у дверей резко разговаривал с кем-нибудь из входящих. “Сними шляпу!” В его голосе слышался ужас священника, когда нарушается или забывается святость часовни. Зал суда был переполнен людьми, которые, удобно откинувшись на спинки своих стульев, неотрывно смотрели на процессию и сопровождающих ее полицейских, которые медленно двигались внутри ограждения, увенчанного копьями. Все лица, связанные с каким-либо делом, подходили поближе к столу магистрата еще до того, как было произнесено хоть слово по этому делу, и тогда их голоса звучали так, как обычно говорят. Толпа в зале суда не могла слышать приговора; они могли только видеть движущиеся фигуры, мужчин, которые спокойно жестикулировали, женщин, которые иногда нетерпеливо красноречиво поднимали руку. Они не всегда могли видеть судью, хотя могли определить его местонахождение по высоким трибунам, увенчанным белыми шарами, которые находились по обе стороны от него. И поэтому у тех, кто пришел ради сладкого любопытства, был такой вид, словно они ждали крика боли, какого-нибудь громкого болезненного протеста, который вызвал бы надлежащий трепет в их измученных, уставших от мира нервах — проводах, которые отказывались вибрировать при обычных делах.
  Внутри ограждения судебные приставы быстро и умело перемешивали различные группы, а за столом магистрат терпеливо прокладывал себе путь через лабиринты замечательных свидетельских показаний.
  В углу этого помещения, предназначенного для тех, у кого были дела к судье, офицер в штатском стоял с девушкой, которая постоянно плакала. Казалось, никто не замечал девушку, и не было никаких причин, по которым ее следовало замечать, если любопытных в зале суда не интересовало опустошение, которое слезы вызывают на некоторых лицах. Ее слезы, казалось, жгли, как кислота, и оставляли на ее лице яростные розовые следы. Время от времени девушка бросала взгляд в другой конец комнаты, где две хорошо одетые молодые женщины и мужчина стояли в ожидании со спокойствием людей, которых не волнует внутреннее убранство тюрьмы.
  Заседание суда продолжалось, и вскоре девушка, офицер и хорошо одетый контингент предстали перед судьей. После этого два юриста устроили несколько предварительных разборок, которые, как правило, проходили в молчании. Девушку, как оказалось, обвинили в краже шелковой одежды на пятьдесят долларов из комнаты одной из хорошо одетых женщин. Она была служанкой в доме.
  Четко, без той свирепости, которую обвинитель часто проявляет в полицейском суде, спокойно и сдержанно, две молодые женщины выразили свое недовольство. Позади них стоял их эскорт, всегда безмолвный. Его роль, очевидно, заключалась в том, чтобы придать им достоинство, и он придавал ему большое значение, почти массивное.
  Когда они закончили, девушка рассказала свою роль. У нее были полные, почти африканские губы, и они совсем побелели. Адвокат остальных задал несколько вопросов, которые он задал — скажем так, мимоходом — с видом человека, швыряющего цветочные горшки в каменный дом.
  Это было короткое дело, и его вскоре закрыли. В конце судья сказал, что, учитывая доказательства, ему придется передать девушку в суд. Мгновенно быстроглазый судебный пристав начал расчищать путь для следующего дела. Хорошо одетые женщины и их сопровождающий повернули в одну сторону, а девушка - в другую, к двери со строгой аркой, ведущей в вымощенный камнем коридор. И тут в зале суда раздался громкий крик, крик этой девушки, которая считала, что она погибла.
  Многие из сидящих судорожно дернулись, как будто их ударили ножом. Судебные приставы быстро пришли в себя. Девушка как нельзя кстати откинулась назад, оказавшись в объятиях одного из них, и ее дикие каблучки дважды щелкнули по полу. “ Я невиновна! О, я невиновна!
  Люди жалеют тех, кто ни в чем не нуждается, и виновные рыдают в одиночестве; но невинный или виновный, крик этой девушки описывал такую глубокую глубину горя — он был настолько нагляден, что взмахом кинжала разорвал завесу обыденности и раскрыл окутанный мраком призрак, который сидел в сердце молодой девушки, так ясно, в таком универсальном тоне разума, что аман услышал, как он выразил какой-то далекий полуночный ужас от своих собственных мыслей.
  Крики затихли в вымощенном камнем коридоре. Патрульный спокойно оперся одной рукой о перила, а внизу под ним стоял пожилой, почти беззубый странник, пошатываясь и ухмыляясь.
  - Пожалуйста, ваша честь, - сказал старик, когда пришло его время заговорить, - если вы позволите мне уйти на этот раз, я никогда не был таким грубым, сэр.
  Судебный исполнитель поднял руку, чтобы скрыть улыбку.
  OceanofPDF.com
  АУКЦИОН
  Некоторые говорили, что Фергюсон бросил плавание, потому что устал от моря. Некоторые говорили, что это потому, что он любил женщину. По правде говоря, это было потому, что он устал от моря и потому, что любил женщину.
  Он увидел эту женщину один раз, и она сразу же стала для него символом всего, что не связано с морем. Он не потрудился еще раз взглянуть на седую старую богиню, бормочущую рабыню луны. Ее великолепие, ее предательства, ее улыбки, ее ярость, ее тщеславие больше не занимали его мыслей. Он ходил по пятам за маленьким человечком, и эта женщина постоянно заставляла его мысли крутиться волчком, тогда как океан заставлял его думать только тогда, когда он был на вахте.
  У него появилась улыбка перед могуществом моря, и в насмешку он захотел продать красно-зеленого попугая, который совершил с ним четыре рейса. У женщины, однако, были свои соображения по поводу оперения птицы, и она приказала Фергюсону содержать его в порядке, поскольку случилось так, что она могла забыть положить корм в клетку.
  Попугай не присутствовал на свадьбе. Он остался дома и кощунствовал над запасом мебели, купленной в рассрочку и обставленной для приема жениха и невесты.
  Будучи моряком, Фергюсон испытывал острую тягу к портвейну; и теперь, постоянно находясь в порту, он пытался превратить жизнь в бесконечный пикник. Он не был примером прилежной и миролюбивой гражданской позиции. Омовение в маленькой квартирке стало затруднительным, потому что Фергюсон постоянно наполнял умывальник льдом и бутылками пива: и вот, в конце концов, торговец подержанной мебелью согласился выставить хозяйственные товары на комиссионный аукцион. Благодаря чрезвычайно либеральному определению термина, были включены попугай и клетка. “На уровне?” - воскликнул попугай. “На уровне? На уровне? На уровне?”
  По дороге на распродажу жена Фергюсона с надеждой заговорила. “Ты не можешь сказать наверняка, Джим”, - сказала она. “Возможно, кто-то из них доберется до торгов, и мы получим почти столько же, сколько заплатили за эти вещи”.
  Аукционный зал находился в подвале. Зал был переполнен людьми и домашней мебелью, так что, когда помощник аукциониста переходил от одного предмета к другому, он вызвал сильное перетасовывание. Там было поразительное количество пожилых женщин в причудливых шляпках. На шаткой лестнице толпились мужчины, желавшие покурить и отвлечься от старух. Из-за двух ламп лица всех казались желтыми, как пергамент. Кстати, они могли бы придать ценный блеск очень бедной мебели.
  Аукционистом был толстый, проницательного вида человек, который, казалось, к тому же был большим хулиганом. Ассистент был самым невозмутимым из существ, двигавшимся с достоинством изображения на роликах. Когда Фергюсоны с трудом спускались по лестнице, ассистент заорал: “Номер двадцать один!”
  “Номер двадцать один!” - воскликнул аукционист. “Номер двадцать один! Прекрасное новое красивое бюро! Два доллара? Ставка два доллара! Два с половиной! Два с половиной! Три? Ставка три. Четыре! Четыре доллара! Прекрасное новое красивое бюро за четыре доллара! Четыре доллара! Четыре доллара! F-o-u-r d-o-l-l-a-r-s! Продано за четыре доллара”.
  “На уровне?” - крикнул попугай, приглушенный где-то среди мебели и ковров. “На уровне? На уровне?” Все захихикали.
  Миссис Фергюсон побледнела и схватила мужа за руку. “ Джим! Ты слышал? Бюро — четыре доллара...
  Фергюсон бросил на нее сердитый взгляд с внезапной жестокостью человека, боящегося сцены. - Заткнись, не можешь!
  Миссис Фергюсон села на ступеньки и, скрытая плотными рядами мужчин, начала тихо всхлипывать. Сквозь ее слезы проступал желтоватый отблеск света лампы, струящийся по чудовищным теням зрителей. Время от времени эти последние нетерпеливо шептали: “Смотрите, это обошлось дешево!” На самом деле, когда что-либо покупалось по особенно низкой цене, поднимался ропот восхищения победителем торгов.
  Кровать была продана за два доллара, матрасы и пружины - за доллар и шестьдесят центов. Эта цифра, казалось, пронзила сердце женщины. В его голосе слышалась насмешка. Она опустила голову на руки. “ О Боже, доллар шестьдесят! О Боже, доллар шестьдесят!”
  Попугай, очевидно, был под грудами ковров, но бесстрашная птица все равно подняла крик: “На уровне?”
  Некоторые мужчины, стоявшие рядом с миссис Фергюсон, робко отошли в сторону, услышав ее тихие рыдания. Они прекрасно понимали, что женщина в слезах - это грозно.
  Пронзительный голос, как молот, бил и бил по сердцу женщины. Запах лака, пыли от старых ковров напал на нее и, казалось, имел зловещее значение. Золотистый туман от двух ламп был атмосферой стыда, печали, жадности. Но именно тогда, когда попугай крикнул, ужас перед этим местом и глазами людей возник в ней с такой силой, что она не смогла бы поднять голову, как если бы у нее была железная шея.
  Наконец настала очередь попугая. Ассистент нащупал кольцо клетки, и птица оказалась в поле зрения. Он невозмутимо поправил свои перья и окинул толпу злобным взглядом.
  “О, добрый корабль Сары бороздил моря,
  И ветер, который дул весь день...
  Это была часть баллады, которую Фергюсон пытался разучить. С необычайной дерзостью и презрением попугай прокричал эти строки аукционисту, как будто считал их нанесением какого-то особого оскорбления.
  Толпа в подвале разразилась смехом. Аукционист попытался начать торги, но попугай прервал его, повторив реплики. Он расхаживал взад и вперед по своему насесту и вглядывался в лица толпы с таким буйным пониманием и насмешкой, что даже аукционист не мог противостоять ему. Аукцион был остановлен; поднялось дикое веселье, и каждый давал насмешливые советы.
  Фергюсон посмотрел вниз на свою жену и застонал. Она прижалась к стене, пряча лицо. Он коснулся ее плеча, и она встала. Они тихо прокрались вверх по лестнице, опустив головы.
  Оказавшись на улице, Фергюсон сжал кулаки и сказал: “О, но разве мне не хотелось бы придушить его!”
  Его жена закричала голосом, полным дикого горя: “Это... это п—сделало нас посмешищем в—перед всей этой толпой!”
  Продажа с аукциона их предметов домашнего обихода, продажа их дома — это финансовое бедствие утратило свою силу из-за социального позора, заключенного в смехе толпы.
  OceanofPDF.com
  ДЕТАЛЬ
  Крошечная пожилая леди в черном платье и странной маленькой черной шляпке сначала, казалось, встревожилась, услышав звук, издаваемый ее ногами по каменным плитам тротуара. Но позже она забыла об этом, потому что внезапно оказалась в суматохе торгового района Шестой авеню, где от потоков людей и машин поднимался рев, подобный реву стремительных горных потоков.
  Тогда она казалась щепкой, которая цепляется, отскакивает, поворачивается и катится, неохотной вещью в тисках стремительной реки. Она колебалась, запиналась, спорила сама с собой. Часто казалось, что она собирается обратиться к людям; затем внезапно она явно теряла мужество. Тем временем поток толкал ее, раскачивал то в одну, то в другую сторону.
  Наконец, однако, она увидела двух молодых женщин, разглядывающих витрину магазина. Это были хорошо одетые девушки; на них были платья с огромными рукавами, которые делали их похожими на снаряженные корабли со всеми поднятыми парусами. Казалось, у них было полно времени; они неторопливо разглядывали товары в витрине. Другие люди сильно напугали крошечную старушку, потому что, очевидно, они спешили на такие чрезвычайно важные встречи. Она подошла поближе к девочкам и заглянула в то же окно. Некоторое время она украдкой наблюдала за ними. Потом, наконец, сказала:
  -Прошу прощения!
  Девочки посмотрели на это старое лицо с двумя большими глазами, обращенными к ним.
  - Извините, не могли бы вы сказать, где я могу найти какую-нибудь работу?
  На мгновение обе девушки уставились друг на друга. Затем, казалось, они собирались обменяться улыбками, но в последний момент сдержались. Крошечные глаза старой леди были устремлены на них. Она была необычно серьезна, молчаливо выжидая. Она заставляла удивляться, что в морщинах на этом лице не было и следа опыта, знания; это были просто маленькие, мягкие, невинные складочки. Что же касается ее взгляда, то в нем были доверчивость невежества и искренность детства.
  “Я хочу чем-нибудь заняться, потому что мне нужны деньги”, - продолжила она, поскольку, к их удивлению, они не ответили на ее первый вопрос. “Конечно, я не сильная и многого не могла бы сделать, но я хорошо умею шить; и в доме, где было много мужчин, я могла бы сама все починить. Ты знаешь какое-нибудь место, куда они хотели бы, чтобы я пришел?
  Затем молодые женщины обменялись улыбкой, но это была едва уловимая нежная улыбка, в которой сквозило личное горе.
  “Ну, нет, мадам, - нерешительно сказал наконец один из них. - По-моему, я никого не знаю”.
  По лицу крошечной старушки пробежала тень разочарования.
  - А ты разве нет? - спросила она, стараясь казаться храброй.
  Затем девушка поспешно продолжила: “Но если вы дадите мне свой адрес, я, возможно, кого—нибудь найду, и если найду, то обязательно дам вам знать”.
  Миниатюрная старушка продиктовала свой адрес, наклонившись, чтобы посмотреть, как девушка пишет на визитной карточке маленьким серебряным карандашиком. Затем она сказала:
  “ Я вам очень благодарна. Она с улыбкой поклонилась им и пошла дальше по аллее.
  Что касается двух девушек, то они подошли к тротуару и стали наблюдать за этой пожилой фигурой, маленькой и хрупкой, в черном платье и необычной черной шляпке. Наконец толпа, бесчисленные повозки, перемешиваясь и меняясь от шума и буйства, внезапно поглотили его.
  OceanofPDF.com
  МЭГГИ: УЛИЧНАЯ ДЕВУШКА
  ГЛАВА I
  Очень маленький мальчик стоял на куче гравия в честь Ромовой аллеи. Он швырял камни в воющих мальчишек с Дьявольского ряда, которые бешено кружили вокруг кучи и бросались в него.
  Его детское личико побагровело от ярости. Его маленькое тело извивалось, произнося громкие, багровые ругательства.
  “Беги, Джимми, беги! Они тебя достанут”, - закричал отступающий ребенок из Ромового переулка.
  “Нет, - ответил Джимми отважным ревом, - эти микрофоны не заставят меня бегать”.
  Вопли возобновившегося гнева вырвались из глоток Devil's Row. Оборванные геймены справа предприняли яростную атаку на кучу гравия. На их маленьких, искаженных судорогой лицах сияли ухмылки настоящих убийц. Бросаясь в атаку, они бросали камни и пронзительно ругались хором.
  Маленький чемпион Ромового переулка, спотыкаясь, бросился вниз по другой стороне. Его пальто было разорвано в клочья в потасовке, а шляпы не было. У него были синяки на двадцати частях тела, а из пореза на голове сочилась кровь. Его бледные черты лица придавали ему вид крошечного безумного демона.
  На земле дети из Дьявольского ряда приблизились к своему противнику. Он, защищаясь, обхватил голову левой рукой и отбивался, яростно ругаясь. Маленькие мальчики бегали взад и вперед, уворачиваясь, швыряя камни и ругаясь варварскими дискантами.
  Из окна жилого дома, возвышавшегося среди приземистых, невежественных конюшен, высунулась любопытная женщина. Несколько рабочих, разгружавших шаланду у причала на реке, на мгновение остановились и посмотрели на драку. Механик пассивного буксира лениво привалился к перилам и наблюдал. На Острове из тени здания вышел червяк желтых каторжников и медленно пополз вдоль берега реки.
  Камень попал Джимми в рот. Кровь пузырилась у него на подбородке и стекала на рваную рубашку. Слезы прочертили борозды на его перепачканных грязью щеках. Его тонкие ножки начали дрожать и ослабевать, заставляя его маленькое тело покачиваться. Его громогласные проклятия в первой части боя сменились богохульной болтовней.
  В криках кружащейся толпы детей из Дьявольского ряда слышались нотки радости, похожие на песни торжествующей дикости. Маленькие мальчики, казалось, злорадно пялились на кровь на лице другого ребенка.
  По аллее хвастливо прогуливался шестнадцатилетний юноша, хотя хроническая усмешка идеальной мужественности уже сидела у него на губах. Его шляпа с вызывающим видом была надвинута на глаза. В зубах у него был зажат окурок сигары, изогнутый под вызывающим углом. Он шел с определенным покачиванием плеч, которое приводило в ужас робких. Он окинул взглядом пустырь, на котором маленькие буйствующие мальчишки с Дьявольского ряда суетились вокруг визжащего и плачущего ребенка из Ромового переулка.
  “ Ну и дела! - пробормотал он с интересом. “ Клочок. Ну и дела!
  Он подошел к кругу ругающихся, поводя плечами так, словно держал победу в кулаках. Он подошел сзади к одному из самых увлеченных детей Дьявольского ряда.
  “Ах, какого черта”, - сказал он и ударил того, кто был глубоко вовлечен в бой, по затылку. Маленький мальчик упал на землю и издал хриплый, ужасающий вопль. Он вскочил на ноги и, очевидно, оценив размеры нападавшего, быстро побежал прочь, выкрикивая сигналы тревоги. Вся компания "Дьявольского ряда" последовала за ним. Они остановились неподалеку и выкрикивали в адрес мальчика язвительные ругательства с хронической насмешкой. Тот на мгновение не обратил на них внимания.
  “ Какого черта, Джимми? - спросил он маленького чемпиона.
  Джимми вытер мокрое от крови лицо рукавом.
  “ Ну, так оно и было, Пит, видишь! Я собирался облизать этого парня Райли, и они все набросились на меня ”.
  Несколько ребятишек с Ромового переулка вышли вперед. Компания на мгновение замерла, обмениваясь тщеславными репликами с Devil's Row. Было брошено несколько камней на большое расстояние, и маленькие воины обменялись словами вызова. Затем отряд из Ромового переулка медленно повернул в направлении своей родной улицы. Они начали передавать друг другу искаженные версии боя. Причины отступления в отдельных случаях были преувеличены. Удары, нанесенные в бою, были усилены до мощности катапульты, а брошенные камни, как утверждалось, летели с бесконечной точностью. Доблесть снова окрепла, и маленькие мальчики начали клясться с большим воодушевлением.
  “Ах, мы, блоковские родственники, лижем этот чертов халл-роу”, - с важным видом сказал ребенок.
  Малыш Джимми пытался остановить поток крови из порезанных губ. Нахмурившись, он повернулся к говорившему.
  “А, где, черт возьми, ты был, когда я дрался?” он требовательно спросил. “Вы, дети, меня утомляете”.
  “Ах, го Ан”, - аргументированно ответил другой.
  Джимми ответил с тяжелым презрением. “ Ах, ты не умеешь драться, Голубая Билли! Я могу лизнуть тебя с одним ханом”.
  “А, го ан”, - снова ответила Билли.
  - Ага, - угрожающе произнес Джимми.
  “А”, - сказал другой тем же тоном.
  Они ударили друг друга, сцепились и покатились по булыжнику.
  “Врежь ему, Джимми, вышиби из него кишки”, - восторженно завопил Пит, парень с хронической ухмылкой.
  Маленькие бойцы колотили и пинали, царапали и рвали. Они начали плакать, и их проклятия мешались в горле со всхлипываниями. Другие маленькие мальчики хлопали в ладоши и возбужденно дрыгали ножками. Они образовали подпрыгивающий круг вокруг пары.
  Крошечный зритель внезапно заволновался.
  “ Давай сыр, Джимми, давай сыр! А вот и твой фейдер! - завопил он.
  Кружок маленьких мальчиков мгновенно расступился. Они отошли в сторону и с восторженным трепетом ждали того, что должно было вот-вот произойти. Два маленьких мальчика, сражавшихся так, как это было четыре тысячи лет назад, не услышали предупреждения.
  Вверх по аллее медленно брел мужчина с угрюмыми глазами. Он нес ведерко с обедом и курил трубку из яблочного дерева.
  Приблизившись к тому месту, где боролись маленькие мальчики, он безразлично посмотрел на них. Но внезапно он прорычал ругательство и двинулся на катящихся бойцов.
  - Эй, ты, Джим, вставай, пока я не лишу тебя жизни, ты, чертов беспутный мальчишка.
  Он начал пинать беспорядочную массу на земле. Мальчик Билли почувствовал, как тяжелый ботинок ударил его по голове. Он сделал яростное усилие и высвободился из рук Джимми. Он заковылял прочь, чертыхаясь.
  Джимми с трудом поднялся с земли и, оказавшись лицом к лицу с отцом, начал проклинать его. Родитель пнул его. “Сейчас же возвращайся домой, - крикнул он, - и перестань трепаться, а то я тебе вечную башку оторву”.
  Они ушли. Мужчина спокойно шагал вперед, зажав в зубах яблоневый символ безмятежности. Мальчик следовал в дюжине футов позади. Он зловеще выругался, поскольку чувствовал, что быть забранным домой отцом - это унижение для того, кто стремится стать каким-нибудь расплывчатым солдатом или человеком крови с некой возвышенной распущенностью.
  ГЛАВА II
  В конце концов они вошли в темный район, где из накренившегося здания дюжина ужасных дверных проемов выбрасывала груду младенцев на улицу и в сточную канаву. Ветер ранней осени поднял с булыжников желтую пыль и закружил ее у сотен окон. Длинные ленты одежды развевались на пожарных лестницах. Во всех неприбранных местах стояли ведра, метлы, тряпки и бутылки. На улице младенцы играли или дрались с другими младенцами или тупо сидели на пути транспортных средств. Грозные женщины с растрепанными волосами и в растрепанных платьях сплетничали, облокотившись на перила, или кричали в яростных ссорах. Иссохшие люди в странных позах покорности чему-то сидели и курили трубки в темных углах. Тысячи запахов готовящейся пищи доносились с улицы. Здание дрожало и потрескивало под тяжестью людей, топтавшихся в его недрах.
  Маленькая оборванная девочка тащила красного плачущего младенца по людным дорожкам. Он откинулся назад, как ребенок, поджав свои морщинистые босые ноги.
  Маленькая девочка закричала: “А, Томми, иди сюда. Это Джимми и Фейдер. Не тащи меня обратно.
  Она нетерпеливо дернула малыша за руку. Он с ревом упал ничком. Вторым рывком она подняла его на ноги, и они пошли дальше. С упрямством своего ордена он протестовал против того, чтобы его тащили в выбранном направлении. Он прилагал героические усилия, чтобы удержаться на ногах, осудить свою сестру и съесть кусочек апельсиновой кожуры, которую жевал в перерывах между своими инфантильными речами.
  Когда мужчина с угрюмыми глазами, сопровождаемый окровавленным мальчиком, приблизился, маленькая девочка разразилась укоризненными криками. “Ах, Джимми, ты снова дерешься”.
  Мальчишка презрительно надулся.
  “ Ах, какого черта, Мэг. Видишь?
  Маленькая девочка упрекнула его: “Ты все дерешься, Джимми, и ты знаешь, что это выводит маддера из себя, когда вы возвращаетесь домой полумертвыми, и кажется, что мы все получим взбучку”.
  Она заплакала. Малыш запрокинул голову и зарычал, радуясь своим перспективам.
  “ Ах, что за черт! ” воскликнул Джимми. - Заткнись, а то я тебе морду отшлепаю. Видишь?”
  Пока его сестра продолжала причитать, он внезапно выругался и ударил ее. Маленькая девочка пошатнулась и, придя в себя, разрыдалась и дрожащим голосом проклинала его. Когда она медленно отступила, ее брат приблизился, раздавая ей тумаки. Отец услышал и обернулся.
  “ Прекрати, Джим, слышишь? Оставь свою сестру одну на улице. Как будто я никогда не смогу вбить хоть каплю здравого смысла в твою проклятую деревянную башку.
  Мальчишка повысил голос, бросая вызов своему родителю, и продолжил свои атаки. Малыш громко заорал, протестуя с большой силой. Во время поспешных маневров сестры его потащили за руку.
  Наконец процессия нырнула в один из ужасных дверных проемов. Они поползли вверх по темным лестницам и по холодным, мрачным коридорам. Наконец отец толкнул дверь, и они вошли в освещенную комнату, в которой бесновалась крупная женщина.
  Она остановилась, переходя от кипящей плиты к накрытому сковородой столу. Когда отец и дети гуськом вошли, она посмотрела на них.
  “ Э, что? Опять дрались, ей-богу! Она бросилась на Джимми. Мальчишка попытался броситься за спину остальным, и в потасовке малыш Томми был сбит с ног. Он запротестовал со своей обычной горячностью, потому что они ушибли его нежные голени о ножку стола.
  Массивные плечи матери вздымались от гнева. Схватив сорванца за шею и плечо, она трясла его до тех пор, пока он не захрипел. Она подтащила его к нечестивой раковине и, намочив тряпку в воде, начала тереть ею его израненное лицо. Джимми закричал от боли и попытался высвободить плечи из объятий огромных рук.
  Малыш сидел на полу, наблюдая за происходящим, его лицо исказилось, как у женщины, пережившей трагедию. Отец, со свеженакуренной трубкой во рту, скорчился на стуле без спинки у плиты. Крики Джимми раздражали его. Он обернулся и заорал на свою жену:
  “ Оставь этого чертова мальчишку в покое на минутку, ладно, Мэри? Ты все колотишь его. Когда я прихожу ночью, я не могу найти покоя, потому что вы все колотите ребенка. Прекрати, слышишь? Только не надо лупить ребенка”.
  Жестокость, с которой женщина обращалась с мальчишкой, мгновенно возросла. Наконец она отшвырнула его в угол, где он безвольно лежал, ругаясь и плача.
  Жена уперла свои огромные руки в бока и походкой вождя приблизилась к мужу.
  “Хо, ” сказала она с глубоким презрением. - И какого черта ты суешь свой нос?
  Малышка заползла под стол и, повернувшись, осторожно выглянула наружу. Девочка в лохмотьях отступила, и мальчишка в углу осторожно поджал под себя ноги.
  Мужчина невозмутимо попыхивал трубкой и ставил свои огромные заляпанные грязью сапоги на заднюю стенку печи.
  - Иди к черту, - спокойно пробормотал он.
  Женщина закричала и потрясла кулаками перед глазами мужа. Грубая желтизна ее лица и шеи внезапно стала пунцовой. Она начала выть.
  Некоторое время он невозмутимо попыхивал трубкой, но в конце концов встал и стал смотреть в окно на темнеющий хаос задних дворов.
  “ Ты была пьяна, Мэри, ” сказал он. “Тебе лучше перестать приставать к боту, старушка, или с тобой будет покончено”.
  “ Ты лжец. Я не выпила ни капли, - прорычала она в ответ.
  У них произошла зловещая перепалка, в ходе которой они часто проклинали души друг друга.
  Малыш выглядывал из-под стола, его маленькое личико подергивалось от возбуждения.
  Девочка в лохмотьях крадучись подошла к углу, где лежал мальчишка.
  - Ты сильно пострадал, Джимми? - робко прошептала она.
  “ Ни капельки, черт возьми! Видишь? - прорычал маленький мальчик.
  - Я смою твою кровь? - спросил я.
  “Нет!”
  — Смогу ли я...
  “Когда я поймаю этого парня Райли, я разобью ему лицо! Это верно! Видишь?”
  Он отвернулся к стене, словно решив мрачно выжидать.
  В ссоре между мужем и женой победительницей оказалась женщина. Мужчина схватил свою шляпу и выбежал из комнаты, очевидно, настроенный мстительно, как пьяный. Она последовала за ним к двери и набросилась на него, когда он спускался по лестнице.
  Она вернулась и взбудоражила комнату до тех пор, пока ее дети не запрыгали, как мыльные пузыри.
  “Убирайся с дороги”, - настойчиво кричала она, размахивая ногами в растрепанных туфлях возле голов своих детей. Пыхтя и фыркая, она окуталась облаком пара у плиты и в конце концов достала сковородку, полную зашипевшей картошки.
  Она взмахнула им. - А теперь идите ужинать! - воскликнула она с внезапным раздражением. “А теперь поторопись, я тебе помогу!”
  Дети поспешно вскарабкались. С оглушительным грохотом они устроились за столом. Младенец сидел, высоко свесив ноги с ненадежного детского стульчика, и наедался своим маленьким желудком. Джимми с лихорадочной быстротой запихивал покрытые жиром кусочки между израненными губами. Мэгги, опасаясь, что ей помешают, искоса поглядывала на еду, как маленькая преследуемая тигрица.
  Мать сидела, моргая, глядя на них. Она высказывала упреки, глотала картошку и пила из желто-коричневой бутылки. Через некоторое время ее настроение изменилось, и она заплакала, унося маленького Томми в другую комнату и укладывая его спать, кутаясь в старое стеганое одеяло выцветшего красно-зеленого великолепия. Потом она подошла и застонала у плиты. Она раскачивалась взад-вперед на стуле, обливаясь слезами и жалобно напевая двум детям об их “бедной матери” и “ваш отец, будь проклята его душа”.
  Маленькая девочка с трудом пробиралась между столом и стулом, на котором стояла кастрюля. Она пошатывалась на своих маленьких ножках под тяжестью тарелок.
  Джимми сидел, залечивая свои многочисленные раны. Он бросал украдкой взгляды на мать. Его наметанный глаз заметил, что она постепенно выплывает из мутного тумана чувств, пока ее мозг не загорелся пьяным жаром. Он сидел, затаив дыхание.
  Мэгги разбила тарелку.
  Мать вскочила на ноги, как будто ее подтолкнули.
  “ Боже мой! ” взвыла она. Ее глаза сверкнули на ребенка внезапной ненавистью. Пылкий румянец на ее лице превратился почти в фиолетовый. Маленький мальчик побежал по коридорам, визжа, как монах во время землетрясения.
  Он блуждал в темноте, пока не нашел лестницу. Охваченный паникой, он, спотыкаясь, добрался до следующего этажа. Дверь открыла пожилая женщина. Свет позади нее бросил блик на дрожащее лицо мальчишки.
  “Боже мой, дитя мое, сколько же сейчас времени? Твой фейдер бьет твоего маддера, или твой маддер бьет твоего фейдера?
  ГЛАВА III
  Джимми и старуха долго слушали в холле. Сквозь приглушенный гул разговоров, унылый плач младенцев по ночам, топот ног в невидимых коридорах и комнатах, смешанный со звуками разнообразных хриплых криков на улице и стуком колес по булыжной мостовой, они услышали, как крики ребенка и рев матери затихли, превратившись в слабые стоны и приглушенное басовитое бормотание.
  Старуха была скрюченной и обветренной особой, которая по своему желанию могла придать лицу выражение великой добродетели. У нее была маленькая музыкальная шкатулка, способная воспроизводить одну мелодию, и сборник “Боже, благослови вас”, исполненных в разных тональностях задора. Каждый день она занимала позицию на камнях Пятой авеню, где поджимала под себя ноги и сидела неподвижно и уродливо, как идол. Ежедневно она получала небольшую сумму в пенни. По большей части, этому способствовали люди, которые не поселились в этом районе.
  Однажды, когда дама уронила свою сумочку на тротуар, скрюченная женщина схватила ее и с большой ловкостью спрятала под плащ. Когда ее арестовали, она проклятиями довела даму до обморока и своими старческими конечностями, искривленными ревматизмом, чуть не вышибла живот здоровенному полицейскому, чье поведение в тот раз она упомянула, сказав: “Полиция, черт бы их побрал”.
  “Эх, Джимми, это проклятый позор”, - сказала она. - А теперь иди, как миленький, и купи мне банку, и, если твоя грязь поднимется, ты сможешь спать здесь всю ночь.
  Джимми взял предложенное жестяное ведерко и семь пенни и удалился. Он вошел в боковую дверь салуна и направился к стойке. Приподнявшись на цыпочки, он поднял ведерко с монетами так высоко, как только позволяли его руки. Он увидел, как две руки протянулись и взяли их. Сразу же те же руки опустили наполненное ведро, и он ушел.
  Перед ужасным дверным проемом он встретил шатающуюся фигуру. Это был его отец, шатающийся на нетвердых ногах.
  “ Дай мне банку. Видишь? - угрожающе сказал мужчина.
  “А, отвали! Я ничего не могу поделать с этой старой женщиной, и это была бы грязь, если бы я ее смахнул. Видишь? - воскликнул Джимми.
  Отец вырвал ведро у мальчишки. Он схватил его обеими руками и поднес ко рту. Он прикоснулся губами к нижнему краю и наклонил голову. Его волосатое горло раздулось так, что, казалось, выросло до подбородка. Последовало громкое глотательное движение, и пиво исчезло.
  Мужчина перевел дыхание и рассмеялся. Он ударил сына пустым ведром по голове. Когда он с лязгом выкатился на улицу, Джимми начал кричать и несколько раз ударил отца ногой по голеням.
  “Посмотри на свою грязь, что ты со мной сделала”, - заорал он. “Эта старая ”женщина" устроит ад".
  Он отступил на середину улицы, но мужчина не преследовал его. Он, пошатываясь, направился к двери.
  “Я тебя хорошенько поколочу, когда поймаю”, - крикнул он и исчез.
  Вечером он стоял у стойки бара, пил виски и конфиденциально заявлял всем желающим: “Мой дом постоянно живет в аду! Проклятое место! Обычный ад! Почему я прихожу сюда и пью ’венчик’ таким образом? Потому что дома обычно творится ад!”
  Джимми долго ждал на улице, а затем осторожно прокрался в здание. Он с большой осторожностью прошел мимо двери скрюченной женщины и, наконец, остановился у своего дома и прислушался.
  Он слышал, как его мать тяжело передвигается по комнате среди мебели. Она пела скорбным голосом, время от времени прерываясь на взрывы вулканического гнева в адрес отца, который, как решил Джимми, опустился на пол или забился в угол.
  “ Почему, черт возьми, ты не пытаешься удержать Джима от драки? Я сломаю ей челюсть, - внезапно взревела она.
  - Пробормотал мужчина с пьяным безразличием. “ А, что за черт. Каковы шансы? От чего кайф?”
  “Потому что он рвет на тебе одежду, чертов дурак”, - воскликнула женщина в сильнейшем гневе.
  Муж, казалось, возбудился. “Иди к черту”, - яростно прогремел он в ответ. Раздался удар в дверь, и что-то разлетелось на звенящие осколки. Джимми с трудом подавил вой и бросился вниз по лестнице. Внизу он остановился и прислушался. Он услышал вой и проклятия, стоны и вопли, слившиеся в неразборчивый хор, как будто бушевала битва. В довершение ко всему раздавался треск ломающейся мебели. Глаза мальчишки сверкнули от страха, что кто-нибудь из них обнаружит его.
  В дверных проемах появлялись любопытные лица, и шепотом передавались комментарии туда-сюда. “Старина Джонсон снова чертовски хорош”.
  Джимми стоял до тех пор, пока шум не прекратился, а остальные обитатели многоквартирного дома не разошлись зевать и не закрыли свои двери. Затем он пополз наверх с осторожностью вторгшегося в логово пантеры. Сквозь сломанные дверные панели доносились звуки затрудненного дыхания. Он толкнул дверь и, дрожа, вошел.
  Отблески огня отбрасывали красные оттенки на голый пол, потрескавшуюся и грязную штукатурку, перевернутую и сломанную мебель.
  Посреди комнаты на полу спала его мать. В углу комнаты поперек сиденья стула висело обмякшее тело его отца.
  Мальчишка прокрался вперед. Он начал дрожать, боясь разбудить родителей. Большая грудь его матери болезненно вздымалась. Джимми остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Ее лицо было воспаленным и опухшим от выпивки. Ее желтые брови оттеняли коричнево-синие веки. Ее спутанные волосы волнами падали на лоб. Ее рот был сжат в ту же линию мстительной ненависти, которая, возможно, была на нем во время драки. Ее обнаженные красные руки были вытянуты над головой в изнеможении, возможно, чем-то похожем на руки насытившегося злодея.
  Мальчишка склонился над своей матерью. Он боялся, что она откроет глаза, и страх внутри него был настолько силен, что он не мог удержаться и смотрел, словно зачарованный, на мрачное лицо женщины.
  Внезапно ее глаза открылись. Мальчишка обнаружил, что смотрит прямо в это выражение, которое, казалось бы, имело силу превратить его кровь в соль. Он пронзительно взвыл и упал навзничь.
  Женщина на мгновение растерялась, обхватила голову руками, словно в бою, и снова захрапела.
  Джимми отполз в тень и стал ждать. Шум в соседней комнате последовал за его криком, когда он обнаружил, что его мать проснулась. Он пресмыкался в полумраке, глаза с его осунувшегося лица были прикованы к открывшейся двери.
  Он услышал, как она скрипнула, а затем до него донесся тихий голос. “ Джимми! Джимми! Ты здесь? ” прошептало оно. Мальчишка вздрогнул. Худое, белое лицо его сестры смотрело на него из-за двери в другую комнату. Она поползла к нему по полу.
  Отец не шевелился, но лежал все тем же мертвым сном. Мать корчилась в беспокойном сне, из ее груди вырывались хрипы, как будто она страдала от удушения. В окно заглядывала багровая луна над темными крышами, а вдалеке бледно поблескивали воды реки.
  Маленькое тельце оборванной девушки дрожало. Черты ее лица были измождены от слез, а глаза блестели от страха. Она схватила мальчишку за руку своими маленькими дрожащими ручками, и они забились в угол. Какая-то сила притягивала взгляды обоих к лицу женщины, ибо они думали, что ей стоит только проснуться, и все демоны придут снизу.
  Они сидели на корточках, пока призрачный туман рассвета не появился в окне, приблизившись к стеклам и глядя на распростертое, тяжело вздымающееся тело матери.
  ГЛАВА IV
  Малышка, Томми, умерла. Он ушел в белом невзрачном гробу, его маленькая восковая ручка сжимала цветок, который девушка, Мэгги, украла у итальянца.
  Они с Джимми выжили.
  Неопытные волокна глаз мальчика затвердели в раннем возрасте. Он стал молодым человеком из кожи. Несколько красных лет он прожил без труда. За это время его насмешка стала хронической. Он изучал человеческую натуру в трущобах и обнаружил, что она не хуже, чем он думал, у него были основания так думать. Он никогда не испытывал уважения к миру, потому что начинал без идолов, которых он сокрушал.
  Он облачил свою душу в доспехи, устроив веселое представление в миссионерской церкви, где мужчина сочинял свои проповеди о “тебе”. Пока они грелись у плиты, он рассказал своим слушателям, где, по его расчетам, они находятся с Господом. Многие из грешников были нетерпеливы из-за изображенной глубины их деградации. Они ждали талонов на суп.
  Читатель "Слов демонов ветра", возможно, смог бы увидеть отрывки диалога, которые переходят из уст в уста между увещевателем и его слушателями.
  “Ты проклят”, - сказал проповедник. И тот, кто разбирается в звуках, мог бы увидеть ответ, исходящий от оборванцев: “Где наш суп?”
  Джимми и его спутница сидели на заднем сиденье и комментировали вещи, которые их не касались, со всей свободой английских джентльменов. Когда они почувствовали жажду и вышли, их разум перепутал говорившего с Христом.
  На мгновение Джимми помрачнел при мысли о безнадежной высоте, где растут фрукты. Его спутник сказал, что если он когда-нибудь встретит Бога, то попросит миллион долларов и бутылку пива.
  Долгое время Джимми занимался тем, что стоял на перекрестках и наблюдал за проплывающим мимо миром, видя кроваво-красные сны при виде проходящих мимо хорошеньких женщин. Он угрожал человечеству на перекрестках улиц.
  На поворотах он был в жизни и от жизни. Мир продолжался, и он был там, чтобы воспринимать это.
  Он сохранял воинственное отношение ко всем хорошо одетым мужчинам. Для него изысканная одежда была связана со слабостью, а все хорошие пальто прикрывали слабые сердца. Он и его орден были в определенной степени королями над людьми в незапятнанной одежде, потому что эти последние, возможно, боялись быть либо убитыми, либо над ними посмеялись.
  Больше всего на свете он презирал явных христиан и шифровальщиков с аристократическими хризантемами в петлицах. Он считал себя выше обоих этих классов. Он не боялся ни дьявола, ни лидера общества.
  Когда у него в кармане был доллар, его удовлетворение существованием было величайшей вещью в мире. Так что, в конце концов, он почувствовал себя обязанным работать. Его отец умер, и годы жизни матери были разделены на периоды по тридцать дней.
  Он стал водителем грузовика. Ему доверили заботливую пару лошадей и большой дребезжащий грузовик. Он вторгся в суматоху и крушение улиц нижнего города и научился бросать злобный вызов полицейским, которые время от времени взбирались наверх, стаскивали его с насиженного места и избивали.
  В нижней части города он ежедневно ввязывался в отвратительные истории. Если ему и его команде случалось оказаться в хвосте, он сохранял безмятежный вид, скрещивая ноги и разражаясь воплями, когда пешие пассажиры совершали опасные прыжки под носами его чавкающих лошадей. Он спокойно курил свою трубку, потому что знал, что его жалованье растет.
  Находясь на переднем крае хаоса, он с ужасом вмешивался в ссору, которая вспыхивала между водителями на их высоких сиденьях, а иногда выкрикивал ругательства и жестоко добивался ареста.
  Через некоторое время его насмешка выросла настолько, что обратила свой взор на все сущее. Он стал настолько проницательным, что ни во что не верил. Для него полиция всегда руководствовалась злобными побуждениями, а остальной мир состоял, по большей части, из презренных существ, которые все пытались воспользоваться им и с которыми, защищаясь, он был вынужден ссориться по всем возможным поводам. Сам он занимал подавленное положение, которое в своей изоляции имело частный, но отчетливый элемент величия.
  Наиболее полные случаи обостренного идиотизма, по его мнению, свирепствовали на передних платформах всех уличных вагонов. Сначала его язык боролся с этими существами, но в конце концов он одержал верх. Он стал замурованным, как африканская корова. В нем росло величественное презрение к вереницам уличных машин, которые следовали за ним, как назойливые жуки.
  У него вошло в привычку, отправляясь в долгое путешествие, фиксировать взгляд на высоком и отдаленном объекте, приказывать своим лошадям трогаться в путь, а затем впадать в своего рода транс наблюдения. Толпы водителей могли бы выть у него за спиной, а пассажиры могли бы осыпать его бранью, он бы не проснулся до тех пор, пока какой-нибудь полицейский в синей форме не покраснел бы и не начал яростно рвать уздечки и бить мягкие морды ответственных лошадей.
  Когда он остановился, чтобы обдумать отношение полиции к себе и своим товарищам, ему показалось, что они были единственными людьми в городе, у которых не было никаких прав. Разъезжая по городу, он чувствовал, что полиция несет ответственность за все, что может происходить на улицах, и был обычной добычей всех энергичных чиновников. В отместку он решил никогда ни в чем не сворачивать с пути, пока грозные обстоятельства или гораздо более крупный человек, чем он сам, не вынудят его к этому.
  Пешеходы были просто назойливыми мухами, безумно пренебрегавшими своими ногами и его удобством. Он не мог понять их маниакального желания переходить улицу. Их безумие повергло его в вечное изумление. Он постоянно нападал на них со своего трона. Он сидел наверху и осуждал их неистовые прыжки, ныряния, подныривания и приседания верхом.
  Когда они наносили удары по носам его чавкающих лошадей или парировали их, заставляя их вертеть головами и переставлять ноги, нарушая прочный сонный покой, он ругал людей как дураков, ибо сам понимал, что Провидение ясно указало, что он и его команда имеют неотъемлемое право стоять на надлежащем пути солнечной колесницы и, если они того пожелают, препятствовать ее полету или снять колесо.
  И, возможно, если бы у бога-водителя возникло неуправляемое желание сойти с дороги, поднять свои огненно-красные кулаки и мужественно оспорить право проезда, ему, вероятно, немедленно противостоял бы хмурый смертный с двумя парами очень крепких костяшек пальцев.
  Возможно, этот молодой человек высмеял бы в переулке шириной в ось приближение летающего парома. И все же он добился уважения к пожарной машине. Когда кто-то бросался к его грузовику, он в страхе ехал по тротуару, угрожая уничтожением бесчисленному количеству людей. Когда двигатель врезался в скопление заблокированных грузовиков, раскалывая их на куски, подобно тому, как удар разрушает кусок льда, команду Джимми обычно можно было наблюдать высоко и безопасно, с целыми колесами, на тротуаре. Устрашающий рев двигателя мог разогнать самую сложную путаницу большегрузных машин, на которую полиция ругалась в течение получаса.
  Пожарная машина хранилась в его сердце как ужасающая вещь, которую он любил с отстраненной собачьей преданностью. Было известно, что они переворачивали трамваи. Эти скачущие лошади, выбивающие искры из булыжников в своем выпаде вперед, были созданиями, достойными невыразимого восхищения. Звон гонга пронзил его грудь, как шум памятной войны.
  Когда Джимми был маленьким мальчиком, его начали арестовывать. Еще до того, как он достиг преклонного возраста, у него был неплохой послужной список.
  У него появилась слишком сильная склонность слезать со своего грузовика и драться с другими водителями. Он участвовал во множестве различных драк и в нескольких обычных потасовках в барах, о которых стало известно полиции. Однажды его арестовали за нападение на китайца. Две женщины в разных частях города, совершенно незнакомые друг с другом, вызвали у него сильное раздражение, разразившись одновременно, с роковыми интервалами, причитаниями о браке, поддержке и детях.
  Тем не менее, однажды звездным вечером он удивленно и весьма благоговейно сказал: “Луна похожа на ад, не так ли?”
  ГЛАВА V
  Девочка, Мэгги, расцвела в грязной луже. Она выросла и стала самым редким и замечательным произведением в многоквартирном доме, симпатичной девушкой.
  Казалось, в ее жилах не было ни капли грязи Ромового переулка. Философы, поднимавшиеся по лестнице, спускавшиеся по лестнице и находившиеся на том же этаже, ломали над этим голову.
  Когда ребенком она играла и дралась с гаминами на улице, грязь маскировала ее. Одетая в лохмотья и грязь, она осталась незамеченной.
  Однако пришло время, когда окрестные молодые люди сказали: “Этот Джонсон гойл очень хорош собой”. Примерно в тот период ее брат заметил ей: “Мэг, я тебе это передам! Видишь? У тебя есть выбор: иди к черту или иди на работу!” После чего она отправилась на работу, испытывая женское отвращение к попаданию в ад.
  По счастливой случайности она получила работу в заведении, где шили воротнички и манжеты. Она получила табурет и машинку в комнате, где сидели двадцать недовольных девушек различных оттенков желтого. Она взгромоздилась на табуретку и весь день хлопотала у своей машинки, вытачивая ошейники, название бренда которых можно было отметить за его неуместность ни к чему, связанному с ошейниками. Ночью она вернулась домой к своей матери.
  Джимми вырос достаточно большим, чтобы занять неопределенное положение главы семьи. Занимая этот пост, он, спотыкаясь, поднимался по лестнице поздно ночью, как это делал до него его отец. Он метался по комнате, проклиная своих родственников, или засыпал на полу.
  Мать постепенно приобрела такую известность, что могла перебрасываться словечками со своими знакомыми среди полицейских. Судебные чиновники называли ее по имени. Когда она появлялась, они придерживались курса, которого придерживались уже несколько месяцев. Они неизменно ухмылялись и восклицали: “Привет, Мэри, ты снова здесь?” Ее седая голова покачивалась во многих дворах. Она всегда осаждала судью многословными оправданиями, объяснениями, приношениями и молитвами. Ее пылающее лицо и закатившиеся глаза были чем-то вроде привычного зрелища на острове. Она измеряла время с помощью кутежей и была вечно опухшей и растрепанной.
  Однажды молодой человек по имени Пит, который в детстве ударил мальчишку с Девилз-Роу по затылку и обратил в бегство противников своего друга Джимми, с важным видом появился на сцене. Однажды он встретил Джимми на улице, пообещал сводить его на боксерский матч в Уильямсбург и заехал за ним вечером.
  Мэгги наблюдала за Питом.
  Он сидел на столе в доме Джонсонов и болтал клетчатыми ногами с соблазнительной беспечностью. Его волосы были уложены на лбу промасленной челкой. Его несколько вздернутый нос, казалось, бунтовал от соприкосновения с топорщащимися короткими, похожими на проволоку, усами. Его синий двубортный пиджак, отороченный черной тесьмой, застегнутый на все пуговицы под красным пышным галстуком, и лакированные туфли выглядели как орудия убийства.
  Его манеры выдавали в нем человека, правильно осознающего свое личное превосходство. Во взгляде его были доблесть и презрение к обстоятельствам. Он взмахнул руками, как светский человек, который отвергает религию и философию и говорит “Выдумка”. Он, конечно, видел все и каждым изгибом губ заявлял, что это ничего не значит. Мэгги подумала, что он, должно быть, очень элегантный и грациозный бармен.
  Он рассказывал Джимми сказки.
  Мэгги украдкой наблюдала за ним из-под полуприкрытых век, в которых светился смутный интерес.
  “Ну и дела! Они меня утомляют”, - сказал он. “Каждый день приходит какой-нибудь фермер и пытается открыть лавку. Видишь? Но они сразу же выросли! Я вытряхиваю их прямо на улицу, прежде чем они узнают, где они! Видишь?”
  - Конечно, - сказал Джимми.
  “В один странный день в одно место пришел простофиля с идеей, что он пойдет в свое собственное заведение! Черт возьми, он поедет в свое собственное заведение! Я вижу, что у него все еще было занято, и "я не хотел давать ему никаких вещей’, поэтому я говорю: ‘Убирайся отсюда ко всем чертям и не создавай проблем", - вот так я говорю! Видишь? ‘Убирайся отсюда ко всем чертям и не создавай проблем’, вот так. "Убирайся отсюда ко всем чертям", - говорю я. Видишь?”
  Джимми понимающе кивнул. На его лице читалось страстное желание рассказать о своей доблести в подобном кризисе, но рассказчик продолжал.
  “Ну, этот блок, он говорит: "Ну и ну! Я не ищу никакой ссоры, ’ говорит он (понимаете?), - но, - говорит, - я ’видный гражданин", и я тоже хочу выпить, и "чертовски хорошо’. Понимаете? ‘Черт возьми", - говорю я. Вот так! "Черт возьми", - говорю я. Видишь? ‘Не создавай проблем", - говорю я. Вот так. ‘Не создавай проблем’. Видишь? Он расправил свою кружку и сказал, что он прекрасен как шелк со своими герцогами (видишь?), и ему чертовски быстро захотелось выпить. Вот что он сказал. Видишь?”
  - Конечно, - повторил Джимми.
  Продолжил Пит. “Слушай, я только что прыгнул в бар, и то, как я шлепнул этого парня, было здорово. Видишь? Это верно! В челюсть! Видишь? Черт возьми, он метнул плевательницу прямо в лобовое стекло. Слушай, если бы я напрягся, я бы упал замертво. Но босс, он приходит после и говорит: ‘Пит, ты все сделал правильно!’ Ты должен следить за порядком, и ’все в порядке’. Видишь? ‘Все в порядке", - говорит он. Вот что он сказал”.
  Эти двое провели техническую дискуссию.
  “Этот парень был денди, ” сказал Пит в заключение, “ но ему не следовало создавать проблем. Вот что я им говорю: ‘Не входите сюда и не создавайте проблем’, - говорю я, вот так. ”Не создавайте проблем". Понимаете?
  Пока Джимми и его друг обменивались историями, описывающими их доблесть, Мэгги откинулась в тень. Ее глаза удивленно и довольно тоскливо остановились на лице Пита. Сломанная мебель, грязные стены и общий беспорядок и грязь ее дома внезапно предстали перед ней и начали приобретать потенциальный вид. Аристократическая фигура Пита выглядела так, словно ее могли запачкать. Время от времени она пристально смотрела на него, гадая, испытывает ли он презрение. Но Пит, казалось, был погружен в воспоминания.
  “Черт возьми, - сказал он, - эти кружки не могут вывести меня из равновесия. Они знают, что я могу стереть с лица земли улицу с любым из них.
  Когда он сказал: “Ах, какого черта”, - его голос был отягощен презрением к неизбежному и ко всему, что судьба могла заставить его вынести.
  Мэгги поняла, что это идеал мужчины. Ее смутные мысли часто были заняты поисками далеких земель, где, как говорит Бог, маленькие холмы поют вместе по утрам. Под деревьями садов ее мечты всегда прогуливался возлюбленный.
  ГЛАВА VI
  Пит обратил внимание на Мэгги.
  “ Послушай, Мэг, я зациклился на твоей фигуре. Это вне поля зрения, - сказал он в скобках с приветливой улыбкой.
  Когда он понял, что она внимательно слушает, он стал еще более красноречивым в своих описаниях различных событий в своей карьере. Оказалось, что он был непобедим в боях.
  “Да ведь, ” сказал он, имея в виду человека, с которым у него вышло недоразумение, - эта рожа разбита, как чертов даго. Это верно. С ним было до смерти легко. Видишь? Он не думал, что он драчун. Но он нашел другое! Ну и дела.
  Он ходил взад и вперед по маленькой комнате, которая, казалось, стала еще меньше и не соответствовала его достоинству, атрибуту высшего воина. Тот размах плеч, от которого застывал робкий, когда он был совсем маленьким, усилился с его ростом и образованием в соотношении десять к одному. Это, в сочетании с насмешкой на его губах, сказало человечеству, что в космосе нет ничего, что могло бы его ужаснуть. Мэгги восхищалась им и окружала величием. Она смутно пыталась прикинуть высоту вершины, с которой он, должно быть, смотрел на нее сверху вниз.
  “Я встретил одного болвана гораздо более странного дня в городе”, - сказал он. “Я шел повидаться со своим приятелем. Когда я переходил улицу, ко мне подбежал толстяк, а потом он обернулся и сказал: ‘Ты наглый негодяй", - вот так он говорит. ‘О, боже, - говорю, - о, боже, иди к черту и проваливай отсюда’, - вот так, - говорю, - вот так. Видишь? ‘Иди к черту и проваливай отсюда’, ’типа того. Один парень взбесился. Он говорит, что я был презренным негодяем, или кем-то вроде этого, и он говорит, что я был обречен на вечное существование и все такое. ‘Ну и дела, - говорю, - ну и дела! Черт возьми, да", - говорю я. ‘Черт возьми, да", вот так. И потом я врезал ему. Видишь?”
  Вместе с Джимми Пит покинул дом Джонсонов в сиянии славы. Мэгги, высунувшись из окна, наблюдала за ним, пока он шел по улице.
  Это был грозный человек, который презирал силу мира, полного кулаков. Передо мной был тот, кто презирал облаченную в бронзу власть; тот, чьи костяшки пальцев могли вызывающе звенеть о гранит закона. Он был рыцарем.
  Двое мужчин вышли из-под мерцающего уличного фонаря и скрылись в тени.
  Повернувшись, Мэгги окинула взглядом темные, покрытые пятнами пыли стены и скудную и грубую мебель своего дома. Часы в расколотом продолговатом ящике из лакированного дерева внезапно показались ей отвратительными. Она отметила, что они хрипло тикают. Почти исчезнувшие цветы в узоре ковра показались ей по-новому отвратительными. Несколько слабых попыток, которые она предприняла с голубой лентой, чтобы освежить вид выцветшей занавески, теперь показались ей жалкими.
  Ей стало интересно, чем питается Пит.
  Она задумалась о фабрике по производству воротничков и манжет. Она начала представляться ей унылым местом бесконечной работы. Элегантная профессия Пита, без сомнения, привела его к контакту с людьми, у которых были деньги и хорошие манеры. Вполне вероятно, что у него было большое знакомство с хорошенькими девушками. У него, должно быть, есть большие суммы денег, которые он может потратить.
  Для нее земля состояла из трудностей и оскорблений. Она мгновенно почувствовала восхищение человеком, который открыто бросил ей вызов. Она подумала, что если бы мрачный ангел смерти схватился за его сердце, Пит пожал бы плечами и сказал: “О, все идет своим чередом”.
  Она ожидала, что он скоро придет снова. Часть своей недельной зарплаты она потратила на покупку кретона в цветочек для ламбрекена. Она приготовила его с бесконечной тщательностью и повесила на слегка покосившуюся каминную доску над плитой на кухне. Она с болезненным беспокойством изучала его с разных точек комнаты. Она хотела, чтобы все выглядело хорошо в воскресенье вечером, когда, возможно, придет друг Джимми. Однако в воскресенье вечером Пит не появился.
  Впоследствии девушка смотрела на это с чувством унижения. Теперь она была убеждена, что Пит был выше восхищения ламбрекенами.
  Несколько вечеров спустя появился Пит с потрясающими новшествами в своей одежде. Поскольку она видела его дважды, и каждый раз на нем были разные костюмы, у Мэгги сложилось смутное впечатление, что его гардероб необычайно обширен.
  “ Послушай, Мэг, ” сказал он, - надень свои дурацкие шмотки в пятницу вечером, и я приглашу тебя на это шоу. Видишь?”
  Несколько мгновений он расправлял одежду, а затем исчез, даже не взглянув на ламбрекен.
  Над вечными воротничками и манжетами на фабрике Мэгги провела большую часть трех дней, создавая воображаемые наброски Пита и его повседневной обстановки. Она представила себе с полдюжины женщин, влюбленных в него, и подумала, что он, должно быть, опасно склоняется к неопределенной особе, которую она представляла себе с большим обаянием личности, но с совершенно презренным характером.
  Она думала, что он, должно быть, живет в порыве наслаждения. У него были друзья и люди, которые его боялись.
  Она увидела золотой блеск того места, куда Пит должен был ее отвести. Развлечение со множеством оттенков и мелодий, в котором она боялась показаться маленькой и мышиного цвета.
  Ее мать пила виски все утро пятницы. С мрачным лицом и растрепанными волосами она проклинала и крушила мебель весь вечер пятницы. Когда Мэгги вернулась домой в половине седьмого, ее мать спала среди обломков стульев и стола. По полу были разбросаны осколки различной домашней утвари. Она излила какую-то фазу пьяной ярости на ламбрекен. Он лежал грязной кучей в углу.
  “ Хах, ” фыркнула она, внезапно садясь. “ Где, черт возьми, ты был? Какого черта ты не пришел домой раньше? Шатался по улицам. Ты становишься настоящим дьяволом.
  Когда Пит приехал, Мэгги в поношенном черном платье ждала его посреди пола, усыпанного обломками. Занавеска на окне была сдернута тяжелой рукой и висела на одном крючке, болтаясь туда-сюда на сквозняке сквозь щели в раме. Узлы голубых лент казались растерзанными цветами. Огонь в плите погас. Сдвинутые крышки и открытые дверцы обнажали кучи угрюмого серого пепла. В углу лежали остатки трапезы, отвратительные, как мертвечина. Раскрасневшаяся мать Мэгги, растянувшись на полу, богохульствовала и назвала свою дочь дурным именем.
  ГЛАВА VII
  Оркестр, состоящий из женщин в желтых шелках и лысых мужчин, на возвышении в центре большого зала, выкрашенного в зеленые тона, играл популярный вальс. Заведение было переполнено людьми, сгрудившимися вокруг маленьких столиков. Батальон официантов скользил среди толпы, разнося подносы с пивными бокалами и извлекая сдачу из неисчерпаемых запасов в карманах своих брюк. Маленькие мальчики в костюмах французских шеф-поваров расхаживали взад и вперед по неровным проходам, продавая необычные пирожные. Послышался негромкий гул разговоров и приглушенный звон бокалов. Клубы табачного дыма клубились высоко в воздухе над тусклой позолотой люстр.
  У огромной толпы был такой вид, словно она только что уволилась с работы. Мужчины с мозолистыми руками, одетые в одежду, свидетельствующую о бесконечном трудолюбии, с удовольствием курили свои трубки и тратили пять, десять, а может быть, и пятнадцать центов на пиво. Была лишь небольшая горстка мужчин в лайковых перчатках, которые курили сигары, купленные в другом месте. Основная масса толпы состояла из людей, которые весь день демонстрировали, что работают руками. Тихие немцы, возможно, со своими женами и двумя или тремя детьми, сидели и слушали музыку с выражением лиц счастливых коров. Случайные компании моряков с военного корабля, на лицах которых отражалось крепкое здоровье, проводили ранние часы вечера за маленькими круглыми столиками. Очень редко подвыпившие мужчины, преисполненные значения своего мнения, вступали со своими спутницами в серьезную и доверительную беседу. На балконе и кое-где внизу сияли бесстрастные женские лица. Представители национальностей Бауэри сияли на сцене со всех сторон.
  Пит агрессивно прошел по боковому проходу и сел рядом с Мэгги за столик под балконом.
  “Две пчелы!”
  Откинувшись назад, он окинул взглядом превосходства открывшуюся перед ними сцену. Такое отношение сильно подействовало на Мэгги. Человек, который мог равнодушно взирать на такое зрелище, должно быть, привык к очень великим вещам.
  Было очевидно, что Пит бывал в этом месте много раз раньше и был с ним очень хорошо знаком. Осознание этого факта заставило Мэгги почувствовать себя маленькой и непривычной.
  Он был чрезвычайно любезен и внимателен. Он проявил заботу образованного джентльмена, который знал, что должен делать.
  “ Слушай, что за чертовщина? Принеси этой леди большой бокал! На кой черт нужен этот пони?
  - А теперь не будьте таким свежим, - с некоторой теплотой сказал официант, удаляясь.
  - А, проваливай отсюда, - сказал Пит вслед удаляющейся фигуре собеседника.
  Мэгги поняла, что Пит проявил всю свою элегантность и знание обычаев высшего общества ради нее. На сердце у нее потеплело, когда она подумала о его снисходительности.
  Оркестр из женщин в желтых шелках и лысых мужчин исполнил несколько тактов предвкушающей музыки, и девушка в розовом платье с короткими юбками галопом выскочила на сцену. Она улыбнулась толпе, словно в знак благодарности за теплый прием, и принялась расхаживать взад и вперед, обильно жестикулируя и напевая медным сопрано песню, слов которой было не разобрать. Когда она разразилась быстрыми дребезжащими тактами припева, несколько полупьяных мужчин возле сцены присоединились к разухабистому припеву, и бокалы ритмично застучали по столам. Люди наклонились вперед, чтобы посмотреть на нее и попытаться уловить слова песни. Когда она исчезла, раздались долгие аплодисменты.
  Повинуясь более предупредительным тактам, она снова появилась под приглушенные аплодисменты подвыпивших мужчин. Оркестр заиграл танцевальную музыку, и кружева танцовщицы затрепетали в свете газовых рожков. Она рассказала, что на ней было около полудюжины юбок. Было очевидно, что любая из них оказалась бы подходящей для той цели, для которой предназначены юбки. Случайный мужчина наклонился вперед, сосредоточенно разглядывая розовые чулки. Мэгги восхитилась великолепием наряда и погрузилась в подсчеты стоимости шелка и кружев.
  Стереотипная восторженная улыбка танцовщицы в течение десяти минут не сходила с лиц ее зрителей. В финале она приняла одну из тех гротескных поз, которые в то время были популярны среди танцовщиц театров на окраине города, подарив публике Бауэри фантазии аристократической театральной публики по сниженным расценкам.
  - Послушай, Пит, - сказала Мэгги, наклоняясь вперед, - это здорово.
  - Конечно, - сказал Пит с подобающим самодовольством.
  За танцором следовал чревовещатель. На коленях он держал двух фантастических кукол. Он заставлял их петь заунывные частушки и рассказывать забавные вещи о географии и Ирландии.
  - Эти маленькие человечки разговаривают? - спросила Мэгги.
  “Не-а, - сказал Пит, - это какая-то чертова подделка. Видишь?”
  Две девушки, названные в афишах сестрами, вышли вперед и спели дуэтом, который иногда можно услышать на концертах, проводимых под эгидой церкви. Они дополнили его танцем, который, конечно, никогда нельзя увидеть на концертах, проводимых под эгидой церкви.
  После того, как дуэтисты удалились, женщина сомнительного возраста исполнила негритянскую мелодию. Припев потребовал нескольких гротескных переваливаний, которые, как предполагалось, были имитацией плантаторского негритенка, вероятно, под влиянием музыки и луны. Публика пришла в такой восторг, что попросила ее вернуться и спеть "Скорбную песнь", в строках которой рассказывалось о материнской любви, возлюбленном, который ждал, и молодом человеке, потерявшемся в море при самых ужасных обстоятельствах. С лиц примерно десятка человек в толпе исчезло самодовольное выражение. Многие головы склонились вперед с нетерпением и сочувствием. Когда прозвучала последняя печальная фраза пьесы, она была встречена такими аплодисментами, которые звучат как искренние.
  В качестве последнего усилия певица исполнила несколько стихов, в которых описала видение Британии, уничтожаемой Америкой, и Ирландии, разрывающей свои узы. Тщательно подготовленный кризис был достигнут в последней строке последнего куплета, где певица раскинула руки и воскликнула: “Звездно-полосатое знамя”. Мгновенно из глоток собравшихся масс вырвалось громкое приветствие. Послышался тяжелый топот ног в сапогах по полу. Глаза внезапно вспыхнули огнем, а мозолистые руки отчаянно замахали в воздухе.
  После нескольких минут отдыха оркестр заиграл оглушительно, и на сцену выскочил маленький толстый человечек. Он начал горланить песню и топать взад-вперед перед рампой, дико размахивая блестящей шелковой шляпой и бросая в эфир плотоядные взгляды или улыбки. Он корчил фантастические гримасы, пока не стал похож на нарисованного дьявола на японском воздушном змее. Толпа радостно смеялась. Его короткие толстые ноги ни на секунду не останавливались. Он кричал, ревел и тряс своим рыжим париком, пока публика не разразилась восторженными аплодисментами.
  Пит не обращал особого внимания на развитие событий на сцене. Он пил пиво и наблюдал за Мэгги.
  Ее щеки раскраснелись от возбуждения, а глаза заблестели. Она глубоко вздохнула от удовольствия. Никаких мыслей об атмосфере фабрики по производству воротничков и манжет ей в голову не приходило.
  Когда оркестр наконец смолк, они протолкались к тротуару вместе с толпой. Пит взял Мэгги за руку и проложил ей дорогу, предлагая подраться с одним или двумя мужчинами.
  Они добрались до дома Мэгги поздно и на мгновение остановились перед ужасным дверным проемом.
  - Послушай, Мэг, - сказал Пит, - поцелуй нас за то, что мы приняли участие в твоем шоу, ладно?
  Мэгги рассмеялась, словно испугавшись, и отодвинулась от него.
  “Нет, Пит, - сказала она, - этого там не было”.
  - А, какого черта? - настаивал Пит.
  Девушка нервно отступила.
  - Ах, какого черта? - повторил он.
  Мэгги метнулась в холл и вверх по лестнице. Она обернулась и улыбнулась ему, затем исчезла.
  Пит медленно шел по улице. На лице его было что-то вроде удивления. Он остановился под фонарным столбом и тихо выдохнул от удивления.
  “Боже мой, - сказал он, - я бы выиграл, даже если бы со мной играли как с придурком”.
  ГЛАВА VIII
  Когда мысли о Пите пришли Мэгги в голову, она почувствовала сильную неприязнь ко всем своим платьям.
  “Что, черт возьми, с тобой? Что заставляет тебя все чинить и суетиться?’ Боже милостивый”, - часто рычала на нее мать.
  Она с большим интересом стала замечать хорошо одетых женщин, которых встречала на проспектах. Она завидовала элегантности и мягким ладоням. Она жаждала тех украшений, которые каждый день видела на улице, считая их союзниками, имеющими огромное значение для женщин.
  Изучая лица, она подумала, что многие женщины и девушки, которых ей довелось встретить, безмятежно улыбались, как будто те, кого они любили, всегда были оберегаемы и находились под присмотром тех, кого они любили.
  Воздух в магазине "Воротничок и манжеты" душил ее. Она знала, что постепенно и верно съеживается в жарком, душном помещении. Закопченные окна непрестанно дребезжали от проходящих поездов надземки. Помещение было наполнено вихрем звуков и запахов.
  Размышляла она, рассматривая некоторых седых женщин в комнате, простых механических приспособлений, зашивающих швы и шлифующих детали, со склоненными над своей работой головами, рассказами о воображаемом или реальном девичьем счастье, прошлых пьяницах, ребенке дома и невыплаченной зарплате. Она размышляла, как долго продлится ее молодость. Она начала ценить румянец на своих щеках.
  Она представляла себя в невыносимом будущем тощей женщиной с вечной обидой. Кроме того, она считала Пита очень привередливым человеком в отношении внешнего вида женщин.
  Она почувствовала, что ей хотелось бы посмотреть, как кто-нибудь запустит пальцы в промасленную бороду толстого иностранца, владельца заведения. Он был отвратительным созданием. Он носил белые носки с низкими ботинками. Когда ему надоедало это развлечение, он шел к мумиям и читал им мораль.
  Обычно он с молчаливым достоинством переносил все, через что ему приходилось проходить, но иногда его подстрекали к комментариям.
  “Что за черт”, - спросил он однажды. “Посмотри на все эти маленькие кувшинчики! Сто кувшинчиков в ряд! Десять рядов в ящике и около тысячи ящиков! То, что используют черти, - это они?”
  Вечерами в течение недели он водил ее на спектакли, в которых герой с прекрасными чувствами спасал героиню, хватающуюся за мозги, из роскошного дома ее опекуна, который жестоко расправляется с ее узами. Последний проводил большую часть своего времени в "замачивании в бледно-зеленых снежных бурях", возясь с никелированным револьвером, спасая пожилых незнакомцев от злодеев.
  Мэгги погрузилась в сочувствие к странникам, теряющим сознание в снежную бурю под окнами церкви счастливых тонов. И хор внутри поет "Радость миру”. Для Мэгги и остальных зрителей это был трансцендентальный реализм. Радость всегда внутри, а они, как и актер, неизбежно вовне. Наблюдая за этим, они обнимали себя в экстатической жалости к своему воображаемому или реальному состоянию.
  Девушке показалось, что высокомерие и твердолобость магната из пьесы были нарисованы очень точно. Она повторила проклятия, которыми посетители галереи осыпали этого человека, когда его реплики вынудили его обнажить свой крайний эгоизм.
  Темные личности в зале возмутились изображенным злодейством драмы. С неутомимым рвением они освистывали порок и аплодировали добродетели. Несомненно, плохие люди проявляли явно искреннее восхищение добродетелью.
  Шумная галерея была в подавляющем большинстве заполнена несчастными и угнетенными. Они подбадривали борющегося героя криками и глумились над злодеем, улюлюкая и привлекая внимание к его бакенбардам. Когда кто-нибудь погибал во время бледно-зеленых снежных бурь, галерея скорбела. Они искали нарисованные страдания и обнимали их как родных.
  В беспорядочном переходе героя от бедности в первом акте к богатству и триумфу в заключительном, в котором он прощает всех оставшихся у него врагов, ему помогала галерка, которая аплодировала его великодушным и благородным чувствам и сбивала с толку речи его противников, делая неуместные, но очень резкие замечания. Те актеры, которые были прокляты злодейскими ролями, сталкивались с галереей на каждом шагу. Если кто-то из них передавал реплики, содержащие самые тонкие различия между добром и злом, галерея немедленно понимала, имел ли актер в виду зло, и соответственно осуждала его.
  Последний акт был триумфом героя, бедняка и народных масс, представителя публики, над злодеем и богачом, с карманами, набитыми облигациями, сердцем, полным тиранических замыслов, невозмутимым среди страданий.
  Мэгги всегда покидала места показа мелодрамы в приподнятом настроении. Она радовалась тому, как бедные и добродетельные люди в конце концов одержали верх над богатыми и порочными. Театр заставил ее задуматься. Она задавалась вопросом, могли ли культура и утонченность, которым, как она видела, подражала, возможно, гротескно, героиня на сцене, быть приобретены девушкой, живущей в доходном доме и работающей на фабрике рубашек.
  ГЛАВА IX
  Группа мальчишек пристально смотрела на боковую дверь салуна. В их глазах светилось ожидание. Они возбужденно загибали пальцы.
  - Вот и она! - внезапно крикнул один из них.
  Группа беспризорников мгновенно распалась на части, и ее отдельные фрагменты были разбросаны широким, приличным полукругом вокруг интересующей нас точки. Дверь салуна с грохотом распахнулась, и на пороге появилась фигура женщины. Ее седые волосы спутанными прядями рассыпались по плечам. Лицо было багровым и мокрым от пота. В ее глазах был бегающий блеск.
  “Ни единого чертова цента больше из моих денег вы никогда не получите, ни единого чертова цента. Я тратил здесь свои деньги в течение трех лет, а теперь ты говоришь, что больше ничего мне не продашь! Привет тебе, Джонни Меркр! ‘Беспорядки’? К черту беспорядки! Привет тебе, Джонни...
  В дверь раздраженно пнули изнутри, и женщина, тяжело пошатываясь, вывалилась на тротуар.
  Геймены в полукруге пришли в неистовое возбуждение. Они начали танцевать, улюлюкать, вопить и глумиться. На каждом лице расплылись широкие грязные ухмылки.
  Женщина яростно бросилась на особенно возмутительную группу маленьких мальчиков. Они радостно засмеялись и отбежали на небольшое расстояние, окликая ее через плечо. Она стояла, пошатываясь, на бордюрном камне и что-то кричала им.
  “Вы, дети дьявола”, - завыла она, потрясая красными кулачками. Маленькие мальчики радостно завопили. Когда она двинулась вверх по улице, они пристроились сзади и шумно зашагали. Время от времени она разворачивалась и нападала на них. Они проворно убегали за пределы досягаемости и дразнили ее.
  На мгновение она остановилась в ужасном дверном проеме, проклиная их. Ее волосы растрепались, придавая багровому лицу безумный вид. Ее огромные кулаки дрожали, когда она бешено трясла ими в воздухе.
  Мальчишки издавали ужасающие звуки, пока она не повернулась и не исчезла. Затем они тихо двинулись тем же путем, каким пришли.
  Женщина барахталась в нижнем холле многоквартирного дома и, наконец, заковыляла вверх по лестнице. В верхнем холле открылась дверь, и несколько голов с любопытством выглянули наружу, наблюдая за ней. Гневно фыркнув, женщина направилась к двери, но та поспешно захлопнулась у нее перед носом и в замке повернулся ключ.
  Она постояла несколько минут, бросая бешеный вызов коллегиям.
  “ Выходи в холл, Мэри Мерфи, будь ты проклята, если хочешь поругаться. Иди сюда, терьер-переросток, иди сюда”.
  Она начала пинать дверь своими огромными ногами. Она пронзительно бросала вызов вселенной, чтобы появиться и сразиться. От ее трезвучия проклятий головы высунулись из всех дверей, кроме той, которой она угрожала. Ее глаза смотрели во все стороны. Воздух был полон ее размахивающих кулаков.
  “Ну же, эта чертова банда йехов, ну же, ан”, - прорычала она зрителям. В ответ раздались одно-два ругательства, кошачьи выкрики, насмешки и несколько шутливых советов. У ее ног застучали снаряды.
  “ Что, черт возьми, с тобой случилось? ” раздался голос в сгустившемся мраке, и Джимми вышел вперед. В руке он держал жестяное ведерко для ужина, а под мышкой коричневый фартук дальнобойщика, собранный в узел. “ Что, черт возьми, случилось? - потребовал он ответа.
  “Выходите, все вы, выходите”, - завывала его мать. - Подойди сюда, и я растопчу ее чертовы мозги ногами.
  “Заткнись и возвращайся домой, проклятая старая дура! - заорал на нее Джимми. Она шагнула к нему и покрутила пальцами перед его лицом. В ее глазах металось пламя беспричинной ярости, а тело дрожало от желания подраться.
  Привет вам! И кто вы, черт возьми, такие? Я и пальцем ради тебя не щелкну, ” заорала она на него. Она с огромным презрением повернулась к нему своей огромной спиной и поднялась по лестнице на следующий этаж.
  Джимми последовал за ним, мрачно ругаясь. На верхней площадке лестницы он схватил мать за руку и потащил к двери их комнаты.
  - Возвращайся домой, черт бы тебя побрал, - процедил он сквозь зубы.
  “ Убери от меня руки! Убери от меня руки! - взвизгнула его мать.
  Она подняла руку и замахнулась своим огромным кулаком перед лицом сына. Джимми увернулся, и удар пришелся ему в затылок. “ Черт бы тебя побрал, ” снова процедил он сквозь зубы. Он вытянул левую руку и сомкнул пальцы на ее средней руке. Мать и сын начали раскачиваться и бороться, как гладиаторы.
  “Ура!” - воскликнул доходный дом на Ром-элли. Зал наполнился заинтересованными зрителями.
  “Привет, старая леди, это был денди!”
  “Все до одного на красном!”
  “А, прекрати, черт возьми, скрести!”
  Дверь дома Джонсонов открылась, и выглянула Мэгги. Джимми, изо всех сил ругаясь, втолкнул мать в комнату. Он быстро последовал за ней и закрыл дверь. Обитатель Ромового переулка разочарованно выругался и удалился.
  Мать медленно поднялась с пола. Ее глаза угрожающе сверкнули на детей.
  “ Ну вот, ” сказал Джимми, “ с нас хватит. Садись и ”не создавай проблем".
  Он схватил ее за руку и, вывернув ее, усадил в скрипучее кресло.
  - Убери от меня свои руки, - снова взревела его мать.
  “ Черт бы побрал твою старую шкуру! ” безумно завопил Джимми. Мэгги взвизгнула и выбежала в другую комнату. До нее донесся звук урагана ударов и проклятий. Раздался оглушительный последний удар, и голос Джимми крикнул: “Дир, черт бы тебя побрал, стой спокойно”. Мэгги открыла дверь и осторожно вышла. - О, Джимми.
  Он стоял, прислонившись к стене, и ругался. Кровь выступила на синяках на его узловатых передних руках, там, где они царапались об пол или стены во время драки. Мать лежала на полу, крича, слезы текли по ее изборожденному морщинами лицу.
  Мэгги, стоя посреди комнаты, огляделась. Произошло обычное переворачивание столов и стульев. Посуда была разбросана вдребезги. Плита была сдвинута с места на своих ножках и теперь идиотски накренилась набок. Ведро было опрокинуто, и вода растеклась во все стороны.
  Дверь открылась, и появился Пит. Он пожал плечами. “О боже”, - заметил он.
  Он подошел к Мэгги и прошептал ей на ухо. “Ах, какого черта, Мэг? Приезжай, ан, и мы отлично проведем время”.
  Мать в углу подняла голову и тряхнула спутанными локонами.
  “Черт бы побрал его и тебя”, - сказала она, сердито глядя на дочь в полумраке. Ее глаза, казалось, злобно горели. “Ты превратилась в дьявола, Мэг Джонсон, ты знаешь, что ты превратилась в дьявола. Ты позоришь свой народ, будь ты проклят. А теперь убирайся и иди к своему Джуду с оленьим лицом. Иди к черту с ним, черт бы тебя побрал, и скатертью дорога. Иди к черту и посмотри, как тебе это понравится”.
  Мэгги долго смотрела на мать.
  “ А теперь иди к черту и посмотри, как тебе это понравится. Проваливай. Я не потерплю, чтобы ты был таким в моем доме! Убирайся, слышишь! Черт бы тебя побрал, убирайся!”
  Девушку начала бить дрожь.
  В этот момент вперед вышел Пит. “ О, какого черта, Мэг, смотри, - тихо прошептал он ей на ухо. “ Все прошло. Видишь? С этой старой женщиной утром все будет в порядке. Выходи со мной! Мы отлично проведем время”.
  Женщина на полу выругалась. Джимми сосредоточился на своих ушибленных предплечьях. Девочка окинула взглядом комнату, заполненную хаотичной массой мусора, и красное, корчащееся тело своей матери.
  “Иди к черту и скатертью дорога”.
  Она ушла.
  ГЛАВА X
  Джимми пришло в голову, что это не совсем вежливо, когда друг приходит к тебе домой и портит жизнь твоей сестре. Но он не был уверен, много ли Пит знает о правилах вежливости.
  На следующий вечер он вернулся домой с работы довольно поздно. Проходя по коридорам, он наткнулся на скрюченную и обтянутую кожей старуху, у которой была музыкальная шкатулка. Она ухмылялась в тусклом свете, проникавшем сквозь запыленные стекла. Она поманила его испачканным указательным пальцем.
  “Ах, Джимми, как ты думаешь, что я натворил прошлой ночью? Это было самое смешное, что я когда-либо видела, ” воскликнула она, подходя к нему вплотную и ухмыляясь. Она дрожала от нетерпения рассказать свою историю. “ Прошлой ночью я был у своей двери, когда твоя сестра и ее приятель Джуд вернулись поздно, о, очень поздно. И она, дорогая, она плакала так, как будто ее сердце вот-вот разорвется. Это было самое смешное, что я когда-либо видел. И прямо здесь, у моей двери, она спросила его, любит ли он ее, правда? И она плакала так, как будто ее сердце вот-вот разорвется, бедняжка Тин. И по тому, как он это сказал, я понял, что она спрашивала, или часто он говорит: ”О, черт возьми, да", - говорит он, - "О, черт возьми, да".
  По лицу Джимми пробежали грозовые тучи, но он отвернулся от худощавой старухи и побрел вверх по лестнице.
  “ О, черт возьми, да! ” крикнула она ему вслед. Она рассмеялась смехом, похожим на пророческое карканье. “О, черт возьми, да”, - говорит он, - "О, черт возьми, да".
  Дома никого не было. Судя по комнатам, в них пытались прибраться. Кое-какие обломки, разбитые накануне, были починены неумелой рукой. Пара стульев и стол неуверенно стояли на ножках. Пол был недавно подметен. Кроме того, на занавески были прикреплены голубые ленты, а ламбрекен с огромными снопами желтой пшеницы и красными розами такого же размера в поношенном и плачевном состоянии был возвращен на свое место на каминной полке. Куртка и шляпа Мэгги исчезли с гвоздя за дверью.
  Джимми подошел к окну и стал смотреть сквозь мутное стекло. На мгновение ему пришло в голову смутно задуматься, есть ли у кого-нибудь из его знакомых женщин братья.
  Однако внезапно он начал ругаться.
  “ Но он был моим другом! Я привел его сюда! Это чертовски круто!
  Он метался по комнате, его гнев постепенно достигал предела ярости.
  “Я убью де Джея! Вот что я сделаю! Я убью де Джея!”
  Он схватил шляпу и бросился к двери. Но она открылась, и огромная фигура его матери загородила проход.
  - Что, черт возьми, с тобой случилось? - воскликнула она, входя в комнату.
  Джимми издал сардоническое ругательство, а затем громко рассмеялся.
  “Ну, Мэгги просто взбесилась! Вот что! Видишь?”
  - Что? - спросила его мать.
  “ Мэгги взбесилась! Вы что, оглохли? - нетерпеливо прорычал Джимми.
  - Черт возьми, она это сделала, - изумленно пробормотала мать.
  Джимми что-то проворчал, а затем уставился в окно. Его мать опустилась на стул, но мгновение спустя вскочила и разразилась бешеным потоком ругательств. Ее сын повернулся, чтобы посмотреть на нее, когда она, шатаясь, стояла посреди комнаты, ее свирепое лицо исказилось от страсти, покрытые пятнами руки были высоко подняты в проклятии.
  “Пусть Господь проклянет ее навеки”, - взвизгнула она. “Пусть она не ест ничего, кроме камней и грязи на улице. Пусть она спит в канаве и никогда больше не увидит солнца. Черт возьми...
  “Вот, сейчас”, - сказал ее сын. “Выпей каплю на себя”.
  Мать подняла скорбящие глаза к потолку.
  “ Она дочь самого дьявола, Джимми, ” прошептала она. “ Ах, кто бы мог подумать, что в нашей семье может вырасти такая плохая девочка, Джимми, сынок мой. Много часов я провел в разговорах с этой девушкой и сказал ей, что если бы она когда-нибудь вышла на улицы, я бы ее проклял. И после всего, что она принесла, и того, что я ей сказал и о чем с ней разговаривал, она стала совсем плохой, как утка в воду.
  Слезы катились по ее изборожденному морщинами лицу. Руки дрожали.
  - И потом, когда на Сейди Макмаллистер, живущую по соседству с нами, наслал дьявола тот парень, что работал на мыловарне, разве я не сказал нашей Мэг, что если она...
  “ А, это ежегодная история, ” перебил брат. “Конечно, эта Сэди была милой и все такое, но, видишь ли, это не то же самое, как если бы... ну, Мэгги была другой, видишь ли, она была другой”.
  Он пытался сформулировать теорию, которой всегда подсознательно придерживался, что всех сестер, за исключением его собственной, можно намеренно погубить.
  Он вдруг снова вспылил. “ Я пойду и выкину к чертям собачьим, что ей, дескать, причинило вред. Я убью его! Он думает, что он в ссоре, но когда он заставит меня преследовать его, он поймет, где он не прав, чертов придурок. Я вытру всю улицу вместе с ним”.
  В ярости он выскочил за дверь. Когда он исчез, мать подняла голову и умоляюще воздела обе руки.
  -Да проклянет ее Господь навеки! - воскликнула она.
  В темноте коридора Джимми различил группу женщин, которые оживленно разговаривали. Когда он проходил мимо, они не обратили на него никакого внимания.
  “Она вся была смелой”, - услышал он нетерпеливый возглас одного из них. “Дир не была парнем, пришедшим в этот дом, но она бы попробовала сделать из него пюре. Моя Энни говорит, что эта бесстыдница пыталась трахнуть ее парня, ее собственного парня, каким мы привыкли считать его поклонника”.
  “Я могла бы сказать вам об этом два года назад”, - торжествующе сказала какая-то женщина. “Да, сэр, это было больше двух лет назад, когда я сказал своему старику: ‘Эта девушка Джонсон не натуралка", - говорю я. ‘О, черт", - говорит он. ‘О, черт’. ‘Все в порядке, ‘ говорю, ’ но я знаю то, что знаю, - говорю, - и "это’ я выясню позже. Подожди и ’увидишь, - говорю, - вот увидишь".
  “Любой, у кого были глаза, мог увидеть, что с этой девушкой что-то не так. Мне не понравились ее действия”.
  На улице Джимми встретил друга. “Что за черт?” - спросил тот.
  Джимми объяснил. - И я буду колотить его, пока он не сможет стоять.
  “О, какого черта”, - сказал друг. “Что толку! Тебя вытащат! Все, я займусь этим! И десять плюшек! Ну и дела!”
  Джимми был настроен решительно. “Он думает, что проиграл, но он добьется другого”.
  “Ну и дела”, - возмутился друг. “Что за черт?”
  ГЛАВА XI
  На углу здание со стеклянным фасадом отбрасывало желтые блики на тротуары. Открытая пасть салона соблазнительно призывала пассажиров войти и уничтожить печаль или вызвать ярость.
  Интерьер заведения был оклеен обоями из искусственной кожи оливкового и бронзового оттенков. Вдоль стены тянулась блестящая стойка поддельной массивности. За ним до потолка доходил огромный, похожий на красное дерево буфет. На его полках покоились пирамиды мерцающих бокалов, которые никогда не трогали. Зеркала, установленные на поверхности буфета, умножали их. Лимоны, апельсины и бумажные салфетки, разложенные с математической точностью, располагались среди бокалов. На нижних полках через равные промежутки стояли разноцветные графины с ликером. Никелированный кассовый аппарат занимал позицию точно в центре общего эффекта. Элементарными ощущениями всего этого, казалось, были роскошь и геометрическая точность.
  Напротив бара на стойке поменьше стояли тарелки, на которых громоздились истертые кусочки крекеров, ломтики вареной ветчины, растрепанные кусочки сыра и маринованные огурцы, плавающие в уксусе. Повсюду витал запах цепких, перепачканных рук и жующих ртов.
  Пит в белом пиджаке стоял за стойкой, выжидающе склонившись к тихому незнакомцу. “Бих”, - сказал мужчина. Пит налил полный стакан пены и поставил его на стойку.
  В этот момент легкие бамбуковые двери у входа распахнулись и с грохотом ударились о обшивку. Вошли Джимми и его спутник. Они нетвердой, но воинственной походкой направились к бару и посмотрели на Пита затуманенными и моргающими глазами.
  - Джин, - сказал Джимми.
  - Джин, - ответил спутник.
  Пит поставил бутылку и два бокала на стойку. Он склонил голову набок, усердно протирая салфеткой блестящее дерево. На лице у него было настороженное выражение.
  Джимми и его спутник не сводили глаз с бармена и громко переговаривались с нотками презрения.
  - Клянусь Богом, он же динди мэшер, не так ли? - рассмеялся Джимми.
  “О, черт возьми, да”, - сказал компаньон, широко ухмыляясь. “Он великолепен, он такой и есть. Зайди в deh mug на deh blokie. Этого достаточно, чтобы заставить парня крутить ручные пружины во сне”.
  Тихий незнакомец отодвинулся со своим стаканом чуть дальше и сохранял позу забвения.
  “Ого! ну разве он не красавчик!”
  “ Придай ему форму! Великий Боже!
  “ Эй! ” командным тоном крикнул Джимми. Медленно подошел Пит, угрюмо выпятив нижнюю губу.
  - Ну, - прорычал он, - что тебя гложет?
  - Джин, - сказал Джимми.
  - Джин, - ответил спутник.
  Когда Пит предстал перед ними с бутылкой и стаканами, они рассмеялись ему в лицо. Спутник Джимми, явно охваченный весельем, ткнул грязным указательным пальцем в сторону Пита.
  - Скажи, Джимми, - потребовал он, - что это, черт возьми, за барная стойка?
  “ Будь я проклят, если знаю, ” ответил Джимми. Они громко рассмеялись. Пит со стуком поставил бутылку и повернул к ним грозное лицо. Он оскалил зубы, и его плечи беспокойно вздымались.
  “Вы, ребята, не сможете меня обмануть”, - сказал он. - Выпей свою дрянь, убирайся отсюда и не создавай проблем.
  Смех мгновенно исчез с лиц двух мужчин, и на них тут же появилось выражение оскорбленного достоинства.
  “Кто, черт возьми, вам что-то сказал?” - воскликнули они на одном дыхании.
  Тихий незнакомец оценивающе посмотрел на дверь.
  “ А, отвяжитесь, - сказал Пит двум мужчинам. “ Не забирайте меня ни за что на свете. Пей свой ром, проваливай и не создавай проблем.
  - О, черт возьми! - беззаботно воскликнул Джимми.
  - О, черт возьми, - беспечно повторил его спутник.
  “ Отправимся, когда будем готовы! Посмотрим! - продолжал Джимми.
  - Ладно, - сказал Пит угрожающим тоном, - не создавай проблем.
  Джимми внезапно наклонился вперед, склонив голову набок. Он зарычал, как дикий зверь.
  “Ну, а что, если мы это сделаем? Посмотрим?” - сказал он.
  Темная кровь бросилась в лицо Питу, и он бросил зловещий взгляд на Джимми.
  “Что ж, тогда посмотрим, чей это человек, ты или я”, - сказал он.
  Тихий незнакомец скромно направился к двери.
  Джимми начал преисполняться отваги.
  “Не бери меня на руки, чтобы не быть неженкой. Когда ты нападаешь на меня, ты нападаешь на одного из людей де беса в дех-сити. Видишь? Я драчун, так и есть. Разве это не так, Билли?”
  - Конечно, Майк, - убежденно ответил его собеседник.
  “ О, черт, ” непринужденно сказал Пит. - Иди и падай сам.
  Двое мужчин снова начали смеяться.
  - О чем, черт возьми, он говорит? - воскликнул компаньон.
  - Будь я проклят, если знаю, - ответил Джимми с преувеличенным презрением.
  Пит сделал яростный жест. “ Убирайся отсюда сейчас же и не создавай проблем. Видишь? Вы, ребята, ищете неприятности, и чертовски вероятно, что вы их наткнетесь, если будете продолжать стрелять из своих машин. Я вас знаю! Понимаете? Я мог бы победить лучших мужчин, которых вы когда-либо видели в своей жизни. Это верно! Видишь? Не забирай меня ни за какие вещи, иначе тебя могут выкинуть на улицу прежде, чем ты поймешь, где находишься. Когда я выхожу из-за стойки, я говорю "Вы оба на улице дех". Видишь?”
  - О черт! - воскликнули двое мужчин хором.
  В глазах Пита появился блеск пантеры. “ Это то, что я сказал! Нервничать?
  Он прошел по проходу в конце бара и навалился на двух мужчин. Они быстро шагнули вперед и столпились рядом с ним.
  Они ощетинились, как три петуха. Они воинственно поводили головами и расправляли плечи. Нервные мышцы вокруг каждого рта дернулись в вымученной насмешливой улыбке.
  - Ну и что, черт возьми, ты собираешься делать? - процедил Джимми сквозь зубы.
  Пит осторожно отступил назад, размахивая руками перед собой, чтобы мужчины не подходили слишком близко.
  “ Ну, и что, черт возьми, ты собираешься делать? ” повторил союзник Джимми. Они держались поближе к нему, насмехаясь и плотоядно поглядывая. Они стремились заставить его нанести первый удар.
  “ Отойдите, сейчас же! Не толкайте меня, - зловеще сказал Пит.
  Они снова презрительно хором воскликнули. “О, черт!”
  Небольшой беспорядочной группой трое мужчин продвигались к позициям, как фрегаты, готовящиеся к битве.
  “Ну, так какого черта вы не попробуете бросить нас?” - воскликнули Джимми и его союзник с язвительными ухмылками.
  Храбрость бульдогов читалась на лицах мужчин. Их сжатые кулаки двигались, как готовое к бою оружие.
  Двое союзников толкнули бармена под локти, глядя на него лихорадочными глазами и оттесняя к стене.
  Внезапно Пит громко выругался. В его глазах сверкнул огонь действия. Он выбросил руку и нанес мощный, молниеносный удар в лицо Джимми. Его нога сделала шаг вперед, и вес его тела переместился на кулак. Джимми пригнул голову, как Бауэри, с быстротой кошки. Яростные ответные удары его и его союзника обрушились на склоненную голову Пита.
  Тихий незнакомец исчез.
  Руки сражающихся замелькали в воздухе, как цепы. Лица мужчин, сначала раскрасневшиеся до цвета пламени гнева, теперь начали бледнеть, как у воинов в крови и пылу битвы. Их губы изогнулись и плотно обхватили десны в ухмылках, похожих на ухмылки вурдалаков. Сквозь их белые, сжатые зубы вырывался хриплый шепот ругательств. Их глаза сверкали убийственным огнем.
  Каждая голова была спрятана между плечами своего владельца, а руки размахивали с поразительной быстротой. Ноги с громким скребущим звуком скользили взад и вперед по посыпанному песком полу. Удары оставляли багровые пятна на бледной коже. Проклятия первой четверти минуты боя стихли. Дыхание бойцов с хрипом вырывалось у них изо рта, а три грудных клетки напрягались и вздымались. Пит время от времени издавал низкое, натужное шипение, которое звучало как желание убить. Союзник Джимми временами что-то бормотал, как раненый маньяк. Джимми молчал, сражаясь с лицом священника, готового к жертвоприношению. Ярость страха светилась в их глазах, а окровавленные кулаки вращались.
  В неуверенный момент удар Пита пришелся элли по руке, и он рухнул на пол. Он мгновенно вскочил на ноги и, схватив со стойки пивной бокал тихого незнакомца, запустил им в голову Пита.
  Высоко на стене он разорвался, как бомба, во все стороны полетели дрожащие осколки. Затем в руки каждого человека попали ракеты. До сих пор казалось, что в этом месте нет предметов для броска, но внезапно стекло и бутылки со звоном разлетелись по воздуху. Ими в упор швыряли в качающиеся головы. Пирамида мерцающих бокалов, которую никто не трогал, превратилась в каскады, когда в них бросили тяжелые бутылки. Зеркала разлетелись вдребезги.
  Три покрытых пеной существа на полу зарылись в безумную жажду крови. Вслед за ракетами и кулаками последовали какие-то неизвестные молитвы, возможно, о смерти.
  Тихий незнакомец очень эффектно растянулся на тротуаре. Смех разносился вверх и вниз по проспекту на протяжении половины квартала.
  “Они трахнули парня на улице”.
  Люди услышали звон бьющегося стекла и шарканье ног в салоне и прибежали. Небольшая группа, наклонившаяся, чтобы заглянуть под бамбуковые двери, наблюдавшая за падением стекла и тремя парами неистовых ног, в одно мгновение превратилась в толпу.
  Полицейский промчался по тротуару и влетел в двери салуна. Толпа наклонилась и подалась вперед, охваченная всепоглощающим нетерпением увидеть.
  Джимми первым заметил надвигающуюся помеху. Стоя на ногах, он относился к полицейскому с тем же уважением, с каким на своем грузовике относился к пожарной машине. Он взвыл и бросился к боковой двери.
  Офицер сделал потрясающий выпад с дубинкой в руке. Один полный взмах длинной ночной дубинки швырнул олли на пол и загнал Пита в угол. Свободной рукой он яростно потянул Джимми за фалды пиджака. Затем восстановил равновесие и остановился.
  “Ну, ну, вы и есть пара картинок. Чем, черт возьми, вы занимались?”
  Джимми, с залитым кровью лицом, сбежал по боковой улочке, преследуемый на небольшом расстоянии некоторыми наиболее законопослушными или возбужденными людьми из толпы.
  Позже, из безопасного темного угла, он увидел, как полицейский, союзник и бармен выходят из салуна. Пит запер двери, а затем последовал по аллее в хвосте окруженного толпой полицейского и его подопечного.
  Поначалу Джимми, с бьющимся в боевом азарте сердцем, хотел отчаянно броситься на помощь своему другу, но остановился.
  “Ах, какого черта?” спросил он себя.
  ГЛАВА XII
  В зале неправильной формы сидели Пит и Мэгги и пили пиво. Послушный оркестр, которым руководил мужчина в очках, с растрепанными волосами и во фраке, старательно повторял покачивания его головы и взмахи дирижерской палочки. Певец баллад, одетый в пламенно-алое платье, пел неизбежным медным голосом. Когда она исчезла, мужчины, сидевшие за столиками ближе к началу, громко зааплодировали, стуча пивными бокалами по полированному дереву. Она вернулась, одетая в платье поменьше, и снова запела. Она получила еще один восторженный вызов на бис. Она появилась в еще более скромном платье и станцевала. Оглушительный грохот бокалов и хлопки в ладоши, последовавшие за ее уходом, свидетельствовали о непреодолимом желании пригласить ее выступить в четвертый раз, но любопытство зрителей не было удовлетворено.
  Мэгги была бледна. Из ее глаз исчезло выражение уверенности в себе. Она с зависимым видом наклонилась к своему спутнику. Она была робкой, словно боялась его гнева или неудовольствия. Казалось, она умоляла его о нежности.
  Аура выдающейся доблести Пита росла, пока не стала угрожать огромным размерам. Он был бесконечно любезен с девушкой. Для нее было очевидно, что его снисходительность была чудом.
  Он мог казаться напыщенным, даже сидя неподвижно, и по тому, с каким видом он плевался, было видно, что он лев с благородными качествами.
  Под удивленным взглядом Мэгги он гордился тем, что командует официантами, которые, однако, были равнодушны или глухи.
  “Привет, ты, подскажи, на что ты смотришь! На что, черт возьми, ты смотришь? Еще два ”биха", слышишь?
  Он откинулся назад и критически оглядел девушку в парике соломенного цвета, которая на сцене прищелкивала каблуками, несколько неуклюже имитируя хорошо известную танцовщицу.
  Иногда Мэгги рассказывала Питу длинные конфиденциальные истории о своей прежней семейной жизни, подробно останавливаясь на выходках других членов семьи и трудностях, с которыми ей приходилось бороться, чтобы добиться определенного комфорта. Он ответил тоном филантропа. Он пожал ей руку с видом ободряющего собственника.
  “Они были чертовыми джейсами”, - сказал он, осуждая мать и брата.
  Звуки музыки, которые стараниями хмурого ведущего доносились до ее ушей сквозь задымленную атмосферу, навевали на девушку мечты. Она вспомнила о своем прежнем окружении в Ромовом переулке и повернулась, чтобы посмотреть на сильные защищающие кулаки Пита. Она подумала о фабрике по производству воротничков и манжет и о вечном стенании владельца: “Какого черта ты тратишь на пирог пять долларов в неделю? Играешь? Нет, черт возьми. Она посмотрела в покоряющие мужчин глаза Пита и отметила, что о богатстве и преуспевании свидетельствует его одежда. Она представляла себе будущее в розовых тонах из-за его удаленности от всего, что она испытала раньше.
  Что касается настоящего, то она видела лишь смутные причины быть несчастной. Ее жизнь принадлежала Питу, и она считала его достойным ответственности. Ее не беспокоили бы никакие особые опасения, пока Пит обожал ее, как он теперь говорил. Она не чувствовала себя плохой женщиной. Насколько ей было известно, она никогда не видела ничего лучше.
  Время от времени мужчины за другими столиками украдкой поглядывали на девушку. Пит, зная об этом, кивал ей и ухмылялся. Он чувствовал гордость.
  - Мэг, ты цветущая красавица, - заметил он, изучая ее лицо сквозь дымку. Мужчины внушали Мэгги страх, но она покраснела от слов Пита, когда ей стало ясно, что она - зеница его ока.
  Седовласые мужчины, удивительно трогательные в своем распутстве, смотрели на нее сквозь облака. Гладкощекие мальчики, некоторые с каменными лицами и грешными ртами, далеко не такие жалкие, как седоголовые, пытались найти глаза девушки в клубах дыма. Мэгги подумала, что она не такая, какой они ее считали. Она перевела взгляд на Пита и сцену.
  Оркестр играл негритянские мелодии, а универсальный барабанщик стучал, колотил, гремел и царапался на дюжине машин, чтобы создать шум.
  Эти взгляды мужчин, брошенные на Мэгги из-под полуопущенных век, заставили ее задрожать. Она считала их всех еще худшими людьми, чем Пит.
  - Пойдем, пойдем, - сказала она.
  Когда они вышли, Мэгги заметила двух женщин, сидевших за столиком с несколькими мужчинами. Они были накрашены, а их щеки утратили свою округлость. Проходя мимо них, девушка робким движением одернула юбки.
  ГЛАВА XIII
  Джимми несколько дней не возвращался домой после драки с Питом в салуне. Когда он вернулся, то приближался с особой осторожностью.
  Он застал свою мать в бреду. Мэгги не вернулась домой. Родитель постоянно удивлялся, как ее дочь могла дойти до такого. Она никогда не считала Мэгги незапятнанной жемчужиной, упавшей с Небес в Ромовую Аллею, но она не могла себе представить, как ее дочь могла пасть так низко, чтобы навлечь позор на свою семью. Она была потрясающа в обличении порочности девушки.
  Тот факт, что соседи говорили об этом, сводил ее с ума. Когда женщины входили и в ходе их разговора небрежно спрашивали: “Где Мэгги Дэзи Дайс?” - мать качала своей пушистой головой и осыпала их проклятиями. Хитрые намеки, вызывающие доверие, она отвергала насилием.
  “И при всем том воспитании, которое у нее было, как она могла?” - со стоном спросила она своего сына. “ Все ли, что я говорил с ней, я делал и что хотел, чтобы она запомнила? Когда девушку воспитывают так, как я воспитал Мэгги, насколько она похожа на дьявола?”
  Джимми был ошеломлен этими вопросами. Он не мог себе представить, как при сложившихся обстоятельствах дочь его матери и его сестра могли быть такими порочными.
  Его мать отпила из запотевшей бутылки, стоявшей на столе. Она продолжала причитать.
  “ У нее было больное сердце, у этой девушки, Джимми. У нее было злое сердце, но мы никогда не знали этого”.
  Джимми кивнул, признавая этот факт.
  “Мы жили с ней в одном доме, я ее воспитывал, и мы никогда не знали, насколько она плохая”.
  Джимми снова кивнул.
  “В такой семье, как дис, и с такой грязнулей, как я, ей стало совсем плохо”, - воскликнула мать, поднимая глаза.
  Однажды Джимми пришел домой, сел в кресло и начал ерзать с новой и странной нервозностью. Наконец он смущенно заговорил.
  “Ну, посмотри-ка сюда, это нас пугает! Видишь? Мы странные! И, может быть, было бы лучше, если бы я... ну, мне кажется, я мог бы поискать ее и ... может быть, было бы лучше, если бы я отвез ее домой и...
  Мать вскочила со стула и разразилась бурей страстного гнева.
  “ Что? Давай приедем и будем спать под одной крышей с ней еще грязнее! О, да, я приду, правда? Конечно? Как тебе не стыдно, Джимми Джонсон, за то, что ты говоришь такую гадость — твою собственную гадость! Когда ты был младенцем, игравшим в мои ноги, я и не думал, что ты вырастешь и скажешь, что ты еще грязнее — твоя собственная грязь. Я никогда не натягиваю...
  Рыдания душили ее и прерывали упреки.
  “ Я не собираюсь поднимать из-за этого шумиху, - сказал Джимми. “Я только что сказал, что будет лучше, если мы будем оставаться в темноте, понимаешь? Это нас пугает! Видишь?”
  Его мать рассмеялась смехом, который, казалось, разнесся по всему городу и которому вторили бесчисленные другие смехи. - О да, я так и сделаю, правда? конечно!
  “Ну, ты, должно быть, держишь меня за чертова дуру”, - сказал Джимми, возмущенный тем, что мать насмехается над ним. “Я не говорил, что мы сделаем из нее маленького жестяного ангела, не так ли, но теперь она может нас разозлить! Разве ты не видишь?”
  “Да, через некоторое время она устанет от такой жизни, и тогда ей захочется вернуться домой, не так ли, чудовище! Я впущу ее в кабинет, ладно?
  - Ну, в любом случае, я не имел в виду ничего плохого, - объяснил Джимми.
  “Это был не продегустированный даутер, чертов дурак”, - сказала мать. - Во всяком случае, это был сын прод'гэла.
  - Я это знаю, - сказал Джимми.
  Некоторое время они сидели молча. Глаза матери злорадствовали при виде сцены, которую ее воображение могло вызвать перед ней. Ее губы растянулись в мстительной улыбке.
  - Да, она поплачет, не так ли, и будет продолжать, и расскажет, как Пит или какой-нибудь еще более странный парень избил ее, и она извинится, и все такое, и она несчастлива, она не счастлива, и она снова хочет вернуться домой, она хочет.
  С мрачным юмором мать имитировала возможные плачущие нотки в голосе дочери.
  “ Когда-нибудь я приму ее к себе, правда, чудовище? Она выплачет два глаза на камнях улицы, прежде чем я запачкаю это место вместе с ней. Она оскорбляла и плохо обращалась со своим собственным грязнулей - со своим собственным грязнулей, который любил ее, и у нее никогда не будет другого шанса выбраться из ада ”.
  Джимми думал, что у него отличное представление о женской хрупкости, но он не мог понять, почему кто-то из его родственников должен быть жертвами.
  - Черт бы ее побрал, - пылко сказал он.
  Он снова смутно задумался, были ли у кого-нибудь из его знакомых женщин братья. Тем не менее, он ни на мгновение не спутал себя с этими братьями, а свою сестру с их сестрами. После того, как матери с большим трудом удалось подавить соседей, она пошла к ним и заявила о своем горе. “Да простит Господь эту девочку”, - таков был ее постоянный крик. Внимательным ушам она рассказала обо всех своих горестях вдоль и поперек.
  “Я воспитал ее так, как и подобает воспитывать даутер, и вот как она меня обслуживала! Она отправилась к дьяволу при первой же возможности! Да простит ее Господь ”.
  Когда ее арестовали за пьянство, она использовала историю падения своей дочери, которая произвела красноречивое впечатление на полицейских судей. Наконец один из них сказал ей, глядя поверх очков: “Мэри, протоколы этого и других судов показывают, что ты мать сорока двух дочерей, которые были разорены. Это дело не имеет аналогов в анналах этого суда, и этот суд считает...
  Мать шла по жизни, проливая крупные слезы горя. Ее красное лицо выражало агонию.
  Конечно, Джимми публично проклял свою сестру, чтобы иметь возможность подняться на более высокий социальный уровень. Но, споря с самим собой, спотыкаясь на путях, которых он не знал, он однажды почти пришел к выводу, что его сестра была бы более хорошей, если бы лучше знала почему. Однако он чувствовал, что не может придерживаться такой точки зрения. Он поспешно отбросил ее в сторону.
  ГЛАВА XIV
  В веселом зале было двадцать восемь столов, двадцать восемь женщин и толпа курящих мужчин. На сцене в конце зала раздавался оглушительный шум оркестра, состоящего из мужчин, которые выглядели так, словно только что вошли сюда. Перепачканные официанты бегали взад и вперед, налетая, как ястребы, на неосторожных в толпе; сновали по проходам с подносами, уставленными стаканами; спотыкались о женские юбки и взимали двойную цену за все, кроме пива, и все это с быстротой, которая размывала вид кокосовых пальм и пыльных чудовищ, нарисованных на стенах зала. Вышибала с огромным грузом дел на руках сновал в толпе, усаживая застенчивых незнакомцев на видные стулья, делая заказы официантам тут и там и яростно ссорясь с мужчинами, которые хотели спеть с оркестром.
  Присутствовало обычное облако дыма, но такое плотное, что казалось, в нем запутались головы и руки. Гул разговоров сменился ревом. В воздухе раздавались обильные ругательства. Комната звенела от визгливых женских голосов, бурлящих от смеха. Главным элементом музыки оркестра была скорость. Музыканты играли с неистовством. На сцене женщина пела и улыбалась, но никто не обращал на нее внимания. Темп, с которым играли пианино, корнет и скрипки, казалось, придавал неистовство полупьяной толпе. Пивные бокалы были опустошены залпом, и разговор превратился в быструю болтовню. Дым клубился, как темная река, стремящаяся к невидимому водопаду. Пит и Мэгги вошли в холл и сели за столик у двери. Женщина, сидевшая там, попыталась привлечь внимание Пита, но, потерпев неудачу, ушла.
  Прошло три недели с тех пор, как девушка ушла из дома. Атмосфера зависимости, присущая спаниелю, усилилась и проявила свой прямой эффект в особой бесцеремонности и непринужденности Пита по отношению к ней.
  Она проследила за взглядом Пита, предвкушая с улыбкой любезные взгляды с его стороны.
  Яркая и дерзкая женщина в сопровождении маленького мальчика вошла в заведение и заняла места рядом с ними.
  Тут же Пит вскочил на ноги, его лицо сияло от радостного удивления.
  - Боже мой, вот и Нелли! - воскликнул он.
  Он подошел к столу и нетерпеливо протянул женщине руку.
  “Привет, Пит, мальчик мой, как дела?” - сказала она, протягивая ему пальцы.
  Мэгги сразу обратила внимание на эту женщину. Она заметила, что черное платье сидит на ней идеально. Льняной воротничок и манжеты были безупречны. На ее ладных руках были натянуты коричневые перчатки. Шляпа по общепринятой моде небрежно сидела на ее темных волосах. На ней не было украшений, и она была накрашена без видимых следов краски. Она смотрела ясными глазами сквозь пристальные взгляды мужчин.
  “ Садись и позови свою подружку, ” сердечно сказала она Питу. По его знаку Мэгги подошла и села между Питом и простым мальчиком.
  “ Я думал, ты уехал навсегда, ” сразу начал Пит. “ Когда ты вернулся? Чем обернулась эта Буйная деловитость?”
  Женщина пожала плечами. “Ну, у него было не так много марок, как он пытался разобрать, поэтому я встряхнул его, вот и все”.
  - Что ж, я рад видеть вас снова в городе, - сказал Пит с неуклюжей галантностью.
  Они с женщиной вступили в долгую беседу, обмениваясь воспоминаниями о проведенных вместе днях. Мэгги сидела неподвижно, не в силах сформулировать разумное предложение по поводу этого разговора и болезненно осознавая это.
  Она увидела, как заблестели глаза Пита, когда он посмотрел на красивого незнакомца. Он с улыбкой выслушал все, что она сказала. Женщина была знакома со всеми его делами, расспрашивала его об общих друзьях и знала размер его зарплаты.
  Она не обратила на Мэгги никакого внимания, только раз или два посмотрела в ее сторону и, по-видимому, увидела стену за ней.
  Мальчишка был угрюм. Вначале он приветствовал пополнение с одобрением.
  “ Давайте все выпьем! Что будете пить вы, Нелл? И вы, мисс как-там-вас-зовут. Выпейте, мистер— я имею в виду, вы.
  Он проявил искреннее желание выступить перед компанией и рассказать все о своей семье. Громким голосом он декламировал на разные темы. Он напустил на себя покровительственный вид по отношению к Питу. Поскольку Мэгги молчала, он не обратил на нее внимания. Он устроил грандиозную демонстрацию расточения богатства на блестящую и дерзкую женщину.
  “ Не дергайся, Фредди! Ты тараторишь, как обезьяна, дорогой, - сказала ему женщина. Она отвернулась и сосредоточила свое внимание на Пите.
  - Мы снова хорошо проведем время вместе, а?
  “Конечно, Майк”, - сразу же воодушевился Пит.
  - Послушай, - прошептала она, наклоняясь вперед, - давай зайдем к Билли и отлично проведем время.
  “Ну, это так! Видишь?” - сказал Пит. “У меня здесь подружка”.
  - Да ладно тебе с ней, - заспорила женщина.
  Пит казался встревоженным.
  “ Хорошо, ” сказала она, кивая ему головой. “ Для тебя все в порядке! Посмотрим, когда ты в следующий раз попросишь меня пойти с тобой куда-нибудь”.
  Пит поежился.
  - Послушай, - сказал он умоляюще, - зайди ко мне на минутку, и я скажу тебе почему.
  Женщина махнула рукой.
  “ О, все в порядке, тебе не нужно ничего объяснять, ты же знаешь. Ты бы не пришел просто потому, что ты бы не пришел, вот и все.
  К видимому огорчению Пита, она повернулась к простому мальчику, быстро избавив его от ужасающей ярости. Он размышлял, было бы со стороны мужчины затеять ссору с Питом или было бы оправданно без предупреждения жестоко ударить его пивным стаканом. Но он взял себя в руки, когда женщина повернулась, чтобы возобновить свою улыбку. Он просиял, глядя на нее с выражением, которое было несколько подвыпившим и невыразимо нежным.
  - Эй, встряхни-ка этого Бауэри джея, - попросил он громким шепотом.
  “Фредди, ты такой забавный”, - ответила она.
  Пит наклонился вперед и тронул женщину за руку.
  “ Выйди на минутку, пока я объясню тебе, почему не могу пойти с тобой. Ты делаешь мне гадости, Нелл! Я никогда не думал, что ты меня обидишь, Нелл. Ну же, ладно? Он говорил обиженным тоном.
  - Не понимаю, почему меня должны интересовать ваши объяснения, - сказала женщина с холодностью, которая, казалось, превратила Пита в кашу.
  Его глаза умоляли ее. - Выйди на минутку, пока я тебе расскажу.
  Женщина слегка кивнула Мэгги и простому мальчику: “Извините меня”.
  Мальчишка прервал свою любящую улыбку и бросил на Пита сморщенный взгляд. Его мальчишеское лицо вспыхнуло, и он жалобно заговорил, обращаясь к женщине:
  “О, послушай, Нелли, это не совсем честная сделка, ты же знаешь. Ты же не собираешься бросить меня и уехать с этим придурком? Я должен думать...
  “Ну что ты, дорогой мальчик, конечно, нет”, - нежно воскликнула женщина. Она наклонилась и прошептала ему на ухо. Он снова улыбнулся и откинулся на спинку стула, словно решив терпеливо ждать.
  Пока женщина шла между рядами столов, Пит стоял у нее за плечом и что-то горячо объяснял. Женщина взмахнула руками с нарочитым безразличием. Двери закрылись за ними, оставив Мэгги и мальчишку сидеть за столом.
  Мэгги была ошеломлена. Она смутно понимала, что произошло нечто грандиозное. Она задавалась вопросом, почему Пит счел нужным упрекать женщину, умоляя о прощении глазами. Ей показалось, что она заметила покорность в лице своего львиного Пита. Она была поражена.
  Мальчишка занялся самокрутками и сигарой. Полчаса он хранил безмятежное молчание. Затем он встрепенулся и заговорил.
  “Что ж, ” сказал он, вздыхая, - я знал, что так оно и будет”. Снова воцарилась тишина. Простой мальчик, казалось, задумался.
  “Она тянула меня за ногу. Вот и все, - внезапно сказал он. “Чертовски стыдно, что эта девушка так поступает. Да я сегодня потратил на выпивку больше двух долларов. И она уходит с этим уродом, который выглядит так, словно его ударили по лицу кубиком. Я называю это "каменистое" для такого парня, как я. Вот, официант, принесите мне петушиный хвост и сделайте его чертовски крепким.
  Мэгги ничего не ответила. Она смотрела на двери. “Это подлый бизнес”, - пожаловался простой мальчик. Он объяснил ей, как удивительно, что кто-то может относиться к нему таким образом. “Но я рассчитаюсь с ней, можешь не сомневаться. Ты же знаешь, она не намного опередит твоего покорного слугу, ” добавил он, подмигивая. “Я скажу ей прямо, что это было чертовски подло. И она не станет приставать ко мне со своими ‘ну-ну, Фредди, дорогой’. Ты знаешь, она думает, что меня зовут Фредди, но, конечно, это не так. Я всегда называю этим людям какое-нибудь имя вроде этого, потому что, если они узнают твое настоящее имя, они могут когда-нибудь его использовать. Понимаешь? О, им не так уж и сложно меня одурачить ”.
  Мэгги не обращала на это внимания, сосредоточившись на дверях. У простого мальчика снова наступил период уныния, в течение которого он уничтожил несколько петушиных хвостов с решительным видом, словно бросая вызов судьбе. Время от времени он разражался предложениями, состоящими из инвектив, соединенных в длинную цепочку.
  Девочка все еще смотрела на двери. Через некоторое время мальчик начал замечать паутину прямо у себя перед носом. Он заставил себя быть покладистым и настоял на том, чтобы она заказала русскую шарлотку и бокал пива.
  “ Они ушли, - заметил он, - они ушли. Он посмотрел на нее сквозь клубы дыма. “Шей, малышка, мы могли бы неплохо с этим справиться. Знаешь, ты не такая уж плохая девочка. Не так уж и плохо. Но не могу подойти к Нелл. Нет, не могу этого сделать! Ну, мне не следует этого делать! Нелл красивая девушка! Черт возьми. Ты чертовски плохо выглядишь без нее, но сам по себе не так уж плох. Все равно нужно что-то делать. Нелл ушла. Когда ты ушел. Хотя и не так уж плохо.
  Мэгги встала.
  - Я иду домой, - сказала она.
  Мальчишка вздрогнул.
  “Э? Что? Домой”, - воскликнул он, пораженный. “Прошу прощения, я слышал, вы сказали ”домой"?"
  - Я иду домой, - повторила она.
  “Великий Боже, кого ударила хава”, - ошеломленно спросил у самого себя мальчишка.
  В полукоматозном состоянии он усадил ее в машину на окраине города, демонстративно заплатил за проезд, доброжелательно посмотрел на нее через заднее стекло и упал со ступенек.
  ГЛАВА XV
  Одинокая женщина шла по освещенному проспекту. Улица была заполнена людьми, отчаянно стремящимися на задание. Бесконечная толпа сновала по надземным ступеням вокзала, а вагоны для перевозки лошадей были забиты владельцами свертков.
  Одинокая женщина шла медленно. Она, по-видимому, кого-то искала. Она слонялась возле дверей салунов и наблюдала, как из них выходят мужчины. Она украдкой вглядывалась в лица в стремительном потоке пешеходов. Спешащие мужчины, стремившиеся успеть на какой-нибудь пароход или поезд, толкали ее локтями, не замечая ее, их мысли были заняты далекими ужинами.
  У несчастной женщины было странное лицо. Ее улыбка не была улыбкой. Но в состоянии покоя черты ее лица приобретали смутное выражение, похожее на сардоническую усмешку, как будто кто-то жестоким указательным пальцем нарисовал несмываемые линии вокруг ее рта.
  Джимми шел по аллее. Женщина встретила его с обиженным видом.
  — О, Джимми, я искала тебя повсюду... - начала она.
  Джимми нетерпеливо махнул рукой и ускорил шаг.
  “ Ах, не обманывай меня! Боже милостивый! - воскликнул он со свирепостью человека, которому угрожают жизнью.
  Женщина последовала за ним по тротуару с видом просительницы.
  — Но, Джимми, - сказала она, - ты же говорил мне, что ты...
  Джимми яростно повернулся к ней, словно решив в последний раз бороться за утешение и покой.
  “ Послушай, ради бога, Хэтти, не ходи за мной на другой конец города, на другой, более странный. Перестаньте, пожалуйста! Дайте мне минутку передохнуть, не так ли? Вы меня утомляете, все ко мне пристают. Понимаете? У вас совсем нет здравого смысла. Ты хочешь, чтобы люди вышли на меня? Иди и займись собой, ради всего святого.
  Женщина подошла ближе и положила пальцы ему на руку. - Но взгляни-ка сюда...
  Джимми зарычал. “О, иди к черту”.
  Он метнулся в парадную дверь удобного салуна и мгновение спустя оказался в тени, окружавшей боковую дверь. На ярко освещенной аллее он заметил одинокую женщину, петлявшую, как разведчик. Джимми облегченно рассмеялся и ушел.
  Придя домой, он обнаружил, что мать кричит. Вернулась Мэгги. Она стояла, дрожа под потоком материнского гнева.
  - Ну, будь я проклят, - сказал Джимми в знак приветствия.
  Его мать, расхаживая по комнате, указывала дрожащим указательным пальцем.
  “ Посмотри на нее, Джимми, посмотри на нее. Это твоя сестра, мальчик. Это твоя сестра. Посмотри на нее! Посмотри на нее!”
  Она закричала от издевательского смеха.
  Девушка стояла посреди комнаты. Она расхаживала взад-вперед, словно не могла найти на полу места для ног.
  “Ха, ха, ха”, - взревела мать. “Где она стоит! Разве она не прелесть? Посмотри на нее! Разве она не прелесть, чудовище? Посмотри на нее! Ха-ха, посмотри на нее!”
  Она наклонилась вперед и положила свои красные, покрытые морщинами руки на лицо дочери. Она наклонилась и пристально заглянула девушке в глаза.
  “О, она такая же, какой была всегда, не так ли? Она все еще прелестная дорогуша своего маддера, не так ли? Посмотри на нее, Джимми! Ради всего святого, иди сюда и посмотри на нее.
  Громкий, ужасающий смех матери привлек обитателей многоквартирного дома в Ромовом переулке к их дверям. В коридорах появились женщины. Дети сновали туда-сюда.
  “ Как дела? Вечеринка у Джонсона в ануддер-тир?
  - Не-а! Юная Мэг вернулась домой!
  - Что, черт возьми, ты говоришь?
  Через открытую дверь на Мэгги уставились любопытные глаза. Дети отважились войти в комнату и уставились на нее, как будто они были в первом ряду в театре. Женщины, находившиеся снаружи, склонялись друг к другу и перешептывались, кивая головами с видом глубокомысленных философов. Младенец, охваченный любопытством по поводу этого предмета, на который все смотрели, бочком подошел к ней и осторожно дотронулся до ее платья, как будто исследовал раскаленную плиту. Голос его матери прозвучал как предостерегающая труба. Она бросилась вперед и схватила своего ребенка, бросив на девочку полный негодования взгляд.
  Мать Мэгги расхаживала взад-вперед, обращаясь к толпе, собравшейся за дверью, и разглагольствовала, как бойкий шоумен в музее. Ее голос разнесся по всему зданию.
  “Вот она стоит”, - закричала она, внезапно поворачиваясь и театрально указывая пальцем. “Вот она стоит! Посмотрите на нее! Разве она не динди? И она была так добра, что вернулась домой еще более грязной, какой и была! Разве она не красавица? Разве она не дрянь? Ради всего святого!”
  Издевательские выкрики закончились очередным взрывом пронзительного смеха.
  Девушка, казалось, очнулась. — Джимми...
  Он поспешно отстранился от нее.
  “Ну, теперь ты чертовски хороша, не так ли?” - сказал он, презрительно скривив губы. Сияющая добродетель сияла на его челе, а отталкивающие руки выражали ужас перед осквернением.
  Мэгги повернулась и ушла.
  Толпа у двери резко расступилась. Младенец, упавший перед дверью, вырвал у матери крик, похожий на крик раненого животного. Другая женщина бросилась вперед и подняла его с рыцарским видом, словно спасала человека из приближающегося экспресса.
  Проходя по коридору, девушка оказалась перед открытыми дверями, обрамляющими еще больше странно микроскопических глаз и посылающими широкие лучи пытливого света во тьму на ее пути. На втором этаже она встретила скрюченную старуху, у которой была музыкальная шкатулка.
  “ Итак, ” воскликнула она, “ вы снова вернулись, не так ли? И они вас выгнали? Что ж, заходи и останься со мной на ночь. У меня нет моральных устоев.
  Откуда-то сверху доносился неумолчный говор языков, над которым раздавался насмешливый смех матери.
  ГЛАВА XVI
  Пит не считал, что он погубил Мэгги. Если бы он думал, что ее душа никогда больше не сможет улыбаться, он бы поверил, что мать и брат, которые были в восторге от этого романа, несут за это ответственность.
  Кроме того, в его мире души не настаивали на том, чтобы уметь улыбаться. “Что за черт?”
  Он чувствовал себя немного запутанным. Это огорчало его. Разоблачения и сцены могли навлечь на него гнев владельца салуна, который настаивал на респектабельности продвинутого типа.
  “Какого черта они хотят поднять из-за этого такой шум?” - спросил он себя, испытывая отвращение к отношению семьи. Он не видел необходимости в том, чтобы кто-то терял душевное равновесие только из-за того, что его сестра или дочь остались вдали от дома.
  Перебирая в уме возможные причины их поведения, он пришел к выводу, что мотивы Мэгги были правильными, но двое других хотели заманить его в ловушку. Он чувствовал, что его преследуют.
  Яркая и дерзкая женщина, которую он встретил в веселом зале, проявила склонность высмеивать его.
  “Маленькое бледное создание без духа”, - сказала она. “Вы обратили внимание на выражение ее глаз? В них было что-то от тыквенного пирога и добродетели. Странным образом подергивается левый уголок ее рта, не так ли? Дорогой, дорогой, мой неотразимый Пит, к чему ты клонишь?”
  Пит сразу же заявил, что девушка его никогда особо не интересовала. Женщина перебила его, рассмеявшись.
  “ О, для меня это не имеет ни малейшего значения, мой дорогой молодой человек. Вам не нужно рисовать карты для меня. Почему я должен беспокоиться об этом?”
  Но Пит продолжал свои объяснения. Если над ним смеялись за его вкусы в отношении женщин, он чувствовал себя обязанным сказать, что они были лишь временными или безразличными.
  На следующее утро после того, как Мэгги ушла из дома, Пит стоял за стойкой бара. Он был безукоризненно одет в белую куртку и фартук, а его волосы были уложены на лбу с бесконечной аккуратностью. В заведении не было посетителей. Пит медленно крутил в кулаке из-под салфетки пивной бокал, тихонько насвистывая себе под нос и время от времени удерживая объект своего внимания между глаз и несколькими слабыми лучами солнечного света, проникавшими через толстые экраны в затененную комнату.
  С затаенными мыслями о блестящей и дерзкой женщине бармен поднял голову и уставился в разные щели между покачивающимися бамбуковыми дверями. Внезапно свистящая складка исчезла с его губ. Он увидел медленно проходящую мимо Мэгги. Он сильно встрепенулся, опасаясь за ранее упомянутую выдающуюся респектабельность этого места.
  Он бросил быстрый нервный взгляд по сторонам, внезапно почувствовав себя виноватым. В комнате никого не было.
  Он поспешно подошел к боковой двери. Открыв ее и выглянув наружу, он увидел Мэгги, стоявшую в нерешительности на углу. Она обшаривала помещение глазами.
  Когда она повернулась к нему лицом, Пит поспешно поманил ее к себе, намереваясь поскорее вернуться на место за стойкой и окунуться в атмосферу респектабельности, на которой настаивал владелец.
  Мэгги подошла к нему, тревожное выражение исчезло с ее лица, а на губах появилась улыбка.
  — О, Пит... - радостно начала она.
  Бармен сделал резкий жест нетерпения.
  “ О Боже мой! ” яростно воскликнул он. “ Какого черта тебе вздумалось здесь торчать? Ты хочешь втянуть меня в неприятности? ” потребовал он с оскорбленным видом.
  Изумление промелькнуло на лице девушки. “ Почему, Пит! ты сказал мне...
  На лице Пита отразилось глубокое раздражение. Его лицо покраснело от гнева человека, чьей респектабельности угрожают.
  “ Слушай, ты меня утомляешь. Видишь? Какого черта ты хочешь таскаться за мной? Ты доставишь мне неприятности со старым человеком, и они чертовски дорого заплатят! Если он увидит здесь женщину, он сойдет с ума, и я потеряю работу! Понимаешь? Ты, нахал, пришел сюда и поднял ад, и старина должен был это терпеть! А теперь я закончил! Видишь? С меня хватит”.
  Глаза девушки уставились ему в лицо. — Пит, неужели ты не помнишь...
  - О черт, - перебил его Пит, предвосхищая.
  Девушка, казалось, боролась сама с собой. Она была явно сбита с толку и не могла найти слов. Наконец она тихо спросила: “Но куда мне идти?”
  Этот вопрос вывел Пита из себя. Это была прямая попытка возложить на него некоторую ответственность в вопросе, который его не касался. В своем негодовании он добровольно поделился информацией.
  “О, идите вы к черту! - воскликнул он. Он яростно хлопнул дверью и с видом облегчения вернулся к своей респектабельности.
  Мэгги ушла.
  Она бесцельно прошла несколько кварталов. Один раз она остановилась и вслух задала себе вопрос: “Кто?”
  Мужчина, проходивший рядом с ее плечом, с юмором воспринял вопросительное слово так, как оно предназначалось ему.
  “А? Что? Кто? Никто! Я ничего не говорил”, - со смехом ответил он и продолжил свой путь.
  Вскоре девушка обнаружила, что, когда она шла с такой очевидной бесцельностью, некоторые мужчины смотрели на нее расчетливыми глазами. Она испуганно ускорила шаг. В качестве защиты она приняла сосредоточенный вид, как будто куда-то собиралась.
  Через некоторое время она покинула шумные проспекты и прошла между рядами домов, на чертах которых были написаны суровость и флегматичность. Она опустила голову, потому что почувствовала на себе их мрачные взгляды.
  Внезапно она наткнулась на дородного джентльмена в шелковой шляпе и скромном черном сюртуке, благопристойный ряд пуговиц которого тянулся от подбородка до колен. Девушка слышала о Милости Божьей и решила обратиться к этому человеку.
  Его сияющее пухлое лицо было воплощением доброжелательности. Его глаза светились доброжелательностью.
  Но когда девушка робко обратилась к нему, он сделал судорожное движение и спас свою респектабельность энергичным шагом в сторону. Он рисковал этим не ради спасения души. Ибо откуда ему было знать, что перед ним была душа, нуждающаяся в спасении?
  ГЛАВА XVII
  Дождливым вечером, через несколько месяцев после выхода последней главы, два бесконечных ряда повозок, запряженных запряженными лошадьми, громыхали по видной боковой улице. Дюжина кэбов с водителями, закутанными в плащи, сновали туда-сюда. Электрические фонари, тихо жужжа, отбрасывали размытое сияние. Торговец цветами, нетерпеливо постукивая ногами, с носом, на котором блестели капли дождя, стоял за множеством роз и хризантем. В двух или трех театрах толпа высыпала на выметенные бурей тротуары. Мужчины надвинули шляпы на брови и подняли воротники до ушей. Женщины нетерпеливо пожимали плечами в своих теплых плащах и останавливались, чтобы расправить юбки для прогулки в непогоду. Люди, которые относительно молчали в течение двух часов, разразились бурными разговорами, их сердца все еще горели от сияния сцены.
  Тротуары превратились в море зонтиков. Мужчины вышли вперед, чтобы окликнуть такси или легковушки, поднимая пальцы в различных формах вежливой просьбы или повелительного требования. Бесконечная процессия направлялась к станциям надземки. Атмосфера удовольствия и процветания, казалось, витала над толпой, порожденная, возможно, хорошей одеждой и тем, что она только что вышла из состояния забвения.
  В смешанном свете и мраке соседнего парка горстка промокших бродяг в позах хронического уныния была разбросана по скамейкам.
  Девушка из раскрашенной когорты города шла по улице. Она бросала меняющиеся взгляды на проходивших мимо нее мужчин, с улыбкой приглашая мужчин деревенского или необразованного вида и обычно, казалось, степенно не замечая мужчин с печатью столичности на лицах.
  Пересекая сверкающие проспекты, она влилась в толпу, выходящую из мест забвения. Она поспешила вперед сквозь толпу, словно намереваясь добраться до далекого дома, наклонившись вперед в своем красивом плаще, изящно приподняв юбки и выбирая для своих хорошо обутых ног более сухие места на тротуаре.
  Беспокойно хлопающие двери салунов открывали оживленные ряды мужчин перед барами и спешащих барменов.
  Из концертного зала на улицу доносились слабые звуки быстрой, машинной музыки, как будто спешила группа музыкантов-призраков.
  Высокий молодой человек, с величественным видом покуривая сигарету, прогуливался рядом с девушкой. На нем был вечерний костюм, усы, хризантема и выражение скуки, и все это он тщательно скрывал от посторонних глаз. Увидев, что девушка идет дальше, как будто такого молодого человека, как он, не существовало на свете, он с интересом оглянулся. Мгновение он смотрел остекленевшим взглядом, но слегка вздрогнул, когда понял, что она не была ни новенькой, ни парижанкой, ни театральной. Он поспешно развернулся и устремил взгляд в воздух, как моряк с прожектором.
  Полный джентльмен с напыщенными филантропическими бакенбардами невозмутимо прошел мимо, насмешливо глядя на девушку из-за широкой спины.
  Запоздавший мужчина в деловой одежде, спешивший поймать машину, прижался к ее плечу. “Привет, Мэри, прошу прощения! Держись, старушка. Он схватил ее за руку, чтобы поддержать, а затем бросился бежать по середине улицы.
  Девушка вышла из царства ресторанов и салунов. Она миновала больше сверкающих проспектов и зашла в более темные кварталы, чем те, по которым двигалась толпа.
  Молодой человек в светлом пальто и шляпе-дерби удостоился пристального взгляда девушки. Он остановился и посмотрел на нее, засунув руки в карманы и изобразив на губах насмешливую улыбку. “Ну же, старушка, - сказал он, - ты же не хочешь сказать, что считала меня фермером?”
  Шел рабочий с узлами под мышками. На ее замечание он ответил: “Прекрасный вечер, не правда ли?”
  Она улыбнулась прямо в лицо парню, который спешил мимо, засунув руки в карманы пальто, его светлые локоны подпрыгивали на юношеских висках, а на губах играла веселая беззаботная улыбка. Он повернул голову и улыбнулся ей в ответ, размахивая руками.
  “Не в эту канун — в какую-нибудь другую!”
  Пьяный мужчина, оказавшийся у нее на пути, начал рычать на нее. “У меня нет денег!” - крикнул он мрачным голосом. Он поплелся вверх по улице, причитая про себя: “У меня нет денег. Повезло. У меня больше нет денег”.
  Девушка отправилась в мрачные кварталы у реки, где высокие черные фабрики закрывались на улице и лишь изредка широкие лучи света падали на тротуары из салунов. Перед одним из таких заведений, откуда доносились звуки энергично играющей скрипки, топот ног по доскам и громкий смех, стоял человек с рябыми чертами лица.
  Дальше в темноте она встретила оборванное существо с бегающими, налитыми кровью глазами и грязными руками.
  Она вошла в темноту последнего квартала. Ставни на высоких зданиях были закрыты, как мрачные губы. У строений, казалось, были глаза, которые смотрели поверх них, за их пределы, на другие вещи. Вдали, словно с невозможного расстояния, мерцали огни проспектов. Колокольчики уличных трамваев весело зазвенели.
  У подножий высоких зданий виднелась река мертвенно-черного оттенка. Какая-то скрытая фабрика послала желтый отблеск, который на мгновение осветил маслянисто плещущуюся о бревна воду. Разнообразные звуки жизни, казавшиеся радостными из-за расстояния и кажущейся недоступности, доносились слабо и затихали в тишине.
  ГЛАВА XVIII
  В отгороженной части салуна сидел мужчина, а вокруг него, радостно смеясь, вертелись с полдюжины женщин. Этот человек достиг той стадии опьянения, когда испытываешь привязанность ко вселенной.
  “Я хороший парень, девочки”, - убедительно сказал он. “Я чертовски хороший парень. Если ко мне все относятся хорошо, я считаю, что треа всецело права! Видишь?”
  Женщины одобрительно закивали головами. “Конечно”, - воскликнули они дружным хором. “Ты из тех мужчин, которые нам нравятся, Пит. Ты пропала из виду! Что ты собираешься купить на этот раз, дорогая?
  “Ничего тебе не нужно, черт возьми”, - сказал мужчина без всякой доброй воли. Его лицо светилось истинной доброжелательностью. Он был в духе миссионеров. Он бы побратался с малоизвестными готтентотами. И прежде всего, его переполняла нежность к своим друзьям, которые все были знаменитыми.
  “Ничего ты не хочешь, черт возьми”, - повторил он, размахивая руками с благодушным безрассудством. “ Я хороший парень, девочки, и если со мной все будут хорошо обращаться, я— сюда, ” крикнул он официанту через открытую дверь, - принесите девушкам напитки, черт возьми. Чем вы больны, девочки? И ничего такого, чего вы хотите, черт возьми!”
  Официант заглянул в комнату с отвращением человека, который подает алкогольные напитки тому, кто употребляет их слишком много. Он коротко кивнул головой в ответ на приказ каждого в отдельности и ушел.
  “Черт возьми, ” сказал мужчина, “ мы отлично проводим время. Вы мне нравитесь, девочки! Будь я проклят, если нет! Вы в самом деле! Видишь?”
  Он говорил долго и с чувством о превосходстве собравшихся друзей.
  “Не пытайся дурачить мужчин, но хорошо проведи время! Das right! Как ты это делаешь! Так вот, если бы я увидел, что вы пытаетесь угостить меня выпивкой, ни черта бы не купил! Но вы правильный человек, черт возьми! Вы знаете, как обращаться с мальчиками, и я останусь с вами, пока не потрачу лас-цент! Das right! Я хороший парень и знаю, когда со мной хорошо обращаются!”
  В промежутке между приходом и уходом официанта мужчина рассказывал женщинам о нежном отношении, которое он испытывает ко всему живому. Он подчеркивал чистоту своих мотивов во всех отношениях с людьми в мире и говорил о пылкости своей дружбы к тем, кто был дружелюбен. Слезы медленно потекли из его глаз. Его голос дрожал, когда он обращался к ним.
  Однажды, когда официант собирался уходить с пустым подносом, мужчина вытащил из кармана монету и протянул ее.
  “Вот, - сказал он весьма величественно, - вот тебе карета”.
  Официант держал руки на подносе.
  “Мне не нужны твои деньги”, - сказал он.
  Другой протянул монету со слезливой настойчивостью.
  “ Вот, черт возьми! - воскликнул он. - Так! Ты чертов говнюк, и я не хочу, чтобы ты так делал!”
  “ Ну-ну, ” сказал официант с угрюмым видом человека, которого заставляют давать советы. “ Клади деньги в карман! Ты заряжен на это и выставляешь себя чертовым дураком.
  Когда последний выходил за дверь, мужчина жалобно повернулся к женщинам.
  - Он не знает, что я чертов болван! - уныло воскликнул он.
  “Не обращай внимания, Пит, дорогой”, - сказала умная и дерзкая женщина, с большой любовью кладя руку ему на плечо. “Не обращай внимания, старина! Мы останемся с тобой, дорогая!”
  “Дас ри”, - воскликнул мужчина, и его лицо просияло от успокаивающих тонов женского голоса. “Дас ри, я чертов говнюк, и если кто-нибудь предаст меня, я буду лечить зем ри"! Ши!”
  “Конечно!” - воскликнули женщины. “И мы не собираемся возвращаться к тебе, старина”.
  Мужчина обратил умоляющий взгляд на яркую и дерзкую женщину. Он чувствовал, что если его осудят за презренный поступок, он умрет.
  “ Шей, Нелл, черт побери, я ведь все время был с треем на одной шкуре, не так ли? Я ведь все время был с вами в дружеских отношениях, не так ли, Нелл?
  “Конечно, Пит”, - согласилась женщина. Она обратилась с речью к своим спутникам. “Да, сэр, это факт. Пит честный парень, он такой. Он никогда не отступает от друга. Он правильный человек, и мы остаемся с ним, не так ли, девочки?”
  “Конечно”, - воскликнули они. С любовью глядя на него, они подняли бокалы и выпили за его здоровье.
  “ Девчонки, ” умоляюще сказал мужчина, “ я ведь все слышал от треа "да ри", не так ли? Я плохой парень, не так ли, девчонки?”
  - Конечно, - снова ответили они хором.
  “Что ж, - сказал он наконец, - давай выпьем еще, зен”.
  “Правильно, ” приветствовала какая-то женщина, “ правильно. Ты не цветущая сойка! Ты тратишь свои деньги как мужчина. Это правильно”.
  Мужчина ударил по столу дрожащими кулаками.
  “ Да, сэр, ” воскликнул он с глубокой серьезностью, как будто кто-то оспаривал его слова. “Я чертовски глупый парень, и когда кто—нибудь говорит мне правду, я всегда предлагаю треа-ле выпить побольше”.
  Он принялся колотить стаканом по дереву.
  “ Шей, ” взвыл он, внезапно теряя терпение. Поскольку официант так и не подошел, мужчина пришел в ярость.
  - Шей! - снова взвыл он.
  В дверях появился официант.
  - Принеси выпивку, - сказал мужчина.
  Официант исчез с заказами.
  “Чертов дурак!” - крикнул мужчина. “Он оскорбил меня! I’m ge’man! Может ли "стэн’ быть оскорбительным’! Я собираюсь облизать его, когда придет время!”
  “Нет, нет!” - кричали женщины, толпясь вокруг и пытаясь утихомирить его. “С ним все в порядке! Он ничего не имел в виду! Отпусти это! Он хороший парень!”
  “Он что, оскорблял меня?” - серьезно спросил мужчина.
  “Нет”, - сказали они. “Конечно, он этого не делал! С ним все в порядке!”
  “Вы уверены, что он не ”оскорблял" меня?" - спросил мужчина с глубокой тревогой в голосе.
  “ Нет, нет! Мы его знаем! Он хороший парень. Он ничего не имел в виду.
  “Ну что ж, дзен, - решительно сказал мужчина, - я пойду поиграю!”
  Когда подошел официант, мужчина с трудом выбрался на середину зала.
  “Девчонки, перестаньте меня оскорблять! Я не буду, черт возьми, лгать! Я польщен!”
  - Хорошо, - сказал официант.
  Мужчина сел. Он чувствовал сонливость, но сильное желание все уладить и достичь полного взаимопонимания со всеми.
  “ Нелл, я думаю, ты любишь Трея, Дин? Я тебе нравлюсь, правда, Нелл? Я гу ф'лер?”
  “Конечно”, - сказала яркая и дерзкая женщина.
  - Ты же знаешь, Нелл, что я зациклен на тебе, правда?
  - Конечно, - небрежно повторила она.
  Охваченный приступом пьяного обожания, он вытащил из кармана две или три банкноты и дрожащими пальцами жертвующего священника положил их на стол перед женщиной.
  “Ты знаешь, черт возьми, что у всех твоих родственников есть, потому что я застрял на ”да", Нелл, черт возьми, я—я застрял на "да", Нелл, покупай выпивку, черт возьми, мы отлично проводим время, когда кто—нибудь предает меня, я... черт возьми, Нелл, мы отлично проводим время".
  Вскоре он уснул, уронив распухшее лицо на грудь.
  Женщины пили и смеялись, не обращая внимания на дремлющего мужчину в углу. Наконец он наклонился вперед и со стоном рухнул на пол.
  Женщины вскрикнули от отвращения и одернули юбки.
  “Давай, ан, - крикнул один из них, сердито вскакивая, - давай убираться отсюда”.
  Яркая и дерзкая женщина осталась позади, собирая банкноты и засовывая их в глубокий карман неправильной формы. Гортанный храп лежащего мужчины заставил ее повернуться и посмотреть на него сверху вниз.
  Она рассмеялась. “Какой чертов дурак”, - сказала она и ушла.
  Дым от ламп густо оседал в маленьком отсеке, закрывая выход. Воздух был пропитан удушающим запахом масла. Вино из опрокинутого бокала мягко стекало на пятна на шее мужчины.
  ГЛАВА XIX
  В комнате за столом сидела женщина и ела, как толстый монах с картинки.
  Грязный, небритый мужчина толкнул дверь и вошел.
  “Что ж, - сказал он, - Мэг мертва”.
  - Что? - спросила женщина с набитым хлебом ртом.
  - Мэг мертва, - повторил мужчина.
  “Черт бы ее побрал”, - сказала женщина. Она продолжила есть. Допив кофе, она заплакала.
  - Я помню времена, когда ее ноги были не больше твоей, и она носила шерстяные сапоги, - простонала она.
  “Ну, что это?” - спросил мужчина.
  “Я помню, как она носила шерстяные сапоги”, - воскликнула она.
  Соседи начали собираться в холле, уставившись на плачущую женщину так, словно наблюдали за корчами умирающей собаки. Вошла дюжина женщин и оплакивала ее вместе с ней. Под их деловитыми руками комнаты приобрели тот ужасающий вид опрятности и порядка, с которым встречают смерть.
  Внезапно дверь открылась, и в комнату ворвалась женщина в черном платье с распростертыми руками. - Ах, бедняжка Мэри! - воскликнула она и нежно обняла стонущую.
  “Ах, какое это ужасное несчастье”, - продолжала она. Ее лексикон был заимствован из миссионерских церквей. “Бедная Мэри, как я переживаю за тебя! Ах, какое ужасное несчастье - непослушный ребенок”.
  Ее доброе, материнское лицо было мокрым от слез. Она дрожала от нетерпения выразить свое сочувствие. Плакальщица сидела, опустив голову, тяжело раскачиваясь взад-вперед и взывая высоким, напряженным голосом, который звучал как панихида по какой-то заброшенной свирели.
  “Я помню, как она носила шерстяные сапоги, и две ее ступни были не больше вашей, и она носила шерстяные сапоги, мисс Смит”, - воскликнула она, поднимая слезящиеся глаза.
  “ Ах, бедняжка Мэри, ” всхлипнула женщина в черном. С тихими жалобными вскриками она опустилась на колени перед креслом скорбящей и обхватила ее руками. Другие женщины застонали в разных тональностях.
  “Твоего бедного заблудшего ребенка больше нет, Мэри, и ’будем надеяться, что это навсегда’. Теперь ты простишь ей, Мэри, не так ли, дорогая, все ее непослушание? Все ее невежливое поведение по отношению к маддеру и всю ее дурность? Она отправилась туда, где будут судить ее страшные грехи”.
  Женщина в черном подняла лицо и остановилась. Неизбежный солнечный свет струился в окна и придавал блеклым оттенкам комнаты зловещую жизнерадостность. Двое или трое зрителей шмыгали носом, а один громко рыдал. Плакальщик встал и, пошатываясь, вышел в другую комнату. Через мгновение она появилась, держа в руке пару выцветших детских туфелек.
  “Я помню, когда она их носила”, - воскликнула она. Женщины снова разразились криками, как будто их всех пырнули ножом. Скорбящий повернулся к перепачканному и небритому мужчине.
  “Джимми, мальчик, иди к своей сестре! Иди к своей сестре, и мы наденем ей на ноги сапоги!”
  “Они ей сейчас не подойдут, чертов дурак”, - сказал мужчина.
  - Иди к своей сестре, Джимми! - взвизгнула женщина, яростно бросаясь к нему.
  Мужчина угрюмо выругался. Он отошел в угол и начал медленно надевать пальто. Он взял шляпу и вышел волочащимся, неохотным шагом.
  Женщина в черном вышла вперед и снова обратилась к плакальщице с мольбой.
  “ Ты бросишь ее, Мэри! Ты бросишь свою плохую, плохую девчонку! Ее жизнь была проклятием, и дни ее были черными, и ты бросишь свою плохую девочку? Она отправилась туда, где будут судить ее грехи ”.
  “Она ушла туда, где будут судить ее грехи”, - закричали другие женщины, как хор на похоронах.
  “Господь дает и Господь забирает”, - сказала женщина в черном, поднимая глаза к солнечным лучам.
  “Господь дает и Господь забирает”, - ответили остальные.
  “Ты бросишь ее, Мэри!” - взмолилась женщина в черном. Плакальщица попыталась заговорить, но голос ее дрогнул. Она отчаянно трясла своими широкими плечами в агонии горя. Горячие слезы, казалось, обжигали ее дрожащее лицо. Наконец раздался ее голос, похожий на крик боли.
  “О, да, я отдам ее! Я отдам ее!”
  OceanofPDF.com
  ЦЕНА УПРЯЖИ
  Я
  Двадцать пять человек прокладывали дорогу из тропинки вверх по склону холма. Легким батареям в тылу не терпелось продвинуться вперед, но сначала нужно было провести все те раскопки и зачистку, которые не приносят военных наград. Мужчины работали как садовники, и от старой тропы, проложенной вьючными животными, начиналась дорога.
  Деревья возвышались над полем гвинейской травы, похожей на молодую дикую кукурузу. День был тихий и сухой. Работающие мужчины были одеты в неизменный синий цвет постоянных сотрудников Соединенных Штатов. Они выглядели равнодушными, почти флегматичными, несмотря на жару и труд. Разговоров было мало. Время от времени то с одной, то с другой стороны появлялся правительственный вьючный обоз, ведомый нежной кобылкой-колокольчиком с гладкими боками, и мужчины расступались, пока сильные, выносливые, черно-подпалые животные нетерпеливо толпились за своей любопытной маленькой женщиной-вожаком.
  Появился штабной офицер-доброволец и, сидя на лошади посреди работы, задал командующему сержанту несколько вопросов, которые, по-видимому, не имели отношения ни к какому военному делу. Мужчины, бредущие по разным делам, почти неизменно отпускали какую-нибудь шутку, проходя мимо.
  Капрал и четверо солдат охраняли ящики с запасными боеприпасами на вершине холма, и один из них часто ходил к подножию холма, размахивая флягами.
  День клонился к кубинским сумеркам, в которых все тени мрачны и имеют призрачные очертания. Мужчины начали отрывать глаза от лопат и кирок и смотреть в сторону своего лагеря. Солнце бросило свое последнее копье сквозь листву. Крутой горный хребет справа стал голубым и лишенным деталей, как занавес. Крошечный рубиновый огонек впереди означал, что охрана боеприпасов готовит ужин. Откуда-то со всего мира донесся одиночный винтовочный выстрел.
  Появились фигуры, неясные в тени деревьев. Среди рабочей группы послышался ропот, вздох тихого облегчения. Позже они поднялись на холм бесформенным строем, всегда ведя себя как солдаты и не имея возможности даже носить лопату, кроме как как обычные солдаты Соединенных Штатов. Когда они проезжали через какие-то поля, мягкий белый свет конца дня слабо касался каждого твердого бронзового профиля.
  - Интересно, найдется ли у нас что-нибудь поесть, - тихо сказал Уоткинс.
  “ Следовало бы так думать, ” сказал Нолан тем же тоном. Они не выказывали нетерпения; казалось, они испытывали своего рода благоговейный трепет перед сложившейся ситуацией.
  Сержант обернулся. Можно было разглядеть холодный серый глаз, сверкнувший из-под полей походной шляпы. “О чем, черт возьми, вы, ребята, пинаетесь?” спросил он. Они ничего не ответили, понимая, что их подавляют.
  Когда они двинулись дальше, из высокой травы по обе стороны от них послышался шепот. Это был шум с бивуака десяти тысяч человек, хотя с дороги, запруженной низкими повозками, практически ничего не было видно. Сержант повел свой отряд вверх по мокрому глинистому откосу в вытоптанное поле. Здесь были разбросаны крошечные белые палатки-убежища, и в темноте они светились, как вздыбленные камни на кладбище. Несколько костров горели кроваво-красным, и темные фигуры людей двигались с не большей выразительностью деталей, чем в колыхании листвы ветреной ночью.
  Рабочая группа ощупью добралась до того места, где были разбиты их палатки. Мужчина внезапно выругался; он что-то потерял и знал, что не найдет это в ту ночь. Уоткинс снова заговорил с монотонностью часов: “Интересно, найдется ли у нас что-нибудь поесть”.
  Мартин, задумчиво обратив глаза к звездам, начал свой трактат. — Эти испанцы...
  “ Да прекрати ты! - воскликнул Нолан. - Что ты, черт возьми, знаешь об испанцах, ты, тупоголовый голландец? Лучше подумай о своем брюхе, ты, бестолковая свинья, и о том, что ты собираешься положить в него, траву или грязь.
  Смех, похожий на низкое рычание, вырвался у распростертых мужчин. Тем временем сержант появился снова и встал над ними. - Сегодня без пайков, - хрипло сказал он и, повернувшись на каблуках, ушел.
  Это заявление было встречено молчанием. Но Уоткинс бросился лицом вниз и, прижавшись губами к пучку травы, произнес несколько ругательств. Мартин встал и, подойдя к своему убежищу, угрюмо заполз внутрь. После долгого молчания Нолан громко сказал: “Черт возьми!” Грирсон, призванный на войну, повысил недовольный голос. “Ну, интересно, когда насwill накормят?”
  С земли вокруг него донесся тихий смешок, полный иронии по поводу отсутствия у Грирсона определенных качеств, которыми, по мнению других мужчин, обладали они сами.
  II
  В холодном свете рассвета мужчины стояли на коленях, собирая вещи, пристегивая ремни. Комическая игрушечная деревушка из палаток-приютов была стерта с лица земли, словно ураганом. Сквозь деревья виднелись малиновые одеяла легкой батареи, и колеса скрипели, как звуки мушкетерского боя. Нолан, надежно укрытый своей палаткой, одеялом и патронташем, с винтовкой в руках, приблизился к небольшой группе мужчин, которые торопливо допивали банку кофе.
  “ Слушай, дай нам чего-нибудь выпить, а? ” задумчиво попросил он. У него были печальные глаза, как у нищего сироты.
  Каждый мужчина в группе повернулся, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. Он попросил главный рубин из короны каждого. Воцарилось мрачное молчание. Затем один из них спросил: “Что случилось?” Нолан опустил взгляд в землю и смущенный ушел.
  Но он заметил Уоткинса и Мартина, окруживших Грирсона, который получил три очка просто благодаря своей дерзкой неопытности. Грирсон со слезами на глазах отбивался от своих товарищей.
  “Не будьте чертовыми свиньями”, - крикнул он. “Подождите минутку”. Тут Нолан заявил о своем требовании. Грирсон застонал. Благочестиво преклонив колени, он с особой осторожностью разделил сухарик на четыре порции. Мужчины, которые до этого склонили головы друг к другу, как игроки, наблюдающие за колесом фортуны, внезапно встали, продолжая жевать. Нолан сделал глоток воды и удовлетворенно вздохнул.
  Казалось, весь лес пришел в движение. С поля по другую сторону дороги медленно вливалась колонна людей в синем; батарея со скрипом продвигалась вперед; с тыла доносился гул наступающих полков. Затем с расстояния в милю раздался выстрел; затем еще один выстрел; через мгновение винтовки там барабанили, барабанили, барабанили. Внезапно загремела артиллерия. Начался день сражения.
  Мужчины не издали ни единого восклицания. Они закатили глаза в направлении звука, а затем обвели спокойным взглядом леса и холмы, которые их окружали, неумолимо таинственные леса и холмы, которые придавали каждому винтовочному выстрелу зловещий оттенок, присущий тайному убийству. Вся эта сцена говорила бы рядовым о засадах, внезапных атаках с флангов, ужасных катастрофах, если бы не эти хладнокровные джентльмены с погонами и шпагами, которые, как знали рядовые, были из другого мира и всемогущи в своем деле.
  Батальоны вышли в грязь и начали неспешный марш во влажной тени деревьев. Наступление двух батарей превратило черную почву в густую кашу. Коричневые гетры мужчин, испачканные вчерашней грязью, приобрели более насыщенный цвет. На покрасневших лицах выступили капельки пота. С тяжелым свертком одеяла и половиной палатки, перекинутой через правое плечо и зажатой под левой рукой, каждый мужчина выглядел так, словно его обхватили сзади, на манер борца, пара толстых белых рук.
  Было что-то особенное в том, как они держали свои ружья. В этом была грация старого охотника, грация человека, чье ружье стало неотъемлемой частью его самого. Более того, почти все рукава синих рубашек были закатаны до локтя, обнажая почти невероятные мускулистые предплечья. Винтовки казались легкими, почти хрупкими в руках, которые находились на концах этих рычагов, никогда не толстых, но всегда с перекатывающимися мышцами и венами, которые, казалось, вот-вот лопнут. И еще одно - тишина и поразительная бесстрастность лиц, когда колонна медленно продвигалась туда, где весь лес трещал и сотрясался от битвы.
  Как нельзя кстати батальон был остановлен у ручья, и прежде чем он снова двинулся в путь, большинство солдат наполнили свои фляги. Стрельба усилилась. Впереди и слева с методичными интервалами гремела батарея, в то время как пехотный грохот напоминал непрерывную барабанную дробь, которая, в конце концов, часто звучит как дождь по крыше. Прямо впереди слышались глубокие голоса полевых фигур.
  Нескольких раненых кубинцев проносили мимо на носилках, импровизированных из гамаков, раскачанных на шестах. У одного был ужасный порез на горле, вероятно, от осколка снаряда, и его голова была повернута так, словно Провидению было особенно угодно показать эту широкую и тянущуюся рану длинной колонне, которая извивалась по направлению к фронту. А другой кубинец, раненный в пах, продолжал непрерывно вопить, покачиваясь на ногах своих носильщиков. “Ай-яй! Ай-яй! Мадре миа! Мадре миа! Он напевал эту горькую балладу в уши по меньшей мере трех тысяч человек, пока они медленно уступали дорогу его носильщикам на узкой лесной тропинке. Таким образом, эти раненые повстанцы были для значительной части наступающей армии зримыми вестниками кровопролития и смерти, и солдаты смотрели на них с глубокомысленным благоговением. Этот скорбный рыдающий крик — “Madre mia” — был ощутимым следствием всей этой стрельбы впереди, в которую, как знали люди, они скоро будут ввергнуты. Некоторые из них хотели расспросить носильщиков о подробностях случившегося, но они не говорили по-испански, и поэтому казалось, что судьба намеренно запечатала уста всех, чтобы не просочилась даже скудная информация об этой таинственной битве. С другой стороны, многие необразованные рядовые смотрели на несчастных как на людей, которые видели тысячи искалеченных и истекающих кровью, и абсолютно не могли вызвать никакого дальнейшего интереса к подобным сценам.
  Мимо проехал верхом на лошади молодой штабной офицер. Горластый кубинец все время причитал, но офицер проехал мимо носильщиков, не обратив ни на что внимания. И все же он никогда раньше не видел такого зрелища. Его случай отличался от случая с рядовыми. Он ни на что не обращал внимания, потому что был занят — безмерно занят и торопился со множеством причин и желаний безупречно выполнить свой долг. Вся его жизнь была всего лишь периодом предварительных размышлений над этой ситуацией, и у него не было четкого представления ни о чем, кроме своих обязанностей офицера. Человек такого типа может быть глуп; вполне возможно, что в отдаленных случаях некоторые шишки на его голове могли быть полностью деревянными; но те традиции верности и мужества, которые передавались ему из поколения в поколение и которые он стойко сохранял, несмотря на преследования законодателей и равнодушие своей страны, делают невероятным, чтобы в бою он когда-либо не отдал свою лучшую кровь и свои лучшие мысли за своего генерала, за своих людей и за себя самого. И вот этот молодой офицер в бесформенной шляпе и рваной и грязной рубашке не обратил внимания на вопли раненого, точно так же, как пилигрим не обращает внимания на мир, когда поднимает свое озаренное лицо навстречу своей цели — правильной или нет, своей цели — своему небу идеала долга; и самое замечательное в этом то, что им руководит идеал, который он сам создал и единственный защитил от нападения. Молодой человек был всего лишь офицером регулярной армии Соединенных Штатов.
  Колонна перешла неглубокий брод и двинулась по дороге, проходившей мимо правого фланга одной из американских батарей. На холме он гремел и изрыгал огромные клубы белого дыма. Пехота с интересом посмотрела вверх. У подножия холма, за батареей, выстроились лошади с передками, всадники проверяли своих ездовых, и за спиной каждого всадника на фоне яркой зелени кустарников вспыхивала красная попона. Когда пехота двинулась по дороге, некоторые лошади батареи обернулись на звук топота ног и оглядели солдат глубокими, как колодцы, безмятежными, печальными, великодушными глазами, в которых горело что-то душераздирающее, что было сродни философии, религии самопожертвования - о, доблестные, отважные лошади!
  “ Я знаю одного парня с этой батареи, ” задумчиво сказал Нолан. - Водителя.
  “Я бы предпочел быть стрелком”, - сказал Мартин.
  - Зачем тебе это? - возразил Нолан.
  - Ну, я бы рискнул стать стрелком, прежде чем сидеть высоко в воздухе на торчащей вилке и в нее стрелять.
  — О... - начал Нолан.
  - Да, у них сегодня были кое-какие потери, - перебил Грирсон.
  - Лошади? - спросил Уоткинс.
  - Лошади и люди тоже, - сказал Грирсон.
  - Откуда ты знаешь? - спросил я.
  - Мне сказал один парень там, у брода.
  Они уделяли этому обсуждению лишь часть своего внимания, потому что уже слышали высоко в воздухе свист вражеских пуль.
  III
  Дорога, пройденная этим батальоном, когда он следовал за другими батальонами, имеет длину чуть меньше мили в его путешествии по густо поросшей лесом равнине. Сейчас она сильно изменилась — фактически преобразилась за два дня; но в то время это была просто тропинка через густой кустарник, из которого поднимались большие величественные деревья, изгибающиеся дугой. На самом деле это была тропинка через джунгли.
  Не успел батальон отойти от батареи в тылу, как над головой засвистели пули. Они издавали несколько разных звуков, но поскольку в основном это были высокие удары, для них было обычным издавать слабую ноту вибрирующей струны, к которой прикасались неуловимо, полусонно.
  Военный воздушный шар, толстая, колеблющаяся желтая штука, возглавлял наступление, как некая новая концепция бога войны. Его раздутая масса сияла над деревьями и, между прочим, служила для людей в тылу сигналом, что товарищи идут впереди. Сама трасса на всем своем видимом протяжении представляла собой сплоченную процессию солдат в синем, на груди которых были перекрещены белые палатки-укрытия. По линии фронта прошел первый зловещий боевой порядок. “Используйте предохранитель. Не используйте магазин, пока вам не прикажут”. Сержанты хрипло повторили команду. По колоннам прокатился звук щелкающих замков. Все люди знали, что это время пришло.
  Фронт вспыхнул с ревом, похожим на пожар в кустах. Воздушный шар умирал, умирал гигантской и публичной смертью на глазах у двух армий. Он задрожал, затонул, растворился среди деревьев среди суматохи битвы, которая была внезапной и потрясающе похожей на шторм.
  Американская батарея прогремела позади солдат с такой силой, что, казалось, могла оторвать им затылки. Испанская шрапнель пронеслась по линии слева от них, кружась и свистя со сверхъестественной скоростью. Свист винтовочных пуль разбивался о их лица, как шум множества ламповых труб, или проносился над головами быстрыми жестокими плевками. А на фронте звуки битвы, как будто это была просто музыка, начинали нарастать и нарастать, пока залпы не перекатывались, как прибой.
  Офицеры хрипло закричали: “Вперед, люди! Поторопитесь, мальчики! Давайте же! Поторопитесь!” Солдаты, тяжело ступая в своем снаряжении, бросились вперед. Быстро была организована охрана багажа; мужчины сорвали с плеч свертки, как будто они были объяты пламенем. Батальон, готовый к бою, снова бросился вперед.
  “ Вперед, ребята! Вперед! Для них битва пока была всего лишь дорогой через лес, запруженный войсками, которые тревожно опускали головы, когда пули пролетали высоко. Но мгновение спустя колонна резко свернула влево и въехала на поле с высокой зеленой травой. Шеренга рассыпалась, образуя боевой порядок. Впереди виднелся ряд холмов, поросших редкими деревьями, как фруктовые сады; и хотя врага видно не было, все эти холмы трещали и плевались от ружейного огня. В некоторых местах виднелись длинные серые полосы грязи - укрепления. Американские снаряды поднимали красноватые облака пыли с вершины одного из холмов, где стоял дом, похожий на пагоду. Это было не очень похоже на битву с людьми; это была битва с кусочком очаровательного пейзажа, загадочно притягивающего смерть.
  Нолан знал, что Мартин внезапно упал. — Что... - начал он.
  “Они попали в меня”, - сказал Мартин.
  - Господи! - воскликнул Нолан.
  Мартин лежал на земле, изо всех сил сжимая левое предплечье чуть ниже локтя правой рукой. Его губы были печально поджаты. Казалось, он не знал, что делать. Он продолжал смотреть на свою руку.
  Затем внезапно пули пронеслись над ними низко и сильно. Мужчины бросились ничком в траву. Нолан потерял всякую мысль о своем друге. Как ни странно, он чувствовал себя чем-то вроде человека, прячущегося под кроватью, и был так же уверен, что не сможет высоко поднять голову, не получив пулю, как человек, прячущийся под кроватью, уверен, что не может поднять голову, не ударившись о нее.
  Лейтенант сидел на траве прямо за ним. Он был в небрежной и в то же время напряженной позе человека, держащего на коленях полную тарелку на пикнике. Он говорил успокаивающим, отеческим тоном.
  “ Так, не нервничай. С нами здесь все в порядке. В такой же безопасности, как в церкви .... Они все под кайфом. Не обращайте на них внимания .... Не обращайте на них внимания .... Они все летят высоко. Мы их сбили с толку, и они не могут стрелять метко. Не обращай на них внимания”.
  Солнце неуклонно палило с бледно-голубого неба, освещая потрескивающие леса, холмы и поля. Судя по грохоту ружейной пальбы, можно было подумать, что небесный жар поджаривает эту часть света.
  Нолан прижался к траве. Он смотрел на серую линию укреплений, над которыми плавала тончайшая паутинка дыма. Позади него на древке болтался флаг. Люди в траншее давали залп всякий раз, когда рядом с ними разрывался американский снаряд. Это было какое-то детское неповиновение. Часто пули прилетали из леса прямо за спинами Нолана и его товарищей. В то время они думали, что эти пули были выпущены из винтовки какого-нибудь некомпетентного солдата их собственной стороны.
  Аплодисментов не последовало. Люди огляделись бы по сторонам, гадая, где же армия, если бы грохот боя на расстоянии мили не указывал достаточно ясно, где находится армия.
  Официально батальон еще не сделал ни единого выстрела; было просто несколько безответственных выстрелов со стороны людей на крайнем левом фланге. Но было известно, что подполковник, командовавший войсками, был мертв — убит выстрелом в сердце — и что число капитанов сократилось до двух. В тылу разыгрывалась долгая трагедия, в ходе которой люди, согнутые и торопливые, спешили укрыться вместе с другими мужчинами, беспомощными, ошеломленными и окровавленными. Нолан узнал обо всем по хриплым и испуганным голосам, которые он слышал, лежа ничком в траве. Его охватило чувство ликования. Итак, здесь произошла одна из тех ужасных и зловещих ситуаций, которые в истории нации выделяются багровыми буквами, становясь кровавой историей, будоражащей поколение за поколением. И он был в нем, невредимый. Если бы он выжил в битве, он был бы героем отчаянной битвы в ...; и тут он на секунду задумался, какое название судьбе было бы угодно дать этой битве.
  Но совершенно очевидно, что вряд ли еще один человек в батальоне был занят какими-либо мыслями относительно исторического события. Напротив, они считали дурным то, что их жестоко порезали по самому незначительному поводу. Поведение любого слабака пошло бы на пользу, если бы он знал, что участвует в битве, которая прославится навеки.
  IV
  Мартин поднялся с того места, куда его сбила пуля, и обратился к лейтенанту. “Я ранен, сэр”, - сказал он.
  Лейтенант был очень занят. “Хорошо, хорошо”, - сказал он, прислушиваясь к мужчине ровно настолько, чтобы узнать, куда тот был ранен. “Идите туда. Ты бы видел перевязочный пункт под теми деревьями.
  Мартин почувствовал головокружение и тошноту. Ощущение в руке было отчетливо гальваническим. Ощущение было настолько странным, что временами он задавался вопросом, действительно ли его беспокоит рана. Однажды, находясь в таком оцепенении, он осмотрел свою руку и увидел дыру. Да, его застрелили, вот и все. И больше, чем что-либо другое, это подействовало на него с глубокой печалью.
  По указанию лейтенанта он направился к группе деревьев, но не нашел там перевязочного пункта. Он нашел только мертвого солдата, лежащего, уткнувшись лицом в руки и высоко сгорбив плечи, как будто он судорожно рыдал. Мартин решил направиться к дороге, полагая, что таким образом у него повысятся шансы попасть к хирургу. Но внезапно путь ему преградил забор из колючей проволоки. Таково было его душевное состояние, что он резко остановился перед этим забором и тупо уставился на него. Ему казалось невозможным, что это препятствие можно преодолеть каким-либо способом. Забор был там, и он остановил его продвижение. Он не мог идти в том направлении.
  Но, обернувшись, он заметил процессию раненых, странных паломников, которые уже протоптали тропинку в высокой траве. Они проходили через брешь в заборе. Мартин присоединился к ним. Пули полосами пролетали над ними, но многие из них вели себя как люди, которые теперь добились от судьбы исключительной неприкосновенности. Как правило, не было слышно ни криков, ни пинков, ни разговоров вообще. Они тоже, как и Мартин, казались погруженными в смутную, но глубокую меланхолию.
  Но был один, кто громко закричал. Человека с простреленной головой с трудом несли четверо товарищей, и он непрерывно выкрикивал одно ужасное по своей первобытной силе слово— “Хлеба! Хлеба! Хлеба!” За ним и его носильщиками следовала прихрамывающая толпа менее жестоко раненых людей, которые не сводили с него глаз, как будто черпали в его невыносимых муках бальзам для своих собственных страданий.
  “ Хлеба! Дай мне хлеба!”
  Мартин дернул мужчину за рукав. Мужчина был ранен в ногу и прокладывал себе путь с помощью изогнутой, неумелой палки. Это аксиома войны, что раненые никогда не могут найти прямых палок.
  - Что случилось с этим парнем? - спросил Мартин.
  “Чокнутый”, - сказал мужчина.
  - Почему это он? - спросил я.
  - Выстрелом в голову, - нетерпеливо ответил тот.
  Вопль страдальца раздался в поле среди быстрого свиста пуль, грохота и разлета осколков. “Хлеба! Хлеба! О, Боже, неужели ты не можешь дать мне хлеба? Хлеба!” Те, кто нес его, испытывали невыносимую агонию и часто обменивались взглядами, выражавшими их отчаяние от того, что они когда-либо избавятся от этой трагедии. Это казалось бесконечным.
  “ Хлеба! Хлеба! Хлеба!
  Но, несмотря на то, что на пути этой толпы всегда стояла задумчивая меланхолия, нужно знать, что было много людей, которые смеялись, причудливо потешались над своими ранами, причудливо изобретая странные шутки о велосипедах и такси, извлекая из этого пролития своей крови замечательное количество материала для веселой травли, и с перекошенными от боли лицами при каждом шаге они часто шутили, как звезды мюзик-холла. И, пожалуй, это была самая слезливая часть из всех.
  Они брели по дороге, пока не достигли брода. Здесь, под карнизом насыпи, собралась унылая компания. В грязи и во влажной тени каких-то кустов лежало полсотни бледнолицых мужчин, распростертых ниц. Там работали два или три хирурга. Кроме того, там был капеллан, решительный, с мрачным ртом, без сюртука. Над головой всегда раздавался непрекращающийся сводящий с ума вой пуль.
  Мартин стоял, сонно наблюдая за происходящим, когда хирург схватил его. “Эй, что с тобой?” Мартин был обескуражен. Он задавался вопросом, что же такого он сделал, что хирург так разозлился на него.
  - В руку, - пробормотал он, наполовину смущаясь.
  После того, как хирург поспешно и раздраженно перевязал поврежденный член, он сердито посмотрел на Мартина и сказал: “Ты ведь можешь ходить, не так ли?”
  - Да, сэр, - ответил Мартин.
  “Ну, теперь ты просто прокладываешь путь по этой дороге”.
  “ Да, сэр. Мартин покорно удалился. Доктор казался раздраженным почти до безумия.
  В это время дорога была охвачена огнем отряда испанских снайперов, которые хитро обошли фланги американской армии и теперь прятались в густой листве, росшей по обе стороны дороги. Они стреляли во все подряд. Дорога была забита людьми, как улица в городе, и с абсурдно короткого расстояния они разряжали свои винтовки в проходящих людей. Им всегда помогал чрезмерный натиск с регулярной испанской боевой линии.
  Мартина клонило в сон из-за раны. Он видел трагедию за трагедией, но они не вызывали у него чувства ужаса.
  Мужчина с красным крестом на руке стоял, прислонившись к большому дереву. Внезапно он рухнул на землю и какое-то время корчился, как ребенок, страдающий коликами. Товарищ тут же важно засуетился. - Эй, - позвал он Мартина, - помоги мне нести этого человека, хорошо?
  Мартин посмотрел на него с тупым презрением. “Будь я проклят, если сделаю это”, - сказал он. “Не могу нести себя, не говоря уже о ком-то другом”.
  Этот ответ, который сейчас звучит таким бесчеловечным, безжалостным, не подействовал на собеседника. “Ну, хорошо”, - сказал он. “А вот и другие ребята”. Раненый теперь стал сине-серым; его глаза были закрыты; тело сотрясал легкий, стойкий озноб.
  Иногда Мартин натыкался на мертвых лошадей, их конечности торчали наружу, как колья. Одно животное, смертельно раненное, было осаждено тремя или четырьмя мужчинами, которые пытались загнать его в кусты, где оно могло пережить свой краткий период мучений, не забив до смерти никого из раненых в мрачной процессии.
  Караван мулов с дополнительной амуницией устремился вперед, по-прежнему ведомый кобылой со звенящим колокольчиком.
  Машина скорой помощи на мгновение застряла в грязи, и сквозь шум битвы можно было расслышать знакомые возгласы водителя, взмахнувшего плетью.
  Двум рядовым пришлось нелегко с раненым капитаном, которого они поддерживали в тылу. Он наполовину ругался, наполовину выкрикивал информацию о том, что он не только ни на шаг не продвинется в тыл, но и что он, безусловно, собирается немедленно вернуться на фронт. Они просили, умоляли очень долго, постоянно отгоняя его. Они были похожи на двух медсестер, ухаживающих за исключительно плохим и упрямым маленьким герцогом.
  Раненые солдаты остановились, чтобы бесстрастно наблюдать за этой борьбой. Они всегда были похожи на мужчин, которых ничто больше не могло возбудить.
  Видимый госпиталь представлял собой в основном беспорядочные заросли, пересеченные узкими тропинками, земля была покрыта людьми. Мартин увидел занятого человека с книгой и карандашом, но не подошел к нему, чтобы официально стать сотрудником больницы. Все, чего он хотел, - это покоя и избавления от придирок. Он с трудом сел под кустом и прислонился спиной к стволу. Там он задумался с каменным лицом.
  V
  - Боже мой, - сказал Нолан, извиваясь на животе в траве. - Я больше не могу этого выносить.
  Затем внезапно все винтовки на линии огня, казалось, выстрелили сами по себе. Это был результат приказа, но мало кто из людей услышал приказ; в основном они стреляли, потому что слышали, как стреляют другие, и их чутье было настолько быстрым, что залп прозвучал не слишком отрывисто. Эти стрелки почти час пролежали в каменном молчании, настроив прицелы, поглаживая пальцами винтовки, не сводя глаз с укреплений врага. Батальон понес тяжелые потери, и эти потери было тяжело перенести, поскольку солдат всегда считает, что люди, потерянные в период бездействия, - это люди, потерянные сильно.
  Реплика теперь звучала как огромная машина, бешено работающая на открытом воздухе, под ярким солнцем зеленого поля. К выстрелу магазинных винтовок добавился негромкий щелкающий механизм, устойчивый и быстрый, как будто всем этим управляла рука одного оператора. Это всегда напоминает ткацкий станок, огромный стальной станок, который лязгает, лязгает, шлепает, позвякивает, ткет гав из тонких красных нитей, ткань смерти. С плеч солдат, из-под их нетерпеливых рук, то и дело падали желтые пустые гильзы, закручиваясь в примятые травинки, чтобы остаться там и обозначить для запоздалого глаза линию боя батальона.
  Все нетерпение, все бунтарские чувства покинули людей, как только им позволили применить свое оружие против врага. Теперь они были поглощены делом попадания во что-нибудь, и все долгие тренировки на стрельбищах, вся гордость меткого стрелка, которая так долго жила в них, заставили их на время забыть обо всем, кроме стрельбы. Они были такими же продуманными и точными, как и многие часовщики.
  Новое чувство безопасности по праву овладело ими. Они знали, что эти таинственные люди в дальних окопах впереди с безжалостной и поразительной точностью стреляли им в лицо; они знали, на самом деле, что сейчас они делают то, чему их бесконечно учили, и они знали, что делают это хорошо. Нолан, например, был вне себя от радости. “Заткни их”, - сказал он. “Заткни их”. Он уткнулся лицом в винтовку, как будто это была его любовница. Он целился в тени определенного портика укрепленного дома: там он мог смутно разглядеть длинную черную линию, которая, как он знал, была отверстием для стрелков, и он знал, что каждый его выстрел направлялся туда, под портик, возможно, через отверстие в мозг другого человека, такого же, как он сам. Он снова и снова заряжал неуклюжий магазин своей винтовки. Он был так увлечен, что не узнал о новых приказах, пока не увидел, как люди вокруг него вскочили на ноги и побежали вперед, низко пригибаясь на бегу.
  Он услышал крик. “ Вперед, ребята! Мы не можем быть последними! Мы поднимаемся! Мы поднимаемся. ” Он вскочил на ноги и, пригнувшись, побежал вместе с остальными. Что-то прекрасное, мягкое, нежное коснулось его сердца, когда он бежал. Он любил полк, армию, потому что полк, армия были его жизнью, — у него не было другого мировоззрения; и теперь эти люди, его товарищи, разыгрывали для него сцены из его снов; они делали то, что он предначертал в своих видениях. Любопытно, что в этом обвинении он считал себя довольно недостойным. Хотя он сам участвовал в штурме вместе с остальными, ему показалось, что его товарищи были ослепительно храбры. По его мнению, его роль была просто ролью человека, который шел вместе с толпой.
  Он увидел, как Грирсон яростно вцепился клешнями в забор из колючей проволоки. Они были на полпути вверх по красивому лесистому склону; врага не было видно, и все же местность осыпалась пулями. Кто-то сильно ударил его кулаком в живот. Он тупо подумал о том, чтобы прилечь и отдохнуть, но вместо этого с грохотом упал.
  Редкая шеренга мужчин в синих рубашках и грязных шляпах с опущенными полями поднималась вверх по холму. Он решил на мгновение закрыть глаза, потому что почувствовал себя очень мечтательным и умиротворенным. Казалось, прошла всего минута, прежде чем он услышал голос, произнесший: “Вот он”. Грирсон и Уоткинс пришли его искать. Он сразу же пристально вгляделся в их лица, потому что у него мелькнула мысль, что шеренга может спуститься с холма и оставить его в руках испанцев. Но он убедился, что все в порядке, и не стал задавать вопросов.
  - Нолан, - неловко сказал Грирсон, - ты меня знаешь?
  Человек на земле мягко улыбнулся. “ Конечно, я знаю тебя, ты, обезьяна с лицом, похожим на похлебку. Почему я должен тебя не знать?”
  Уоткинс опустился на колени рядом с ним. - Куда они тебя засунули, старина?
  Нолан был несколько неуверен. “Это немного. Я не думаю, но это где-то там”. Он коснулся пальцем низа своего живота. Они задрали его рубашку, а затем наедине обменялись взглядами, полными ужаса.
  - Джимми, тебе больно? - хрипло спросил Грирсон.
  “Нет, - сказал Нолан, “ это совсем не больно, но я чувствую себя каким-то омертвевшим для всего мира. Я не думаю, что это очень плохо”.
  - О, все в порядке, - сказал Уоткинс.
  “Что мне нужно, так это выпить”, - сказал Нолан, улыбаясь им. “Мне холодно лежать на этой влажной земле”.
  - Здесь не очень сыро, Джимми, - сказал Грирсон.
  “ Ну, там сыро, ” сказал Нолан с внезапным раздражением. “ Я это чувствую. Говорю тебе, я мокрый — мокрый насквозь — просто от того, что лежу здесь.
  Они поспешно ответили. “ Да, это так, Джимми. Здесь is сыро. Это так”.
  “Просто подсунь руку мне под спину и посмотри, какая влажная земля”, - сказал он.
  “Нет”, - ответили они. “Все в порядке, Джимми. Мы знаем, что там мокро”.
  - Ну, засунь руку и посмотри, - упрямо крикнул он.
  - О, не бери в голову, Джимми.
  “Нет”, - сказал он раздраженно. “Посмотри сам”. Грирсон, казалось, испугался волнения Нолана, поэтому просунул руку под распростертого человека и вскоре вытащил ее, покрытую кровью. - Да, - сказал он, старательно пряча руку от глаз Нолана, - ты был прав, Джимми.
  “Конечно, был”, - сказал Нолан, удовлетворенно закрывая глаза. “Этот склон холма полон воды, как болото”. Через мгновение он сказал: “Думаю, я должен знать. Я стою на этом ровно, а вы, ребята, стоите на ногах”.
  Он не знал, что умирает. Он думал, что ведет спор о состоянии газона.
  VI
  “Закройте ему лицо”, - сказал Грирсон низким и хриплым голосом после этого.
  - Чем я его накрою? - спросил Уоткинс.
  Они смотрели на себя. Они стояли в рубашках, брюках, гетрах, туфлях; у них ничего не было.
  “О, ” сказал Грирсон, - вот его шляпа”. Он принес ее и положил на лицо мертвеца. Некоторое время они стояли. Было очевидно, что они считали необходимым и приличным что-то сказать или сделать. Наконец Уоткинс сказал прерывающимся голосом: “О, это чертовски обидно”. Они медленно двинулись к линии огня.
  * * * *
  В синем сумраке вечера, в одной из палаток для больных лихорадкой, два ряда неподвижных фигур казались отвратительными, склепными. Вялое движение руки было окружено призрачной тайной, а случайные болезненные изгибы тела под одеялом приводили в ужас, как будто мертвецы шевелились в своих могилах под дерном. В воздухе повис тяжелый запах болезни и лекарств.
  - В каком вы полку? - спросил слабый голос.
  - Двадцать девятый пехотный, - ответил другой голос.
  “ Двадцать девятый! Да ведь человек, сидящий по другую сторону от меня, в двадцать девятом.
  “ Это он?… Эй, напарник, ты из двадцать девятой?
  Третий голос просто устало ответил. “Мартин из роты С”.
  “ Что? Джек, это ты?
  “Это часть меня.... Кто ты?”
  “ Грирсон, ты, тупица. Я думал, ты ранен.
  Послышался звук, похожий на звук человека, выпившего большой глоток воды, и в конце Мартин сказал: “Да”.
  - Ну, тогда что ты делаешь в этом лихорадочном месте?
  - Ответил Мартин с сонным нетерпением. - У меня тоже жар.
  - Ну и дела! - воскликнул Грирсон.
  После этого в палатке с лихорадкой воцарилась тишина, если не считать шума, производимого человеком в углу - таких людей всегда можно встретить в американской толпе, — героическим, непримиримым комиком и патриотом, с юмором, в котором есть горечь, свирепость и любовь, и он придавал ситуации мрачный смысл, распевая “Звездно—полосатое знамя” со всем пылом, который могло обеспечить его охваченное лихорадкой тело.
  - Билли, - тихо позвал Мартин, - где Джимми Нолан? - спросил я.
  - Он мертв, - сказал Грирсон.
  Сбоку палатки сиял треугольник необработанного золотого света. Где-то в долине раздался гудок паровоза, и в нем звучали мир и уют, как будто он висел на шее коровы.
  - А где Айк Уоткинс? - спросил я.
  “Ну, он не мертв, но ему прострелили легкие. Говорят, он не особо выделяется”.
  Сквозь густой запах болезни и лекарств раздался бесстрашный голос человека в углу.
  OceanofPDF.com
  ОДИНОКАЯ АТАКА УИЛЬЯМА Б. ПИРКИНСА
  Он не мог отличить пятидюймовое скорострельное ружье от никелированного ледоруба, и поэтому, естественно, его выбрали на должность военного корреспондента. Ответственной стороной был редактор “Миннесота Геральд”. Перкинс не имел никакой информации о войне и не обладал особой быстротой ума для ее получения, но он обладал тем благородным качеством храбрости, которое произрастает на плодородной почве Западной Америки.
  В заливе Гуантанамо было утро. Если бы у морских пехотинцев, расположившихся лагерем на холме, было время обратить свой взор в сторону моря, они могли бы увидеть небольшой катер для рассылки газет, плывущий ко входу в гавань по голубым, залитым солнцем водам Карибского моря. На корме этого буксира Перкинс сидел на мешках с углем, и легкий ветерок слегка трепал его засаленную пижаму. Он смотрел на коричневую линию укреплений, увенчанную флагом, который обозначал Кэмп Маккалла. В гавани стояли на якоре два или три мрачных серых крейсера и транспорт. Когда буксир поднимался по лучистому каналу, Перкинс увидел людей, движущихся по берегу возле обугленных руин деревни. Перкинс был глубоко тронут; здесь уже было больше войны, чем он когда-либо знал в Миннесоте. Вскоре его, одетого в необходимую одежду военного корреспондента, доставили на веслах к песчаному берегу. Морские пехотинцы в желтой форме разбирались с боеприпасами. Они не обратили никакого внимания на посетителя, будучи угрюмыми из-за неудобств двухдневных и ночных боев. Перкинс с трудом поднялся по зигзагообразной тропинке на вершину холма и жадным взглядом окинул окопы, полевые орудия, забавных маленьких кольтов, флаг, угрюмых морских пехотинцев, устало лежащих на руках. И более того, он осмотрел сквозь прозрачный воздух более 1000 ярдов таинственного леса, из которого в неподходящее время вылетали повторяющиеся стаи маузеровских пуль.
  Перкинс был в восторге. Его переполняло восхищение этими измученными и прокуренными людьми, которые так спокойно лежали в окопах, ожидая возобновления партизанских действий. Но он хотел, чтобы они прислушались к нему. Он хотел поговорить об этом. За исключением острых вопрошающих взглядов, никто не признавал его существования.
  Наконец он подошел к двум молодым лейтенантам и в своей невинной западной манере спросил их, не хотят ли они чего-нибудь выпить. Эффект на двух молодых лейтенантов был мгновенным и ошеломляющим. В один голос они ответили: “Да, мы бы хотели”. Перкинс чуть не заплакал от радости, услышав этот любезный ответ, и воскликнул, что немедленно поднимется на борт буксира и захватит бутылку скотча. Это привлекло внимание офицеров, и в порыве доверительности один из них объяснил, что в лагере не было ни капли воды. Перкинс бросился вниз по склону и побежал к своей лодке, где в приподнятом настроении вступил в предварительную перепалку с каким-то виски. В результате он снова взобрался на холм под палящими лучами солнца, и его энтузиазм ни в коей мере не ослабевал. Измученные офицеры были очень любезны, и таково было душевное состояние Перкинса, что он не обратил должного внимания на то, насколько серьезным и торжественным было его отношение к виски. И из-за этого факта, а также из-за его прошлого произошло единственное нападение Уильяма Б. Перкинса.
  Теперь, когда Перкинс спускался с холма, кое-что произошло. Рядовой в тех высоких траншеях обнаружил, что в его винтовке засорился патрон. Затем в большинстве видов винтовок становится необходимым взорвать патрон. Рядовой отнес винтовку своему капитану и объяснил суть дела. Но в этом лагере не годилось стрелять из винтовки механически и без предупреждения, потому что красноречивый звук привел бы шестьсот уставших морских пехотинцев в напряжение и напряженное ожидание. Тогда капитан повернулся и громким голосом объявил лагерю, что он считает необходимым выстрелить в воздух. Связь резко прервалась, переходя от голоса к голосу. Затем капитан поднял оружие и выстрелил. После чего — и именно после этого — большая группа партизан, залегших в кустах, быстро решила, что их присутствие и позиция обнаружены, и быстро дала залп.
  Через мгновение леса и холмы наполнились треском и фырканьем винтовок. Люди на военных кораблях в гавани услышали старое знакомое "тлю-тю-тлю-тлю-тлю-тлю-тлю", доносившееся из окопов. Случайно катер “Марблхед”, которым командовал один из наших стремительных американских прапорщиков, устремился к стратегически важному лесу, как галопирующий морской пехотинец-драгун, отстреливаясь из своего мушкетона на носу.
  Перкинс прибыл к подножию холма, где началось построение 150 морских пехотинцев, защищавших короткую линию сообщения между основными силами и пляжем. Все эти люди выстроились в линию за укреплениями, импровизированными из ящиков с провизией. И к ним собирались обнаженные мужчины, которые принимали ванну, обнаженные мужчины, которые быстро облачались в патронташи и винтовки. Леса и холмы затрепетали - затрепетали-затрепетали-затрепетали-затрепетали -затрепетали-затрепетали-затрепетали. Под ветвями прекрасного дерева лежали пятеро раненых мужчин, которые оживленно размышляли.
  И вот теперь Перкинсу посчастливилось обнаружить в кустах испанца. Расстояние составляло около пятисот ярдов. Громким голосом он сообщил о своем предположении. Он также хрипло заявил, что, будь у него только винтовка, он бы пошел и лично завладел этим конкретным врагом. Тут же любезный парень, раненный в руку, сказал: “Хорошо, возьми мою”. Таким образом, Перкинс приобрел винтовку и обойму с пятью патронами.
  “ Вперед! ” крикнул он. Эта часть батальона залегла очень плотно, еще не вступив в бой, но и не зная, когда дело дойдет до них.
  Перкинсу они ответили ревом. “Вернись сюда, проклятый дурак. Ты хочешь, чтобы тебя пристрелила твоя же толпа? Возвращайся, черт возьми! В качестве детали можно упомянуть, что огонь с части холма охватил путь, по которому отправился Перкинс.
  Теперь взгляните на одинокого Перкинса, плывущего по течению в буре сражений, подобно тому, как соломенная куртка для шампанского теряется в сильном прибое. Он быстро все понял. Прошло четыре секунды, прежде чем он обнаружил, что он идиот из богадельни, продирающийся сквозь жаркие, потрескивающие заросли июньским утром на Кубе. Над ним и рядом с ним молниеносно застучали металлические кузнечики - Сссс-с-свингующие-поющие-попсы. Красоты сельской Миннесоты озаряли его сознание золотом ленивой кукурузы, спящей зеленью лугов, соборным мраком сосновых лесов. Шшш-свинг-хлоп! Перкинс решил, что, если он хочет выпутаться из клубка идиотизма, он должен выстрелить. Вся ситуация заключалась в том, что он должен был выстрелить. Ему было необходимо выстрелить. Ничто не спасло бы его, кроме стрельбы. Это закон, по которому мужчины принимают такое решение, когда воды битвы захлестывают их разум. Поэтому, помолившись, чтобы американцы не ударили его ни в спину, ни в левый бок, а испанцы не ударили его спереди, он опустился на колени, как одинокий проситель в пустыне чапараль, и разрядил обойму в своего испанца, прежде чем обнаружил, что его испанец - это кусок сухой пальмовой ветки.
  Тогда Перкинс завертелся как рыба. Смыслом его существования был "Испанец в кустах". Когда испанец превратился в высохшую пальмовую ветвь, он больше не мог привести себе ни одной адекватной причины.
  Тогда он отчаянно мечтал о каком-нибудь укрытии из антрацита, о какой-нибудь глубокой темнице покоя, где живут слепые мулы, безмятежно жующие собранное сено.
  “Сссс-свинг-вин-хлоп! Прут-прут-прррут!” Затем заговорило полевое орудие. “Бум-ра-своу-оу-оу-оу-пум”. Затем залаял автоматический "Кольт". “Крэк-крк-крк-крк-крк-крк” продолжалось бесконечно. Обстрелянный, окруженный с флангов и подавленный, на что надеялся Уильям Б. Перкинс из “Миннесота Геральд”?
  Но война - это дух. Война заботится о тех, кого любит. Иногда она приносит смерть, а иногда исключительную и невероятную безопасность. Существовало несколько способов сохранить Перкинс. Одним из способов было использование парового котла.
  Перкинс заметил неподалеку от себя старый ржавый паровой котел, валявшийся в кустах. Только Война знает, как там было, но это был храм, сияющий безопасностью. Со стоном поспешности Перкинс бросился в дыру, свидетельствовавшую об отсутствии паровой трубы.
  Затем, уютно устроившись в своем котле, Перкинс прислушался к звукам драки, которые, казалось, витали в воздухе над ним. Иногда пули сильно и быстро ударялись о стенки котла, но ни одна не попала внутрь, чтобы помешать отдыху Перкинса.
  Время шло. Бой, во всяком случае, короткий, перешел в прут... прут... прут-прут... прут. И когда наступила тишина, можно было увидеть, как Перкинс осторожно высовывается из котла. Вскоре он зашагал обратно к строю морской пехоты в шляпе, которая не подходила ему по размеру для новых набухших на ней шишек мудрости.
  Морские пехотинцы с раздраженным видом снова рассаживались по местам, когда из кустов появилась призрачная фигура. Царило большое волнение.
  “Это тот сумасшедший”, - закричали они, и когда он приблизился, они шумно окружили его и потребовали рассказать, как ему это удалось.
  Перкинс сделал жест, жест человека, спасающегося от нечаянной грязевой ванны, жест человека, выходящего с поля боя, а затем рассказал им.
  Недоверие было немедленным и всеобщим. “Да, ты это сделал! Что? В старом котле? В старом котле? Вон в том кустарнике? Что ж, мы предполагаем, что нет ”. Они не верили ему до тех пор, пока два дня спустя патруль случайно не обнаружил ржавый котел, реликвию какой-то любопытной сделки в руинах кубинской сахарной промышленности. Затем патруль восхищался правдивостью военных корреспондентов до тех пор, пока они почти не ослепли.
  Вскоре после своего приключения Перкинс поднялся на борт буксира с выражением глубокой задумчивости на лице.
  OceanofPDF.com
  БЕЗЫМЯННЫЙ КЛАН
  Разгадай мою загадку.
  Крути, как ястребы, часы летят;
  Раненые редко возвращаются домой умирать;
  На крутых волнах видна высоко поднятая рука;
  Презрение сильно бьет из-за лжи;
  И все же существует мистическая связь.
  Разгадай мою загадку.
  Она была в саду. К ней быстро подошла мать. “Маргарита! Маргарита, мистер Смит здесь! Иди сюда!” Ее мать была толстой и увлеченной коммерцией. Мистер Смит был важен для всех жителей Тампы, и поскольку он действительно был влюблен в Маргариту, он был явно важнее для этой конкретной семьи.
  Пальмы перебрасывали свои брызги через забор на изрытый колеями песок улицы. Маленький дурацкий пруд с рыбками в центре сада издавал звук, похожий на шлепанье красных плавников. “Нет, мама, ” сказала девочка, - пусть мистер Смит подождет. Мне нравится гулять в саду при лунном свете.
  Ее мать впала в то состояние добродетельного изумления, которое является оружием ее рода. “Маргарита!”
  Девушка, очевидно, считала себя привилегированной красавицей, потому что ответила довольно небрежно: “О, пусть он подождет”.
  Мать всплеснула руками с видом великого возвышенного страдания и удалилась. Маргарита гуляла одна по залитому лунным светом саду. Кроме того, электрический свет отбрасывал свой дрожащий отблеск на часть ее парада.
  На какое-то время воцарился покой. Затем внезапно сквозь бледно-коричневую ограду показался белый квадратный конверт. Маргарита подошла к этому конверту безразличной походкой. Она напевала какую-то глупую песенку, держалась небрежно, но было что-то, что заставляло ее крепко ухватиться за это, своеобразная демонстрация мускулов, не заметная равнодушным глазам. Она не сжимала его, но взяла — просто взяла так, чтобы это значило все, и, если судить по зрению, это была картина самого полного пренебрежения.
  Мгновение она стояла, выпрямившись; затем достала из-за пазухи фотографию и просунула ее сквозь ограду. Она быстро вошла в дом.
  II
  Человек в сине-белом одеянии — что-то вроде того, что мы называем постельным тиканьем, — сидел в любопытном маленьком куполе на крыше испанского блокгауза. Блокгауз примыкал к белой военной дороге, которая, изгибаясь, исчезала из поля зрения мужчины в размытом пятне деревьев. Со всех сторон от него были поля с высокой травой, поросшие пальмами и обрамленные заборами из колючей проволоки. Косые лучи солнца пробивались сквозь деревья, и мужчина устремил взгляд глубоко в темные тропические тени, которые казались бархатными от прохлады. Эти безмятежные пейзажи напоминали нарисованные декорации в театре, и, более того, на земле царила жаркая, тяжелая тишина.
  Солдат на наблюдательном посту поставил нечищеную винтовку "Маузер" в угол и, наклонившись, взял тлеющий уголек на кусочке пальмовой коры, переданном ему товарищем. Солдаты внизу в основном спали. Командующий сержант дремал возле открытой двери, закинув руку за голову, демонстрируя свои длинные остроугольные шевроны, небрежно прикрепленные английскими булавками. Часовой зажег сигарету и томно затянулся.
  Внезапно он услышал в воздухе вокруг себя ворчливый, смертоносно-быстрый свист винтовочных пуль, и мгновение спустя ему в лицо донесся тихий хлопок небольшого залпа, совсем близко, как будто стреляли всего в десяти футах от него. Непроизвольно он быстро запрокинул голову, как будто защищал нос от падающей черепицы. Он поднял тревогу и упал в блокгауз. В полумраке люди, у которых дыхание вырывалось сквозь зубы, дико кувыркались, пытаясь занять позиции у бойниц. Дверь была захлопнута, но сержант лежал прямо внутри, приподнявшись, как во время сна, но теперь по руке, которую он прижимал к груди, непрерывно текла кровь. Его лицо было искажено невыносимой желтой мукой; он, задыхаясь, повторял: “Огонь! Por Dios, hombres!”
  Плохо подготовленное оружие солдат застряло в петлях, и они начали стрелять со всех четырех сторон блокгауза, по-видимому, исходя из простой информации о том, что враг находится поблизости. Дым сгоревшего пороха становился все сильнее и сильнее в маленькой квадратной крепости. Лязганье замков магазина было непрекращающимся, и интерьер можно было бы принять за мрачную мануфактуру, если бы не сержант, откашливающийся под ногами солдат: “Por Dios, hombres! Por Dios! Fuego!”
  III
  Вереница из пяти кубинцев в льняной одежде землисто-коричневого цвета скользила по лесу со скоростью, которая не была ни прогулкой, ни бегом. Это было что-то вроде стойки. Фактически, вся манера мужчин, когда они таким образом двигались, имела довольно комическое сходство с американской скачущей лошадью. Но с тех пор, как взошло солнце, они прошли много миль по гористым и наполовину размеченным тропам и явно были еще свежими. Все мужчины были проводниками—практиками. Они не издавали ни звука во время своего быстрого передвижения, но передвигали свои полуобутые ноги с ловкостью кошек. Лес лежал вокруг них в глубокой тишине, какую можно найти на дне озера.
  Внезапно ведущий практик поднял руку. Остальные резко остановились и спокойно и бесшумно опустили приклады своего оружия на землю. Вожак негромко свистнул, и тут же из кустов появился еще один практико. Он молча приблизился к вожаку, а затем они заговорили шепотом.
  - В блокгаузе двадцать человек и сержант.
  - А дорога? - спросил я.
  “ Сегодня утром в семь часов одна кавалерийская рота проехала на восток. Они сопровождали четыре повозки. Час спустя один всадник быстро поскакал на запад. Около полудня десять солдат пехоты с капралом были выведены из большого форта и помещены в первый блокгауз к востоку от форта. Там уже было двенадцать человек. Мы видели испанскую колонну, двигавшуюся в сторону Мариэля”.
  - Большеничего?
  - Больше нет.
  “ Хорошо. Но кавалерия?
  “ Все в порядке. Они собирались в долгий поход.
  - Экспедиция отстала на пол-лиги. Пойди и скажи генералу.
  Разведчик исчез. Пятеро других мужчин подняли ружья и возобновили свое быстрое и бесшумное продвижение. Мгновение спустя тишину не нарушил ни один звук, кроме стука ветки манго, лениво упавшей со своего дерева на траву. Столь странным было появление этих людей, их одежда так гармонировала по цвету с почвой, их уход так мало нарушил торжественный гул леса, а их уход был так похож на призрачное растворение, что свидетель мог бы подумать, не приснился ли ему сон.
  IV
  Небольшая экспедиция высадилась с оружием из Соединенных Штатов и теперь спустилась с холмов на опушку леса. Перед ними расстилалась холмистая прерия, поросшая высокой травой, отмеченная пальмами. В полумиле от них проходила военная дорога, и они могли видеть крышу блокгауза. Разведчики повстанцев двигались куда-то в сторону в траве. Генерал удобно устроился под деревом, в то время как его штаб из трех молодых офицеров стоял вокруг него, болтая. Их льняная одежда выделялась тем, что была отчетливо белее, чем у мужчин, которые, числом сто пятьдесят, лежали на земле длинной коричневой бахромой, оборванные — более того, голые во многих местах, — но на редкость спокойные, беззаботные, похожие на ветеранов.
  Генерал, однако, был задумчив. Он постоянно теребил свои маленькие жиденькие усики. Что касается усиленно патрулируемой и охраняемой военной дороги, у повстанцев была привычка перебежать ее небольшими группами, когда им заблагорассудится, но безопасно проехать по ней с ценным обозом оружия было явно важнее. Поэтому генерал с тревогой ожидал возвращения своих практикантов. Тихие пампасы не подавали никаких признаков их существования.
  Генерал отдал несколько приказов, и офицер отсчитал двадцать человек, которые должны были отправиться с ним и задержать любую попытку кавалерийского отряда вернуться с востока. Это была нелегкая задача, но это была знакомая задача — остановить продвижение значительно превосходящих сил очень сильным огнем из укрытия. Несколько винтовок часто сдерживали сильную колонну на достаточное время для любых стратегических целей. Двадцать человек спокойно собрались вместе. Вид у них был совершенно безразличный. Действительно, у них были в высшей степени непринужденные манеры старых солдат, закаленных в битвах как условии существования.
  Затем были отчитаны тридцать человек, в обязанности которых входило беспокоиться и трястись в блокгаузе, а также сдерживать любое продвижение с запада. Сотня человек с драгоценной ношей - помимо их собственного снаряжения — должны были в максимально возможной спешке пройти между этими двумя флангами, пересечь дорогу и устремиться к холмам, прикрывая их отступление силами двух огневых групп. Это был трюк, который требовал как удачи, так и аккуратной организации. Испанские колонны постоянно рыскали по этой провинции во всех направлениях и во все времена. Отряды повстанцев — самые легкие из легкой пехоты — оставались наготове, даже когда им не мешали пятьдесят ящиков, каждый из которых был достаточно велик для гроба маленького человека и тяжелее, чем если бы в нем лежал маленький человек; и пятьдесят маленьких, но внушительных ящиков с боеприпасами.
  Носильщики встали к своим ящикам, а стрелковые группы оперлись на винтовки. Генерал встал и прошелся взад-вперед, заложив руки за спину. Двое из его сотрудников подшучивали над третьим, молодым человеком с менее загорелым лицом и в совершенно новом снаряжении. На ремне его картуша были золотая и серебряная звезды, расположенные горизонтальной линией, обозначавшие, что он был младшим лейтенантом. Он казался очень счастливым; он смеялся всем их шуткам, хотя его взгляд постоянно блуждал по солнечным лугам, где должен был произойти его первый бой. Одна из его звезд была яркой, как его надежды, другая - бледной, как смерть.
  Из травы выскочили двое практиков. Они что-то быстро сказали генералу; он повернулся и кивнул своим офицерам. Две огневые группы гуськом вышли и разошлись по своим позициям. Генерал наблюдал за ними в бинокль. Странно было отметить, как скоро они стали тусклыми для невооруженного глаза. Маленькие коричневые пятна на зеленой траве совсем не походили на людей.
  Практикос то и дело неторопливо подходил к генералу. Наконец он повернулся и сделал знак носильщикам. Первые двадцать человек в очереди взяли свои коробки, и это движение быстро распространилось на хвост очереди. Нагруженная процессия с трудом продвигалась по солнечной прерии. Генерал, шедший во главе колонны, то и дело оглядывался назад, как будто ему приходилось тащить за собой какую-то тяжелую железную цепь. Помимо очевидного душевного беспокойства, на его лице читалось сильное физическое напряжение, и он даже согнул плечи, бессознательно дергая за цепь, чтобы поскорее протащить ее через эту переполненную врагами долину.
  V
  Бой открыли восемь человек, которые, уютно устроившись в траве в трехстах ярдах от блокгауза, внезапно открыли огонь по шевелящейся фигуре в куполе и по открытой двери, за которой виднелись смутные очертания. Затем они засмеялись и выкрикнули оскорбительные выражения, поскольку знали, что для испанцев это был такой же сюрприз, как то, что бриллиантовый браслет превратился в мыло. Именно этот залп поразил сержанта и заставил человека в куполе закричать и свалиться со своего насеста.
  Восемь человек, как и все остальные повстанцы в пределах досягаемости, выбрали хорошие позиции, чтобы залечь рядом, и какое-то время позволяли блокгаузу бушевать, хотя солдаты в нем иногда могли слышать сквозь грохот своего оружия пронзительные, почти волчьи крики, исходящие от людей, чьи губы были прижаты к земле. Но не в характере людей испанской крови, вооруженных винтовками, долго выносить вид чего—либо столь осязаемого, как вражеский блокпост, не стреляя в него, - другие условия отчасти благоприятны. Вскоре разгоряченные солдаты в маленьком форте услышали свист пуль, ударяющихся о дерево, защищавшее их тела.
  Над каждым кубинцем для стрельбы поднимался совершенно белый дымок - наказание винтовки "Ремингтон", но вокруг блокгауза была лишь легчайшая голубая паутинка. Блокгауз всегда олицетворял какое-нибудь большое, неуклюжее и довольно некомпетентное животное, в то время как повстанцы, разбросанные по двум сторонам от него, были маленькими предприимчивыми существами другого вида, слишком мудрыми, чтобы подходить слишком близко, но радостно свирепствующими на самых легких флангах и вонзающими свинец в бока так, что оно дымилось, плевалось и бесновалось, как кот, когда довольные щенки лисьей гончей из свободного стада ловят его на дороге.
  Мужчины, лежавшие в траве, безумно хихикали, глядя на ярость испанского огня. Они выкрикивали оскорбления, чтобы побудить испанцев стрелять более негодными пулями. Всякий раз, когда повстанец собирался открыть огонь, он обычно предварял это дело речью. “Хочешь чего-нибудь поесть? Да? Хорошо”. Бах! “Съешь это”. Наиболее распространенными выражениями невероятно сквернословного испанского языка были пустяки, легкие, как воздух, в этой ругани, которые вырывались из травы во время свиста пуль и глухого грохота стрельбы.
  Но в какой-то момент с востока донеслась серия звуков, которые начинались несколькими отрывистыми ударами и заканчивались так, как будто любитель пытался сыграть длинную дробь на приглушенном барабане. Те повстанцы из атакующей группы блокгауза, у которых были соседи в траве, обернулись и серьезно посмотрели на них. Они знали, что означает новый звук. Это означало, что двадцать человек, отправившихся на восток, теперь были заняты. С той стороны приближалась какая-то колонна, и по грохоту они поняли, что это торжественное событие.
  Во-первых, теперь они ехали не по той стороне дороги. Они были вынуждены пересечь его, чтобы воссоединиться с основными силами, при условии, конечно, что основным силам самим удастся пересечь его. Чтобы добиться этого, отряду в блокгаузе пришлось бы двигаться на восток, пока он не скроется из виду или на приличном расстоянии от обезумевшего маленького форта. Но, судя по интенсивности стрельбы, отряд из двадцати человек, защищавший восток, почти наверняка был немедленно отброшен назад. Следовательно, путешествие в этом направлении стало бы чрезвычайно опасным. Поэтому человек серьезно смотрел на своего соседа. Вполне могло случиться, что через мгновение они станут изолированной силой и, к сожалению, окажутся не на той стороне дороги.
  Любое отступление на запад было абсурдным, поскольку в первую очередь им пришлось бы широко обогнуть блокгауз, и более того, даже сейчас в том направлении было слышно, как испанский горн перекликается с испанским горном, далеко и близко, пока не начинало казаться, что каждый человек на Кубе - трубач и вышел продемонстрировать свой талант.
  VI
  Генерал повстанцев стоял посреди дороги, кусая губы. Время от времени он топал ногой и яростно хлопал в ладоши. Мимо него текли носильщики, терпеливые, вспотевшие парни, сгибавшиеся под своей ношей, но они не могли двигаться достаточно быстро для него, когда другие его люди сражались как на востоке, так и на западе, и он тоже по звуку понял, что тем, кто был на востоке, было тяжело. Более того, он слышал этот проклятый звук горна, звук горна, звук горна на западе.
  Он внезапно повернулся к новому лейтенанту, который стоял позади него, бледный и притихший. “ Вы когда-нибудь думали, что сотня человек - это так много? - воскликнул он, разгневанный до такой степени, что готов был избить их. Затем он сказал с тоской: “О, на полчаса! Или даже на двадцать минут!”
  С востока яростно раздавался боевой клич. Характерно для этих мужчин то, что, хотя они приобретают определенную походку родстера и сохраняют ее вечно, они не могут по-настоящему бегать, спринтовать, участвовать в гонках. “ На капитана Родригеса напали двести человек, сеньор, а за ними следует кавалерия. Он желает знать...
  Генерал был в ярости; он указал пальцем. “Иди! Скажи Родригесу, чтобы он оставался на месте двадцать минут, даже если он оставит всех мертвыми”.
  Практик поспешно заковылял прочь.
  Последние носильщики перебегали дорогу. Ружейный грохот на востоке становился все громче и громче, очевидно, медленно приближаясь. Генерал прикусил ногти. Он внезапно повернулся к молодому лейтенанту. “Отправляйся в блокгауз. Скажи ему, чтобы он задержал самого дьявола на десять минут, а затем вывел своих людей из этого места.
  Длинная шеренга носильщиков, как серовато-коричневый червяк, ползла к безопасному подножию холмов. Над адъютантом, отдающим честь, тихую песню пропели пули. Звуки горнов на западе смолкли, и это было более зловещим, чем звук горна. Это означало, что испанские войска собирались выступить, или, возможно, они уже выступили.
  Молодой лейтенант бежал по дороге, пока не добрался до поворота, за которым был виден блокгауз. Он выхватил свое мачете, свое потрясающее новое мачете, и лихорадочно рубил забор из колючей проволоки, который в этом месте тянулся вдоль северной стороны дороги. Первая проволока оказалась неподатливой, потому что была слишком высока для его удара, но еще две порезались, как леденцы, и он перешагнул через оставшуюся, порвав брюки при прохождении по живым змеевидным концам перерезанных проволок. Оказавшись в поле, пули, казалось, узнали его, позвали и выразили свое желание убить. Но он бежал дальше, потому что это был его долг, и потому что ему было бы стыдно перед людьми, если бы он не выполнил свой долг, и потому что он был опустошен там, наедине со смертью.
  Человек, бегущий таким образом с тыла, подвергался гораздо большей опасности, чем те, кто лежал уютно и близко. Но он этого не знал. Он думал, что, поскольку он находился в пятистах—четырехстах пятидесяти четырехстах ярдах от врага, а остальные были всего в трехстах ярдах, они были в гораздо большей опасности. Он побежал, чтобы присоединиться к ним из-за своего мнения. Ему не хотелось этого делать, но он думал, что именно так поступили бы в подобном случае мужчины его вида. Был стандарт, и он должен был следовать ему, повиноваться ему, потому что это был монарх, Принц Поведения.
  Растерянное и встревоженное лицо поднялось из травы, и чей-то голос крикнул ему: “Падай, Маноло! Падай! Падай!” Он узнал Баса и бросился на землю рядом с ним.
  - Почему? - спросил он, задыхаясь. - В чем дело?
  “ Имеет значение? ” переспросил Бас. “ Вы один из самых отчаянных и беспечных офицеров, которых я знаю. Когда я увидел, что ты приближаешься, я бы и песеты не дал за твою жизнь.
  “О нет”, - сказал молодой адъютант. Затем он быстро повторил свои распоряжения. Но он был чрезвычайно доволен. Он хорошо знал Баса; Бас был учеником Масео; Бас неизменно руководил своими людьми; он никогда не был простым зрителем их битвы; он был известен этим на всей западной оконечности острова. Новый офицер рано достиг части своих амбиций — прослыть храбрецом среди признанных храбрецов.
  “ Что ж, если мы уберемся отсюда побыстрее, это будет лучше для нас, ” с горечью сказал Бас. “ Я потерял шестерых убитыми и еще больше ранеными. Родригес не сможет удержать там свои позиции, и через некоторое время с другой стороны прибудет более тысячи человек.
  Он прошипел негромкий призыв, и позже молодой адъютант увидел, как несколько человек крадутся прочь с ранеными, таща их на спинах, как носильщики тащат мешки. Огонь из блокгауза ослабел, и когда огонь повстанцев тоже ослаб, Бас и молодой лейтенант лежали в сорняках, прислушиваясь к приближению восточного фронта, который приближался к ним, как дверь, закрывающая их от всех.
  Бас застонал. “Я оставляю своих мертвецов. Посмотри туда”. Он взмахнул рукой, и смотрящий лейтенант увидел труп. Он был ранен не так, как ожидал; крови было очень мало; это была сущая ерунда.
  “ Пора отправляться в путь, ” внезапно сказал Бас. Его повелительное шипение привлекло его людей поближе к нему; последовало несколько торопливых вопросов и ответов; затем, что характерно, люди повернулись в траве, подняли винтовки и дали последний залп по блокгаузу, сопровождая это своими пронзительными криками. Пригибаясь к земле, они двинулись извилистой линией в поисках безопасности. Тяжело дыша, лейтенант, спотыкаясь, пробирался вперед. Позади себя он слышал, как солдаты кричат друг другу: “Переходим! Segue! Segue! Давай! Убирайся! Ублюдок!” Все понимали, что опасность перехода дороги возрастает с каждой минутой.
  VII
  Добравшись до ущелья, через которое прошла экспедиция, они выбежали на дорогу, как вспугнутые дикие птицы, выслеживающие добычу на морском берегу. Облако синих фигур далеко на этой величественной тенистой аллее выстрелило одновременно. Мужчины уже начали смеяться, когда один за другим перебегали дорогу. “Segue! Segue!” Самым тяжелым для нервов было отсутствие информации о степени опасности. Теперь, когда они могли видеть это, они относились к этому еще более легкомысленно из-за своего предыдущего беспокойства.
  На другом поле Бас и молодой лейтенант нашли родригеса с мачете в одной руке и револьвером в другой, закопченного, грязного, вспотевшего. Увидев их, он пожал плечами и безутешно указал на коричневую вереницу носильщиков, двигавшихся к подножию холмов. Его собственные люди выстроились в шеренгу прямо перед ним, пылая, как пожар в прерии.
  Теперь начался бой с небольшим арьергардом, который сдерживал наседающих испанцев до тех пор, пока авианосцы не доберутся до вершины хребта, расположенного в миле от них. Этот гребень, кстати, был круче любой крыши; он больше походил на борта французского военного корабля. Однако деревья росли вертикально, и человек, обремененный только винтовкой, обычно с хрипом подтягивался вверх, как по лестнице, хватаясь за тонкие стволы над собой. Никто не знал, как нагруженным перевозчикам удалось в спешке покорить его. Родригес пожал плечами, как человек, который сказал бы с философией, улыбкой, слезами, мужеством: “Разве это не бардак!”
  По приказу мужчины рассыпались на четыреста ярдов с быстротой и таинственностью горсти камешков, брошенной в ночь. Они оставили позади того, кто закричал, но теперь это была игра, в которой кто-то наверняка остался позади, чтобы закричать.
  Испанцы развернулись на дороге и в течение двадцати минут оставались там, поливая поле таким огнем из своих складов, какого едва ли можно было услышать при Геттисберге. По правде говоря, повстанцы в это время стреляли очень мало, экономно расходуя боеприпасы. Но солдат может запутаться в собственном шуме, и, несомненно, испанские войска, несмотря на весь этот грохот, думали, что они ведут ожесточенный бой. Более того, линия огня - особенно ночью или при противостоянии скрытому врагу — это не что иное, как эмоциональный аккорд, аккорд арфы, которая поет от дуновения воздуха или от прикосновения к ней пушинки. Это всегда верно в отношении новых войск или глупых войск, и эти войска были довольно глупыми войсками. Но то, как они косили зелень вдалеке, было зрелищем для фермера.
  Вскоре повстанцы отошли на другую позицию, где произвели достаточно выстрелов, чтобы снова внушить испанцам мнение, что они ведут тяжелый бой. Но такое заблуждение могло продлиться лишь несколько минут. Вскоре стало ясно, что испанцы вот-вот перейдут в наступление, и, более того, Родригесу сообщили, что небольшая группа партизан уже предпринимает попытку обойти правый фланг. Родригес в отчаянии выругался; он отправил Баса и молодого лейтенанта в тот конец шеренги, чтобы как можно дольше удерживать людей от их работы.
  На самом деле солдаты едва ли нуждались в присутствии своих офицеров. Этот вид боевых действий оставлял практически все на усмотрение отдельного человека, и они пришли к согласованным действиям в основном из-за равенства опыта и премудростей борьбы с дикарями.
  Были отчетливо слышны крики партизан, и повстанцы отвечали тем же. Молодому лейтенанту пришлось отчаянно потрудиться на правом фланге. Мужчины сходили от этого с ума, лепетали, плакали, почти с пеной у рта. Два ужасных окровавленных существа прошли мимо него, ползая на четвереньках, и одно из них хныкало, взывая к Богу, своей матери и святому. Партизаны, столь же эффективно маскировавшиеся, как и повстанцы, при виде пламени, шевеления травы или пятна грязно-коричневого пальто вели свои пули низко над дымом. Они не были солдатами колонны из четырех человек; они были такими же ловкими, как змеи, и быстрыми, как многие индейцы. Более того, они были коренными кубинцами, и из-за их предательства по отношению к флагу с одной звездой они ни при каких обстоятельствах не получали пощады, если попадали в руки повстанцев. И, если бы дело было наоборот, они никогда не давали пощады. Это была жизнь и жизнь, смерть и смерть; не было середины, не было компромисса. Если толпа человека быстро отступала и он был сбит с ног легким ударом, он должен проклинать священные могилы за то, что рана не попала точно в центр его сердца. У мачете прекрасное широкое лезвие, но оно не так приятно, как просверленная дыра в груди; ни один мужчина не хочет, чтобы его смертное ложе превратилось в руины. Люди, сражавшиеся справа от повстанцев, знали, что если они падут, то пропадут.
  В крайнем правом углублении, похожем на блюдце, молодой лейтенант обнаружил пятерых человек. Двое были мертвы, один ранен и тупо смотрел в небо, а двое яростно разряжали раскаленные винтовки. Несколько партизан заняли позиции всего в сотне ярдов от нас.
  Молодой человек вкатился в толпу людей на блюдце. Он слышал лай партизан и крики двух повстанцев. Казалось, винтовки хлопали и плевали ему в лицо, в то время как вся земля была наполнена шумом перекатывания и барабанной дробью. Мужчины могли бы опьянеть от всего этого мелькания, полетов, рычания и шума, но в этот раз он был очень осмотрителен. Он знал, что загоняет себя в ловушку, дверь которой, оказавшись закрытой, открылась только тогда, когда черная рука постучала, и каждая частичка его существа, казалось, была охвачена паническим бунтом. Но что-то управляло им; что-то неумолимо двигало его в одном направлении; он прекрасно понимал, но ему было только грустно, грустно со спокойным достоинством, с выражением лица скорбящего молодого принца. Он был из своего рода — похоже, так оно и было, — и люди его вида, на вершинах или равнинах, от темных северных ледяных полей до жарких влажных джунглей, несмотря на все вина и нужду, через всю ложь и незнакомую правду, темные или светлые, людьми его вида управляли их боги, и каждый человек знал закон и все же не мог произнести его вслух, но это был закон, и если бы духи людей его вида критиковали его даже тогда, в небе, он не смог бы улучшить свое поведение; он должен был подчиняться закону и всегда в соответствии с законом есть только один путь. Но с вершин и равнин, с мрачных северных ледяных полей и жарких влажных джунглей, сквозь вино и нужду, сквозь всю ложь и незнакомую правду, темную или светлую, он слышал, как к нему доносятся одобрение и благословение его братьев.
  Он наклонился и осторожно взял винтовку убитого и несколько патронов. Битва шла быстро, быстро, быстро, но он не спешил. Его взгляд встретился с вытаращенными глазами раненого солдата, и он спокойно улыбнулся ему. Этот человек — простой обреченный крестьянин — был не из его племени, но закон о верности был ясен.
  Он вставил патрон в "Ремингтон" и подкрался к двум невредимым мужчинам. В этот момент три или четыре пули пролетели так близко от него, что все его тело начало покалывать. Он осторожно выстрелил в дым. Партизаны, конечно, были теперь не более чем в пятидесяти ярдах от нас.
  Он хладнокровно занес оружие для второго выстрела, и почти мгновенно ему показалось, что какой-то великан ударил его лучом в грудь. Это в сильном спазме швырнуло его обратно в блюдце. Приложив обе руки к груди, он услышал ликующий визг партизан, каждое горло извергало всю подлость языка, изобилующего формулировками подлости.
  Один из других мужчин медленно скатился вниз по склону, в то время как его винтовка последовала за ним, и, ударившись о другую винтовку, лязгнула. Почти сразу же выживший взвыл и бросился наутек. Целый залп пришелся мимо него, а затем один или несколько выстрелов настигли его, как птицу, пойманную на лету.
  Тело молодого лейтенанта, казалось, окаменело с головы до ног. Он пришел к выводу, что пострадал не очень сильно, но когда попытался пошевелиться, обнаружил, что не может оторвать рук от груди. Он превратился в свинца. У него был план достать из кармана фотографию и посмотреть на нее.
  В траве на краю блюдца что-то зашевелилось, и оттуда появился человек, который смотрел туда, где лежали четверо повстанцев. Его негритянское лицо не отличалось особой свирепостью в своих чертах, но сейчас оно светилось безграничной жадностью к крови. Они с молодым лейтенантом обменялись странными взглядами; затем он нетерпеливо спустился вниз. Молодой лейтенант закрыл глаза, потому что не хотел видеть сверкание мачете.
  VIII
  Испанский полковник был в ярости и в то же время безмерно горд; безмерно горд и в то же время в ярости разочарования. Произошел бой, и повстанцы отступили, оставив своих убитых, но все же ценная экспедиция прорвала его позиции и скрылась в горах. По правде говоря, он не был уверен, радоваться ему до конца или до конца сердиться, ибо хорошо знал, что важность заключалась не столько в правдивом описании боя, сколько в героической прозе официального отчета, а в самой битве был материал для великолепной поэмы. Повстанцы разбежались; никто не мог этого отрицать; это было ясно даже тем рядовым, которые стреляли с закрытыми глазами. Это стоило громкого удара и брызг слюны. Однако, когда все было сказано и сделано, он не мог не подумать о том, что если бы он захватил эту экспедицию, то был бы бригадным генералом, если не больше.
  Это был невысокий, грузный мужчина с бородой, который ходил в манере, характерной для всех пожилых испанских офицеров и для многих молодых; иными словами, он ходил так, как будто его позвоночник был палкой и немного длиннее тела; как будто он страдал каким-то заболеванием позвоночника, из-за которого он почти не пользовался ногами. Он ковылял по дороге, презрительно жестикулируя и бормоча: “Ка! Ка! Ка!”
  Он обругал нескольких солдат за что-то несущественное, и когда он приблизился, люди резко отступили назад, словно он был пожарной машиной. В большинстве своем это были молодые парни, которые, когда им приказывали, проявляли манеры многих верных псов. В настоящее время это были чернокожие, с подвешенными языками, измученные жаждой мальчишки, купающиеся в нервной усталости после боя.
  Каким бы на самом деле ни был его характер, полковник очень напоминал прожорливую и похотливую старую свинью, с головы до ног пропитанную скверной греховной жизни. “Ка!” - прорычал он, ковыляя. “Ка! Ка!” Солдаты отдали честь и отступили к обочине дороги. Воздух был полон запаха горелого тряпья. В прерии партизаны и обычные солдаты рылись в траве. У подножия холмов прозвучало несколько неважных выстрелов.
  Партизан, довольный добычей, пришел к испанскому капитану. Он держал в руке фотографию. “Mira, señor. Я снял это с тела офицера, которого убил мачете к мачете”.
  Капитан бросил краем глаза циничный взгляд на партизана, взгляд, который прокомментировал последнюю часть заявления. “М-м-м”, - сказал он. Он взял фотографию и посмотрел с медленной, слабой улыбкой, улыбкой человека, которому знакомы кровопролитие, дома и любовь, на лицо девушки. Вскоре он перевернул фотографию, и на обратной стороне было написано: “Я дам тебе один урок английского языка — вот это: я люблю тебя, Маргарита”. Фотография была сделана в Тампе.
  Офицер молчал с полминуты, в то время как на его лице все еще играла медленная слабая улыбка. “ Побрекетто, ” пробормотал он наконец с философским вздохом, который был подобен пожатию плечами. Не удостоив партизана ни словом, он сунул фотографию в карман и ушел.
  Высоко над зеленой землей, в головокружительной синеве, медленно кружили какие-то огромные птицы с опущенными клювами.
  IX
  Маргарита была в саду. Голубые электрические лучи просвечивали сквозь перья пальмы и дрожали, создавая перистые образы на дорожке. В маленьком глупом пруду с рыбками какая-то рослая рыба, по-видимому, задирала остальных, потому что часто оттуда доносился неистовый плеск.
  К ней быстро подошла мать. “ Маргарита! Мистер Смит здесь! Иди сюда!
  “ О, неужели это он? ” воскликнула девочка. Она последовала за матерью в дом. Она ворвалась в маленькую гостиную с величественным видом, с эгоизмом дикарки. Смит услышал шелест ее юбок в холле, и его сердце, как обычно, забилось так сильно, что у него перехватило дыхание. Каждый раз, когда он звонил, он сидел и ждал с тупым страхом в груди, что войдет ее мать и равнодушно объявит, что она вознеслась на небеса или уехала в Нью-Йорк с одним из соперников его мечты, и он никогда больше не увидит ее в этом огромном мире. И он придумывал разные трюки, чтобы потом сбежать из дома так, чтобы никто не заметил, как его лицо покрывается морщинами. Верить в абсолютное предательство своей обожаемой было частью его любви. Поэтому всякий раз, когда он слышал шелест ее юбок в холле, ему казалось, что он снова позаимствовал счастье у мрачной судьбы.
  Она сияла и была вся в белом. - О, мистер Смит! - воскликнула она, как будто он был последним мужчиной в мире, которого она ожидала увидеть.
  “ Добрый вечер, ” сказал он, нервно пожимая руку. В начале одного из таких звонков он всегда был неловким и непохожим на себя. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в форму.
  Она расположила свою фигуру в оперном стиле на стуле перед ним и немедленно обрушила на него поток вопросов, сведений о себе, сплетен и всеобщих возмущений, которые не оставляли ему никаких обязательств, кроме как выглядеть ослепительно умной и время от времени отвечать: “Да?” Однако его личной радостью было любоваться ее красотой.
  Когда она остановилась и побрела, словно не зная, с какой стороны заговорить, наступила минута молчания, которую каждый из них был приучен считать очень неправильной; действительно, очень неправильной. Вежливые люди всегда журчали друг о друге, как два ручейка.
  Он знал, что ответственность лежит на нем, и, хотя его мысли были заняты главным образом формой предложения руки и сердца, которое он намеревался сделать позже, было необходимо, чтобы он поддержал свою репутацию хорошо воспитанного человека, сказав что-нибудь сразу. У него мелькнула мысль попросить: “Не могли бы вы сыграть, пожалуйста?” Но время для фортепианных трюков еще не пришло; было слишком рано. Поэтому он сказал первое, что пришло ему в голову: “Очень жаль, что молодой Маноло Прат был убит там, на Кубе, не так ли?”
  “ Разве тебе не было жаль? она ответила.
  “Говорят, у его матери разбито сердце”, - продолжил он. “Они боятся, что она умрет”.
  - И разве не странно, что мы ничего не слышали об этом почти два месяца?
  “Ну, нет смысла пытаться быстро получить оттуда новости”.
  Вскоре они перешли к более личным вопросам, и она бросила на него серию звездных взглядов, которые сразу же превратили его в жалкое рабство. Он злорадствовал над ней, испуганный, еще более жадный, чем тысяча скряг. Она все поняла; она смеялась и дразнила его своими глазами. Она внушила ему, что похожа на блуждающий огонек, ни с чем не сравнимо красивую, но невозможную, почти невозможную, по крайней мере, очень трудную; и снова, внезапно, невозможную—невозможную-невозможную. Он был мрачен; он никогда бы не осмелился сделать предложение этому сиянию; это было все равно что просить стать папой римским.
  Мгновение спустя в комнате прозвучало что-то, что, как он знал, было более нежной ноткой. Девушка посмотрела на него мечтательно; ее голос понизился до восхитительной интимности. Он наклонился вперед; он собирался излить свою измученную душу в прекрасных словах, когда - вуаля — она оказалась самым обычным человеком, которого он когда—либо видел, и спросила его о маршруте предполагаемой троллейбусной линии.
  Но теперь ничто, кроме огня, не могло остановить его. Он схватил ее за руку. - Маргарита, - гортанно пробормотал он, - я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
  Она уставилась на него с совершеннейшей ложью изумления. - Что ты на это скажешь?
  Он встал, и она вслед за ним тоже встала и отступила на шаг. Он смог только пробормотать ее имя. И так они стояли, бросая вызов принципам драматического искусства.
  - Я люблю тебя, - сказал он наконец.
  “Откуда— откуда мне знать, что ты действительно— по-настоящему любишь меня?” - спросила она, робко поднимая глаза на его лицо, и этот робкий взгляд, один-единственный робкий взгляд, в одно мгновение сделал его человеком выше всех. Он подошел к ней уверенно, как гренадер, и, взяв обе ее руки, поцеловал.
  В тот вечер она взяла с туалетного столика испачканную фотографию и, поднеся ее к свече, сожгла дотла, а ее красные губы тем временем приоткрылись от сосредоточенности на своем занятии. На обороте фотографии было написано: “Я дам тебе один урок английского языка — вот этот: я люблю тебя”.
  Ибо это слово понятно только тем, кто на вершинах или равнинах, от темных северных ледяных полей до жарких влажных джунглей, несмотря на вино и нужду, ложь и незнакомую правду, темную или светлую, подчиняется неведомым богам, и хотя каждый человек знает закон, никто не имеет права произносить его вслух.
  OceanofPDF.com
  ПОКОЙСЯ С БОГОМ, ВЕСЕЛЫЕ ДЖЕНТЛЬМЕНЫ
  Малышка Нелл, иногда называемая Благословенным Деймосомэл, была военным корреспондентом New York Eclipse, и в море, на почтовых судах, он ходил в пижаме, а на берегу надевал все, что позволяла ему судьба, и эта одежда в основном не соответствовала климату. Он курсировал по Карибскому морю на маленьком буксире, всегда затопленном, но никогда не пригодном для жизни, отчаянно разыскивая флот Сервера; хотя главный редактор не объяснил, что он собирался делать с четырьмя броненосными крейсерами и двумя эсминцами в случае, если он действительно их найдет. Инструкции по телеграмме гласили: “Возьмите буксир; отправляйтесь на поиски флота Сервера”. Если его несчастное девятиузловое суденышко случайно наткнется на эти огромные двадцатиузловые корабли с их двумя злобными и более быстрыми сопровождающими, Маленькая Нелл задавалась вопросом, как он собирается потерять их снова. Он восхищался, как публично, так и втайне, бескомпромиссной тупостью главных редакторов в самые неподходящие моменты, но не тратил времени даром. "Джефферсон Дж. Джонсон" уже был заправлен углем, поэтому он передал сообщение своему шкиперу, купил мясных консервов, сигар и пива, и вскоре "Джонсон" отправился выполнять свою миссию, изящно свистнув в знак прощания с несколькими своими друзьями в заливе.
  Таким образом, Джонсон головокружительно взбирался на одну высоту волны за другой и падал под наклоном в одну долину за другой дольше, чем это было полезно для сердец матросов, потому что Джонсон был всего лишь портовым буксиром, без архитектурного намерения шествовать напоказ в открытом море, и команда никогда не видела палуб, покрытых белой водой, как простой затонувший риф. Что касается повара, то он безнадежно богохульствовал час за часом, тем временем лихорадочно метался по камбузу, используя оборудование своего ремесла. Маленькой Нелл приходилось много ворчать, но он знал, что это было не настоящее злое ворчание. Это были просто несчастные слова людей, которые хотели выразить товарищество в связи с их сырой, несчастной, полуголодной жизнью, к которой, как они объяснили, они не привыкли и за которую, как они объяснили, им должным образом не платили. Маленькая Нелл выражала соболезнования, и выражала их без труда. Он обратился к ним со словами нежного сочувствия и скрыл свое собственное горе за маской репортера из "Нью-Йорк Эклипс". Но они забрались в свою ракушку даже на Мартинику; они знали много рас и много флагов, но не нашли флота Сервера. Если бы они нашли ту неуловимую эскадрилью, эта робкая история никогда бы не была написана; вероятно, была бы лирика. Джонсон однажды утром, прихрамывая, добрался до мола Святого Николая, и там Маленькая Нелл получила такую депешу: “Не могу понять вашего бездействия. Что вы делаете с лодкой? Немедленно доложите. Транспорт флота уже покинул Тампу. Ожидаемый пункт назначения недалеко от Сантьяго. Отправляйтесь туда немедленно. Выполняйте приказы.—Роджерс, Затмение.”
  Однажды, проплывая на пароходе вдоль высокого, ярко-синего побережья провинции Сантьяго, они увидели флотилии - скопление мачт и труб, невероятно выглядевших на берегу, как будто они были приклеены к горам. Затем мачта сменяла мачту, и труба сменяла трубу, медленно-медленно, а берег оставался неподвижным, но флотилии, казалось, двигались навстречу нетерпеливому Джонсону. На скорости девять узлов в час сцена разделилась на части. На легко волнующемся море, под кристально чистым небом, стояли в ожидании транспорты с черными корпусами - бывшие транспортные пакеты, в то время как серые крейсера и канонерские лодки стояли у берега, обстреливая пляж и некоторые леса. С их серых боков посыпались тонкие красные вспышки, клубы белого дыма, а затем над водой раздалось "бум—бум-бум-бум—. Экипаж "Джефферсона Дж. Джонсона" простил Маленькой Нелл все страдания предыдущих двух недель.
  К западу, у входа в гавань Сантьяго, стоял ряд остроконечных серых линкоров, их взгляды были обращены в другую сторону в ожидании.
  "Джонсон" пронесся мимо транспорта, палубы и такелаж которого были усеяны черными фигурами, как будто на бревно опустилось пчелиное племя. Она пронеслась мимо крейсера, возмущенного тем, что его оставили вне игры, на его палубе было полно одетых в белое игроков, наблюдавших за игрой своих более удачливых собратьев. Холодное синее вздымающееся море легко, медленно наклоняло большие корабли и подбрасывало маленькие обычным греховным способом, как будто совсем маленькие младенцы тайком взобрались на шестнадцатируких рысистых охотников. "Джонсон ухмыльнулся и, кувыркаясь, проложил себе путь сквозь скопление кораблей. Бомбардировка прекратилась, и несколько десантных кораблей приблизились к берегу. Вскоре черные от людей лодки, буксируемые катерами, почти скрылись из виду в мерцающей таинственности света, возникшего там, где море встречалось с сушей. Началась высадка. "Джонсон" шел со скоростью девяти узлов, и Малыш Нелл был чрезвычайно раздражен, злорадно разглядывая берег в бинокль, то и дело раздраженно поглядывая за борт, чтобы заметить усилия возбужденного буксира. Наконец они оказались в чем-то вроде бухты, окруженной со всех сторон военными кораблями, газетными катерами и круизерами, и над водой разносился громкий гул человеческих голосов, часто прерываемый звоном гонгов в машинном отделении, когда пароходы маневрировали, избегая столкновения.
  На самом деле это был великий момент — момент, которого люди, корабли, острова и континенты ждали месяцами; но почему-то он таковым не выглядел. Было очень спокойно; определенная полоса высокого, зеленого, скалистого берега быстро заселялась с лодки за лодкой; вот и все. Как и многие предвзятые моменты, это не имело первостепенного значения.
  Но ничто не уменьшало неистовства Маленькой Нелл. Он знал, что армия высаживается — он мог видеть это; и его мало заботило, что великий момент не выглядит должным образом — его достоинством как корреспондента было распознавать великий момент под любой маской. Джонсон спустил для него шлюпку, и он быстро прыгнул в нее, забыв обо всем. Однако помощник капитана, бородатый филантроп, швырнул ему вслед макинтош и бутылку виски. Лицо маленькой Нелл было обращено к другим лодкам, наполненным людьми, все взгляды были устремлены на спокойный, пологий, бесшумный берег. Маленькая Нелл увидела множество солдат, чопорно сидевших у торчащих стволов винтовок, их голубые груди были перекрещены белыми палатками и скатанными одеялами. Скрежетали катера; матросы толкали или тянули своими баграми; пляж кишел работающими солдатами, некоторые из них были совершенно голыми. Лодка Маленькой Нелл причалила к берегу под гул языков, в котором преобладал в то время единственный суровый голос, повторявший: “Строиться, рота ”Б"!"
  Он взял свой макинтош и бутылку виски и вторгся на Кубу. Это немного сбивало с толку. Группы тех же самых людей в синем и коричневом быстро формировались и маршировали через небольшое открытое пространство — возле бассейна - возле нескольких пальм - возле дома — в холмы. Сбоку мулат в грязном белье и старой соломенной шляпе гостеприимно разрезал мачете несколько зеленых кокосовых орехов для группы праздных захватчиков. На другой стороне, выше по насыпи, яростно горел блокгауз; рядом с ним тлело несколько железнодорожных сараев, а среди развалин стоял маленький паровозик "Роджерс", серый, почти белый от пепла, до такой степени, что напоминал привидение. Маленькая Нелл обогнула кирпичный блокгауз и пошла дальше, где увидела маленькую деревенскую улочку, вдоль которой стояли хлипкие деревянные домики. Несколько оборванных кубинских кавалеристов спокойно ухаживали за своими лошадьми в сарае, который еще не остыл после испанской оккупации. Трое американских солдат пытались объяснить кубинцу, что они хотят купить выпивку. Мимо проехал туземец, как всегда, нахлестывая своего пони. Небо было голубым; море с хриплым акцентом шумело у подножия нескольких скал; на его груди корабли сидели тихо, как чайки. Прямого упоминания о вторжении — вторжении ради войны — не было, если не считать рева пламени в блокгаузе; но никто даже не обратил внимания на этот пожар, разве что отметил, что от него исходил сильный жар. Было тепло, очень тепло. Маленькой Нелл было действительно трудно не думать о своих собственных делах: о долгах, других несчастьях, любви, перспективах счастья. Никто не был в смятении; кубинцы не выражали слезливой благодарности; американские войска были явно рады освобождению от этих злополучных транспортов, и солдаты часто с интересом спрашивали: “Где испанцы?” И все же это, должно быть, был великий момент! Это был великий момент!
  Казалось, это сделано для того, чтобы доказать, что решительное время истории - это не решительное время обычного человека, который при смене наций чувствует зуд в голени, головную боль, голод, жажду, недостаток сна; это влияние его воспоминаний о прошлых сиденьях у камина, бокалах пива, девушках, театрах, идеалах, религиях, родителях, лицах, обидах, радости.
  Маленькую Нелл окликнули с уютной веранды, и, подняв голову, она увидела Уокли из "Эклипс", растянувшегося в желто-зеленом гамаке и покуривающего трубку с таким видом, словно всегда жил в этом доме, в этой деревне. “О, милая маленькая Нелл, как я рад снова видеть твое ангельское личико! Вот так! не пытайся его прятать, я это вижу. Ты тоже захватила штопор? Ты заменен на посту повелителя рабов. Ты знал об этом? И Роджерс тоже! Роджерс - саддукей, труп и пеликан, назначенный на пост главного корреспондента, без сомнения, из-за своего редкого дара неспособности. Не бери в голову.
  - Где он сейчас? - спросила Маленькая Нелл, усаживаясь на ступеньки.
  “Он внизу, мешает высадке войск”, - ответил Уокли, болтая ногой. “Я надеюсь, что в "Джонсоне" у вас есть все необходимое для еды, а также сигары, сигареты и табак, эль, вина и ликеры. Они нам понадобятся. В доме Уокли уже начался голод. Я обнаружил, что система транспорта для наших доблестных солдат не вызывает у меня того восхищения, которое я часто испытывал, наблюдая за управлением обычной булочной. Удушающий голод, смешанный с запахами, и все раздражены — о боги, как раздражены! И вот я — Смотрите! смотрите!”
  The Джефферсон Дж. Джонсон, хорошо известный им с невероятного расстояния, шагал по широкому морю, из его трубы валил дым, направляясь к Ямайке. “Армия высаживается на Кубе!” - взвизгнул Уокли. “Армия Шафтера высаживается возле Сантьяго! Особый типаж! Половина первой полосы! О, саддукей! Труп! Пеликан!”
  Маленькая Нелл онемела от изумления и страха. Однако Уокли, по крайней мере, не был немым. “Это пеликан! Это мистер Роджерс производит свое первое впечатление о ситуации. Он запечатлел себя на нас. Мы вытатуированы им. Завтра, конечно, будет бой, и мы прикроем его, как вы нашли флот Сервера. Ни еды, ни лошадей, ни денег. Я хромаю на транспорте; вы слабы в море. Мы никогда больше не увидим наших зарплат. Поэтому Роджерс дурак”.
  - Здесь есть еще кто-нибудь? - устало спросила Крошка Нелл.
  “Только янг Пойнт”. Пойнт был художником в "Затмении". “Но у него ничего нет. Жаль, что в этой забытой богом стране не было богадельни. А вот и Пойнт ”. Подошел мужчина с печальным лицом и большим багажом. “Привет, Пойнт! литограф и гений, у вас есть еда? Еда. Что ж, тогда вам лучше вернуться в Тампу телеграфом. От тебя здесь никакого толку. Нужно прокормить еще один маленький ротик.
  Пойнт сел рядом с Маленькой Нелл. - Я ничего не ел с самого рассвета, - мрачно сказал он, - и мне все равно, потому что я просто устал как собака.
  “Только не говори мне, что ты устал как собака, мой талантливый друг”, - крикнул Уокли из своего гамака. “ Подумай обо мне. И что теперь делать?
  Некоторое время они безутешно смотрели туда, где над кромкой моря тянулся черный дым от "Джонсона". С пристани внизу и справа доносились вопли человека, который наблюдал за выгрузкой нескольких мулов. Из горящего блокгауза все еще доносился глухой рев. Внезапно переполненная людьми пристань разразилась радостными криками, и все пароходы засвистели протяжно и хрипло. Крошечные черные фигурки поднимали американский флаг над блокгаузом на вершине огромного холма.
  “Это очень хорошая воскресная еда”, - сказала Малышка Нелл. “Хорошо, я пойду и узнаю, в каком порядке высадились полки, и кто первым сошел на берег, и все такое. Затем я пойду и попытаюсь найти штаб генерала Лоутона. Я думаю, его дивизия продвинулась вперед.
  “И, о чудо! Я напишу яркое описание поднятия флага”, - сказал Уокли. “В то время как ”блестящий Пойнт" ищет еду — и чертовски уверен, что он ее получит", - яростно добавил он.
  После этого Маленькая Нелл бродила по лицу земли, рассказывая историю о высадке полков. Он нашел только около пятидесяти человек, которые были первыми американскими солдатами, ступившими на Кубу, и из них он выбрал наиболее вероятных. Армия выступила вперед в деталях, как только были высажены части. Там был дом, чем—то похожий на грубую деревенскую таверну - солдаты в нем смотрели поверх своих винтовок и разговаривали. Там был колодец с довольно горячей водой, еще больше пальм — непостижимый фон.
  Когда он снова приехал в особняк Уокли, то обнаружил, что веранда переполнена корреспондентами в хаки, утиных штанах, комбинезонах и фланели. На них были бриджи для верховой езды, но это было в основном предусмотрительно. Теперь они могли видеть, что судьба предназначила им ходить пешком. Некоторые писали тексты, в то время как Уокли рассуждал, лежа в гамаке. Роудс— обреченный быть застреленным в бою несколько дней спустя, пытался позаимствовать флягу у мужчин, у которых она была, и у мужчин, у которых ее не было. Янг Пойнт, Вэн, совершенно измученный, спал на полу. Уокли указал на него. “Так он выглядит после своего путешествия за фуражом, во время которого он пропустил всю Кубу через сито. Ах да, банка кукурузы и полбутылки сока лайма.
  - Скажите, кто-нибудь знает имя командира 26-го пехотного полка?
  - Кто командует первой бригадой Кентской дивизии?
  - Как звали парня, который поднял флаг?
  - Который час? - спросил я.
  А скорбный человек бродил туда-сюда с погасшей трубкой, жалобно приговаривая: “У кого есть спички? У кого-нибудь здесь есть спички?
  Левый сапожок Маленькой Нелл больно врезался ему в пятку, и он снял его с большой осторожностью, насвистывая сквозь зубы. Нагретая пыль оседала на всех, заставляя всех чувствовать, что купание им незнакомо, и расшатывая их характер. Янг Пойнт захрапел, что вызвало мрачный сарказм со всех сторон. Внизу, как всегда, гудело движение на посадочной площадке.
  Когда наступила ночь, Маленький Нелл решил, что лучше не ложиться спать допоздна, потому что считал макинтош слабым утешением. Вечер был великолепным. С моря дул ветерок, раздувая языки пламени из пепла и обугленных остатков сараев, в то время как над головой раскинулось великолепное летнее небо, усыпанное крупными спокойными звездами. На улицах деревни горели два или три костра, часто и внезапно окрашивая в красный цвет своим сиянием фигуры людей с тихими голосами, которые двигались туда-сюда. Огни транспортов мигали на журчащей равнине перед деревней; а далеко на западе Маленькая Нелл иногда замечала едва заметный отблеск прожектора, который единственный указывал на присутствие невидимых линкоров, полумесяцами стоявших у входа в гавань Сантьяго и ждавших—ждавших—ждущих.
  Когда Маленькая Нелл вернулась на веранду, он, спотыкаясь, шел по заваленному людьми месту, пока не добрался до того места, где оставил свой макинтош; но обнаружил, что его нет. Его проклятия смешались с проклятиями людей, по телам которых он ступал. Двое английских корреспондентов, лежавших без сна, чтобы выкурить последнюю трубку, приподнялись и лениво посмотрели на него. “Что случилось, старина?” - пробормотал один. “А? Потерял, а? Ну, смотри сюда; иди сюда и возьми кусочек моего одеяла. Оно очень большое. О, никаких проблем, чувак. Вот и ты. Наелся? Удобно? Спокойной ночи.
  В темноте раздался сонный голос. “ Если этот гамак порвется, я убью по меньшей мере десятерых индейцев там, внизу. Неважно. Это война”.
  Мужчины спали. Однажды в ветреной ночи раздались звуки трех или четырех выстрелов, и одна голова быстро поднялась с веранды, два глаза ошеломленно уставились в никуда, и голова так же быстро опустилась. Снова послышался сонный голос. “Обычное дело! Нервные часовые!” Люди спали. Перед рассветом в воздухе повеяло пронизывающим холодом, и корреспонденты, дрожа, проснулись в голубом мире. Некоторые костры все еще тлели. Уокли и Малышка Нелл энергично врезались в каркас Пойнта. “Давай, гениальность! Очнись, талант! Не хандри. Слишком холодно, чтобы спать, но не слишком холодно, чтобы суетиться. Пойнт печально сел. На его лице было детское выражение. - Где мы будем завтракать? - спросил он, надувшись.
  “ Завтрака для тебя не будет, собака! Вставай и поторапливайся. Соответственно, они поторапливались. С огромным трудом они узнали, что ночью не произошло ничего эмоционального, за исключением убийства двух кубинцев, которые были настолько уверены в своем невежестве, что не могли понять вызова двух американских часовых. Затем Уокли провел собеседование с различными командирами, а Малышка Нелл выспрашивала у рядовых их впечатления о Кубе. Когда его возмущение отсутствием завтрака позволило ему, Пойнт сделал наброски. На рассвете "Адольфус" и "Эклипс" выслали на берег шлюпку с Портным и кандалами, и Уокли без слез отбыл на Ямайку, вскоре после того, как раздал своим друзьям много консервов и одеял.
  “ Ну, вот мы и сняли свои вещи, - сказала Крошка Нелл. - А теперь нам с Пойнтом пора завтракать.
  У Шэклза почему-то оказался при себе большой охотничий нож, и им Маленькая Нелл открыла банку фасоли.
  - Ложись, - дружелюбно сказал он Пойнту.
  Было немного черствого печенья. После этого они — вчетвером — отправились маршем по маршруту следования войск. Они были хорошо нагружены багажом, особенно янг Пойнт, который каким-то образом собрал большое количество ненужных вещей. Вскоре их окружили покрытые зеленью холмы. Они услышали, что армия продвинулась примерно на девять миль без боев. Свидетельства быстрого продвижения были тут и там - куртки, рукавицы, скатанные одеяла на земле. Караваны мулов возвращались по узкой тропе на звук маленького колокольчика. Кубинцы присваивали себе пальто и скатанные одеяла.
  Четверо корреспондентов поспешили вперед. Уверенность в надвигающейся битве всегда давила на них, но было множество второстепенных вещей, более интимных. Левая пятка Маленькой Нелл была натерта, должно быть, совсем до крови, и каждую минуту ему хотелось присесть на обочине и утешиться от боли. Кандалы и Пойнт крайне не любили друг друга, и часто они по глупости ссорились из-за чего-то или вообще из-за ничего. Рулоны одеял и пакеты для рук угнетали всех. Это было все равно что быть изгнанным из пансиона и нести свой сундук за восемь миль до ближайшего соседа. Более того, Пойнт, поскольку он по глупости перегрузился, с большой мудростью передал различные фотоаппараты и другие мелочи в руки трех своих менее обремененных и более благоразумных друзей. Это заставляло их кипеть и скрежетать зубами, но в полной тишине, поскольку он был ужасно молод, невинен и ничего не подозревал. Все они хотели восстать, но никто из них не видел ясного пути, потому что — они не понимали. Но почему—то это казалось варварским проектом — никто не хотел ничего говорить — проклинали его про себя за маленькую задницу, но - ничего не сказали. Например, Маленькая Нелл хотела заметить: “Пойнт, ты и наполовину не чистокровная лошадь. Ты невнимательная, легкомысленная маленькая свинья”. Но, по правде говоря, он сказал: “Пойнт, когда ты начинал, ты был похож на рождественскую елку. Если мы продолжим отнимать у тебя твои свертки, скоро для детей ничего не останется”. “ Что вы имеете в виду? - с сомнением спросил Пойнт” Крошка Нелл просто рассмеялась с обманчивым добродушием.
  Им всегда очень хотелось пить. За полбутылки сока лайма всегда стояли очереди. Пять или шесть капель его в теплой воде из фляжек были просто божественны. Пойнт, казалось, старался держать сок лайма при себе, чтобы извлечь из него больше пользы. Еще до окончания войны остальные яростно заявляли, что ненавидят Пойнт, и все же, когда люди спрашивали их о причине, они становились совершенно невнятными. Причины казались тогда такими мелкими, такими детскими, как мотивы многих женщин. И все же в то время его проступки казались огромными.
  Уверенность в предстоящей битве все еще давила на них. Затем случилось так, что Кандалы серьезно заболели. Внезапно он бросил свой собственный капкан и большую часть ловушек Пойнта на тропе, вывернулся из своего одеяла, отшвырнул его в сторону и тяжело уселся на обочине. Они с удивлением увидели, что его лицо было бледным как смерть, и все же по нему струился пот.
  “Ребята, ” сказал он своим обычным голосом, “ я полностью выдохся. Я не могу сделать больше ни шага. Вы, ребята, идите дальше, а я приду, как только смогу.
  “О нет, это совсем никуда не годится”, - хором сказали Малышка Нелл и Тейлор.
  Пойнт переместился на мягкое место и упал среди ловушек, которые сам нес.
  “Не знаю, наследственное это или просто от солнца, но у меня инсульт”, — сказал Шэклз и мягко распростерся ниц, прежде чем Крошка Нелл или Тейлор смогли до него дотянуться.
  После этого Кандалы стали родительскими; именно Маленькая Нелл и Тейлор на самом деле страдали от инсульта, либо наследственного, либо от солнца.
  “ Положи мне под голову свернутое одеяло, Нелл, сынок, ” ласково сказал он. “ Ну вот! Это очень вкусно. Это восхитительно. Что ж, я в порядке, только— только устал. Он закрыл глаза, и на него снизошло что-то вроде легкой дремоты. Как только он открыл глаза. “Не беспокойся обо мне”, - заметил он.
  Но эти двое суетились вокруг него, нервничали, беспокоились, обсуждая тот и другой план. Именно Пойнт первым сделал деловое заявление. Небрежно и безразлично усевшись на свое мягкое место, он наконец выпалил:
  “ Эй! Послушайте! Кто-то из нас должен идти дальше. Мы не можем все оставаться здесь. Кто-то из нас должен идти дальше”.
  Это было совершенно верно; затмение не могло принимать во внимание удары. В конце концов, Пойнт и Тейлор пошли дальше, оставив Маленькую Нелл как можно скорее надевать кандалы. Последние двое провели много часов в траве на обочине дороги. Они заводили многочисленные неожиданные знакомства с проходившими мимо штабными офицерами, рядовыми, погонщиками мулов, многие останавливались, чтобы спросить, почему на земле лежит фигура с мертвым лицом. Пэры и крестьяне оказывали услуги часто — маленькие, не имеющие значения, но все же согревающие.
  Уже стемнело, когда Шэклз и Маленькая Нелл медленно подошли туда, откуда доносился шум армейского бивака.
  - Шэк, - задыхаясь, прошептала Маленькая Нелл мужчине, с несчастным видом прислонившемуся к нему. - Думаю, нам лучше переночевать здесь, где мы стоим.
  “Хорошо, старина. Как скажешь”, - ответил Кандалы басом и глухо, который появляется в таких условиях.
  Они заползли в кусты и разложили свои пожитки на земле. Маленькая Нелл расстелила одеяла и вообще играла в горничную. Потом они легли, не поужинав, потому что слишком устали, чтобы есть. Мужчины заснули.
  На рассвете Маленькая Нелл проснулась и дико огляделась в поисках Кандалов, чье пустое одеяло было примято к земле, как мокрая газета. Но почти в тот же момент появились Кандалы, ликующие.
  - Пошли, - крикнул он. - Я раздобыл приглашение на завтрак.
  Малышка Нелл быстро подошла к нам.
  “ Где? Кто? - спросил он.
  “ О! несколько офицеров, ” беззаботно ответил Кандалы. Если накануне он и был болен, то теперь проявлял это лишь в каком-то странном проявлении уважения к Маленькой Нелл.
  Кандалы повели своего товарища, и вскоре они подошли к тому месту, где капитан и его младший офицер вежливо поднялись с того места, где они сидели на корточках возле костра из маленьких веточек. На них были широкие белые брюки с лампасами пехотных офицеров, а на плечах их синих форменных рубашек виднелись небольшие знаки их звания; но в остальном, кроме их манер, мало что отличало их от мужчин, которые завтракали рядом с ними. Капитан был старым, седовласым — обычный тип капитана в крошечной американской армии, — вне себя от радости от действительной службы, уверенный в своем деле и все же источавший некоторую нотку пафоса. Война пришла слишком поздно. Возраст брал свое, и почести были только для его вдовы и детей — просто лучший полис страхования жизни. Он провел свою жизнь, охраняя индейцев, с большим трудом, в холод и жару, но без славы для себя и своих товарищей. Все, что он теперь мог сделать, это умереть во главе своих людей. Если в юности он и мечтал о генеральских звездах, то теперь они были для него недостижимы, и он знал это. Он был слишком стар, чтобы зайти так далеко; его единственной честью было новое приглашение встретиться лицом к лицу со смертью. И все же, несмотря на то, что его амбиции были наполовину подавлены, он собирался повести своих людей в любой холокост, потому что его традиции принадлежали джентльменам и солдатам, и потому что — он любил это само по себе — само дело - водоворот, неизвестность. Если бы в тот момент он был низведен до роли борца с марихуаной, никакая сила не смогла бы лишить его возможности участвовать в кампании в качестве зрителя. Да ведь армия! Это было в каждой капле его крови.
  Лейтенант был очень молод. Возможно, его срочно уволили из Вест-Пойнта в последний момент из-за нехватки офицеров. Для него все было возможностью. На самом деле ему очень повезло. Вместо того чтобы отправиться в 1898 году жарить на неопределенный срок на какой-нибудь забытой Богом куче раскаленного песка в Нью-Мексико, он был здесь, на Кубе, по настоящему делу, со своим полком. Когда наступала важная помолвка, он был уверен, что выйдет из нее либо горизонтально, либо во главе компании, а чего еще мог желать мальчик? Он был очень скромным парнем и ничего не говорил о своем душевном состоянии, но на его лице всегда было выражение блаженного удовлетворения. Он действительно считал себя самым удачливым мальчиком своего времени; и он был почти уверен, что у него все получится. Это было необходимо. У него все получится.
  И все же во многом эти двое были похожи: седовласый капитан с его мягко-печальным выражением лица — “Слишком поздно” - и ликующий молодой младший лейтенант, чье звание едва истекло. И здесь снова сказалось влияние армии. В конце концов, они оба были детьми армии.
  Здесь можно перенестись в будущее и записать то, что произошло позже. Капитан, после тридцати пяти лет ожидания своего шанса, получил пулю из маузера в лоб у подножия холма Сан-Хуан в самом начале сражения, а юноша добрался до вершины тяжело дышащим, потным, но невредимым и не уверенным, командует ли он одной ротой или целым батальоном. Так судьба обошлась с хозяевами "Кандалов" и Маленькой Нелл.
  На завтрак были консервированные помидоры, тушеные с черствым хлебом, еще больше черствого хлеба и кофе. Это была очень вкусная еда, почти королевская. Шэклз и Маленькая Нелл были безумно благодарны, почувствовав, как горячий горький кофе разливается по их телу. Но они радостно ушли еще до того, как солнце взошло, и направились в Сибони. Капитана они больше не видели.
  Пляж в Сибони был переполнен машинами, как и пляж в Дакери. Кричали катера, якоря тыкали своими баграми, и куча людей следовала за кучкой людей. Прямой, как на параде, на берегу стоял трубач, исполняя знакомые кличи полковым лошадям, которые нетерпеливо плыли к нему по соленому морю. В бухте теснились транспорты всех размеров и возрастов. Слева и справа от маленького пристанционного пляжа зеленые холмы вздымались ввысь, как кулисы в театре. Тут и там они были испещрены блокгаузами и стрелковыми окопами. Вверх по одному холму полз полк, казалось, дюйм за дюймом. Шэклз и Маленькая Нелл гуляли среди пальм и низкорослых кустов, возле бассейнов, по песчаным площадкам, на которых стояли маленькие монументы из коробок из-под печенья, ящиков с боеприпасами и всевозможных припасов. Какой-то полк как раз снимался с кораблей, и солдаты выделялись большими синими пятнами на коричневом песке.
  Шэклз случайно задал вопрос мужчине: “Куда направляется этот полк?” Он указал на отряд, который полз вверх по холму. Мужчина ухмыльнулся и сказал: “Они собираются ввязаться в драку!”
  “ Ищешь драки! ” хором сказали Кандалы и Маленькая Нелл. Они посмотрели друг другу в глаза. Затем направились к подножию холма. Подъем на холм был долгим и трудным. Под ними все шире и шире расстилалась панорама кораблей, спокойно плывущих по серому морю; оживленное черное место высадки; высокие, спокойные зеленые холмы; деревня с хорошо обособленными коттеджами; пальмы; кусочек дороги; марширующие солдаты. Они миновали незанятые испанские траншеи; маленькие двенадцатифутовые блокгаузы. Вскоре они оказались на прекрасном холме недалеко от моря. Тропинка в обычных условиях, должно быть, представляла собой красивую лесистую тропинку. Она петляла в тени зарослей прекрасных деревьев, затем через густые заросли кустарника с обнаженными причудливыми корнями, затем через заросшее травой пространство, обладавшее всей красотой заброшенного фруктового сада. Но всегда из-под их ног убегали шумные сухопутные крабы, демоны на нервах, которые каким-то образом обладали подобием луноподобных мордочек на своих синих или красных телах, и эти мордочки с выражением глубочайшего ужаса были обращены к Кандалам и Маленькой Нелл, когда они мчались догонять драчливый полк. Маршрут был вымощен пальто, шляпами, свертками палаток и одеял, консервными банками, рюкзаками — всем, кроме ремней с боеприпасами, винтовок и фляг.
  Они услышали впереди приглушенный шум голосов — мужчины разговаривали слишком громко для лесного этикета — и вскоре наткнулись на двух или трех солдат, лежащих на обочине дороги, с пылающими лицами, совершенно измученные спешным маршем по жаре. Один мужчина, прихрамывая, возвращался по тропинке. Он с тревогой посмотрел на них, ища сочувствия и понимания. “Я повредил колено. Клянусь, я не мог угнаться за этими ребятами. Мне пришлось уйти из "М.". Разве это не было неудачей? Его воротник съехал с красной мускулистой шеи, а голые предплечья были лучше опор. И все же он был почти по-детски расплакан, пытаясь заставить двух корреспондентов почувствовать, что он повернул назад не потому, что боялся. Они проявили к нему скудную вежливость, приправленную одной каплей сочувствия, но в то же время циничного понимания. Вскоре они догнали отделение госпиталя: мужчины, обращавшиеся целомудренными словами к нескольким вьючным мулам; разговорчивый сержант; два дружелюбных молодых хирурга с холодными глазами. Вскоре они оказались в арьергарде спешившегося добровольческого кавалерийского полка, который двигался в атаку. Мужчины легко шагали вперед, споря друг с другом о скрытых проблемах. Если они и шли в бой, то либо не знали об этом, либо хорошо это скрывали. Они больше походили на мужчин, идущих в бар в час ночи. Их смех разносился по кубинским лесам. А тем временем тихо, сочно, сладко пел голос кубинского лесного голубя, испанского партизана, зовущего свою подругу — лесная музыка; на флангах, глубоко сзади, на обоих флангах, очаровательные лесные голуби пели только о любви. Кто-то из наступающих американцев сказал, что это было красиво. Этобыло прекрасно. Испанский партизан зовет свою подругу. Что может быть прекраснее?
  Шэклз и Малышка Нелл наугад пробирались сквозь кусты высотой по пояс, пока не достигли центра полка, выстроенного в одну шеренгу. Затем впереди началась стрельба. По всему лесу раздался жаркий треск; пули проносились вдоль тропинки и поперек нее с обеих сторон. Заросли не представляли собой ничего, кроме плотных масс светло-зеленой листвы, из которой сверхъестественным образом родились эти стремительные стальные создания.
  Это был добровольческий полк, отправлявшийся в свои первые боевые действия против врага неизвестной силы в стране, где растительность была гуще шерсти на кошке. Там могла бы возникнуть ужасная неразбериха, но в военных делах единственный способ справиться с ситуацией такого рода - это откровенно взять ее за горло и сжать до смерти. Кандалы и Маленькая Нелл почувствовали трепет от этих приказов. “Вперед, ребята! Держитесь прямо, ребята! Вперед!” Добровольческий кавалерийский полк со всей возможной готовностью двинулся вперед, в угол V-образного построения испанцев.
  Казалось, что каждый лист превратился в бутылку из-под газировки и вот-вот откупорит пробку. Некоторые взрывы, казалось, пришлись прямо в лица мужчин, другие - им в затылок. “А теперь, ребята! Продолжайте идти вперед. Продолжайте идти”. Передовые отряды уже вступили в бой. У них, по крайней мере, было во что стрелять. “Теперь, капитан, если вы готовы”. “Прекратите свою ругань". “У вас есть спички?” - Теперь спокойно, ребята.
  В заборе из колючей проволоки появились ворота. За ними были поля с высокой травой, усеянные пальмами и пышными манговыми деревьями. Это был Элизиум — место для влюбленных, прекрасное, как Эдем в его солнечном сиянии, под его голубым небом. Можно было ожидать увидеть фигуры в белых одеждах, медленно прогуливающиеся в тени. Мертвый мужчина с окровавленным лицом лежал, странно изогнувшись в талии. Кто-то был ранен в ногу, из-под него выбило булавки.
  “ Продолжайте, ребята. Воздух взревел, и земля, шатаясь, ушла у них из-под ног. Свет, тени, деревья, трава. Пули свистели со всех сторон. Однажды они оказались в чаще, и люди, побледневшие и сбитые с толку, повернулись в одну сторону, потом в другую, не зная, в какую сторону свернуть. “Продолжайте идти, ребята”. Вскоре они снова оказались на солнце. Они могли видеть длинную узкую линию, которую осушали человек за человеком — можно сказать, капля за каплей. Мушкетная стрельба в полном объеме велась из магазинных карабинов. “Продолжайте, ребята”. “Господи, в меня стреляли!” - “Они обходят нас с фланга, сэр”. “В нас стреляет наша же толпа, сэр”. “Продолжайте, ребята”. Невысокая гряда перед ними представляла собой разливочное заведение, взорвавшееся в деталях. Справа — в то время казалось, что это крайний правый — слышались ровные, грохочущие залпы — регулярные войска Соединенных Штатов в действии.
  Затем внезапно — если воспользоваться уличным выражением — вся нижняя часть штуковины вывалилась наружу. Все закончилось внезапно и таинственно. Испанцы убежали, и некоторые из постоянных игроков преследовали их. Это была победа.
  Когда раненые упали в высокую траву, они совсем исчезли, как будто утонули в воде. Маленькая Нелл и Шэклз шли по полю и о чем-то спорили.
  - Черт возьми, приятель! - воскликнул Шэклз. - Мы должны получить список убитых и раненых.
  “Это далеко не так важно, - академично заметила крошка Нелл, - как получить первый отчет в Нью-Йорк о первых действиях армии на Кубе”.
  Они наткнулись на Тейлора, лежащего с обнаженным торсом и маленькой красной дырочкой в левом легком. Он был спокоен, но явно не в духе. “Боже милостивый, Портной!” - воскликнули они, падая на колени, как два язычника. “Ты ранен, старина?”
  “ Больно? - Мягко спросил он. “ Нет, она не такая глубокая, как колодец, и не такая широкая, как церковная дверь, но этого достаточно, понимаешь? Ты понимаешь, не так ли? Идиоты!”
  Затем он стал очень официальным. “Кандалы, потрогай и посмотри, что у меня под ногой. Это маленький камешек, или заусенец, или что-то в этом роде. Не будь такой неуклюжей! Будь осторожна! Будь осторожна! Затем он сердито сказал: “О, ты вообще ничего не нашла. Черт побери!”
  На самом деле там ничего не было, и поэтому Кандалы не смогли бы это снять. - Извини, старина, - кротко сказал он.
  “ Ну, вы можете заметить, что я не могу оставаться здесь больше года, ” сказал Тейлор с некоторым красноречием, - а у персонала больницы есть своя работа. Тебе надлежит, Нелл, слетать в Сибони, арестовать почтовое судно, взять раскладушку и кое-какие другие вещи, а также несколько приспешников, чтобы нести меня. Если я хоть раз доберусь до базы, со мной все будет в порядке, но если я останусь здесь, я умру. А пока Шеклз может остаться здесь и постараться сделать вид, что ему это нравится.
  Нельзя было ослушаться этого человека. Лежа там с маленькой красной дырочкой в левом легком, он подавлял их своей беспомощностью и их страхом, что, если они разозлят его, он пошевелится и ... истечет кровью.
  - Ну? - спросила Малышка Нелл.
  - Да, - кивнул Шэклз.
  Маленькая Нелл ушла.
  - То одеяло, которое ты мне одолжил, - крикнул ему вслед Тейлор, - где-то там, у Пойнта.
  Крошка Нелл заметила, что многие из мужчин, бродивших среди раненых, казались настолько измотанными трудом и волнением своего первого боя, что едва могли волочить одну ногу за другой. Внезапно он обнаружил, что находится в таком же состоянии, его лицо, шея, даже рот были сухими, как обожженные солнцем кирпичи, а ноги не слушались его. Но он отчаянно рвался к своему пятимильному забегу. По пути он миновал многое: истекающих кровью людей, которых несли товарищи; других, мрачно пробиравшихся с покрытыми крестами руками; затем маленькое поселение госпитального отделения; повсюду на земле лежали люди, многие на пути; один молодой капитан умирал, тяжело дыша, его тело было бледно-голубым и блестело, как внутренняя сторона кроличьей шкурки. Но голос кубинского лесного голубя, мягкий, сочный, сладкозвучный, поющий только о любви, больше не доносился из густой листвы.
  Вскоре спешащий корреспондент встретил другой полк, шедший на помощь — шеренгу в тысячу человек, гуськом пробиравшихся через джунгли. - Ну, как дела, старина? - спросил я. “Как продвигаются дела?” “Мы их выполняем?” Затем, после некоторого перерыва, выдвинулись другие полки. Ему пришлось спрятаться в кустарнике, чтобы пропустить эти длинные очереди мимо себя, и он задержался, и ему пришлось барахтаться в зарослях ежевики. Но наконец, как удачливый паломник, он добрался до вершины большого холма, возвышающегося над Сибони. Его наметанный глаз осмотрел прекрасную широкую морскую гладь с ее скоплениями кораблей, но он не увидел на ней никаких шлюпок "Эклипс". Он тяжело спускался зигзагами с холма и, наконец, добрался до базы среди пыли и криков. Казалось, он спрашивал тысячу человек, видели ли они лодку "Эклипс" на boat on the water, or anна" Все они ответили: “Нет”.
  Он был похож на убитого горем и никому не известного просителя при иностранном дворе. Даже его заявление было встречено лишь неодобрительными слушаниями. Он ожидал, что новость о серьезном ранении Тейлора повергнет в ужас других корреспондентов, но они восприняли это довольно спокойно. Как будто ощущение надвигающейся великой битвы между двумя большими армиями отвлекло их внимание от этих мелких трагедий. Тейлор был ранен — да? Они ошеломленно смотрели на Маленькую Нелл. Какой любопытной, должно быть, была эта Портниха чуть ли не первой — какойочень любопытной — да. Но что касается возбуждения в них какого-либо энтузиазма активной жалости, то это казалось невозможным. Он лежал там, в траве, не так ли? Слишком плохо, слишком плохо, слишком плохо!
  Малыш Нелл пошел один и лег на песок, прислонившись спиной к камню. Тейлор распростерся там, в траве. Неважно. Ничего нельзя было поделать. Вся ситуация была слишком колоссальной. Затем в его зону попал Уокли непобедимый.
  “Уокли!” - закричала Маленькая Нелл. Уокли быстро подошел, и Маленькая Нелл, обессиленная, прислонилась к своему камню и заговорила. Через тридцать секунд Уокли все понял, плеснул в Малыша Нелла стаканом виски, велел ему лежать тихо и отправился организовывать все это. Когда он вернулся, то был немного неуверенным в себе и отсталым. За ним шел необычный отряд добровольцев из "Адольфа", тащивший плетеную кровать.
  — Послушай, Нелл! — застенчиво сказал Уокли. — Я собрал здесь батальон, который готов привезти Тейлора, но... они говорят... ты... ты не можешь показать им, где он?
  - Да, - сказала Крошка Нелл, вставая.
  * * * *
  Когда группа прибыла в Сибони и поселила Портного в лучшем месте, Уокли нашел дом и запасся консервированными супами. Там Кандальник и Маленькая Нелл какое-то время веселились, а потом покатались по полу, завернувшись в свои одеяла. Маленькая Нелл много ворочалась. “О, я так устала. Боже милостивый, как я устал. Я...устал.
  Утром их разбудил чей-то голос. Это был надутый, важный цирковой голос, говоривший: “Где мистер Нелл? Я хочу видеть его немедленно.
  - Вот и я, Роджерс! - воскликнула Маленькая Нелл.
  - О, Нелл, - сказал Роджерс, - вот мое послание, которое, я подумал, тебе лучше прочесть.
  Крошка Нелл взяла депешу. Там было: “Скажи Нелл, что не можешь понять его бездействия; скажи ему, чтобы возвращался домой первым пароходом из Порт-Антонио, Ямайка”.
  OceanofPDF.com
  МЕСТЬ АДОЛЬФА
  Я
  “Приготовиться”.
  Шэклс спустился с мостика "Адольфа" и отдал эту команду трем своим коллегам-помощникам, которые на камбузе были заняты карандашами, пытаясь написать что-нибудь захватывающее и интересное из четырехдневного спокойного плавания. Они небрежно подняли глаза. “Зачем?” Они не собирались будить просто так. С тех пор как Шэклз услышал, как моряки военно-морского флота приказывают друг другу быть готовыми к тому или иному делу, он использовал эти два слова как свою любимую фразу и постоянно говорил своим друзьям быть наготове. Иногда его зловещее и настойчивое повторение становилось крайне раздражающим, и мужчины были склонны резко возражать. “Что ж, я готов, не так ли?” На этот раз они поняли, что он говорит серьезно. “Ну, и зачем?” - повторили они. В своем ответе Кандалы прозвучали не только внушительно, но и укоризненно. “Приготовиться? Приготовиться к появлению испанской канонерки. Испанская канонерка в погоне! Ждите двух испанских канонерских лодок — обе они в погоне!”
  Остальные некоторое время смотрели на него и были почти уверены, что видят правду, написанную на его лице. После чего они вывалились из камбуза и галопом помчались на мостик. Кок, едва предчувствуя трагедию, уже был на палубе и орал: “В чем дело? В чем дело? В чем дело? На корме, так сказать, сквозь палубу внезапно просунулась чумазая голова кочегара. Глаза мелькнули, бросив быстрый взгляд за корму, а затем голова исчезла. Корреспонденты карабкались по мостику. “Где мои очки, черт возьми? Вот, дай—ка я взгляну. Это испанцы, капитан? Вы уверены?
  За штурвалом стоял шкипер "Адольфа". Рубка лоцмана была устроена так, что он не мог видеть корму, не высунувшись в одно из боковых окон, но, по-видимому, он провел предварительное расследование. Он ответил не сразу. В море он никогда не отвечал сразу на вопросы. С самого начала Шэклз осознал достоинства этой обдуманной манеры и пришел от нее в восторг. Он неизменно подробно описывал свой разговор с капитаном другим корреспондентам. “Послушайте. Я только что был у шкипера. Я сказал: "Я хотел бы зайти на мыс Хайтьен’. Затем он немного подумал. Наконец он сказал: ‘Хорошо’. Тогда я сказал: ‘Я полагаю, нам нужно будет взять там больше угля?’ Он еще немного подумал. Я спросил: ‘Когда-нибудь раньше пробовал этот портвейн?’ Он еще немного подумал. Наконец он сказал: ‘Да’. Я спросил: "Хочешь сигару?’ Он еще немного подумал. Видишь? Вот тут—то я и одурачил его...
  Пока корреспонденты забрасывали его торопливыми вопросами, капитан "Адольфа" стоял, положив загорелые руки на штурвал, и его холодный взгляд был устремлен прямо на нос своего корабля.
  “ Это испанские канонерки, капитан? Правда, капитан?
  После глубокой паузы он сказал: “Да”. Четверо корреспондентов поспешно и как раз вовремя повернулись к нему спиной и устремили свой взор на преследующего их врага. Они увидели тускло-серый изгиб моря, уходящий к подножию высокой зелено-голубой береговой линии северо-восточной Кубы, и в этом море плыли два миниатюрных корабля, из их труб валили клубы дыма цвета железа.
  Один из корреспондентов неторопливо направился к рубке пилотов. — О... капитан, - протянул он, - как вы думаете, они смогут нас поймать?
  Взгляд капитана по-прежнему был устремлен на нос своего корабля. В конце концов он ответил: “Я не знаю”.
  С вершины трубы маленькогоАдольфуса на несколько ярдов поднялся густой темный дым, а затем большими горячими облаками заклубился под ветром. Время от времени грязная голова просовывалась сквозь палубу, глаза бросали быстрый взгляд за корму, а затем голова исчезала. Кок пытался заставить кого-нибудь его выслушать. “Ну, знаешь, черт возьми, совсем не весело будет, если эти испанцы тебя схватят. Боже мой, совсем не весело. Послушай, как ты думаешь, что они с нами сделают? Слушай, знаешь, мне это не нравится. Будь я проклят, если сделаю это. ” Море, рассеченное поспешным движением носа "Адольфа", взметнуло свои воды за корму, образовав широкий угол, и линии угла взъерошились и зашипели, убегая, в то время как грохочущий винт терзал воду за кормой. Каркас парохода регулярно сотрясался, как при надрывных рыданиях ребенка.
  Помощник капитана стоял возле рулевой рубки. Не глядя на него, капитан назвал его по имени. - Эд!
  - Да, сэр! - с готовностью воскликнул помощник.
  Капитан на мгновение задумался. Затем он спросил: “Они догоняют нас?”
  Помощник капитана еще раз взволнованно оглядел гонку. “Нет—н—да, я думаю, что они ... немного”.
  После паузы капитан сказал: “Скажите шефу, чтобы он встряхнул ее еще сильнее”.
  Помощник капитана, обрадованный занятием в эти напряженные минуты, подлетел к двери машинного отделения. “Шкипер говорит, встряхнись сильнее!” - заорал он. Появилась голова главного инженера, седая голова, теперь мокрая от масла и пота. “Что?” - сердито крикнул он. Это было так, как если бы он двигал корабль своими собственными руками. Теперь ему сказали, что его усилий было недостаточно. “Что? встряхнись еще? Почему она не может унести больше фунта, я вам скажу! Ни одной унции! Мы— - Внезапно он побежал вперед и взобрался на мост. “ Капитан, - крикнул он громким резким голосом человека, который обычно жил среди грохота механизмов, “ она не может этого сделать, сэр! Боже мой, она не может! Сейчас она переворачивается быстрее, чем когда—либо в своей жизни, и мы все полетим ко всем чертям...
  Низкий, бесстрастный голос капитана внезапно заглушил шум шефа. “Я взорву ее, - сказал он, - но меня не убьют, если я смогу этому помешать”. Даже тогда слушавшие репортеры нашли секунду, чтобы поразиться тому, что капитан действительно объяснил свою точку зрения другому человеку.
  Инженер стоял, ничего не понимая. Затем внезапно он воскликнул: “Все в порядке, сэр!” Он бросил быстрый взгляд отчаяния на корреспондентов, палубу "Адольфа", преследующего врага, Кубу, небо и море; он исчез в направлении своего поста.
  Корреспондент внезапно обрел дар пространной речи. “Ну, вы видите, игра окончена, черт возьми. Понимаете? Мы не можем выбраться из этого. Шкипер скорее взорвет всю шайку, чем позволит захватить свой корабль, а испанцы настигают нас. Что ж, вот что получается, когда отправляешься на войну в ванне со скоростью восемь узлов ”. Он горько обвинял себя, других и темный, незрячий, равнодушный мир.
  Эта уверенность в грядущем зле подействовала на каждого по-разному. Один сделался словоохотливым; другой продолжал рассеянно щелкать пальцами и смотреть на море; другой нервно расхаживал взад и вперед, оглядываясь по сторонам, словно ища занятие для своего ума. Что касается Кандалов, то он молчал и улыбался, но это была новая улыбка, от которой морщинки вокруг его рта выдавали дрожащую слабость. И каждый мужчина смотрел на других, чтобы определить степень их страха, и изо всех сил старался скрыть свой собственный, изо всех сил сдерживая натянутые нервы.
  Когда "Адольфус" мчался дальше, солнце внезапно выглянуло из-за серых облаков, и его лучи нанесли титанические удары, так что через несколько минут море превратилось в сияющую голубую равнину с золотыми бликами, танцующими на кончиках волн. Побережье Кубы озарилось светом. Преследователи демонстрировали деталь за деталью в новой обстановке. В голосе повара слышалось сильное раздражение. “Я должен получить ужин, как обычно? Откуда я знаю? Никто не говорит мне, что делать? Я получу ужин, как обычно?”
  Свирепо ответил помощник. “ Конечно, ты! Что ты думаешь? Разве ты не повар, чертов идиот?
  Повар возразил мятежным воплем. “ Ну, откуда мне знать? Если этот корабль собирается взорваться...
  II
  Капитан позвал из рулевой рубки. “Мистер Кандалы! О, мистер Кандалы!” Корреспондент поспешно подошел к окну. “ В чем дело, капитан? Шкипер "Адольфа" поднял разбитый палец и указал поверх носа. “Видишь ее?” спросил он лаконично, но с тихим ликованием. Другой пароход на полной скорости дымил в залитом солнцем море. На его носу вздымалась огромная волна белоснежного цвета. “ Великий Скотт! ” воскликнул Шэклз. - Еще один испанец?
  “Нет, - сказал капитан, - это крейсер Соединенных Штатов!”
  “ Что? Шэклз был ошеломлен до мышечного паралича. “ Нет! Ты уверен?
  Капитан кивнул. “ Конечно, возьмите подзорную трубу. Видите ее флаг? Две трубы, две мачты с боевыми верхушками. Ей следовало бы статьЧанселорвиллем.
  Шэклз поперхнулся. - Ну, я обалдел!
  - Эд! - воскликнул капитан.
  - Да, сэр!
  - Скажите шефу, что спешить некуда.
  Кандалы внезапно вспомнили о его товарищах. Он бросился к ним и был полон презрения к их мрачным лицам. “Эй, приготовьтесь там! Ты что, слепой? Ты что, не видишь ее?
  -Что видишь?
  - Да это же Чанселлорвилль, слепые мыши! ” взревел Шэклз. “ Видишь "э-э"? Видишь "э-э"? Видишь ”э-э"?
  Остальные подскочили, увидели и упали. Шэклз был сумасшедшим, раз распространял новости. “Повар!” - завопил он. “Ты что, не понимаешь, кок? Боже правый, чувак, ты что, не понимаешь?” Он побежал на нижнюю палубу и разнес повсюду свою информацию. Внезапно весь корабль заулыбался. Люди хлопали друг друга по плечу и радостно кричали. Капитан высунул голову из рубки, чтобы оглянуться на испанские корабли. Затем он посмотрел на американский крейсер. “Ну, посмотрим”, - мрачно и мстительно сказал он помощнику. “Думаю, кто-нибудь другой немного побегает”, - усмехнулся помощник.
  Две канонерские лодки по-прежнему направлялись к "Адольфу", и она продолжала свой путь. Американский крейсер быстро приближался. - Это Чанселлорвилль! ” крикнул Кандалы. “ Я знаю его! Мы увидим бой на море, мои мальчики! Бой на море!” Восторженные корреспонденты танцевали на индийских празднествах.
  "Чанселлорвилль"- 2000 тонн, скорость 18,6 узла, 10 пятидюймовых орудий — стремительно несся вперед, высоко вздымая воду своим острым носом. Из ее труб густыми завесами вырывался дым. Она вырисовывалась с необычайной быстротой, как корабль, вздувающийся и вырастающий из моря. Она пронеслась мимо "Адольфа" так близко, что на борт можно было бросить грецкий орех. Это было блестящее серое привидение с кроваво-красной линией воды, с коричневыми дулами ружей и одетыми в белое неподвижными шакалами; и в своем порыве оно было безмолвным, смертельно безмолвным. Вероятно, каждому человеку на борту "Адольфа" пришло в голову чувство почти идолопоклонства перед этим живым существом, суровым, но, по их мнению, несравненно прекрасным. Они бы зааплодировали, но каждый из них, казалось, чувствовал, что приветствие было бы слишком ничтожной данью уважения.
  Сначала ей показалось, что она не заметила Адольфа. Она собиралась пройти мимо, не обратив внимания на этого маленького бродягу в открытом море. Но внезапно над перилами ее мостика раскрылся мегафон, и послышался размеренный, спокойный голос, произносящий нараспев. “Привет! Держись—подальше—от—меня-севера— а—я—зайду—внутрь—и—посмотрю—чего—хотят—эти-люди—” Затем не было слышно ничего, кроме журчания воды. Через мгновение "Адольфус" смотрел на высокую серую корму. На шканцах матросы застыли у пробоины в кормовом орудии.
  Корреспонденты ликовали. “Капитан, ” завопил Шэклз, “ мы не можем это пропустить! Мы должны это увидеть!” Но шкипер уже бросил штурвал. “Конечно”, - ответил он почти сразу. “Мы не можем пропустить это”.
  Кок был высокомерен, явно торжествовал. Его голос разнесся по палубе. “ Ну вот! Как это понравится шпинатам? Теперь наша очередь! Мы убегали, но теперь займемся погоней!” Очевидно, почувствовав некоторый укол нервов от прежнего напряжения, он внезапно потребовал: “Скажите, у кого есть виски? Я умираю от желания выпить”.
  Когда появился "Адольфус", он взял курс на позицию к северу от места предстоящего сражения, но ситуация внезапно осложнилась. Когда испанские корабли узнали, что это за корабль, который направлялся к ним, они не колеблясь разработали план действий. Они единодушно развернулись и побежали в порт. Со стороны Адольфараздался смех. Капитан нарушил свой приказ и, вместо того чтобы держаться севера, направился вслед за стремительнымЧанселлорвиллем. Корреспонденты столпились на носу.
  Испанцы, когда стали видны их бортовые залпы, показались неважными кораблями, простыми маленькими канонерскими лодками для работы на мелководье позади рифов, и, конечно, было благоразумно отказаться от встречи с пятидюймовыми орудиями Чанселлорвилля. Но радостныйАдольфус не принял во внимание эту осторожность. Преследование испанцев было настолько яростным, что быстрый переход к полету на каблуках над головой заполнил тот уголок сознания, который посвящен духу мести. Именно это побудило Шеклза выкрикивать бесполезные насмешки в адрес далеких кораблей. “Ну, и как тебе это нравится, а? Как тебе это нравится?” Адольфус выпивал в качестве компенсации за ее предыдущие мучения.
  Прибрежные горы теперь уходили тенью высоко в небо, а квадратные белые дома городка виднелись рядом с расплывчатой расщелиной, которая, казалось, отмечала вход в порт. Канонерские лодки теперь были совсем рядом с ним.
  Внезапно с носа "Чанселлорвилля" повалил белый дым и быстро превратился в огромную луковицу, которая разлетелась на куски по ветру. Вскоре на борту "Адольфа" донесся глухой грохот орудийного выстрела. Выстрел поднял в воздух высокую струю воды за кормой последней канонерской лодки. Черный дым из труб крейсера делал его похожим на горящий угольный завод, и в отчаянии он предпринял еще много дальних выстрелов, но вскоре "Адольфус", разочарованно бормоча, увидел, что "Чанселлорвилль" уходит от преследования.
  Со временем они поравнялись с ней, и она превратилась в возмущенный корабль. Мрак и ярость были на баке, а гнев и уныние - на шканцах. Печальный голос с мостика сказал: “Только что разминулись с ними”. Шеклз получил разрешение подняться на борт крейсера и в каюте поговорил с лейтенант-коммандером Сурреем, высоким, лысым и сердитым. - Мели, - сказал капитан Чанселлорвилля. “Я не могу подойти ближе, а эти канонерки могли бы плыть по каменному тротуару, если бы только он был мокрым”. Затем его ясные глаза стали ярче. “Вот что я тебе скажу! Цыпленок, Святой Моисей иМонгольский находятся на станции недалеко от Нуэвитаса. Если вы окажете мне услугу — что ж, завтра я устрою этим людям игру!”
  III
  "Чанселлорвилль" простоял всю ночь, наблюдая с левого борта за двумя канонерскими лодками, и вскоре после рассвета впередсмотрящий заметил на западе три дыма, в которых позже было установлено, что это "Цыпленок, "Святой Моисей" и "Адольфус", причем последний поспешно следовал за судами Соединенных Штатов.
  "Цыпленок" был портовым буксиром, но теперь, с вашего позволения, он стал Цыпленком США. Она несла шестифунтовое орудие в носовой части и шестифунтовое орудие на корме, и главным ее достоинством была бросающаяся в глаза уязвимость. "Святой Моисей" был частной яхтой миллионера из Филадельфии. Она несла шесть шестифунтовых пушек, и главным ее достоинством была целомудренная красота офицерской каюты.
  На мостике "Чанселлорвилля" капитан-лейтенант Суррей с большим удовлетворением оглядел свою эскадрилью. Вскоре он подал знак лейтенанту, командовавшему "Святым Моисеем, и боцману, командовавшему "Курицей", подняться на борт флагманского корабля. Все это было очень хорошо для капитана яхты, но не так-то просто для капитана буксира, у которого две тяжелые спасательные шлюпки болтались в пятнадцати футах над водой. Он привык разговаривать со старшими офицерами из своей собственной рубки благодаря заступничеству благословенного мегафона. Однако он выбросил спасательную шлюпку за борт, и трое мужчин вытащили его в Чанселлорвилль, что разделило его команду почти пополам.
  В каюте Чанселлорвилля Суррей поделился с двумя своими капитанами своими пожеланиями относительно испанских канонерских лодок, и они были рады, что им приказали спуститься со станции Нуэвитас, где жизнь была очень скучной. Он также сообщил, что существует береговая батарея, состоящая, по его мнению, из четырех полевых орудий - трехорудийных двойников. Его осадка — он говорил о ней как о своей осадке — позволила бы ему подойти достаточно близко, чтобы поразить батарею на умеренной дистанции, но он указал, что основные этапы попытки уничтожить испанские канонерские лодки должны быть предоставлены Святому Моисею и Цыпленку. Его задача, думал он, могла заключаться только в том, чтобы воздух так звенел на батарее, что люди у орудий не смогли бы проявить интереса к рывку небольшого американского судна в бухту.
  Офицеры заговорили по очереди. Капитан "Цыпленка" объявил, что не видит никаких трудностей. Эскадрилья следовала за старшим офицером в шеренге впереди, SO вступал в бой с батареями как можно скорее, она поворачивала на правый борт, когда глубина воды вынуждала ее это делать, а Святой Моисей иЦыпленок пробегали мимо нее в бухту и сражались с испанскими кораблями, где бы они ни находились. Капитан "Святого Моисея" после нескольких минут глубокого раздумья сказал, что у него нет предложений, которые улучшили бы этот план.
  Суррей нажал на электрический звонок; появился санитар морской пехоты; его послали с сообщением. Сообщение привело штурмана "Чанселлорвилля" в каюту, и четверо мужчин склонились над картой.
  В конце концов Суррей объявил, что принял решение, и младшие ученики три минуты хранили выжидательное молчание, пока он смотрел на переборку. Затем он сказал, что план капитана"Цыпленка" кажется ему в основном правильным. Он внесет одно изменение. Он заключался в том, что он должен сначала подойти на парах и вступить в бой с батареей, а другие суда должны оставаться на своих нынешних позициях до тех пор, пока он не подаст им сигнал заходить в бухту. Если бы эскадра шла впереди в строю, батарея могла бы, если бы захотела, разделить свой огонь между крейсером и канонерскими лодками, составляющими более важную атаку. По его словам, он не сомневался, что вскоре сможет заставить батарею замолчать, обрушив земляные валы на орудия и отогнав людей, даже если ему не удастся поразить орудия. Конечно, он не сомневался, что сможет заглушить батарею за двадцать минут. Затем он подавал сигналСвятому Моисею и Цыпленку бросаться в атаку и, конечно же, поддерживал их своим огнем, насколько позволяли условия. Затем он встал, показывая, что совещание подошло к концу. За те несколько мгновений, что все четверо мужчин оставались в каюте, беседа полностью изменила свой характер. Теперь это было неофициально, и резкая травля скрывала тайные привязанности, академическую дружбу, чувства старых товарищей по кораблю, скрывая все под завесой шуток. “Что ж, удачи тебе, старина! Смотри, чтобы твой ценный пакетбот не утонул под тобой. Подумай, как это ослабит военно-морской флот. Не могли бы вы купить мне три пары пижам вон в том городке? Если у вас заглохнут двигатели, возьмите ее под мышку. Вы сможете это сделать. Прощай, старина, не забудь выйти как следует...
  Когда капитаны "Святого Моисея и "Цыпленка" вышли из каюты, они снова зашагали по палубе. Они были гордыми людьми. Морской пехотинец, дежуривший над их лодками, смотрел на них с любопытством и благоговением. Он уловил нечто, означавшее действие, конфликт.
  Команды лодок тоже увидели это. Продолжая плавный ход, они мимолетно изучали лицо офицера на кормовом брезенте. В обоих случаях они видели радостного человека, но в то же время человека, преисполненного глубоких размышлений о будущем.
  IV
  Похожий на птичий свист всколыхнул палубы Чанселлорвилля. За этим последовал хриплый рев помощника боцмана. Когда крейсер повернулся носом к берегу, он случайно оказался рядом с "Адольфом". Обычный спокойный голос окликнул шлюпку. “Держи—эту—марлевую-рубашку—под—собой — подальше-от-линии огня”.
  “Ay, ay, sir!”
  Затем крейсер медленно двинулся к берегу, за ним наблюдали все на меньших американских судах. Судно двигалось неторопливо и устойчиво, и это было разумно даже для нетерпения другого судна, потому что на лесистом берегу, вероятно, внезапно возникнут новые факторы. Она медленно повернулась на правый борт; над ней повалил дым, и над водой донесся грохот выстрела.
  Батарея была обозначена длинной тонкой полосой желтой земли. Первый выстрел прошел высоко, вспахав чапараль на склоне холма. В Чанселлорвилле на мгновение воцарился вид человека, погруженного в глубокую медитацию. Она выпустила еще один снаряд, который приземлился прямо на земляной вал, образовав большое серовато-серое облако. Прежде чем дым рассеялся, из батареи вырвалась багровая вспышка. Для наблюдателей в море он был меньше иголки. Выстрел вызвал фонтан кристально чистой воды в четырехстах ярдах от Чанселлорвилля.
  Крейсерша, приняв решение, внезапно набросилась на батарею с молотком и щипцами. Она небрежно расхаживала взад-вперед, но грохот ее пушек был грубым и сердитым. Иногда она была совершенно скрыта в собственном дыму, но с исключительной регулярностью земля от батареи взлетала в воздух. Испанские снаряды, по большей части, пролетали высоко и широко от крейсера, далеко разбрызгивая воду.
  Однажды испанский стрелок устроил праздничное побочное представление перед ожидающей группой из трех невзрачных машин. Это пронеслось как вспышка надAdolphus, напевая тоскливую металлическую ноту. После чего "Адольфус" поспешно устремился в открытое море, а люди на "Святом Моисее и "Цыпленке" хрипло и жестоко расхохотались. Корреспонденты взволнованно стояли на крыше рулевой рубки, но при прохождении снаряда они быстро устранились, с глухим стуком упав на нижнюю палубу. Кок снова пустил язык. “О, послушайте, так не пойдет! Будь я проклят, если так пойдет! Мы, знаете ли, не броненосный крейсер. Если в нас попадет один из этих снарядов — что ж, нам конец прямо на этом. Не похоже, что это нашедело валять дурака в пределах досягаемости этих пушек. В этом нет никакого смысла. Другие ребята, кажется, не возражают против этого, но это их дело. Если это твое дело, иди и делай это, но если это не так, ты — посмотри на это, а!”
  В Чанселлорвилле было поднято множество флагов, аСвятой Моисей и Цыпленок уже дымились.
  V
  Они, находившиеся на "Чанселлорвилле", иногда могли заглядывать в залив и замечали, как вражеские канонерские лодки выдвигаются, словно для того, чтобы дать бой. Суррей опасался, что этот порыв не продлится долго или что это был всего лишь предлог для назидания горожан и гарнизона, поэтому он поспешно подал знак Святому Моисею иКурице войти. Благодарные за небольшие одолжения, они двинулись в атаку, как бантамы. Батарея прекратила огонь. Когда два вспомогательных корабля проходили под кормой крейсера, их окликнул мегафон. “ Ты—увидишь—все—это—сразу—как—обогнешь—мыс. Отличный—шанс. Удачи.
  На самом деле, испанские канонерские лодки не были проинформированы о присутствии "Святого Моисея и "Цыпленка" с барной стойки, и они просто пронеслись по заливу через защитные мели, чтобы создать впечатление, что они пренебрегают Чанселлорвиллем. Но внезапно из-за мыса показалась паровая яхта, за которой следовал портовый буксир. Канонерские лодки бросили один быстрый взгляд на это ужасное зрелище и с криками разбежались.
  Лейтенант Рейгейт, командовавший "Святым Моисеем", имел под ногами судно, способное развивать некоторую скорость, хотя перед торжественным трибуналом пришлось бы признать, что оно добросовестно опровергало почти все, что о нем изначально говорили подрядчики. Боцман Пент, командовавший Курицей, обладал совершенно иными способностями. Святой Моисей был антилопой;Цыпленок был человеком, который мог нести пианино на спине. В этой гонке Пент испытал унижение, увидев, что его судно сильно опередило.
  Появление двух американских судов произвело любопытное впечатление на берега залива. Очевидно, все спали в уверенности, что "Чанселлорвилль" не сможет пересечь планку и что "Чанселлорвилль" был единственным вражеским кораблем. Следовательно, появление Святого Моисея и Курицы вызвало любопытную и полную эмоцию. Рейгейт, стоявший на мосту "Святого Моисея", рассмеялся, услышав пронзительные звуки горнов и увидев в бинокль крошечные фигурки людей, бегающих туда-сюда по берегу. Фарфоровый завод перепугался, когда бык вошел в лавку. Вся бухта была залита солнцем. Каждая деталь берега была отчетливой. Из коричневой хижины на балке Святого Моисеявыбежали несколько маленьких человечков, размахивающих руками и поворачивающих свои крошечные личики, чтобы посмотреть на врага. Прямо впереди, примерно в четырех милях, виднелись разбросанные белые домики городка с пристанью и несколькими шхунами перед ней. Канонерские лодки направлялись в город. На затеняющем холм холме возвышался каменный форт, но Рейгейт предположил, что в нем не было артиллерии.
  В умах американцев было ощущение чего-то интимного и дерзкого. Это было все равно что перелезть через стену и сразиться с человеком в его собственном саду. Дело было не в том, что они могли хоть как-то поколебаться в своей решимости; просто преобладающий испанский аспект происходящего заставлял их чувствовать себя грубыми незваными гостями. Как и многие эмоции военного времени, эта эмоция не имела к войне никакого отношения.
  Единственный уполномоченный подчиненный Рейгейта крикнул из носового орудия. “ Могу я открыть огонь, сэр? Думаю, я смогу принести этот последний.
  “Да”. Тотчас же грохнуло шестифунтовое орудие, и в воздухе раздался звук летящей пули. Снаряд ударил так близко от последней канонерки, что, казалось, брызги попали на борт. Об этом рассказывали расторопные матросы у пушки. “Во всяком случае, в тот раз я принял ванну. Первый, который у них когда-либо был. На этот раз вытри их, Джим. Молодой энсин сказал: ”Спокойно“. И вот ”Святой Моисей" ринулся вперед, стреляя, пока весь город, форт, набережная и корабли не стали такими простыми, как если бы их нарисовал на бумаге механический чертежник. Канонерские лодки пытались укрыться в центре города. Одна отчаянно привязывалась к причалу, а другая стояла на якоре в сотне ярдов от берега. Испанская пехота, конечно, вырыла траншеи вдоль берега, и внезапно воздух над Святым Моисеем запел от пуль. Береговая линия гремела ружейной пальбой. Также завизжало несколько старинных снарядов.
  VI
  The Цыпленок старалась изо всех сил. Поза Пента за штурвалом, казалось, указывала на то, что его максимальная скорость составляла около тридцати четырех узлов. В своем рвении он был настроен так, словно в одиночку пропускал линкор водоизмещением 10 000 тонн через Врата Ада.
  Но Цыпленок был не слишком далеко сзади, и Пент ясно видел, что ему не суждено сыграть второстепенную роль. Несколько старинных снарядов попали в "Святого Моисея", и он мог видеть, как от него поднимается пар. Она залегла недалеко от берега и обстреливала его четырьмя шестифунтовыми пушками, как будто это была последняя возможность выстрелить из них. Испанские канонерки сильно пострадали из-за нее. Одинокая пушка на той, что была пришвартована к пристани, время от времени яростно стреляла; в остальное время канонерские лодки молчали. Но пляж перед городом был на линии огня. "Цыпленок направился к "Святому Моисею, и при первой же возможности шестифунтовое орудие на ее носу начало обстреливать канонерку, пришвартованную к пристани.
  Тем временем Чанселорвилль вышла из бара, прислушиваясь к стрельбе, встревоженная, остро встревоженная и чувствуя свое бессилие каждым дюймом своего изящного стального тела. А тем временем Адольфус сидел на корточках на волнах и нагло ждал новостей. Можно было вдумчиво считать секунды и считать, что в эту секунду и еще через секунду умер человек — если захотеть. Но никто этого не сделал. Несомненно, идея заключалась в том, чтобы флаг был снят с честью, с честью полной, совершенной, не оставив незаконченного конца, над которым испанцы могли бы воздвигнуть памятник удовлетворения, прославления. Отдаленный грохот орудий донесся до ушей молчаливых солдат в синих мундирах на их постах на крейсере.
  The Курица подошла на пару к Святому Моисею, и ее ноздри уловили запах пара, пороха и горелых вещей. Винтовочные пули просто прошили их обоих паром. В мгновение ока Пент вспомнил тело мертвого квартирмейстера на мостике своего "консорта". Оба мегафона одновременно поднялись, но нетерпеливый голос Пента раздался первым. “Вы ранены, сэр?”
  “ Нет, не полностью. Мои двигатели смогут вытащить меня после — после того, как мы потопим эти канонерки. Голос был совершенно обычным, но теперь он стал резким. - Идите и потопите канонерку, стоящую на якоре.
  Когда Цыпленок обогнул "Святого Моисея" и направился к берегу, какой-то человек окликнул его из глубин крайнего отвращения. - Они направляются к своим лодкам, сэр. Пент оглянулся и увидел, как люди с канонерки, стоявшей на якоре, спускают шлюпки и изо всех сил тянут к берегу.
  The Цыпленок, которому помогал Святой Моисей, начал методичное уничтожение стоявшей на якоре канонерской лодки. Испанская пехота на берегу яростно стреляла по Цыпленку. Пент, передав штурвал ожидавшему его матросу, подошел к тому месту, откуда мог видеть людей у орудий. Одна пуля просвистела мимо него и попала в рулевую рубку. Он просунул голову в окно. “ Тебя это задело, Мерри? - С интересом спросил он.
  “Нет, сэр”, - бодро ответил человек за рулем.
  Пент был очень занят, руководя огнем своей абсурдной батареи. Стоявшая на якоре канонерская лодка просто не хотела тонуть. В нем проявлялось то неестественное упрямство, которое иногда проявляют неодушевленные предметы. Канонерская лодка у причала затонула, как будто ее затопили, но эта изрешеченная штуковина на якоре даже не загорелась. Пент начал волноваться — про себя. Он не мог оставаться там вечно. Почему проклятая канонерка не признала свою гибель. Почему...
  Он находился у носового орудия, когда к нему подошел один из бойцов машинного отделения и, отдав честь, спокойно сказал: “Все люди у кормового орудия ранены, сэр”.
  Это был один из тех любопытных приемов, которые рядовой, сам того не подозревая, может оказать своему офицеру. Дерзкое спокойствие этого человека сразу же привело Пента в чувство, и кочегар удалился, восхищенный необычайным хладнокровием своего капитана.
  Следующие несколько мгновений не содержали ничего, кроме тепла, запаха, прикладной механики и ожидания смерти. Пент начал горячо и с изумлением ценить этих людей, своих людей, людей, которых он очень хорошо знал, но странных людей. Что их объясняло? Он старался изо всех сил, потому что был капитаном "Цыпленка и жил или умер благодаряЦыпленку. Но что могло заставить этих людей следить за ним в радостном ожидании его приказов, а затем выполнять их с восторженной быстротой? Что заставило их говорить об этом действии как о какой-то шутке, особенно когда они знали, что он может их подслушать? Что за люди? И он тайно помазал их со всей своей глубочайшей любовью.
  Возможно, Пент не думал обо всем этом во время битвы. Возможно, он подумал об этом так скоро после битвы, что его разум окончательно запутался во времени. Во всяком случае, это является выражением его чувств.
  Противник вытащил на берег полевую пушку и принялся забрасывать трехдюймовыми снарядами Цыпленка. В этой войне было обычным делом, что униженные испанцы в своем невежестве использовали бездымный порох, в то время как американцы, благодаря неизменному трехслойному, сплетенному из проволоки, двойному обратному действию идиотизма правительства сенокоса, использовали порох, который на море и на суше вопиял об их позиции до небес, и, соответственно, хороших людей убивали без причины. Сначала Пент вообще не мог найти полевое орудие, но как только он нашел его, он побежал на корму с одним человеком и снова привел в действие заднее шестифунтовое орудие. Он мало обращал внимания на старый орудийный расчет. Один лежал ничком, очевидно, мертвый; другой лежал ничком с раной в груди, в то время как третий сидел спиной к рубке, держась за раненую руку. Этот последний хрипло крикнул: “Черт возьми, сэр”.
  Минуты битвы тянулись либо днями, либо годами, либо были секундными вспышками. Однажды Пент, подняв глаза, был поражен, увидев три дырки от снарядов в воронке Цыпленка, сделанные, так сказать, тайком .... “ Если мы не заставим замолчать это полевое орудие, оно потопит нас, ребята.… Глаза человека, сидевшего, прислонившись спиной к рубке, смотрели с его мертвенно-бледного лица на новый орудийный расчет. Он говорил с невероятной ленью раненого человека. “Черт возьми”. ... Пент почувствовал внезапный поворот плеча. Он был ранен — слегка .... Стоявшая на якоре канонерская лодка была объята пламенем.
  VII
  Пент повел свой маленький окровавленный буксир к Святому Моисею. Яхта уже направлялась ко входу в бухту. Когда они выходили за пределы досягаемости, испанцы героически удвоили огонь — это их обычай. Пент, деловито расхаживавший по палубе, внезапно остановился у двери машинного отделения. Его лицо было суровым, а глаза стальными. Он заговорил с одним из инженеров. “Во время боя я видел, как вы стреляли по врагу из винтовки. Я один раз сказал вам остановиться, а потом снова увидел вас за этим занятием. Стрельба из винтовки - не ваше дело. Я хочу, чтобы вы поняли, что у вас неприятности ”. Униженный человек не поднимал глаз от палубы. Вскоре Святой Моисей проявил беспокойство заздоровьеЦыпленка.
  - Один убит и четверо ранены, сэр.
  - У вас осталось достаточно людей, чтобы управлять вашим кораблем?
  После некоторого раздумья Пент ответил: “Нет, сэр”.
  - Прислать вам помощь? - спросил я.
  “ Нет, сэр. Я вполне могу выйти в море.
  Когда они приблизились к этому месту, их озадачило внезапное появление союзника из серио-комиксов. "Чанселлорвилль", наконец, не выдержал напряжения и прислал катер с прапорщиком, пятью моряками и несколькими стрелками морской пехоты. Она стремительно обошла острие, настроенная на ужасную резню; однофунтовый ее лук представлял собой устрашающий вид. Святой Моисей и Цыпленоксмеялись до тех пор, пока не вызвали негодование на лице молодого прапорщика. Но он забыл об этом, когда вместе с несколькими своими людьми поднялся на борт "Цыпленка", чтобы сделать все возможное для раненых. Ближайший хирург находился на борту Чанселлорвилля. На борту крейсера царила абсолютная тишина, когда "Святой Моисей" подошел с докладом. "Синие куртки" слушали во все уши. Командир яхты медленно произнес в свой мегафон: “Мы — уничтожили— две-канонерские-лодки— сэр”. На баке "Чанселлорвилля" раздался взрыв растерянных приветствий, но крик офицера заглушил его.
  “ Очень—хорошо. — Вы—подниметесь-на-борт?
  Два корреспондента уже находились на палубе крейсера. Прежде чем последний из раненых был поднят на борт крейсера, "Адольфус" был на пути в Ки-Уэст. Когда она прибыла в этот порт запустения, Шэклз убежал, чтобы отправить телеграммы, а другие корреспонденты побежали в отель за одеждой, хорошей одеждой, чистой одеждой; и едой, хорошей едой, много еды; и выпивкой, много выпивки, любой выпивки.
  Несколько дней спустя, когда офицеры “благородной эскадрильи” получили газеты с отчетом об их подвигах, они несколько удрученно переглянулись: "Героическая атака — великая отвага боцмана Пента — превосходная точность огня "Святого Моисея" — доблестные удары "Цыпленка— их имена должны помнить до тех пор, пока существует Америка — ужасные потери врага..."
  Когда министр военно-морского флота в конце концов прочитал отчет командующего Суррея, ему пришлось уколоть себя кинжалом, чтобы вспомнить, что произошло что-то из ряда вон выходящее.
  OceanofPDF.com
  ЛИЧНЫЙ СУМАСШЕДШИЙ ДОМ СЕРЖАНТА
  Лунный свет был почти ровным голубым пламенем, и все это сияние щедро изливалось на все еще безжизненную пустыню из чахлых деревьев и кактусов. Тени лежали на земле, черные лужи с четкими очертаниями, напоминающие вещества, ткани, а вовсе не тени. Издалека доносился шум моря, покашливающего во впадинах в коралловой скале.
  Земля была очень пуста; можно было легко представить, что Куба - это простое бескрайнее уединение; можно было удивляться тому, что луна берет на себя все заботы по этому великолепному освещению. Ветра не было; казалось, ничего живого.
  Но в особенно большой группе теней находился аванпост примерно из сорока морских пехотинцев Соединенных Штатов. Если бы можно было подойти к ним с любого направления, не встретив ни одного из их часовых, можно было бы, спотыкаясь, пробираться среди спящих людей и тех, кто сидел в ожидании, укрывшись одеялами с головой; человек оказался бы среди них раньше, чем его разум смог бы решить, люди это или дьяволы. Если морской пехотинец двигался, он соблюдал осторожность и время человека, который проходит по камере смертников. Командующий лейтенант потянулся к своим часам, и никелевая цепочка издала едва слышный звон. Он мог видеть пять или шесть пар блестящих глаз, которые медленно повернулись к нему. Его сержант лежал рядом с ним и, наклонив лицо, что-то прошептал. “Кто на посту за большим кактусом?”
  - Драйден, - еле слышно отозвался сержант.
  После паузы лейтенант пробормотал: “У него слишком крепкие нервы. Мне не следовало сажать его туда”. Сержант спросил, не следует ли ему спуститься и посмотреть, как обстоят дела на посту Драйдена. Молодой офицер кивнул в знак согласия, и сержант, тихонько взвел курок винтовки и на четвереньках удалился. Лейтенант, прислонившись спиной к карликовому дереву, сидел, наблюдая за продвижением сержанта в течение нескольких мгновений, пока он мог видеть, как тот переходит из одной тени в другую. После этого офицер ждал, что Драйден бросит быстрый, но негромкий вызов, но время шло, а со стороны поста за кустом кактуса не доносилось ни звука.
  Сержант, подходя все ближе и ближе к этому кактусовому кусту - ряду особенно величественных колонн, отбрасывающих чернильно—черные тени, - замедлил шаг, ибо не хотел шутить с чувствами часового, ожидал сурового оклика и был готов к немедленному ответу, который отвратит гнев. Его не беспокоил тот факт, что он все еще не мог увидеть Драйдена, поскольку знал, что этот человек будет спрятан способом, практикуемым морскими пехотинцами-часовыми с тех пор, как двое мужчин были убиты болезнью чрезмерной самоуверенности на пикете. Действительно, по мере того как сержант подходил все ближе, он злился все больше и больше. Драйден, очевидно, был самым настоящим часовым.
  Наконец он добрался до места, откуда смог разглядеть Драйдена, сидящего в тени и смотрящего в кусты перед собой, держа винтовку наготове на колене. Сержант в ярости тосковал по мирным кварталам Вашингтонских казарм морской пехоты, где не было бы ситуации, препятствующей самому совершенному сержантскому красноречию. Он чувствовал себя неприлично в качестве человека, способного подкрасться сзади к члену роты G, несущему караульную службу. Неважно; утром, вернувшись в лагерь...
  Но внезапно ему стало страшно. С Драйденом было что-то не так. Он вспомнил старые рассказы о товарищах, выползавших наружу и обнаруживавших пикет, возможно, прислонившийся к дереву, достаточно прямой, но совершенно мертвый. Сержант сделал паузу и долго смотрел в непроницаемую спину часового. В сомнении он снова двинулся вперед. Сделав три шага, он зашипел, как маленькая змея. Драйден не подал виду, что услышал. Наконец сержант занял позицию, из которой смог протянуть руку и дотронуться до руки Драйдена. После чего к нему повернулось лицо человека, побледневшего от безумного страха. Сержант схватил его за запястье и со сдержанной яростью встряхнул. “ Сюда! Возьми себя в руки!
  Драйден не обратил на это внимания, но отвернул свое дикое лицо от новоприбывшего к земле впереди. “ Ты что, не видишь их, сержант? Разве ты их не видишь?”
  “ Где? - прошептал сержант.
  “ Впереди и немного на правом фланге. Обычная линия для перестрелки. Разве ты их не видишь?
  “ Не-а, - прошептал сержант. Драйдена начало трясти. Он начал быстро двигать рукой от головы к колену и от колена к голове, непонятным образом. “Я не смею стрелять”, - рыдал он. “Если я это сделаю, они увидят меня, и, о, как они будут меня перчить!”
  Сержант, лежащий на животе, понял одну вещь. Драйден сошел с ума. Драйден был Мартовским зайцем. Старик подавил свои бурные эмоции так хорошо, как только мог, и воспользовался самым простым приемом. “Иди, - сказал он, - и расскажи лейтенанту, пока я буду прикрывать твой пост”.
  “ Нет! Они бы меня увидели! Они бы меня увидели! И тогда они бы меня посыпали перцем! О, как бы они меня поперчили!”
  Сержант оказался лицом к лицу с самой серьезной ситуацией в своей жизни. Во-первых, он знал, что ночью большой или небольшой отряд испанских партизан никогда не находился дальше, чем на расстоянии выстрела от любого аванпоста морской пехоты, и обе стороны сохраняли как можно более абсолютную секретность в отношении своего реального положения и численности. Все было построено на принципах дозорной пружины. Громкое слово могло быть оплачено ночной атакой, в которой участвовали бы пятьсот человек, нуждающихся в заслуженном сне, не говоря уже о некоторых из них, которым понадобились бы их жизни. Скольжение ноги и скатывание пинты гравия могли переходить от следствия к следствию, пока различные команды не отправлялись в общие помещения на своих кораблях в гавани, их батареи гремели, когда быстрые вспышки прожекторов пробивались сквозь листву. Погибли бы люди — особенно сержант и Драйден, — а аванпосты были бы отрезаны, и вся ночь превратилась бы в одну безжалостную суматоху. И вот сержант Джордж Х. Пизли начал управлять своим частным сумасшедшим домом за кактусовым кустом.
  - Драйден, - сказал сержант, - делай, как я тебе говорю, и пойди расскажи лейтенанту.
  “ Я не смею пошевелиться, ” поежился мужчина. - Они увидят меня, если я пошевелюсь. Они увидят меня. Они уже почти встали. Давай спрячемся...
  — Ну, тогда ты побудь здесь минутку, а я пойду и...
  Драйден бросил на него такой тигриный взгляд, что у старика зашевелились волосы. “ Не шевелись, ” прошипел он. “ Вы хотите выдать меня. Вы хотите, чтобы они меня увидели. Не шевелитесь. Сержант решил не шевелиться.
  Он осознал медленное вращение вечности, ее величественную непостижимость движения. Секунды, минуты были причудливыми мелочами, осязаемыми, как игрушки, и их были миллиарды, и все они были похожи друг на друга. “Драйден”, - прошептал он в конце столетия, за которое, как ни странно, он вообще никогда не служил в морской пехоте, а выбрал другой образ жизни и в нем очень преуспел. “ Драйден, это все глупости. Он подумал о том, чтобы треснуть мужчину винтовкой по голове, но Драйден был настолько сверхъестественно бдителен, что наверняка возникла бы небольшая потасовка, а ее могло и не быть. Сержант снова погрузился в размышления о другом столетии.
  У его пациента было одно замечательное достоинство. Он был в таком ужасе от призрачной линии перестрелки, что его голос никогда не поднимался выше шепота, тогда как его бред мог бы выразиться в криках гиены и выстрелах из винтовки. Сержант, содрогнувшись, представил, как это могло бы быть— сумасшедший рядовой прыгает в воздух, воет и стреляет в своих друзей, делая их центром пристального внимания врага. По его мнению, это было бы обычным поведением для маньяка. Дрожащая жертва идеи вызывала некоторое недоумение. Сержант решил, что время от времени он будет рассуждать со своим пациентом. “ Послушай, Драйден, ты не видишь настоящих испанцев. Ты был пьян или... что—то в этом роде. Теперь...
  Но Драйден только молча уставился на него. Драйден проникся к нему таким глубоким презрением, что оно переросло в ненависть. “Не шевелись!” И было ясно, что если сержант пошевелится, сумасшедший рядовой принесет беду. “Итак, - сказал себе Писли, - если эти партизаныпопытаются напасть на нас сегодня ночью, они обнаружат сумасшедший дом прямо у входа, и это будет потрясающе”.
  Ночную тишину нарушил быстрый низкий голос часового, стоявшего на некотором расстоянии слева. Затаившая дыхание тишина произвела эффект на слова, как будто они были сказаны кому-то на ухо.
  —Стой—кто там-стой, или я буду стрелять!Бах!
  В момент внезапного нападения, особенно ночью, маловероятно, чтобы человек запомнил много деталей своих мыслей или действий. Впоследствии он может сказать: “Я был здесь”. Он может сказать: “Я был там”. “Я сделал это”. “Я сделал то”. Но остается большая бессвязность из-за суматошных мыслей, которые бурлят в голове. “Это поражение?” Ночью, в дикой местности, против искусных врагов, которых почти не видно, никто не утруждает себя вопросом, не является ли это также смертью. Следовательно, поражение - это Смерть, за исключением чудесного. Но первая преувеличивающая мысль утихает в упорядоченном уме солдата, и вскоре он понимает, что он делает и в каком объеме. Немедленным побуждением сержанта было прижаться к земле и слушать — слушать — прежде всего, слушать. Но в следующее мгновение он схватил свое частное убежище за шиворот, рывком поставил на ноги и начал отступать к главному аванпосту.
  Слева из теней вырывались винтовочные вспышки. Сзади лейтенант отдавал какой-то хриплый приказ или предостережение. В воздухе просвистело несколько испанских пуль, очень высоко, как будто они были выпущены в человека на дереве. Частная лечебница прибыла так поспешно, что сержант обнаружил, что может разжать хватку, и вскоре они оказались среди солдат аванпоста. Здесь не было повода просвещать лейтенанта. В первую очередь такие сюрпризы требовали постановки вопроса и ответа. Невозможно вбить в голову человека чрезвычайно оригинальную и фантастическую идею менее чем за одну минуту быстрого разговора, и сержант знал, что лейтенант не может уделить ему ни минуты. У него самого не было ни минуты, чтобы посвятить чему-либо, кроме дел заставы. И безумец исчез из его загона, и он забыл о нем.
  Это была долгая ночь, и небольшой бой длился так же долго, как и ночь. Это была душераздирающая работа. Сорок морских пехотинцев лежали неправильным овалом. Со всех сторон низко и сильно свистели пули "маузера". Их занятие состояло в том, чтобы не допустить спешки, и с этой целью они осторожно прицеливались при вспышке маузера — за исключением тех случаев, когда они на мгновение возбуждались, и в этом случае их магазины дребезжали, как большие часы Уотербери. Затем они снова приступили к систематическому выращиванию в горшках.
  Противник не принадлежал к регулярным испанским войскам. Это был отряд партизан, коренных кубинцев, предпочитавших флаг Испании. Все они были мужчинами, знавшими лесное ремесло, и все были набраны в округе. Они сражались больше как краснокожие индейцы, чем кто-либо другой, кроме самих краснокожих индейцев. Каждый, казалось, обладал индивидуальностью, боевой индивидуальностью, которая встречается только у высших чинов иррегулярных войск. Лично они были настолько разными, насколько это было возможно, но благодаря равенству знаний и опыта они пришли к согласию в действиях. Пока они действовали в дикой местности, они были грозными войсками. Мало имело значения, было ли на улице светло или темно; в основном они были невидимы. Они прошли обучение у кубинских повстанцев в Испании. Как кубинцы сражались с испанскими войсками, так и эти конкретные испанские войска будут сражаться с американцами. Это было мудро.
  Морские пехотинцы прекрасно понимали правила игры. Они должны были залечь поблизости и сражаться до рассвета, когда партизаны быстро уйдут. Они выдерживали и другие ночи такого рода, и сейчас их главной эмоцией, вероятно, было какое-то безумное раздражение.
  Вернувшись в главный лагерь, всякий раз, когда грохот залпов затихал, люди в окопах слышали, как их товарищи с заставы и партизаны бесконечно топают прочь. Лунный свет померк, оставив такую же темноту на дикой местности. Мужчина едва мог разглядеть товарища рядом с собой. Иногда партизаны подкрадывались так близко, что пламя из их винтовок, казалось, опаляло лица морских пехотинцев, а выстрелы раздавались как будто в двух-трех дюймах от самых их носов. Если наступала пауза, можно было услышать, как партизаны бормочут друг с другом в каком-то пьяном бреду. Лейтенант молился, чтобы боеприпасов хватило. Все молились о рассвете.
  Наконец настал черный час, когда люди были не в состоянии терпеть, когда их проблемы увеличивались. Враг предпринял яростную атаку на одну часть овала, которую удерживали около пятнадцати человек. Остальная часть отряда была достаточно занята, и пятнадцать человек, естественно, были предоставлены самим себе. Среди всего этого водоворота громкий голос внезапно запел:
  “Когда пастухи охраняют свои стада ночью,
  Все сидят на земле,
  Ангел Господень сошел
  И слава сияла вокруг”.
  “ Кто это, черт возьми, такой? ” спросил лейтенант с набитым дымом горлом. Стрельба почти полностью прекратилась. Американцы были несколько озадачены. Практичные люди бормотали, что дураку следовало бы засунуть в горло рукоять штыка. Другие испытывали трепет от странности этого поступка. Возможно, это был знак!
  “Мальчик-менестрель ушел на войну,
  В рядах смерти ты найдешь его,
  Мечом своего отца он опоясался
  И его дикая арфа болтается у него за спиной.
  Это карканье было зловещим, как скрип гроба. “ Кто это? Кто это? ” рявкнул лейтенант. - Остановите его, кто-нибудь.
  “Это Драйден, сэр”, - сказал старый сержант Пизли, нащупывая в темноте свой сумасшедший дом. “Я не могу найти его — пока”.
  “Пожалуйста, О, пожалуйста, О, не дай мне упасть;
  Ты...тьфу—тьфу...”
  Сержант набросился на него.
  Это пение произвело впечатление на испанцев. Сначала они яростно стреляли в голос, но вскоре прекратили, возможно, от чистого изумления. Обе стороны погрузились в медитацию.
  У сержанта возникли некоторые трудности со своим подопечным. “ Эй, ты, хватай его. Возьми его за горло. Замолчи, дьявол ты этакий.
  Один из пятнадцати человек, оказавшихся в затруднительном положении, крикнул: “У нас всего по одной обойме на штуку, лейтенант. Если они придут снова...
  Лейтенант ползал взад-вперед среди своих людей, забирая обоймы с патронами у тех, у кого их было много. Он наткнулся на сержанта и его сумасшедший дом. Он пощупал пояс Драйдена и обнаружил, что тот просто набит патронами. Он осмотрел винтовку Драйдена и нашел в ней полную обойму. Сумасшедший дом не произвел ни единого выстрела. Лейтенант распределил эти ценные призы между пятнадцатью солдатами. Когда мужчины с благодарностью приняли их, один из них сказал: “Если бы они напали еще раз достаточно сильно, возможно, они бы добрались до нас, сэр”.
  Но испанцы больше не появлялись. При первых признаках рассвета они дали свой обычный прощальный залп. Морские пехотинцы лежали неподвижно, пока над землей медленно полз рассвет. Наконец среди них поднялся лейтенант, он был сбит с толку, но очень зол. - Ну и где этот идиот, сержант? - спросил я.
  “ Вот и он, сэр, ” весело сказал старик. Он сидел на земле рядом с лежащим Драйденом, который с невинной улыбкой на лице крепко спал.
  - Разбудите его, - коротко приказал лейтенант.
  Сержант потряс спящего. “ Эй, Менестрель, поворачивай. Тебя вызывает лейтенант.
  Драйден поднялся на ноги и отдал честь офицеру с ошеломленным детским видом. - Да, сэр.
  Лейтенанту явно было трудно совладать со своими чувствами, но он сумел спокойно сказать: “Вы, кажется, любите петь, Драйден? Сержант, посмотрите, нет ли у него при себе виски.
  “Сэр?” - ошеломленно переспросил сумасшедший дом. “Пение... любите петь?”
  Тут сержант мягко вмешался, и они с лейтенантом повели беседу отдельно от остальных. Морские пехотинцы, поудобнее затянув свои почти пустые пояса, с ухмылками говорили о сумасшедшем доме. “Ну, Малыш Менестрель вывел их вон. Они не могли этого вынести. Но — я бы не хотел быть на его месте. Он увидит фейерверк, когда старик возьмет у него интервью об использовании grand Opera в современной войне. Как, по-твоему, ему удалось пронести бутылку контрабандой так, чтобы мы этого не обнаружили?
  Когда усталый отряд был освобожден и отправлен обратно в лагерь, люди не могли успокоиться, пока не рассказали историю о гласе в пустыне. Тем временем сержант доставил Драйдена на борт корабля и тем, кто взял на себя заботу об этом человеке, он назвал его “самым полезным сумасшедшим человеком на службе Соединенных Штатов”.
  OceanofPDF.com
  ДОБЛЕСТЬ НА ВОЙНЕ
  Я
  Гейтс ушелиз регулярной армии в 1890 году, и те его части, которые не были заморожены, были хорошо обжарены. Он не взял с собой ничего, кроме крепкого телосложения, знания равнин и наилучших пожеланий своих товарищей-офицеров. Компания "Стандард Ойл" отличается от правительства Соединенных Штатов тем, что она понимает ценность лояльных и умных услуг хороших людей и почти наверняка вознаградит их за счет неспособных людей. Эта любопытная практика проистекает отнюдь не из добрых чувств компании "Стандард Ойл", на чувствах которой вы не смогли бы оставить шрама молотком и зубилом. Просто компания "Стандард Ойл" знает больше, чем правительство Соединенных Штатов, и использует добродетель всякий раз, когда добродетель идет ей на пользу. В 1890 году Гейтс действительно нутром чуял, что, если он будет вести строго правильную жизнь и несколько десятков его одноклассников и близких друзей умрут, он получит командование конным отрядом к тому времени, когда по возрасту не сможет быть действующим командиром кавалерии. Он оставил службу в Соединенных Штатах и поступил на службу в компанию Standard Oil. Со временем он понял, что, если бы он жил строго правильной жизнью, его положение и доход развивались бы строго параллельно ценности его мудрости и опыта, и ему не пришлось бы наступать на трупы своих друзей.
  Но счастливее он не стал. Часть его сердца была в казарме, и ему было недостаточно рассказывать о старом полку за портвейном и сигарами ушам, которые были достаточно вежливы, чтобы выдать вялое невежество. Наконец наступил 1898 год, и Гейтс бросил Standard Oil Company, как будто она была горячей. Он отправился по железной дороге в Вашингтон и там участвовал в первом серьезном сражении войны. Как и у большинства американцев, у него был родной штат, и однажды утром он обнаружил, что является майором добровольческого пехотного полка, в голосе которого слышались странные резкие нотки, которые он помнил с детства. Полковник приветствовал Вест Пойнтера громкими криками радости; подполковник смотрел на него с недоверием, а старший майор, располагавший к этому времени лучшим батальоном в полку, решительно не одобрял его. Майоров было всего два, поэтому подполковник командовал первым батальоном, что дало ему профессию. Подполковники по новым правилам не всегда имеют профессии. Гейтс получил третий батальон — четыре роты под командованием умных офицеров, которые могли оценить мнение своих людей за две тысячи ярдов и вести себя соответственно. Батальон был чрезвычайно заинтересован в новом майоре. Оно считало, что должно составить о нем мнение. Оно считало, что его дело - немедленно выяснить, нравится ли он ему лично. На улицах компании только и разговоров было, что о нем. Среди унтер-офицеров было одиннадцать старых солдат регулярной армии, и они знали — и им было небезразлично, — что Гейтс служил в “Шестнадцатой кавалерийской”, как пишет Harper's Weekly. По поводу этого факта они радовались и были в восторге, и они стояли рядом, чтобы оживленно подпрыгнуть, когда он принял командование. Он знал бы свою работу, и он знал бы ихработу, и тогда в бою были бы убиты только те люди, которые были абсолютно необходимы, а в списке больных было бы сравнительно мало дураков.
  Командиру второго батальона позвонила газета из Атланты: “Майор Рахит С. Кармони, командир второго батальона 307—го ..., дома является одним из крупнейших оптовых торговцев скобяными изделиями в своем штате. Прошлым вечером ему за его счет подали мороженое в обычной столовой батальона, а после ужина солдаты собрались у его палатки, где прозвучали троекратные приветствия в честь популярного майора ”. Кармони купил двенадцать экземпляров этой газеты и разослал их по почте своим друзьям.
  В батальоне Гейтса пинков было больше, чем мороженого, а мороженого не было вообще. Возмущение возросло из-за того, как быстро он начал превращать их в солдат. Некоторые из его офицеров в конце концов намекнули, что солдаты этого не вынесут. Они говорили, что завербовались сражаться за свою страну — да, но они не собирались изо дня в день подвергаться издевательствам со стороны совершенно незнакомого человека. Они были патриотами, они были такими же хорошими людьми, как и все, кто когда—либо выступал - такими же хорошими, как Гейтс или кто-либо вроде него. Но постепенно, вопреки всему, батальон прогрессировал. Солдаты не совсем осознавали это. Они развивались довольно слепо. Вскоре между отрядом Кармони начались споры о том, какой батальон лучше справляется с учениями, и, наконец, споров не было. Общепризнано, что Гейтс командовал батальоном крэков. Солдаты, верившие, что начало и конец любой военной службы - в этих точных упражнениях, несколько примирились со своим майором, когда начали лучше понимать, что он пытается для них сделать, но они все еще были пламенными, неукротимыми патриотами с высокой гордостью, и их возмущало его обращение с ними. Это было неожиданно и резковато.
  Пришло время, когда все узнали, что Пятый армейский корпус был корпусом, предназначенным для первой действительной службы на Кубе. Офицеры и рядовые 307-го с отчаянием заметили, что их полка нет в Пятом армейском корпусе. Полковник был стратегом. Он все понял в мгновение ока. Ни секунды не колеблясь, он получил отпуск и сел на ночной экспресс до Вашингтона. Туда он возил сенаторов и конгрессменов в пролетках, тандемах и вчетвером. Своим телеграфом он так сильно взволновал губернатора, народ и газеты своего штата, что всякий раз, когда тихой ночью президент высовывал голову из Белого дома, он слышал, как далекое необъятное содружество гудит от негодования. А поскольку хорошо известно, что глава исполнительной власти прислушивается к голосу народа, 307-й был переведен в состав Пятого армейского корпуса. Его сразу же отправили в Тампу, где его укомплектовали двумя запыленными полками регулярных войск, которые спокойно смотрели на него и ничего не говорили. Командиром бригады оказался не кто иной, как бывший полковник Гейтса в “Шестнадцатой кавалерийской”, как пишет Harper's Weekly, и Гейтс был обрадован. Довольно серьезный вид старика прояснился, когда он увидел Гейтса в 307-м. В 307-м полку в Тампе было много рукоприкладства, но мужчины выдерживали это скорее с удивлением, чем в гневе. Два регулярных полка брали их с собой, когда могли, а когда не могли, нетерпеливо ждали, когда они подойдут. Несомненно, регулярные войска желали, чтобы добровольцы были в гарнизоне Ситки, но они практически ничего не говорили. Они заботились о своих полках. Полковник был бесценным человеком в телеграфной конторе. Когда началась борьба за транспорты, полковник удалился на телеграф и так умело переговорил с Вашингтоном, что власти отодвинули ряд корпусов в сторону и уступили место 307-му, как будто от этого зависело все. Полк получил один из лучших транспортов, и после ряда задержек, нескольких стартов и такого же количества возвращений они, наконец, отплыли на Кубу.
  II
  Итак, Гейтс пережил необычное приключение на второе утро после прибытия в Атланту и вступления в должность майора 307-го полка.
  Он был в своей палатке и писал, когда внезапно откинулся полог и внутрь вошел высокий молодой рядовой.
  - Ну, мадже, - добродушно спросил новоприбывший, - как дела?
  Майор вскинул голову, но говорил без жара.
  - Встаньте по стойке смирно и отдайте честь.
  -Ха! - сказал рядовой.
  - Встаньте по стойке смирно и отдайте честь.
  Рядовой посмотрел на него с возмущенным изумлением, а затем спросил:
  “ Ты ведь не злишься, правда? Тут не из-за чего злиться, правда?
  — Я... Становлюсь по стойке смирно и отдаю честь.
  — Что ж, - протянул рядовой, вытаращив глаза, - раз уж вы такой чертовски назойливый, мне все равно, даже если и так, - если от этого еда будет лучше усваиваться в вашем желудке.
  Глубоко вздохнув и иронично ухмыльнувшись, он лениво сдвинул каблуки и размашисто отдал честь.
  “ Ну вот, ” сказал он, возвращаясь к своей прежней добродушной манере. - Как тебе это нравится, мадж?
  Наступило молчание, которое беспристрастному наблюдателю показалось бы чреватым взрывом и кровавой смертью. Затем майор откашлялся и холодно произнес:
  - А теперь скажите, чем вы занимаетесь?
  “ Кто — я? ” спросил рядовой. “О, я просто сортировщик заскочил”. С более глубоким смыслом он добавил: “Сортировщик заскочил по-дружески, думая, что ты, возможно, совсем другой парень, чем ты есть на самом деле”.
  Вывод был четко обозначен.
  Теперь настала очередь Гейтса вытаращить глаза, и вытаращил он их совершенно искренне.
  - Возвращайся в свою каюту, - сказал он наконец.
  Доброволец очень разозлился.
  “ О, тебе не обязательно быть таким взвинченным, правда? Не знаю, может быть, мне до смерти не терпится составить тебе компанию с тех пор, как я тебя хорошенько рассмотрел. В этом батальоне, возможно, есть люди, которым досталось столько же неприятностей, сколько и вам, и будь я проклят, если у них не лучшеманеры. Доброе утро, ” сказал он с достоинством и, выйдя из палатки, откинул полог на место с таким видом, словно это была дверь. Он вернулся на улицу своей компании, широко шагая. Он был в ярости. Он встретил большую толпу своих товарищей.
  “В чем дело, Лидж?” - спросил один из них, заметивший его вспыльчивость.
  “ О, ничего, ” ответил Лидж с ужасным чувством. “ Ничего. Я просто присматривался к новой специальности — вот и все.
  “Какой он из себя?” - спросил другой.
  “ Нравится? ” воскликнул Лидж. “ Он ни на что не похож. Он не такой котенок, как мы. Нет. Господь сотворил его совсем одного— отдельно. Он спец по производству, так и есть, и у него не будет никаких дел с такими простымимужчинами, как ты ”.
  Он сделал ядовитый жест, который касался их всех.
  “Он напал на вас?” - спросил солдат.
  “ Приставал ко мне? Нет, - презрительно ответил Лидж. - Я приставал к нему. Я оценил его за минуту. ”О, я не знаю", - говорю я, выходя. "Думаю, ты не единственный мужчина в мире", - говорю я."
  Какое-то время Лидж Уигрэм был настоящим героем. Он бесконечно повторял рассказ о своем приключении, и люди восхищались им за то, что он так быстро избавил нового офицера от самомнения. Лидж гордился тем, что считал себя простым патриотом, который отказался терпеть любую высокопарную чушь.
  Но он пришел к выводу, что не нарушил удивительного спокойствия майора, и это усилило его ненависть. Он ненавидел Гейтса не так, как солдат иногда ненавидит офицера, ненавистью, наполовину состоящей из страха. Лидж ненавидел как мужчина мужчину. И он пришел в ярость, увидев, что не только не получил никакой ответной ненависти, но, казалось, был неспособен заставить Гейтса думать о нем иначе, как о единице в отряде из трехсот человек. С таким же успехом Лидж мог пойти и скорчить гримасу у обелиска в Центральном парке.
  Когда батальон стал лучшим в полку, он не участвовал в гордости рот. Ему было жаль, когда солдаты начали хорошо отзываться о Гейтсе. Он действительно был очень последовательным ненавистником.
  III
  Транспортом, занятым 307-м полком, командовал какой-то скандинав, который боялся тени своих собственных мачт. Он бы увел свой пароход подальше от плавучей шляпы Гейнсборо, и, на самом деле, в некоторых случаях он убегал от нее меньше. Офицеры, желавшие прибыть вместе с другими транспортами, иногда протестовали, и он рассказывал им о своих владельцах. Каждый офицер на конвоирующих военных кораблях ненавидел его, потому что в случае появления какого-либо враждебного судна они не представляли, как они собираются защищать этого кролика, который, вероятно, умудрился бы во время боя оказаться примерно в сотне мест на широком-широком море, и все они противоречили плану военно-морского флота. Когда он не говорил о своих владельцах, он замечал офицерам полка, что пароход на самом деле не похож на саквояж и что он не может взять свой корабль под мышку и лазить с ним по деревьям. Далее он сказал, что “эти моряки” были далеко не такими умными, какими они себя считали.
  Из моря цвета индиго поднимался одинокий берег Кубы. В конце концов, флот был уже недалеко от Сантьяго, и большинству транспортов было приказано подождать минуту, пока лидеры соберутся с мыслями. Шкипер, у которого 307-й был в плену, тридцать часов ждал на полпути между Ямайкой и Кубой. Он объяснил, что испанский флот может выйти из гавани Сантьяго в любой момент, и он не хотел, чтобы его поймали. Его хозяева, после чего полковник встал, как человек, у которого за спиной девятьсот человек, поднялся на мостик и заговорил с капитаном. Он косвенно объяснил, что каждый из его девятисот человек решил стать первым американским солдатом, высадившимся в этой кампании, и что для того, чтобы совершить чудо, необходимо, чтобы транспорт находился ближе, чем в сорока пяти милях от побережья Кубы. Если бы шкипер только высадил полк, полковник согласился бы на то, чтобы он забрал свой интересный старый корабль и отправился с ним ко всем чертям. И шкипер поговорил с полковником. Он указал, что, насколько ему было известно официально, правительства Соединенных Штатов не существовало. Он нес ответственность исключительно перед своими владельцами. Полковник обдумал эти высказывания. Он понял, что шкипер имел в виду, что он управляет своим судном так, как считает нужным, принимая во внимание капитал, вложенный его владельцами, и что его нисколько не волнуют чувства участников некой американской военной экспедиции на Кубу. Он был свободным сыном моря — суверенным гражданином республики волн. Он был как Лидж.
  Однако шкипер в конечном итоге подвергся опасности, подставив свой корабль под страшные орудия Нью-Йорка, Айовы,Орегона, Массачусетса, Индианы, Бруклина,Техаса и десятков крейсеров и канонерских лодок. Это был храбрый поступок для капитана транспорта Соединенных Штатов, и он заметно нервничал, пока снова не смог выйти в море, где вознес хвалу за то, что проклятый 307-й больше не сидит у него на голове. Почти неделю он бродил по своему жизнерадостному желанию по соседнему открытому морю, имея в своем трюме огромное количество военных припасов, спрятанных так успешно, как если бы они были зарыты в медном ящике в краеугольном камне нового общественного здания в Бостоне. У него был сертификат магистра в течение двадцати одного года, а эти люди не могли отличить шипастого марлина от правого борта корабля.
  307-й полк был высажен на Кубе, но, к своему отвращению, они обнаружили, что около десяти тысяч регулярных войск опередили их. Они получили немедленный приказ выдвигаться с базы по дороге на Сантьяго. Гейтс с интересом отметил, что единственная задержка была вызвана тем фактом, что многие бойцы других батальонов отвлеклись от осмотра достопримечательностей. Со временем длинный полк медленно продвигался среди холмов, закрывавших их от вида на море.
  Мужчины могли любоваться пальмами, маленькими коричневыми хижинами, пассивными, незаинтересованными кубинскими солдатами, измученными ношением американских пайков внутри и снаружи. Погода была не слишком теплой, и, как говорили, путь занял всего около семи миль. Слухов не было, за исключением того, что произошла одна короткая битва и армия продвинулась в пределах видимости Сантьяго. Обладая особой способностью высмеивать романтиков, 307-й начал смеяться. На самом деле в мире не было ничего, что оказалось бы таким, каким его описывают книги. Здесь они высадились из транспорта, ожидая, что их сразу же бросят в бой и пошлют в какую-нибудь яростную атаку, и теперь они тащились по тихой тропе, обсаженной сонными деревьями и травой. Все происходящее до сих пор казалось им в высшей степени утомительным бурлеском.
  Через некоторое время они добрались до того места, где по обе стороны дороги располагались лагеря регулярных полков - маленькие деревушки с палатками не выше человеческого пояса. Полковник нашел своего командира бригады, и 307-й был отправлен в поле с высокой травой, где солдаты внезапно посерьезнели от осознания важности получения ужина.
  Ранним вечером несколько постоянных сотрудников сказали одной из рот Гейтса, что на рассвете это подразделение двинется в атаку на что-то.
  “Откуда вы знаете?” - с глубоким благоговением спросила компания.
  - Слышал.
  - Ну, и на кого же мы будем нападать?
  - Не знаю.
  307-й нисколько не испугался, но каждый начал представлять себе завтрашний день. Завсегдатаи, казалось, проявляли к завтрашнему Рождеству такой же интерес, как и к прошлому Рождеству. Очевидно, это было не их дело.
  “Послушайте, - сказал Лидж Уигрэм солдату из 17—го регулярного пехотного полка, - куда мы направляемся завтра и с кем мы столкнемся - вы знаете?”
  17—й солдат свирепо ответил: “Если я поймаю того, кто украл моего тербаккера, я повернусь и переломаю ему все кости”.
  Друзья Гейтса в регулярных полках задавали ему множество вопросов относительно надежности его организации. Выдержит ли 307-й рэкет? Они, конечно, не были высокомерны; они просто, казалось, не считали важным, будет ли 307-й полк действовать или нет.
  “Ну, - сказал Гейтс, - они не будут бежать во весь опор, если смогут получить хоть какое-то представление о том, с чем они сражаются; они не будут сбиваться в кучу, если у них будет около шести акров открытой земли, на которой они могут передвигаться; они совсем не испугаются, если увидят, что вы, ребята, относитесь к этому спокойно, и они будут сражаться как дьяволы, пока они досконально, целиком, абсолютно, удовлетворительно, исчерпывающе понимают, что это за бизнес. Они юристы. Все, кроме моего батальона.
  IV
  Лидж очнулся в мире, затянутом голубым туманом. Кто-то мягко тряс его. “Вставай, мы собираемся двигаться”. Полк сам пристегивался. С тропы донесся громкий скрип легкой батареи, продвигавшейся вперед. Голоса всех солдат были тихими; лица офицеров - собранными, серьезными. Полк обнаружил, что движется вслед за батареей, прежде чем успел задать себе более сотни вопросов. Тропа вилась через густые высокие джунгли, темные, отяжелевшие от росы.
  Битва оборвалась с треском — далеко впереди. Вскоре Лидж услышал в воздухе над собой слабый низкий звук, как будто кто-то тихонько дул в горлышко бутылки. Это была шальная пуля, пролетевшая милю, чтобы сообщить ему, что впереди война. Он чуть не сломал себе шею, глядя вверх. “Ты это слышал?” Но мужчинам не терпелось выбраться из этих мрачных джунглей. Они хотели что-нибудь увидеть. Слабое "руп-руп-рррруп-руп" впереди сказало им, что битва началась; смерть была где-то поблизости, и поэтому тайна этой дикой местности взволновала их. Эта дикая местность была зловеще тихой и темной.
  Они миновали батарею, расположенную на холме над тропой, и не успели уйти далеко, когда загрохотали грубые орудия, и они услышали свист летящих снарядов, похожий на звук ракеты. Вскоре все, должно быть, вызвали на помощь 307-й. К ним примчались помощники и курьеры.
  “ Это 307-й? Поторопите, пожалуйста, своих людей, полковник. С каждой минутой вас становится все больше.
  О, так и было, не так ли? Значит, регулярные войска не собирались вестивсе боевые действия? Старый 307-й был горько горд или гордо озлоблен. Они оставили свои скатанные одеяла под охраной Бога и двинулись дальше, что является одной из причин, по которой кубинцы в этой части страны позже были так хорошо экипированы. Начали появляться поля, горячие, золотисто-зеленые под солнцем. На нескольких холмах перед собой, усеянных пальмами, они могли видеть маленькие линии черных точек — наступление американцев. Несколько человек упали, сраженные другими мужчинами, которые, примерно в полумиле от них, целились в кого-то другого. Потери были полностью нанесены батальону Кармони, который немедленно собрался в группы и отступил, нанеся удар по передовой роте Гейтса. Этот шок вызвал дрожь во всем батальоне Гейтса, пока люди в самых последних рядах нервно не закричали: “Ну, что, черт возьми, теперь происходит?” Пришел приказ о развертывании и наступлении. Время от времени слышались хриплые выкрики регулярных войск. При развертывании у Гейтса сердце обливалось кровью за полковника. Старик стоял там, руководя движением, прямой, бесстрашный, мрачно бросающий вызов всему. Четыре роты Кармони были похожи на четыре стада. И все это время пули, прилетевшие неизвестно откуда, продолжали долбить их и долбить. Гейтс, превосходный Гейтс, высокообразованный и строго военный Гейтс, становился все более непокорным. Он знал, что полк не страдает ни от чего, кроме смертоносной дальнобойности современной винтовки, о которой многие гордые и самоуверенные нации ничего не знают, кроме того, что они убивали из нее дикарей, а это наименьшая из всех сведений.
  Гейтс бросился на Кармони.
  “ — ит, чувак, если ты не можешь заставить своих людей развернуться, ради всего святого, дай мне шанс! Я застрял в лесу!”
  Кармони ничего не дал, но Гейтс взял все, что мог, и его батальон развернулся и двинулся вперед, как подобает мужчинам. Старый полковник чуть не расплакался и бросил на Гейтса быстрый взгляд, полный благодарности, который молодой офицер носил в своем сердце как тайную награду.
  Началась дикая борьба вверх по холму, вниз по долине, сквозь колючие заросли. Смерть поражала их в каком-то медленном ритме, неторопливо унося человека то сюда, то туда, но кошачий звук пуль был всегда. Большое количество бойцов батальона Кармони пришли вместе с Гейтсом. Они были готовы на все, абсолютно на все. У них не было настоящей вины, если не считать того раннего вывода, что любой храбрый, благородно мыслящий юноша обязательно становится хорошим солдатом сразу же, с самого начала. У них быстро родилось ощущение, что непопулярные Врата знают все, и они последовали за обученным солдатом.
  Если они последовали за ним, он, несомненно, увлек их за собой. Тяжело взбираясь на крутой холм, подобно множеству взмыленных ветром лошадей, они внезапно перешли в настоящее наступление. Маленькие группы синих мужчин совершали отчаянные броски вперед, а затем плюхались на животы, чтобы дать залп, в то время как другие группы совершали броски. Впереди они могли видеть массивный, похожий на дом форт, который был недостаточен для объяснения того, откуда прилетели мириады пуль. Остальная часть сцены представляла собой пейзаж. Бледные люди, желтые люди, синие люди выходили из этого пейзажа тихими, с печальными глазами, с ранами. Часто они были мрачно шутливыми. В американских регулярных войсках нет ничего более удивительного, чем его поведение, когда он ранен — его извиняющаяся хромота, его укоризненная рука на перевязи, его смущенное и пристыженное простреленное легкое. Бойцы 307-го полка смотрели на спокойных существ, у которых были проколы от водолазов, и им становилось лучше. Эти люди сказали им, что нужно только продолжать движение. Солдаты 307-го полка лежали на животах, красные, потные и тяжело дышащие, и прислушивались к голосу старшего брата.
  Гейтс шел позади своего строя, с очень белым лицом, но твердый и суровый, несмотря на все, что его люди знали о нем. После того, как они яростно заклинали его лечь и он холодно прикоснулся к слабым спинам, 307-й бросился в атаку. Полковник без шляпы произнес яростную речь, но человеком того времени был Гейтс. Мужчины, казалось, чувствовали, что это его дело. Некоторые из офицеров регулярной армии говорили впоследствии, что продвижение 307-го полка было действительно весьма достойным. По их словам, они были несколько удивлены. По крайней мере, пять лучших полков регулярной армии были в этой дивизии, и 307-й не мог заслужить ничего, кроме чувства доброй признательности.
  Да, это было очень хорошо, действительно очень хорошо, но заметили ли вы, что делалось в тот же момент 12—м, 17-м, 7-м, 8-м, 25-м,
  Гейтс чувствовал, что его поручение увенчалось успехом. Он выполнял успешную функцию. Два капитана с грохотом упали на траву, а лейтенант тихо осел со смертельным ранением. Многие люди внезапно растянулись на земле. Гейтс держал своих людей почти наравне с регулярными войсками, которые атаковали его с флангов. Внезапно он подумал, что, должно быть, подошел совсем близко к форту и что какой-то испанец обрушил ему на ногу большой каменный блок. Двенадцать рук протянулись к нему, чтобы помочь, но он закричал:
  “Нет, черт бы побрал ваши души, продолжайте, продолжайте!”
  Он на мгновение закрыл глаза, и это действительно было всего лишь на мгновение. Когда он открыл их, то обнаружил, что находится наедине с Лидж Уигрэм, которая лежала на земле рядом с ним.
  “ Майе, ” сказал Лидж, “ ты хороший человек. Я следил за тобой весь день и хочу сказать, что ты хороший человек.
  Майор окинул рядового холодным презрительным взглядом.
  “Куда ты ранен? Ты можешь идти? Что ж, если можешь, иди в тыл и оставь меня в покое. Я истекаю кровью, а ты меня беспокоишь.
  Лидж, несмотря на боль в раненом плече, возмутился.
  “Ну, - пробормотал он, - мы с тобой долгое время были в ссоре, и я только хотел сказать тебе, что то, что я увидел тебя сегодня, заставило меня почувствовать себя совсем по-другому”.
  — Идите в тыл, если можете идти, - сказал майор.
  “ А теперь, Мадж, послушай сюда. Такая мелочь...
  - Иди в тыл.
  Лидж подавила рыдания.
  — Мадж, я знаю, что сначала не понял тебя, но если бы между нами не встала такая мелочь, я бы... я бы...
  - Иди в тыл.
  В этом повторении Лидж обнаружил сходство с первой старой оскорбительной фразой “Встать по стойке смирно и отдать честь”. Он поразмыслил над этим сходством и увидел, что ничего не изменилось. Истекающий кровью мужчина был тем же самым человеком, которому он однажды нанес дружеский визит с неприятными результатами. Теперь он думал, что видит некую безнадежную пропасть, пропасть, которая реальна или нереальна, в зависимости от обстоятельств. Иногда все люди равны, иногда нет. Если бы Гейтс когда-нибудь раскритиковал манипуляции Лиджа с вилами для сена на домашней ферме, Лидж бы яростно отверг его ненависть или обвинения. Теперь он понял, что не должен открыто одобрять поведение майора на войне. Майор гордился своим делом, и его, Лиджа, поздравления были непреходящими.
  Место, где они лежали, внезапно обрушилось под новым проливным дождем пуль. Они сновали вокруг мужчин, издавая звук больших кузнечиков.
  “ Майор! ” воскликнул Лидж. “ Майор Гейтс! Не годится оставлять вас здесь, сэр. Ты будешь убит”.
  “ Но ты ничего не можешь с этим поделать, парень. Береги себя.
  “ Будь я проклят, если знаю, ” яростно заявил рядовой. - Если я не смогу вытащитьтебя отсюда, я останусь и подожду.
  Офицер посмотрел на своего подчиненного тем же ледяным, презрительным взглядом.
  “ Я— я все равно покойник. Ты иди в тыл, слышишь?
  “Нет”.
  Умирающий майор выхватил револьвер, взвел курок и неуверенно прицелился в голову Лиджа.
  - Ты будешь подчиняться приказам?
  “Нет”.
  -Один?
  “Нет”.
  -Двое?
  “Нет”.
  Гейтс безвольно выронил револьвер.
  “ Тогда иди к дьяволу. Ты не солдат, но... — Он попытался что—то добавить, - Но...
  Он издал протяжный стон. — Но...ты...ты... о, я так о—о—оустал.
  V
  После боя на тропе случайно встретились трое корреспондентов. Им было жарко, пыльно, они устали, проголодались и хотели пить, поэтому отправились в тень мангового дерева и роскошно растянулись. Среди них они собрали двести друзей, которые в тот день отправились на дальний берег загробной жизни, но их чувства больше не были острыми. Шэклз жалобно лепетал о мятных джулепсах, а остальные требовали, чтобы он закончил.
  “Кстати, ” сказал наконец один из них, - очень жаль беднягу Гейтса из 307-го. Он истек кровью и умер. Его люди были сумасшедшими. Они рыдали и проклинали все вокруг, как дикари. Кажется, когда они вернулись туда, чтобы найти его, они обнаружили, что его почти нет, а другой раненый пытался остановить поток своей шляпой! Заметьте, его шляпой. Бедный старина Гейтси!”
  “О, нет, Кандалы!” - сказал третий мужчина из группы. “О, нет, вы ошибаетесь. Лучшие мятные джулепы в мире готовят прямо в Нью-Йорке, Филадельфии или Бостоне. Эта идея из Кентукки - всего лишь традиция ”.
  К ним подошел раненый мужчина. Он был ранен в плечо, и его рубашка была разрезана по диагонали, оставляя много обнаженной кожи. Над местом входа пули было что-то вроде белого паука, сформированного из кусочков лейкопластыря. Над местом выхода был окровавленный кусочек ваты, прикрепленный к плоти другими кусочками лейкопластыря. Его глаза были мечтательными, задумчивыми, печальными. “Скажите, джентльмены, у кого-нибудь из вас есть бутылка?” спросил он.
  Корреспондент внезапно поднялся и посмотрел блестящими глазами на солдата.
  “ Ну и наглость у тебя, - сказал он, ухмыляясь. “ У нас есть бутылка, а? За кого, черт возьми, ты нас принимаешь? Если бы у нас была бутылка хорошего ликера, как ты думаешь, мы могли бы позволить всей армии пить из нее? Ты слишком веришь в великодушие людей, мой друг!”
  Солдат вытаращил глаза, как бык, и, наконец, сказал: “А?”
  “Я говорю, - продолжал корреспондент несколько громче, - что, если бы у нас была бутылка, мы бы, вероятно, сами прикончили ее к этому времени”.
  “Но, - ошеломленно сказал другой, - я имел в виду пустую бутылку. Я не имел в виду полную бутылку.
  Корреспондент был до смешного вспыльчив.
  “ Пустая бутылка! Вы, должно быть, сошли с ума! Кто когда-нибудь слышал о человеке, который ищет пустую бутылку? Это бессмыслица! Я видела миллион мужчин, которые искали полные бутылки, но ты первый мужчина, которого я когда-либо видела, который настаивал на том, чтобы бутылка была пустой. Зачем, черт возьми, тебе это нужно?
  - Ну, видите ли, мистер, - медленно объяснил Лидж, - нашего майора убили сегодня утром, и мы просто собираемся похоронить его, и я подумал, что стоит пошутить, осмотреться и посмотреть, нельзя ли где-нибудь прихватить пустую бутылку, а потом я возьму и напишу его имя и “regment” на бумажке, положу в бутылку и похороню вместе с ним, так что, когда его как-нибудь откопают и заберут домой, уж точно не будет никаких неприятностей. ошибка“.
  -О! -воскликнул
  OceanofPDF.com
  МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ ПОДАЮТ СИГНАЛЫ Под ОБСТРЕЛОМ В ГУАНТАНАМО
  Это были четверо морских пехотинцев Гуантанамо, официально известных в то время как связисты, и в их обязанности входило лежать в траншеях лагеря Маккалла, обращенных к воде, и днем сигнализироватьМарблхеду флагом, а ночью сигнализироватьМарблхеду фонарями. Мне посчастливилось — в то время я даже считал это своим несчастьем, — быть с ними в две ночи, когда на холме бушевала дикая буря сражений; и из всех боевых действий той войны ни одно так не действовало на нервы, ни одно так не напрягало мужество на грани паники, как те быстрые ночи в Кэмп-Маккалла. С грохотом тысячи винтовок; с грохотом полевых орудий в ушах; с дьявольским щелканьем автоматики кольта; с ревом Марблхеда, доносящимся с залива, и, наконец, с пулями маузера, которые всегда свистят в воздухе в нескольких дюймах над головой и длятся от заката до рассвета, крайне сомнительно, что кто-либо из тех, кто был там, сможет легко забыть это. Шум; непроницаемая тьма; знание по звуку пуль, что враг находится с трех сторон лагеря; редкие кровавые спотыкания и смерть какого-нибудь человека, с которым, возможно, кто-то имел дело два часа назад; усталость тела и еще более ужасная усталость разума от бесконечности происходящего - все это делало чудесным то, что по крайней мере некоторые из людей не вышли из этого с безнадежно разорванными нервами.
  Но, поскольку эта интересная церемония проходила в темноте, отряду связи было необходимо хладнокровно принимать и отправлять сообщения. Капитан Маккалла всегда участвовал в обороне лагеря, прочесывая лес с двух сторон из орудий "Марблхеда". Более того, он был старшим из присутствующих офицеров и хотел знать, что происходит. Всю ночь напролет экипажи кораблей в бухте без сна вглядывались в темноту, ведущую к ревущему холму.
  Отряд связи поставил на траншею старую коробку из-под хлопушек. Когда они не подавали сигналов, они прятали фонари в этот ящик; но как только был получен приказ отправить сообщение, одному из мужчин пришлось встать и выставить фонари напоказ. И тогда — о, мой глаз! — как партизаны, спрятавшиеся в ночной бездне, вырвались бы на свободу при виде этих желтых отблесков!
  Сигнализация таким образом осуществляется путем оставления одного фонаря неподвижным — в данном случае на коробке из-под хлопушек — и перемещения другого фонаря влево и вправо и так далее обычными жестами кода "покачивание париком". Это очень простая система ночной связи, но можно видеть, что она предоставляет редкие возможности при использовании перед противником, который на расстоянии нескольких сотен ярдов вне себя от радости, обнаружив столь точную цель.
  Как, во имя всех чудес, эти четверо мужчин в Кэмп-Маккалла не были изрешечены с головы до ног и отправлены домой скорее как склады испанских боеприпасов, чем как морские пехотинцы, находится за пределами всякого понимания. Признаюсь— когда один из этих людей вставал, чтобы помахать своим фонарем, я, лежа в траншее, неизменно перекатывался немного вправо или влево, чтобы, когда в него стреляли, он не упал на меня. Но отряд остался без потерь, несмотря на все усилия самого грозного подразделения испанской армии — Эскадры Гуантанамо. О том, что это был самый грозный корпус в испанской оккупационной армии, мне говорили многие испанские офицеры, а также генерал Менокаль и другие офицеры повстанцев. Генерал Менокаль был начальником штаба Гарсии, когда тот активно действовал в провинции Сантьяго. Полк состоял исключительно из практиков, или проводников, которые знали каждый куст и дерево на земле, по которой они передвигались.
  Всякий раз, когда адъютант, лейтенант Дрейпер, появлялся в темноте с приказом — например, “Попросите Марблхеда, пожалуйста, обстрелять лес слева”, — мое сердце заходило ходуном, потому что я знал, что один из моих приятелей встанет за фонарями, и вся Испания будет стрелять по нему.
  Ответ всегда приходил мгновенно:
  “ Да, сэр. Затем пули начали щелкать, щелкать, щелкать у его головы, а все дерево затрещало, как горящая солома. Я мог лежать рядом и наблюдать за лицом связиста, освещенным желтым светом фонаря, и отсутствие волнения, испуга или вообще каких-либо эмоций на его лице было чем-то таким, что выбивало из головы все теории. Лицо во всех случаях было просто лицом человека, поглощенного своим делом, делом покачивания париком в ночной бездне, где было видно, как медленно перемещается огонек на Марблхеде.
  Эти моменты на холме иногда напоминали те ужасные сцены на сцене — сцены глубокого мрака, ослепляющих молний, с закутанным в плащ дьяволом, убийцей или другим подходящим персонажем, что-то пронзительно бормочущим под ужасный грохот громовых барабанов. Это было неописуемо театрально: человек чувствовал себя как осиновый лист в этом грохочущем хаосе, в этой затянувшейся трагедии ночи. Среди всего этого время от времени можно было разглядеть желтый огонек на лице озабоченного связиста.
  Возможно, ни один человек, побывавший там раньше, не понимал истинного красноречия рассвета. Мы лежали, глядя на восток, с нетерпением ожидая рассвета. Совершенно измотанные до лохмотьев, с нашими нервами, стоящими дыбом, как щетина, мы лежали и смотрели на восток — невыразимо упрямый и медлительный восток. Было удивительно, что глаза некоторых из нас не превратились в стеклянные шарики из-за неподвижности нашего взгляда.
  Затем в небе появлялось пятно слабого голубого света. Это было похоже на глоток лунного света. Кто-то сказал бы, что это начало рассвета; другие заявили бы, что ничего подобного не было. Люди почувствовали бы сильное отвращение друг к другу во время этих негромких споров в окопах. Что касается меня, то это развитие событий в небе на востоке разрушило многие мои идеи и теории относительно наступления дня; но ведь у меня никогда раньше не было возможности уделять этому такому серьезному вниманию.
  Это пятно расширилось и побелело примерно с той скоростью, с какой человек достигает совершенства, если ему вздумается покрасить Мэдисон-сквер-Гарден кистью из верблюжьей шерсти. Партизаны всегда устраивали скандал примерно в это время, потому что знали, что приближается момент, когда им будет целесообразно сбежать. Я, по крайней мере, всегда приходил в ярость от этого несчастного восхода солнца. Я думал, что мог бы обойти весь мир за время, необходимое для того, чтобы древняя штука поднялась над горизонтом.
  Однажды в полночь, когда на "Марблхед"должно было быть отправлено важное сообщение, полковник Хантингтон лично прибыл на сигнальное место в сопровождении адъютанта Дрейпера и капитана Макколи, квартирмейстера. Когда человек встал, чтобы подать сигнал, полковник встал рядом с ним. При виде огней испанцы действовали как обычно. Они выпустили достаточно пуль в непосредственной близости от этого места, чтобы убить всех морских пехотинцев корпуса.
  Лейтенант Дрейпер волновался за своего начальника. “Полковник, вы не уйдете в отставку, сэр?”
  “Ну, я думаю, что нет”, - сказал седой старый ветеран в своей медленной, печальной, всегда мягкой манере. - Я в не большей опасности, чем этот человек.
  — Но, сэр... - начал адъютант.
  - О, все в порядке, Дрейпер.
  Итак, полковник и рядовой встали бок о бок и выдержали шквальный огонь, не пошевелив ни единым мускулом.
  День всегда должен был наступать в конце концов, прерываемый финальным обменом рассеивающими выстрелами. И свет падал на морских пехотинцев, тупые пушки, флаг. Грязно-желтое лицо посмотрел в грязно-желтое лицо и усмехнулся с усталым удовлетворением. Кофе!
  Обычно многим мужчинам не удавалось заснуть сразу. Мне, например, всегда требовалось несколько часов, чтобы успокоить нервы. Но тогда было огромной радостью лежать в траншее с четырьмя связистами и отчетливо понимать, что та ночь наконец полностью закончилась, и что, хотя в будущем могут быть припасены и другие плохие ночи, из тюрьмы, которую мы называем прошлым, никогда не сбежишь.
  * * * *
  Во время дикой небольшой битвы в Куско было проведено несколько великолепных демонстраций виляния париком под огнем. Действие началось, когда передовой отряд морской пехоты под командованием лейтенанта Лукаса с кубинскими проводниками достиг вершины хребта, возвышавшегося над небольшой долиной, где стояли дом, колодец и заросли какого-то кустарника с большими широкими маслянистыми листьями. В этих зарослях, занимавших, возможно, целый акр, скрывались партизаны. Долина была открыта к морю. Расстояние от вершины хребта до зарослей составляло едва ли двести ярдов.
  "Дельфин" плыл вдоль побережья вслед за наступающей морской пехотой, готовый своими орудиями оказать помощь в любых действиях. Капитан Эллиот, командовавший двумя сотнями морских пехотинцев в этом бою, внезапно позвал связиста. Он хотел, чтобы кто-нибудь приказал Дельфину открыть огонь по дому и зарослям. На вершине хребта, где росли сморщенный чапараль и прямые, высокие кактусы, стоял ослепительный, невыносимо жаркий день. Небо было голым, голубым и обжигало, как медь. Через две минуты распростертые морские пехотинцы были красными и потными, как многие кочегары в тропиках, погребенные под корпусом.
  Капитан Эллиот крикнул:
  “Где связист? Кто здесь связист?”
  Рыжеволосый “мик” - кажется, его звали Клэнси — во всяком случае, будет уместно называть его Клэнси — повернул голову с того места, где он лежал на животе, качая головой, и, отдав честь, сказал, что он связист.
  У экспедиции не было штатного флага, поэтому Клэнси пришлось повязать свой синий шейный платок в горошек на ствол винтовки. Из этого получился не очень хороший флаг. Сначала Клэнси немного спустился по безопасной стороне хребта и очень деловито крутился там. Но из-за того, что флаг был настолько неподходящим для этой цели, а фон хребта таким темным, те, кто был на Дельфине, не увидели его. Так что Клэнси пришлось вернуться на вершину хребта и обрисовать себя и свой флаг на фоне неба.
  Произошло обычное дело. Как только испанцы увидели этот силуэт, они бросились наутек. Чтобы Клэнси было удобнее, ситуация потребовала, чтобы он повернулся лицом к морю и спиной к испанским пулям. Заметьте, это была тяжелая игра — стоять спиной к пояснице при залповой стрельбе. Клэнси так думал. Все так думали. Мы все убрались из его района. Если бы он хотел единолично владеть каким-либо конкретным местом на этом холме, он мог бы получить его, несмотря на все наши попытки помешать ему.
  Нельзя отрицать, что Клэнси торопился. Я наблюдал за ним. Он был так занят пулями, которые свистели совсем рядом с его ушами, что был вынужден тихо повторять про себя буквы своего послания. Прошло, казалось, невыносимое время, прежде чем Дельфин ответил на слабый сигнал. Тем временем мы смотрели на него, ежесекундно удивляясь тому, что он еще не упал головой вниз. Время от времени он ругался.
  Наконец Дельфин ответил на его неистовую жестикуляцию, и он передал свое сообщение. Поскольку его часть сделки была полностью завершена — упс!— он рухнул, как кирпич, на линию огня и начал стрелять; начал “заигрывать” со всеми этими людьми, которые приставали к нему. Голубой шейный платок в горошек все еще развевался на дуле его винтовки. Я совершенно уверен, что он оставил его там до конца боя.
  Снаряды Дельфина начали вспахивать заросли, взметая кусты, камни и почву в воздух, как будто там кто-то стрелял.
  Тем временем эти силы из двухсот морских пехотинцев и пятидесяти кубинцев и, вероятно, шести рот испанских партизан производили такой ужасный шум, что в отдаленном Кэмп-Маккалла все кипело от возбуждения. Полковник Хантингтон разослал сильные отряды в критические точки на дороге, чтобы облегчить, при необходимости, безопасное отступление, а также послал сорок человек под командованием лейтенанта Мэджилла наступать на левом фланге двух действующих рот под командованием капитана Эллиота. Лейтенант Мэджилл и его люди достигли вершины холма, который полностью прикрывал фланг сражающихся рот, но когда Дельфин открыл огонь, случилось так, что Мэджилл оказался на линии выстрелов. Стало необходимым немедленно остановить Дельфина. Капитана Эллиота в это время рядом с Клэнси не было, и он поспешно вызвал другого связиста.
  Сержант Квик встал и объявил, что он связист. Он извлек откуда-то синий шейный платок в горошек размером со стеганое одеяло. Он привязал его к длинной кривой палке. Затем он поднялся на вершину хребта и, повернувшись спиной к испанскому костру, начал подавать сигналы Дельфину. И снова мы отдали человеку в единоличное владение определенную часть хребта. Мы этого не хотели. Он мог получить ее и приветствовать. Если бы молодой сержант переболел оспой, холерой и желтой лихорадкой, мы не смогли бы ускользнуть с большей быстротой.
  Как часто говорили люди, казалось, что в этой войне был Бог Сражений, который простер Свою могучую руку перед американцами. Когда я смотрел на сержанта Квика, покачивающего париком на фоне неба, я бы и ломаного гроша не дал за его жизнь. Побег для него казался невозможным. Казалось абсурдным надеяться, что его не ударят; я только надеялся, что его ударят совсем немного, в руку, плечо или ногу.
  Я наблюдал за его лицом, и оно было таким же серьезным и безмятежным, как у человека, пишущего в собственной библиотеке. Он был воплощением спокойствия в профессии. Он стоял там, среди звериного лепета кубинцев, треска винтовок и свистящего рычания пуль, и размахивал всем, чем мог, не обращая внимания ни на что, кроме своего дела. Не было ни малейшего следа нервозности или спешки.
  Бой на близкой дистанции, мягко говоря, захватывающее зрелище. Ни один мужчина не хочет отводить от него глаз, пока не придет время, когда он решит сбежать. Сознательно встать и повернуться спиной к битве - это само по себе тяжелая работа. Сознательно встать и повернуться спиной к битве и услышать немедленные свидетельства безграничного энтузиазма, с которым большая группа противника стреляет по тебе из соседних зарослей, - это, по крайней мере, на мой взгляд, очень великий подвиг. Не нужно зацикливаться на деталях тщательного удержания ума при медленном написании важного кодового сообщения.
  Я видел, как Квик проявил только один признак эмоций. Когда он размахивал своим неуклюжим флагом туда-сюда, один раз его конец зацепился за колонну кактуса, и он резко оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, что это за штука. Он нетерпеливо дернул флажком. Он выглядел раздраженным.
  OceanofPDF.com
  ЭТА ВЕЛИЧЕСТВЕННАЯ ЛОЖЬ
  В сумерках огромная толпа поднималась по Прадо в Гаване. Люди спустились на берег, чтобы посмеяться и погрозить пальцем американскому блокадному флоту — простым бесцветным силуэтам на краю моря. Маленькие дети и женщины бросали великолепные вызовы далеким кораблям, в то время как мужчины смеялись. Гавана была счастлива, ибо всем было известно, что прославленный моряк Дон Патрисио де Монтохо со своим флотом встретил разваливающиеся корабли некоего Дьюи и превратил их в набивку для детской подушки. Конечно, американские моряки в то время были пьяны, но американские моряки были пьяны всегда. Мальчишки-газетчики скакали среди толпы, выкрикивая "Ла Луча и "Ла Марина". Газеты писали: “Все так, как мы предсказывали. Как могло быть иначе, когда трусливые янки встретились с нашими храбрыми моряками?” Но языки буйных людей были более развязны. Один мужчина громко сказал: “Как жаль, что нам все еще приходится покупать мясо в Гаване, когда в Манильском заливе плавает так много свинины!” Под последовавший смех другой мужчина возразил: “О, неважно! Эта свинина в Маниле гнилая. Она всегда была гнилой”. Еще один мужчина сказал: “Но, дружочек, из этого получился бы хороший навоз для наших полей, если бы только он у нас был”. А еще один мужчина сказал: “Ах, подожди, пока наши солдаты познакомятся с женами американцев, и тогда на наших столах будет много маленьких янки, которые будут подавать горячее. Мужчины из штата Мэн просто разогрели наш аппетит. Не обращайте внимания на свинину по-манильски. Ее будет предостаточно. ” Женщины смеялись; дети смеялись, потому что смеялись их матери; смеялись все. И — на пару слов — эти люди кудахтали, хихикали и оскорбляли своих собственных мертвецов, своих собственных испанских мертвецов, потому что если бедные зеленые трупы плавали тогда в Манильском заливе, то это были не американские трупы.
  Пришли мальчишки-газетчики с дополнительным репортажем. Жители Филадельфии бежали в леса из-за испанской бомбардировки, а также Бостон был осажден апачами, которые полностью окружили город. Артиллерия "Апачей" оказалась исключительно эффективной, и американский гарнизон не смог противостоять ей. В Чикаго миллионеры отдавали свои дворцы за две-три буханки хлеба. Эти депеши были из Мадрида, и каждое слово было правдой, но энтузиазма они мало добавили, потому что толпа — да поможет Бог человечеству — была сильно занята представлениями о свинине янки, плавающей в Манильском заливе. Это будет воспринято как озлобленное письмо. Очень хорошо; автор признает его неправдивость в одном конкретном случае. Это неправда в том смысле, что она не воспроизводит и сотой доли грубости и непристойности народных высказываний в Гаване до того времени, когда люди знали, что их избили.
  В Прадо и на других улицах не было света из-за военного приказа. В медленно движущейся толпе были видны молодой человек и пожилая женщина. Внезапно молодой человек рассмеялся странным металлическим смехом и заговорил по-английски, не слишком осторожно. “Это чертовски трудно слушать”.
  Женщина быстро заговорила. “ Тише, маленькая идиотка. Ты хочешь разгуливать по лужайке в домиках для переодевания со связанными за спиной руками? Затем она печально пробормотала: “Джонни, интересно, правда ли это — то, что говорят о Маниле?”
  “Я не знаю, - сказал Джонни, - но я думаю, что они лгут”.
  Пересекая Площадь, они увидели, что кафе "Такон" переполнено испанскими офицерами в сине-белой пижамной форме. В честь победы при Маниле вовсю пили вино и бренди. “Давай послушаем, что они скажут”, - сказал Джонни своему спутнику, и они перешли улицу и вошли под порталы. Владелец кафе "Такон", стоя на столе, произносил речь под одобрительные возгласы. Он выступал за распятие тех американцев, которые попадали в руки Испании, и — все это было очень мило, белоснежно и нежноэ, но, прежде всего, это было по-рыцарски, потому что хорошо известно, что испанцы - рыцарский народ. Это было отмечено как английскими газетами, так и быками, которых разводят для красной смерти. И втайне трупы в Манильском заливе насмехались над этим юбилеем; насмешливые, издевательские трупы в Манильском заливе.
  Говоря прямо, Джонни был американским шпионом. Когда-то он был управляющим сахарной плантацией в Пинар-дель-Рио, и во время восстания его выдающейся обязанностью было выплачивать дань деньгами, продовольствием и фуражом как испанским колоннам, так и бандам повстанцев. Он выполнял это задание с пользой для своего урожая и с мукой на совести, когда Испания и Соединенные Штаты согласились на перестрелку, обе во имя чести. Затем стало военной необходимостью, что он должен сменить свою базу. Все жители провинции, которые еще были живы, сожалели о его уходе, потому что он был очень ловким человеком, и еда и вино были в его доме даже тогда, когда человеку с манго мог позавидовать целый испанский батальон. Без сомнения, он был простым обрезчиком, но это было из-за его урожая, и он всегда писал это слово так: C R O P. В те дни мирный человек и коммерсант находился в положении, аналогичном часовщику, который пытался выполнить задание в разгар пьяной драки с ругательствами, бутылками и пулями, летающими вокруг его намеренно склоненной головы. Очень многие из них — или все они — были триммерами, и любой вооруженной силе они горячо говорили: “Да поможет вам Бог”. И вот, триммеры благополучно жили в неспокойной стране и без особых усилий, если не считать того, что их маленькие машинки для стрижки работали день и ночь. Так много плантаций покрылось лабиринтом лжи, как будто пауки с толстой паутиной перебегали со стебля на стебель в тростнике. Так что иногда плантатор навлекал на себя равную ненависть с обеих сторон, и, когда попадал в беду, не было другого лагеря, куда он мог бы убежать, кроме как прямо по воздуху, в лагерь небесного воинства.
  Если бы у Джонни не было урожая, он явно был бы на стороне повстанцев, но его урожай пригвоздил его к земле в таком месте, где испанцы всегда могли быть уверены, что найдут его — его или его урожай - это одно и то же. Но когда началась война между Испанией и Соединенными Штатами, он больше не мог быть самым умным стрижщиком в Пинар-дель-Рио. И он отступил на Ки-Уэст, потеряв большую часть своего обоза, но не из-за паники, а из-за мудрости. В Ки-Уэсте он больше не был управляющим большой кубинской плантации; он был маленьким загорелым беженцем без особых денег. В основном он слушал; больше делать было нечего. Во-первых, это был молодой человек с чрезвычайно медленной речью, и в отеле "Ки Уэст" языки бегали, как кегли. Если бы он перенес свой методичный образ мыслей и речи на этот ураган, он был бы столь же эффективен, как человек, который пытается закурить против шторма. Эта истина не произвела на него впечатления. На самом деле на него произвел впечатление тот факт, что, хотя он много знал о Кубе, он не мог говорить о ней так быстро и мудро, как многие военные корреспонденты, которые еще не видели остров. Обычно он молча размышлял над бутылкой пива и потерей урожая. Он не получил сочувствия, хотя вокруг было множество нежных душ. Первый шаг войны - сделать ожидания настолько высокими, что все настоящее затуманивается и затемняется напряженным ожиданием будущего. Никому не было дела до краха плантации Джонни, когда все думали о возможном крахе городов и флотов.
  Тем временем линейные корабли, мониторы, крейсера, канонерские лодки и торпедные катера прибывали, отбывали, прибывали, отбывали. Ходили слухи об ушах военных кораблей, спешно добывающих уголь. Ходили слухи об ушах военных кораблей, неторопливо становящихся на якорь. Случалось то-то и то-то, и если новости доходили до Ки-Уэста в виде мыши, то достаточно часто их передавали по телеграфу на север в виде слона. Корреспонденты в Ки-Уэсте были вполне способны скорректировать свою точку зрения, но многие редакторы в Соединенных Штатах были похожи на глухих людей, на которых приходится рычать. Нескольких тихих слов информации для них было недостаточно; нужно было проорать им в уши захватывающую историю о героизме, крови, смерти, победе - или поражении - во всяком случае, трагедии. Газетам следовало бы послать драматургов на первую часть войны. Драматургам разрешается время от времени опускать занавес и говорить толпе: “Смотрите, вы, сейчас! Предполагалось, что пройдет три или четыре месяца. Но бедняги из Ки-Уэста были вынуждены все время держать занавес поднятым ”. “Это не непрерывное представление ”. “Да, это так; это должно быть непрерывным представлением. Этого требует благосостояние газеты. Люди хотят новостей ”. Очень хорошо: непрерывное представление. Странно, как здравомыслящие люди могут идти наперекор приказам других здравомыслящих людей и в совокупности вносить свой вклад в общую неразбериху из преувеличений и напыщенности. Но мы справились; и посреди этого фурора я помню неподвижную фигуру Джонни, плантатора, бывшего триммера. Он выглядел ошеломленным.
  Это было в мае.
  Он всем нам нравился. Время от времени некоторые из нас слышали в его словах вибрацию вдумчивого опыта. Но его было плохо слышно; он был похож только на звон колокольчика из-под пола. Мы были слишком заняты нашим собственным грохотом. Он был молчалив и компетентен, пока мы решали проблему войны с помощью болтовни языков. Вскоре мы разошлись мирными путями, иронично говоря друг другу: “Война - это ад”. Тем временем ответственные редакторы боролись с нами зубами и ногтями, и всем нам прислали коробки с медалями с надписью: “Некомпетентность”. Мы были в ярости на самих себя. Почему мы не могли отправлять ошеломляющие депеши? Почему мы не могли поджечь провода? Все это мы сделали. Если первоклассный броненосный крейсер, который когда-то был буксирным судном, произвел шестифунтовый выстрел из своей носовой тринадцатидюймовой орудийной башни, об этом наверняка узнал весь мир. Мы не были праздными людьми. Мы пришли сообщить о войне, и мы это сделали. От этого зависели наше доброе имя и наши зарплаты, и наши главные редакторы настоятельно рекомендовали нам помнить, что американский народ - это сборище сверхнервных идиотов, у которых немедленно начнутся конвульсии, если мы не сообщим им какую—нибудь новость - любую новость. Это было совсем не так. Американский народ стремился к тому, чтобы произошли решающие события; они не стремились к тому, чтобы их убаюкали наркотиком. Но мы их убаюкали. Мы сказали им то-то и то-то, и я уверяю вас, что наши крики звучали как крики множества морских птиц, устраивающихся на ночлег среди черных скал.
  Тем временем Джонни смотрел и размышлял. Своей неторопливой, незамысловатой манерой поведения он был удивительно похож на другого человека, который нес вымпел в качестве главнокомандующего Североатлантической эскадрой. Джонни был беженцем; адмирал был адмиралом. И все же они были очень похожи, эти двое. Их брат был Стратегическим советом — единственным дееспособным политическим институтом войны. В Ки-Уэсте морские офицеры говорили о своем деле, были преданы ему и были обречены на успех в нем, но когда флагманский корабль стоял в порту, единственными независимыми и здравомыслящими людьми были адмирал и Джонни. Остальные из нас усыпляли публику наркотиками.
  В Гаване много говорили о новых батареях. Джонни был типичным американцем. В Европе типичный американец - это человек с жестким взглядом, бакенбардами на подбородке и привычкой говорить в нос. Джонни был молодым человеком огромной энергии, готовым совершить колоссальное дело по той простой причине, что он не осознавал его масштабов. На самом деле он с презрением атаковал все препятствия в жизни, видя их меньше, чем они были на самом деле, до тех пор, пока он действительно не преодолел их — когда он, вероятно, был безмерно доволен собой. Где-то в нем была сентиментальная нежность, но это было похоже на свет, видимый ночью издалека; он приходил, уходил, появлялся снова в новом месте, мерцал, вспыхивал, гас, оставляя вас в пустоте и гневе. И если его сентиментальная нежность была светом, то тьма, в которой она озадачивала вас, была его душевной иронией. Эта ирония была направлена сначала на него самого; затем на вас; затем на нацию и флаг; затем на Бога. Это была полночь, в течение которой вы искали маленькую неуловимую, пристыженную искру нежного чувства. Иногда вы думали, что все это было предлогом, манерой бояться чужого остроумия; иногда вы думали, что он закоренелый дикарь; обычно вы не думали, а ждали в радостной уверенности, что со временем во мраке появится маленькая вспышка света.
  Джонни решил, что он пойдет и понаблюдает за укреплениями Гаваны. Если кто-то и хотел узнать об этих батареях, так это адмирал эскадры, но адмирал эскадры знал многое. Я уверен, что он знал размер и расположение каждого орудия. Конечно, новые орудия могли быть установлены в любой момент, но это были бы не большие орудия, и, несомненно, в его каюте было меньше информации, чем стоило бы человеческой жизни. И все же Джонни решил стать шпионом. Он пойдет и посмотрит. Мы из газет крепко прикололи его к хвосту нашего воздушного змея, и его отвели на встречу с адмиралом. Я полагаю, что адмирал не проявил особого интереса к этому плану. Но, во всяком случае, кажется, что он достаточно ловко коснулся Джонни кисточкой, чтобы официально объявить его шпионом. Затем Джонни поклонился и вышел из каюты. Других механизмов там не было. Если Джонни суждено было покончить с жизнью и оставить об этом маленькую книжечку, это никого не волновало — и меньше всего Джонни и адмирала. Когда он поднялся на борт буксира, то проявил свое обычное стойкое и довольно эгоистичное пристрастие к яичнице. Все это было в некотором роде обычным делом. Так делали каждый день. Это был бизнес по упаковке свинины, шитью обуви, вязке сена. Это было обычным делом. Никто не мог отрегулировать это, привести в соответствие с пропорциями, пока — впоследствии. Темной ночью они погрузили его в маленькую лодку и поплыли к берегу.
  И вот однажды он появился на пороге маленького меблированного дома в Гаване, который держала Марта Клэнси, родившаяся в Ирландии, выросшая в Нью-Йорке, пятнадцать лет вышедшая замуж за испанского капитана, а теперь вдова, содержавшая кубинских жильцов, у которых не было денег, чтобы заплатить ей. Она лишь чуть-чуть приоткрыла дверь и посмотрела на него поверх очков.
  - Доброе утро, Марта, - сказал он.
  Она некоторое время молча смотрела на него. Затем сделала неописуемый жест усталости. “ Войдите, ” сказала она. Он шагнул внутрь. “ И, во имя всего Святого, неужели ты не мог уберечь свою шею от этой веревки? И поэтому тебе пришлось приехать сюда, не так ли - в Гавану? Клянусь душой, Джонни, сын мой, ты самый большой двуногий дурак.
  Он прошел мимо нее во двор и сел на свой старый стул за столом — между винтовой лестницей и дверью, возле апельсинового дерева. “ Почему я? ” решительно спросил он. Она ничего не ответила, пока не уселась в кресло-качалку и несколько раз не затянулась сигаретой. Затем сквозь дым она задумчиво произнесла: “Все знают, что ты чертовски маленькая мамби”. Иногда она говорила с ирландским акцентом.
  Он рассмеялся. - В любом случае, я мамби не больше, чем ты.
  “ Я не мамби. Но твое имя отравляет жизнь половине испанцев в Гаване. Это ты знаешь. И если ты когда-то был в безопасности в Кайо Уэсо, то никто, кроме прирожденного дурака, не сунется в Гавану снова. Ты уже пообедал?
  “ Что у тебя есть? - спросил он, прежде чем решиться.
  Она встала и неуверенно проговорила, направляясь к буфету. - Здесь немного салата из трески.
  -Что?- спросил он.
  “Салат из трески”.
  - Что такоетреска?”
  “ Салат из трески. По-твоему, он недостаточно хорош? Может, это "Дельмонико" — нет? Может, ты никогда не слышал, что янки держат нас в блокаде, а? Может, ты думаешь, что еду здесь теперь можно собирать на улицах, а? Я скажу тебе одну вещь, сын мой, если ты останешься здесь надолго, то поймешь, что в этом нет нужды, и поэтому тебе лучше не выбрасывать это через плечо ”.
  Шпион решительно уселся в свое кресло и озвучил свое окончательное решение. “Может быть, все это и так, но будь я проклят, если буду есть салат из трески”.
  Старая Марта являла собой воплощение причудливого отчаяния. - Ты не сделаешь этого?
  “Нет!”
  “ Тогда, ” она благочестиво вздохнула, “ пусть Господь смилуется над тобой, Джонни, потому что тебе здесь ничего не светит. Сейчас не время для тебя. Ты должен родиться после окончания блокады. Не окажешь ли ты мне услугу и не переведешь, почему ты не хочешь есть салат из трески, маленький костлявый повстанец?
  “ Салат из трески! - сказал он с глубокой усмешкой. - Кто когда-нибудь слышал о таком!
  Снаружи, по разбитому тротуару улицы, время от времени с оглушительным грохотом проезжала двухколесная повозка, наводя на мысль о рушащихся домах. С бледного неба над патио спускался тяжелый запах самой Гаваны, запах старой соломы. Время от времени слышались дикие крики продавцов.
  -Ты несделаешьэтого?
  “Нет”.
  - А почему бы и нет?
  “ Салат из трески? Не порицающий взгляд!
  “Ну что ж, тогда все в порядке. Ты еще больший упрямый молодой идиот, чем я думал, увидев, как ты приехал в Гавану, где тебя знает половина города, и самый бедный испанец отдал бы золотой, чтобы увидеть, как ты заходишь в кабачки и забываешь выйти. Я говорил вам, что мой сын Альфред болен? Да, бедный малыш, он лежит наверху, в комнате, которая раньше была у вас. Лихорадка. А вы видели Вудхэма в Ки-Уэсте? Спаси нас Бог, как быстро он сбежал. Я слышал, Фигтри и Баттон работают вон там в офисе кабельного телевидения — нет? И когда война закончится? Янки собираются попытаться захватить Гавану? Это будет тяжелая работа, Джонни? Испанцы говорят, что это невозможно. Все смеются над янки. Я ненавижу выходить на улицу и слушать их. Генерал Ли собирается возглавить армию? Что стало со Спрингером? Я вижу, у тебя новая пара туфель.
  Вечером внезапно раздался громкий стук в наружную дверь. Марта посмотрела на Джонни, а Джонни посмотрел на Марту. Он все еще сидел во внутреннем дворике и курил. Она взяла лампу и поставила ее на стол в маленькой гостиной. Эта гостиная соединяла входную дверь с внутренним двориком, и таким образом Джонни был защищен от взглядов людей, которые стучали в дверь, широким освещенным пространством. Марта задумчиво взялась за щеколду. - Кто там? - небрежно спросила она.
  “Полиция”. Вот он, старый мелодраматический эпизод со сцены, из романсов. В это трудно было поверить. В этом было все достоинство классического воскрешения. “Полиция!” Смеешься над его вероятностью; это слишком почтенно. Но так оно и случилось.
  - Кто? - спросила Марта.
  - Полиция! - крикнуля.
  - Что тебе здесь нужно? - спросил я.
  - Открой дверь, и мы тебе скажем.
  Марта отодвинула обычные для гаванских домов огромные засовы и слегка приоткрыла дверь. — Скажи мне, чего ты хочешь, и уходи поскорее, - сказала она, - потому что у моего маленького мальчика лихорадка...
  Она могла видеть четыре или пять смутных фигур, и вот одна из них внезапно просунула ногу в дверь, чтобы она не могла ее закрыть. “Мы пришли за Джонни. Мы должны обыскать ваш дом.
  “ Джонни? Джонни? Кто такой Джонни? - спросила Марта в своей лучшей манере.
  Полицейский инспектор ухмыльнулся, и свет упал на его лицо. - Вы не знаете сеньора Джонни из Пинар-дель-Рио? - спросил он.
  “ До войны — да. Но сейчас... Где он... он, должно быть, в Ки—Уэсте?
  - Он в твоем доме.
  “ Он? В моем доме? Сделайте одолжение, подумайте, что у меня есть хоть какие-то сведения. Стал бы я укрывать янки в наши времена? Вы, должно быть, думаете, что у меня головы не больше, чем у Орденоносца. И я не позволю вам обыскивать мой дом, потому что здесь нет никого, кроме моего сына, который, возможно, умирает от лихорадки, и доктора. Доктор находится с ним, потому что сейчас кризис, и любая мелочь может убить или вылечить моего мальчика, и вы окажете мне услугу, подумав, что может произойти, если я позволю пяти или шести полицейским с тяжелыми ногами разгуливать по моему дому. Вы можете подумать...
  “ Прекратите, ” сказал наконец начальник полиции. Он смеялся, устал и разозлился.
  Марта проверила свои знания испанского. “Ну вот! - подумала она. - Я сделала все, что могла. Он должен согласиться с этим ”. Но когда вошли полицейские, она снова принялась за них. “Вы обыщете дом, нравится мне это или нет. Очень хорошо; но если что-нибудь случится с моим мальчиком? Во всяком случае, это хороший способ поведения — прийти ночью в дом вдовы, много говорить об этом янки и...
  “ Ради бога, сеньора, придержите язык. Мы...
  “ О да, сеньора может, ради Бога, попридержать язык, но это не поможет вам, мужчинам, выйти на улицу, где вам самое место. Берегите себя: если мой больной мальчик пострадает от этого рыскания! Нет, вы ничего не найдете в этом шкафу. И вы думаете, он мог быть под столом? Не переворачивайте все это белье. Смотри, когда будешь подниматься наверх, ступай осторожно.
  Оставив одного человека на страже у входной двери, а другого - во внутреннем дворике, главный полицейский и остальные его люди поднялись на галерею, из которой выходили три спальни. За ними последовала Марта, приказав им не шуметь. Первая комната была пуста; вторая комната была пуста; когда они подошли к двери третьей комнаты, Марта прошептала мольбы. “ А теперь, во имя Всего Святого, не тревожьте моего мальчика. Инспектор сделал знак своим людям остановиться, а затем толкнул дверь. В комнате горела только одна слабая свеча, и ее желтый свет падал на кровать, на которой растянулась фигурка маленького кудрявого мальчика в белой ночнушке. Он спал, но лицо его было розовым от лихорадки, а губы бормотали какую-то невнятную детскую чепуху. В изголовье кровати неподвижно стояла фигура мужчины. Он стоял спиной к двери, но, услышав шум, торжественно поднял руку. Пахло лекарствами. На балконе Марта, по-видимому, плакала.
  Инспектор на мгновение заколебался, затем бесшумно вошел в комнату и своей желтой тростью пошарил под кроватью, в шкафу и за оконными занавесками. Из этого ничего не вышло. Он пожал плечами и вышел на балкон. Он застенчиво улыбался. Очевидно, он знал, что потерпел поражение. “Очень хорошо, сеньора”, - сказал он. “Вы умны; когда-нибудь я тоже стану умным”. Он погрозил ей пальцем. Он угрожал ей, но притворялся игривым. “Тогда — берегись! Берегись!”
  Марта вежливо ответила: “Мой покойный муж, сеньор Эль Капитан Дон Патрисио де Кастельон-и-Вальядолид, был кавалером Испании, и если бы он был жив сегодня вечером, то сейчас отрезал бы уши вам и вашим жалким людям, от которых ужасно разит коньяком”.
  “ Боже мой! - пробормотал инспектор, спускаясь в сопровождении своей группы по винтовой лестнице. “ Это язык! Один огромный язык! У входной двери они иронически поклонились и удалились; это были разгневанные люди.
  Джонни спустился вниз, услышав, как Марта запирает дверь за полицейскими. Она вернула лампу на столик во внутреннем дворике и постояла рядом, размышляя. Джонни плюхнулся в свое старое кресло. Выражение лица шпиона было любопытным; оно выражало ликование, тревогу, самодовольство; прежде всего, оно выражало самодовольство. Марта ничего не ответила; она все еще стояла у лампы, размышляя.
  Долгое молчание внезапно было нарушено оглушительным хохотом Джонни. “Ты когда-нибудь видел столько дураков!” Он далеко откинул голову назад и разразился победоносным хохотом.
  Марта почти танцевала от страха. “ Тише! Замолчи, маленький демон! Тише! Сделай мне одолжение, дай им добраться до угла, прежде чем ты будешь реветь, как морж. Помолчи.
  Шпион перестал смеяться и заговорил с негодованием. “Почему?” - требовательно спросил он. “Разве у меня нет права смеяться?”
  “ Только не с таким шумом, словно корова угодила в рамку для огурцов, ” резко ответила она. “ Окажи мне услугу— - Затем ее, казалось, захлестнуло ощущение общей безнадежности характера Джонни. Она начала качать головой. “ О, но ты тот самый мальчишка, который полез в клетку к тигру, даже не подумав о перочинном ноже в своей тупой башке. Ты был бы гением первой воды, если бы у тебя было хоть немного здравого смысла. И теперь, когда ты здесь, что ты собираешься делать?”
  Он ухмыльнулся ей. - Я собираюсь провести инспекцию наземных и морских оборонительных сооружений города Гаваны.
  Очки Марты низко опустились ей на нос, и, глядя поверх оправ в глубокой задумчивости, она сказала: “Если вы не можете смириться с салатом из трески, вам лучше в кратчайшие сроки провести инспекцию сухопутных и морских укреплений города Гаваны. Тем временем вы, вероятно, умрете с голоду. Человек, который разборчив в еде, приехал не в тот город, если он сейчас в Гаване ”.
  “Нет, но—” - серьезно спросил Джонни. “У тебя нет хлеба?”
  -Хлеба!”
  “ Ну, тогда кофе? Одного кофе будет достаточно.
  -Кофе!”
  Джонни неторопливо встал и взял шляпу. Марта посмотрела на него. “ И куда, по-твоему, ты направляешься? - язвительно спросила она.
  Все еще не решаясь, Джонни двинулся в направлении входной двери. - Я пойду туда, где смогу что-нибудь перекусить.
  Марта опустилась на стул со стоном, который был окончательным мнением — почти определением — поведения Джонни в жизни. - И куда ты пойдешь? - спросила я. - слабо спросила она.
  “О, я не знаю”, - ответил он. “В какое-нибудь кафе. Думаю, я пойду в кафе "Агуакате". Там хорошо кормят. Я помню...”
  -Ты помнишь? Они помнят! Они знают тебя так же хорошо, как если бы ты был вывеской над дверью.
  - О, они меня не выдадут, - сказал Джонни с непоколебимой уверенностью.
  “ Я П-выдам тебя? Уступлю тебе дорогу? - заикаясь, пробормотала Марта.
  Шпион ничего не ответил, но подошел к двери, отодвинул засов и вышел на улицу. Марта, отдышавшись, побежала за ним и столкнулась с ним лицом к лицу, когда он повернулся, чтобы закрыть дверь. “Джонни, если ты вернешься, принеси буханку хлеба. Я умираю от желания откусить хотя бы один хороший честный кусочек хлеба”.
  Закрывая дверь, она услышала его странный насмешливый смех. Она вернулась в свое кресло во внутреннем дворике. “Ну, вот”, - сказала она с любовью, восхищением и презрением. “Вот он идет! Самый твердолобый маленький невежда в двадцати странах! Какое ему дело? Ничего! И почему это? Врожденное невежество. Только потому, что он терпеть не может салат из трески, он идет в кафе! Кафе, где его знают так, словно сами его приготовили!… Что ж .... Я его больше, наверное, не увижу .... Но если он вернется, я надеюсь, он принесет немного хлеба. Я почти мертв из-за этого”.
  II
  Джонни беззаботно прогуливался по темным узким улочкам. На каждом углу стояли двое Orden Publicos — что-то вроде солдат—полицейских - тихие в тени какого-нибудь дверного проема, с "Ремингтонами" наготове, с блестящими глазами. Джонни прошел мимо, как будто они были его собственностью, и их взгляды последовали за ним с каким-то ленивым механическим подозрением, которое не было воинственным ни в одном из своих настроений.
  Джонни страдал от желания проявить поразительную неосторожность. Он хотел, чтобы ситуация вызвала у всех изумление, трепет и дрожь. Время от времени он пытался представить себе, что его поймают, но, спасая глаза, не мог себе этого представить. Такое событие было невозможно для его особой породы фаталистов, которые не могли допустить смерти, пока он не состарится на семь лет.
  Он пришел в кафе "Агуакате" и обнаружил, что оно сильно изменилось. Толстые деревянные ставни были подняты, чтобы свет не проникал на улицу. Внутри находилось всего несколько испанских офицеров. Джонни прошел в отдельные комнаты в задней части здания. Он нашел пустую и нажал кнопку электрического включения. Когда он проходил через основную часть кафе, никто не обратил на него внимания. Первым, кто узнал его, был официант, ответивший на звонок. Этот достойный человек окаменел в присутствии Джонни.
  “Buenos noche, Франциско”, - сказал шпион, наслаждаясь. “Я проголодался. Принеси мне хлеба, масла, яиц и кофе”. Наступило молчание; официант не двинулся с места; Джонни небрежно улыбнулся ему.
  Горло мужчины дернулось; затем, как человек, внезапно вновь обретший жизнь, он выбежал из комнаты. Спустя долгое время он вернулся с владельцем заведения. В лукавых глазах последнего блеснул огонек плана. Он не ответил на добродушное приветствие Джонни, но сразу же приступил к изложению своей позиции. “Джонни, - сказал он, - хлеб в Гаване очень дорогой. Он очень дорогой”.
  “ Неужели? ” спросил Джонни, пристально глядя на говорившего. Он сразу понял, что на него было совершено какое-то нападение.
  “Да”, - медленно и мягко ответил владелец кафе "Агуакате". “Это очень дорого. Думаю, сегодня вечером один маленький кусочек хлеба обойдется вам в один центен — авансом. Центен примерно равен пяти долларам золотом.
  Лицо шпиона не изменилось. Он, казалось, задумался. “ И сколько стоит масло? - спросил он наконец.
  Владелец указал рукой. “ Здесь нет масла. Ты думаешь, у нас может быть все, пока эти свиньи янки сидят там на своих кораблях?”
  - А сколько стоит кофе? - задумчиво спросил Джонни.
  Снова двое мужчин рассматривали друг друга в течение некоторого периода молчания. Затем хозяин мягко сказал: “Я думаю, ваш кофе обойдется вам примерно в два цента”.
  - А яйца? - спросил я.
  “Яйца очень дорогие. Я думаю, что каждое обойдется вам примерно в три центен за штуку”.
  Новое смотрело на старое; Северная Атлантика смотрела на Средиземное море; мускатный орех смотрел на оливу. Джонни медленно достал из кармана шесть центенов и положил их на стол. “ Это на хлеб, кофе и одно яйцо. Не думаю, что смогу съесть сегодня больше одного яйца. Я уже не так голоден, как был.
  Хозяин заведения держал перпендикулярно поставленный палец и постукивал им по столу. “О, сеньор, - вежливо сказал он, - я думаю, вы не откажетесь от двух яиц”.
  Джонни увидел этот палец. Он понял его. “ Да-а-а, ” протянул он. “ Я бы хотел два яйца. Он положил на стол еще три цента.
  “ И что-нибудь для официанта? Я уверен, что его услуги будут превосходными, бесценными.
  “ Да-а-а, для официанта. На стол поставили еще один центен.
  Хозяин поклонился и в сопровождении официанта вышел из зала. На стене висело зеркало, и, вскочив на ноги, шпион приблизил лицо к честному стеклу. “Будь я проклят!” - воскликнул он. “Это я или достопочтенный Д. Хейзид Уискерс из Канзаса? Кто я вообще такой? Пять долларов золотом!… Послушайте, эти люди умны. Они знают свое дело, они делают. Хлеб, кофе и два яйца, и даже не уверены, что получат их! Пятьдесят долларов ... Неважно, подожди, пока закончится война. Пятьдесят долларов золотом!” Он долго сидел; ничего не происходило. “Эх, - сказал он наконец, - вот это игра”. Когда входная дверь кафе закрылась за ним, он услышал, как владелец и один из официантов разразились язвительным смехом.
  Марта ждала его. “ И вот ты дома, цел и невредим, - сказала она с восторгом, пропуская его внутрь. “ И ты принес хлеб? Ты принес хлеб?”
  Но она видела, что он бушует как сумасшедший. Его лицо было красным и опухшим от гнева; глаза сверкали. Вскоре он стоял перед ней во внутреннем дворике, где на него падал свет. “ Не разговаривай со мной, - выдавил он, размахивая руками. “ Не разговаривай со мной! Черт бы побралтвой хлеб! Я ходила в кафе "Агуакате"! О да, я ходила туда! Конечно, ходила! И ты знаешь, что они со мной сделали? Нет! О, они мне вообще ничего не сделали! Ничегошеньки! Пятьдесят долларов! Десять золотых монет!”
  “ Да хранят нас святые! ” воскликнула Марта. - И для чего это было?
  “Потому что они хотели их больше, чем я”, - прорычал Джонни. “Разве ты не видишь игру. Я захожу в кафе "Агуакате". Владелец заведения говорит сам себе: ‘Привет! Вот этот янки, которого они называют Джонни. У него нет никаких прав здесь, в Гаване. Думаю, я нажалуюсь на него полиции. Они засадят его в домики для переодевания как шпиона’. Затем он еще немного думает и, наконец, говорит: ‘Нет, я думаю, что не буду приставать к нему прямо сейчас. Сначала я сам возьму небольшой флаер.’ Итак, он заходит, смотрит мне прямо в глаза и говорит: "Извините, но за хлеб придется заплатить сотню, за кофе - сотню, а яйца стоят по три сотки за штуку. Кроме того, будет небольшой вопрос в виде еще одной золотой для официанта. Я обдумываю это. Я тщательно обдумываю .... В любом случае, он умен .... Когда эта жестокая война закончится, я займусь им .... Я хороший секретный агент правительства Соединенных Штатов, так и есть. Я приезжаю сюда, чтобы быть слишком умным для всей испанской полиции, и первое, что я делаю, - это получаю взбучку от мерзкого маленького такелажника в кафе. О да, со мной все в порядке.
  “Да хранят нас святые! ” снова воскликнула Марта. “Я достаточно взрослая, чтобы быть твоей матерью или, может быть, бабушкой, и я многое повидала; но прошло много лет с тех пор, как я видела такого невежественного и упрямого маленького краснокожего индейца, как ты! Почему ты не послушалась моего совета и не осталась здесь, в доме, в приличии и комфорте. Но он, должно быть, за то, чтобы делать все высоко и могуче. В кафе "Агуакате", если можно. У его высочества нет простой еды. Он воротит нос от салата из трески...
  “ Гром и молния, ты что, собираешься запихивать эту штуку мне в глотку каждые две минуты? И, по правде говоря, она понимала, что еще одно упоминание об этом знаменитом ястве сломает хребет мягкому нраву Джонни, как ломают ветку о колено. Она переступила с кельтской легкостью. - Ты принес хлеб? - спросила она.
  Он пристально посмотрел на нее и вдруг рассмеялся. “Я забыл упомянуть, - внушительно сообщил он ей, - что они не потрудились дать мне ни хлеба, ни кофе, ни яиц”.
  - Силы! - воскликнула Марта.
  “ Но все в порядке. Я зашел в магазин.”Из карманов он достал небольшую буханку, какую-то немецкую колбасу и фляжку ямайского рома. “Почти все, что я смог достать. И они тоже не хотели их продавать. Они надеются, что вскоре смогут обменять коробку сардин на рояль”.
  “Мы не блокированы военными кораблями янки; мы заблокированы нашими бакалейными лавками’, - сказала Марта, процитировав высказывание "эпидемии в Гаване”. Но она не стала долго отказываться от маленькой буханки. Она отрезала от нее ломтик и принялась жадно жевать. Джонни, казалось, больше интересовал ямайский ром. Однако он оторвал взгляд от второго стакана, потому что услышал странный звук. Пожилая женщина плакала. “Эй, что это?” - спросил он в отчаянии, но с видом человека, который думает, что грубость - это единственное, что может заставить людей почувствовать себя лучше и прекратить. “Что это вообще такое? О чем ты плачешь?”
  “ Это из-за хлеба, - всхлипнула Марта. — Это из-за...бр-е-а-ддд.
  “ А? Что с ним не так?
  “Это так хорошо, так п-хорошо”. Поток слез не помешал ей продолжить свой необычный отчет. “О, это так хорошо! Это первое за несколько недель. Я и не знала, что хлеб может быть таким п-райским ”.
  “ Вот, ” серьезно сказал Джонни. “ Глотни немного этого рома. Он пойдет тебе на пользу.
  - Нет, я хочу только булочку.
  “ Ну, возьми и хлеб.... Вот и ты. Теперь тебе лучше.….Ей-богу, когда я думаю об этом человеке из кафе "Агуакате"! Пятьдесят долларов золотом! И потом тоже ничего не получить. Скажем, после войны я поеду туда и просто сравняю это место с землей. Вот видишь! Я заставлю его думать, что он может взять с меня пятнадцать долларов за яйцо.... А потом не отдам мне яйцо”.
  III
  Последующая деятельность Джонни в Гаване, по правде говоря, могла быть частично связана с определенной временной ценой на яйца. Интересно отметить, насколько близко это знаменитое событие попало к его глазам, так что, согласно закону перспективы, оно было таким же большим, как Капитолий Вашингтона, где сосредоточен дух его нации. Вокруг себя он ощущал такое же свирепое выражение жизни, которое слишком ясно давало ему понять, что если его поймают, он обречен. Ни гарнизон, ни жители Гаваны не потерпели бы никакой чепухи в отношении него, если бы его поймали. В скором времени ему приставили бы стальной винт к шее. И что было главным, что удерживало его от желания сбежать до того, как он закончит свою работу? Определенная временная цена на яйца! Он не только скрывал Капитолий в Вашингтоне, но и скрывал опасности в Гаване.
  Кое-что стало известно о батарее Санта-Клара, потому что однажды утром пожилая леди в черном в сопровождении молодого человека — очевидно, ее сына — посетила дом, который сдавался в аренду на высоте, в тылу батареи. Носильщик был слишком ленив и сонлив, чтобы показать им помещение, но разрешил осмотреть его самостоятельно. Большую часть времени они проводили на плоской крыше с парапетом. Наконец они спустились и сказали, что это место им не подходит. Носильщик снова заснул.
  Джонни никогда не обескураживала мысль о том, что его операции принесут мало пользы адмиралу, командующему флотом в прилегающих водах, и генералу, командующему армией, которая не собиралась атаковать Гавану со стороны суши. В то время весь мир придерживался мнения, что армия из Тампы вскоре появится на кубинском пляже в какой-нибудь удобной точке к востоку или западу от Гаваны. Конечно, оказалось, что состояние оборонительных сооружений Гаваны не имело ни малейшего военного значения для Соединенных Штатов, поскольку город никогда не подвергался нападению ни с суши, ни с моря. Но Джонни не мог этого предвидеть. Он продолжал идти на свой изощренный риск, продолжал свою величественную ложь с удовлетворением, иногда с восторгом и с гордостью. А где-то на психологическом расстоянии старая Марта приплясывала от страха и кричала: “О, Джонни, сынок, какой же ты прирожденный дурак!”
  Иногда она обращалась к нему так: “И когда ты все это узнаешь, как ты собираешься выкручиваться?” Она была полна презрения.
  Он отвечал, серьезный, как казак в своем фатализме. “О, я как-нибудь выберусь”.
  Его маневры в окрестностях Реглы и Гуанабакоа носили блестящий характер. Он бродил по залитой солнцем высокой траве на манер кролика. Иногда он спал под пальмой, и ему снилось, как американское наступление с боями прокладывает себе путь по военной дороге к подножию испанских укреплений. Даже бодрствуя, он часто видел это во сне и думал о продолжающемся весь день грохоте и раскаленном реве штурма. Не посоветовавшись с Вашингтоном, он решил, что Гавану следует атаковать с юго-востока. Наступление с запада можно было бы оспорить вплоть до бара отеля "Инглатерра", но когда был бы взят первый горный хребет на юго-востоке, весь город с большей частью его оборонительных сооружений оказался бы под огнем американских осадных орудий. И подход к этой позиции был столь же разумным, как и любой подход к дулам магазинных винтовок. Джонни всегда рассматривал травянистые поля как предполагаемое поле битвы, и можно представить, как он лежит там, наполняя пейзаж видениями медленно ползущих черных колонн пехоты, галопирующих артиллерийских батарей, полосок слабого голубого дыма, обозначающих современные огневые рубежи, облаков пыли - видением десяти тысяч трагедий. И его уши услышали шум.
  Но он не был праздным мальчиком-пастушком, голову которого занимали мрачные и великолепные фантазии. Напротив, он был сильно занят практическими делами. Через несколько месяцев после окончания войны он спросил меня: “В вас когда-нибудь стреляли с очень близкого расстояния?” Я рассказал о некоторых событиях, которые по глупости считал довольно близкими. — Но вам когда—нибудь приходилось стрелять по вам с близкого расстояния, скажем, с тридцати футов?
  Крайне шокированный, я ответил: “Нет; в этом случае я не был бы украшением Смитсоновского института”.
  “Что ж, ” сказал он, “ забавный эффект. Такое ощущение, что каждый волос на твоей голове вырван с корнем”. На дальнейшие расспросы он ответил: “Однажды на рассвете я подошел прямо к испанскому аванпосту, и около двадцати человек выстрелили в меня. Наверное, думал, что я служу в кубинской армии.
  - Что ты сделал? - спросил я.
  - Я бегу.
  - Они тебя вообще били?
  - Не-а.
  Было условлено, что какой-нибудь легкий корабль эскадры встретится с ним в определенном уединенном месте на побережье в определенный день и час и заберет его. Он должен был размахивать чем-то белым. Его рубашка не была белой, но он размахивал ею всякий раз, когда видел сигнальные верхушки военного корабля. Это было очень потрепанное знамя. После десятимильного пробирания по почти непроходимым зарослям на нем было очень мало того, что респектабельные люди назвали бы рубашкой, и чем меньше говорить о его брюках, тем лучше. Этот обнаженный дикарь весь день ходил взад и вперед по небольшому участку пляжа, размахивая коричневой тряпкой. Ночью он спал на песке. На рассвете он начал размахивать своей тряпкой; в полдень он уже размахивал своей тряпкой; с наступлением темноты он надевал свою тряпку и старался думать о ней как о рубашке. Так прошло два дня, и ничего не произошло. Затем он проделал обратный путь в двадцать пять миль к дому старой Марты. Сначала она приняла его за одного из ужасных попрошаек Гаваны и воскликнула: “И ты приходишь сюда за подаянием? Берегись, я не прошу тебя об этом ”. Единственной неизменной вещью был его смех, полный чистой издевки. Услышав это, она потащила его за дверь. Он не обратил внимания на ее восклицания, а направился прямо туда, где спрятал немного золота. Развязывая бечевку от горловины маленького мешочка, он спросил: “Как поживает маленький Альфред?” “Слава Богу, поправился”. Он протянул Марте золотую монету. “Возьми это и купи, что сможешь, на углу. Я проголодалась”. Марта ушла с экспедицией. Вернувшись, она сияла. Она приготовила тощего цыпленка, пучок редиски и две бутылки вина. Джонни прикончил редиску и одну бутылку вина, когда до курицы было еще далеко. Он решительно потребовал добавки, и Марта снова вышла на улицу с еще одной золотой монетой. Она купила еще редиски, еще вина и немного сыра. Они устроили грандиозный пир, и Джонни до позднего часа вслух недоумевал, почему он напрасно размахивал своей тряпкой.
  Не было конца его напряжению, не было конца его работе. Он знал все. Он был живым путеводителем. После того как он узнал что-то один раз, он проверил это несколькими различными способами, чтобы убедиться наверняка. Он готовил себя к полезной карьере, как молодой человек в колледже, с той разницей, что тень гароте постоянно падала на его путь, и что в него время от времени стреляли, и что он не мог насытиться едой, и что о его существовании, по-видимому, забыли, и что он подхватил лихорадку. Но...
  Невозможно придумать терминов, которыми можно описать столь обширную, столь колоссальную тщету. Он построил маленькую лодку, и море отступило, оставив его и его лодку в тысяче миль от берега на вершине горы. Военная судьба исключила Гавану из своего плана и таким образом изолировала Джонни и его несколько фунтов полезной информации. Военная судьба заставила Гавану стать несколько возмущенной жертвой мирной оккупации в конце конфликта, и данные Джонни стоили столько же, сколько залоговое имущество плотника на северном полюсе. Он страдал и трудился примерно ради такого полного ничтожества, какое только можно было изобрести. Если бы компания, которой принадлежала сахарная плантация, щедро не продолжала выплачивать ему жалованье во время войны, он не смог бы оплачивать свои расходы на сумму, разрешенную ему правительством, что, кстати, было более полным пустяком, чем можно было бы придумать.
  IV
  Я познакомился с Джонни в Гаване в октябре 1898 года. Если я правильно помню, в гавани стояли американские эсминцы "Резолют" и "Скорпион", но, кроме этих двух ужасных орудий разрушения, пока не было никаких более явных признаков американского успеха. Многих американцев можно было увидеть на улицах Гаваны, где к ним никоим образом не приставали. Среди них был Джонни в белой утке и соломенной шляпе, невозмутимый, самодовольный, с более твердым взглядом, чем когда-либо. Я обратился к нему по поводу его величайшего провала, но не смог поколебать его философию. В ответ он просто пригласил меня на ужин. “Приходите в кафе "Агуакате" сегодня вечером в 7:30”, - сказал он. “Я давно там не был. Посмотрим, готовят ли там так же хорошо, как всегда”. Я быстро вернулся и застал Джонни в отдельном кабинете за курением сигары в присутствии официанта, у которого посинели жабры. “Я заказал ужин”, - жизнерадостно сообщил он. “Теперь я хочу посмотреть, не удивитесь ли вы, насколько хорошо они справляются здесь, в Гаване”. Я был удивлен. Я был ошеломлен. Редко в мировой истории двое разумных людей садились за такой обед. Должно быть, его приготовление потребовало усилий и выносливости всей рабочей силы заведения. Разнообразие блюд, конечно, относилось к рынкам Гаваны, но изобилие и общая расточительность были связаны только с воображением Джонни. Ни у кого из нас не было аппетита. Наши фантазии растаяли в смятении перед этой загадочной роскошью. Я смотрела на Джонни так, словно он был уроженцем Тибета. Я думал, что он самый простой человек, и вот я обнаружил, что он упивается едой, как толстый старый сенатор времен упадка Рима. И если сам ужин поверг меня в изумление, то названия вин довершали все. Очевидно, у Джонни был только один стандарт, и это была стоимость. Если вино было очень дорогим, он заказывал его. Я начал думать, что он, вероятно, маньяк. Во всяком случае, я был уверен, что мы оба дураки. Заметив мой пристальный взгляд, он заговорил с наигранной томностью: “Я бы хотел, чтобы здесь, в Гаване, были павлиньи мозги и расплавленный жемчуг. Мы бы их купили”. Затем он ухмыльнулся. Как простой стрелок, я сказал: “Мы думаем, что в Нью—Йорке хорошо обедают, но на самом деле это, вы хорошо знаете, Гавана...”
  Джонни напыщенно махнул рукой. - О, я знаю.
  Сразу после кофе Джонни извинился и на минутку вышел из комнаты. Вернувшись, он отрывисто спросил: “Ну что, вы готовы идти?” Как только мы сели в такси и оказались на безопасном расстоянии от кафе "Агуакате", Джонни откинулся на спинку стула и долго и радостно смеялся.
  Но я был очень серьезен. “Послушай, Джонни, - сказал я ему торжественно, - когда ты пригласишь меня пообедать с тобой, никогда больше не делай. И я скажу тебе одну вещь — когда ты пообедаешь со мной, ты, вероятно, получишь обычный табльдот. Я был пожилым человеком.
  “О, все в порядке”, - воскликнул он. А потом он тоже посерьезнел. “Что ж, насколько я обеспокоен ... насколько я обеспокоен, — сказал он, - война теперь закончена”.
  OceanofPDF.com
  ВОЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
  “Но получить настоящую информацию!” - воскликнул военный корреспондент Верналл. “Это кажется невозможным! Это потому, что война не является ни великолепной, ни убогой; это просто жизнь, а выражение жизни всегда может ускользнуть от нас. Мы никогда не сможем рассказать друг другу о жизни, хотя иногда нам кажется, что можем ”.
  Когда я поднялся на борт посыльного судна в Ки-Уэсте, помощник капитана раздраженно сказал мне, что, как только мы пересечем отмель, мы обнаружим, что карабкаемся, как обезьяны, по бурному морю. Это была не моя вина, но он, казалось, намекал, что все это было результатом моей неспособности. В партии было четыре корреспондента. Наш лидер поднялся на борт с огромной гроздью бананов, которую он повесил, как люстру, в центре крошечной каюты. Мы познакомились над, вокруг и под этой гроздью бананов, которая действительно занимала каюту, как солдат занимает будку часового. Но гроздь не становилась по-настоящему агрессивной, пока мы не оказались далеко в море. Затем он начал раскачиваться. При первом крене корабля он обрушил на Маккерди свои честные удары и с силой вышиб его через дверь на палубные перила, где он и повис, истерически ругаясь. Не раздумывая ни секунды, он бросился на меня. Я бросился головой вперед на свою койку и наблюдал, как демон оттеснил Браунлоу в угол и зажал его коленом за морским сундуком. Кэри издал пронзительный крик и убежал. Банановая гроздь раскачивалась взад и вперед, молчаливая, решительная, свирепая, высматривая новых людей. Она расчистила для себя место. Мои товарищи заглянули в дверь, призывая меня схватить эту штуку и держать ее. Я указал им на безопасность и комфорт моего положения. Они рассердились. Наконец пришел помощник капитана и привязал тварь, чтобы она не могла рыскать по каюте и нападать на ни в чем не повинных военных корреспондентов. Понимаете? Война! Гроздь бананов разлетелась во все стороны из-за того, что корабль перевернулся.
  В тот ранний период войны мы были вынуждены продолжать мечтать. И все мы были мечтателями, представляя моря со смертельными схватками, корабль за кораблем. Даже военно-морской флот стал циничным. Офицеры на мостике подняли свои мегафоны и покорным голосом сообщили вам, что у них закончились лед, лук и яйца. В другое время они довольно небрежно стреляли в нас из шестифунтовых пушек. Обычно эта индустрия развивалась ночью, но иногда это происходило и днем. С нашей стороны никогда не было никакого недовольства, хотя временами чувствовалась некоторая нервозность. Они были впечатляюще быстры со своими ремнями; наши средства реагирования на сигналы были соответственно медленными. Они дали вам возможность сказать: “Храни меня Небо!” Затем они стреляли. Но мы признали это уместным. Все было правильно, за исключением войны, которая тянулась, тянулась и тянулась. Он не играл; это был не окровавленный великан; это была гроздь бананов, раскачивавшаяся посреди каюты.
  Однажды мы имели честь быть протараненными в полночь американским самолетом Machias. На самом деле исключительное усердие военно-морских командиров кубинского блокадного флота вносило определенную оживленность, которая временами проникала в наше заурядное существование. Всех нас очень забавляла немедленная перспектива быть убитыми из скорострельных орудий, разрубленными пополам тараном или просто утонувшими, но даже наше огромное желание отвлечься не могло заставить нас когда-либо снова приблизиться к Мачиасутемной ночью. Мы отплыли из Ки-Уэста с заданием, которое не имело никакого отношения к побережью Кубы, и, держа курс строго на восток, примерно в тридцати пяти милях от кубинской суши, мы не думали, что можем столкнуться с каким-нибудь из свирепых американских крейсеров. Внезапно знакомый сигнал из красных и белых огней вспыхнул, как брошь из драгоценных камней на покрывале, покрывавшем море. Он был далеким и крошечным, но мы знали о нем все. Это был вопрос об электричестве американского военного корабля, и он требовал немедленного ответа в том же духе. Человек за пушкой! А как насчет человека перед пушкой? Сигналы военного корабля исчезли, и море не представляло собой ничего, кроме дымно-черной полосы, освещенной шипящими белыми гребнями набегающих волн. Тонкая полоска пламени вырвалась из орудия.
  После этого последовало одно из тех молчаний, которые стали столь особенно поучительными для прорывающих блокаду. Где-то в темноте мы знали, что крейсер цвета сланца, красный ниже ватерлинии и с золотым орнаментом на носу, летит над волнами в нашу сторону, в то время как на темных палубах матросы молча стоят по местам у длинных тонких орудий, и законом жизни и смерти было то, что мы должны дать точный ответ примерно через двенадцатую долю секунды. Теперь я с сожалением раскрою вам один ужасный секрет службы почтовых отправлений. Нашими сигналами были не электрические, а два фонаря, которые мы держали в кадке, накрытой брезентом. Ванна стояла прямо перед рубкой лоцмана, и когда к нам ночью обращались, долгом каждого было изо всех сил броситься к ванне, схватить фонари и размахивать ими. Это сводилось к замедленной речи. Я помню историю об армейском часовом, который, услышав шум у себя перед домом однажды темной ночью, задал свой обычный резкий вопрос. “Стой, кто там?" Стой, или я выстрелю!” И, не получив немедленного ответа, он выстрелил именно так, как сказал, убив человека с волосатой губой, который, к сожалению, не смог настроить свой голосовой аппарат на своевременный ответ. Мы были чем-то похожи на лодку с волосяным выступом. И иногда это действовало на нервы.... Пауза была долгой. Затем с моря через мегафон донесся голос. Звук был слабым, но отчетливым. “Что это за корабль?” В подобных случаях никто не колебался с ответом. Все стремились сообщить самую полную информацию. Последовала еще одна пауза. Затем из темноты вылетел американский крейсер, тихий, как смерть, управляемый так свирепо, словно им командовал дьявол. С мостика снова донесся тоненький голосок. “Что это за корабль?” Очевидно, ответ на первый оклик был неправильно понят или не услышан. На этот раз в голосе звучала угроза, угроза немедленного и неминуемого уничтожения, и последнее слово было произнесено свирепо и странно в ветреной темноте, как будто офицер объяснял, что крейсер преследует либо дураков, либо общего врага. Ответные крики не остановили ее. Она рванулась вперед, чтобы протаранить нас посередине корабля, и люди на маленьком "Трех друзьях" посмотрели на высокий лук, устремленный ввысь, и он был острее любого ножа, который когда-либо делали. Когда крейсер рванулся вперед, каждый мужчина представил, как галантную и знаменитую, но хрупкую "Трех друзей" разрезают на две части так аккуратно, словно это был сыр. Но по правому борту был крутой обрыв, и прямо на нас качалась чудовищная штуковина, больше любого корабля в мире, — американский корабль Machias. У нее был надводный борт около трехсот футов, и вершина ее трубы скрывалась из виду в облаках, как вершина Альпа. Я бы не удивился, если бы на вершине этой воронки была область вечных снегов. И на дистанции, которая быстро сузилась до нуля, каждое орудие ее левой батареи намеренно прицелилось. Это было ближе, восхитительно интимнее, чем дуэль через носовой платок. У всех нас была возможность заглянуть за много миль в жерла этой праздничной артиллерии, прежде чем произошло столкновение. Затем Мачиас ударила своим стальным плечом по деревянному борту "Трех друзей", и наверху раздался грохот, как будто рухнула огромная крыша из дранки. Бедный маленький буксир нырнул, словно намереваясь пройти под военным кораблем, пошатнулся и, наконец, выпрямился, дрожа с головы до ног. Крики раскалывающихся досок прекратились. Люди на буксире смотрели друг на друга, их белые лица слабо светились в темноте. Мачии попятились, когда Трое Друзей медленно двинулись вперед, и мы снова остались наедине со свистом ветра и плеском воды, гонимой штормом. Позже, из какой-то скрытой части моря, на нас посмотрел бычий глаз прожектора, и расширяющиеся белые лучи осветили нас. Раздался еще один оклик. “Привет вам, Трое друзей!” “Ay, ay, sir!” “Ты ранен?” - спросил я. Наш первый помощник взял фонарь и изучал борт буксира, и мы затаили дыхание в ожидании его ответа. Я был уверен, что он собирается сказать, что мы тонем. Конечно, у этого ужасного кровожадного нападения не могло быть другого конца. Но первый помощник сказал: “Нет, сэр”. Мгновенно яркий свет прожектора исчез;Мачиас исчез; инцидент был исчерпан.
  Однажды я обедал на борту флагманского корабля, броненосного крейсера "Нью-Йорк". Это была столовая младших офицеров, и когда принесли кофе, молодой прапорщик подошел к пианино и начал наигрывать популярную мелодию. Это была веселая сцена, и она напоминала только веселую сцену. Внезапно мы услышали свисток помощника капитана, и, казалось, прямо над нами голос, хриплый, как у морского льва, проревел команду: “Занять левую батарею”. Через мгновение столик опустел; популярная мелодия смолкла, сменившись звоном. На шканцах собралась группа офицеров—зрителей. Тихое вечернее море, подсвеченное слабыми красными огоньками, мирно плескалось у подножия зеленого берега. Вдалеке был слышен размеренный плеск прибоя о риф. Только этот звук пульсировал в воздухе. Огромный серый крейсер был так же тих, как земля, море и небо. Затем они выстрелили из четырехдюймовой пушки прямо мне под ноги. Я подумал, что это перевернуло меня назад. Это подействовало на мой разум. Но, похоже, я не двигался. Снаряд с шумом отлетел к кубинскому берегу, и от растительности поднялось облако пыли. Кто-то из офицеров на шканцах рассмеялся. В свои бинокли они увидели колонну испанской кавалерии, сильно взволнованную появлением среди них этого снаряда. Насколько я был обеспокоен, не было ничего, кроме струйки пыли со стороны многострадального острова. Когда я вернулся к своему кофе, я обнаружил, что большинство молодых офицеров тоже вернулись. Японские мальчики приносили ликеры. Грохот пианино, исполняющего популярную мелодию, часто прерывался грохотом четырехдюймовой пушки. Гроздь бананов!
  Однажды наш курьерский катер обнаружил, что по обе стороны от него проплывают берега залива Гуантанамо. Дело было в сумерках, и на восточном мысе горела маленькая деревушка, и случилось так, что огненный свет упал на несколько пальм, превратив их в огромные малиновые перья. Вода была цвета синей стали; кубинские леса были мрачны; высоко колыхались окровавленные перья. Последние лодки батальона морской пехоты подходили к берегу. Офицеры морской пехоты оказали мне щедрое гостеприимство в лагере на холме. В ту ночь поднялась тревога, и среди суровых приказов и суетящихся людей я отправился на поиски какого-то другого человека, у которого не было профессии. Оказалось, что это молодой ассистент хирурга Гиббс. Мы собрались в центре каре из шести рот морской пехоты. Стрельбы не было. Нам это показалось довольно комичным. На следующую ночь была объявлена тревога; раздалась стрельба; мы легли на животы; это уже не было комично. На третью ночь тревога поднялась рано; я отправился на поиски Гиббса, но вскоре отказался от активных поисков в пользу более приятного занятия - лежать ничком и чувствовать горячее шипение пуль, пытающихся срезать мне волосы. В тот момент я больше не был циником. Я был ребенком, который в приступе невежества прыгнул в чан войны. Я слышал, как кто-то умирал рядом со мной. Он умирал тяжело. Тяжело. Ему потребовалось много времени, чтобы умереть. Он дышал так, как дышит любая благородная машина, когда она ведет свою доблестную борьбу против ломки, ломки. Но он собирался сломаться. Он вот-вот сломается. Мне казалось, что это дыхание, шум героического насоса, который пытается подавить грязь, которая тоннами налетает на него. Темнота была непроницаемой. Мужчина лежал в каком-то углублении в семи футах от меня. Каждая волна, вибрация его страдания била по моим чувствам. Он давно перестал стонать. Была только ожесточенная борьба за воздух, который вырывался в ночь чистым пронзительным свистом с промежутками ужасной тишины, в которой я сам задерживал дыхание в общем бессознательном стремлении помочь. Я думал, этот человек никогда не умрет. Я хотел, чтобы он умер. В конце концов, он умер. В этот момент появился адъютант, суетливо выпрямляясь под свистящими пулями. Я узнал его по голосу. “Где доктор? Там несколько раненых. Где доктор?” Мужчина отрывисто ответил: “Только что умер, сэр”. Это было так, как если бы он сказал: “Сию минуту зашел за угол, сэр”. Несмотря на ужас ночного происшествия, на разум этого человека каким-то образом повлияло совпадение того, что адъютант громко позвал доктора через несколько секунд после смерти доктора. Это— что мне сказать? Это совпадение заинтересовало его.
  День клонился к закату с очевидной и сводящей с ума неохотой. Из какого-то непостижимого источника я почерпнул мнение, что мой друг вовсе не был мертв — дикая и дрожащая темнота заставила меня неверно истолковать несколько выкрикнутых слов. Наконец земля прояснилась в буйной атмосфере, наступил идеальный рассвет тропического дня, и в этом свете я увидел группу людей рядом со мной. Сначала я подумал, что все они мертвы. Потом я подумал, что они все спят. Правда заключалась в том, что группа бледнолицых, измученных мужчин уснула около тела Гиббса так тесно и в таких заброшенных позах, что глаз не мог отличить живого от мертвого, пока не увидел, что под одной головой зияет большая темная лужа.
  После полудня многие мужчины отправились купаться, и в разгар этого праздника возобновилась стрельба. Забавно было наблюдать, как мужчины выбегают из воды, хватаются за винтовки и вступают в бой, одетые только в патронташи. Нападение испанцев в какой-то степени прервало богослужения над могилами Гиббса и некоторых других. Я помню, как Пейн сошел на берег с бутылкой виски, которую я грубо отобрал у него. Мои верные охотничьи ботинки начали причинять мне боль, и я пошел на пляж и вывалял ноги в мокрой глине, сидя на маленьком шатком пирсе рядом с тем местом, где канатная дорога из рифленого железа показывала, как сквозь нее пробиваются снаряды. Несколько морских пехотинцев, желая приобрести сувениры, ковырялись палками в дымящихся руинах деревни. Внизу, на мелководье, крабы бродили среди водорослей, а маленькие рыбешки медленно сбивались в стаи.
  На следующий день мы отправились на охоту. Это было точь-в-точь как стрельба по перепелам. Вот что я вам скажу. У этих партизан, которые так проклинали нашу жизнь, был колодец примерно в пяти милях отсюда, и это был единственный источник воды примерно в двенадцати милях от лагеря морской пехоты. Было решено, что будет правильно пойти дальше и уничтожить колодец. Капитан Эллиот из роты С должен был отвести своих людей вместе с ротой D капитана Спайсера к колодцу, выбить врага и уничтожить все. Он должен был выступить на рассвете следующего дня. Он спросил меня, не хочу ли я пойти, и, конечно, я с радостью согласилась; но всю ту ночь я боялась. Ужасно боялась. Луна была очень яркой, заливая траншеи великолепным сиянием. Я наблюдал за солдатами рот C и D, которые так спокойно лежали — некоторые храпели, черт бы их побрал, — в то время как я был уверен, что никогда не смогу заснуть, думая о предстоящем сражении, сражении, в котором беспечный враг мог легко лишить жизни бедного военного корреспондента. Но если я боялся, то мне также было очень холодно. Ночь была холодной, и я хотел надеть плотное пальто почти так же сильно, как сертификат о невосприимчивости к винтовочным пулям. Эти два чувства были одинаково важны для моего сознания. Они были близнецами. Эллиот подошел и накинул на лейтенанта Бэннона и на меня, когда мы лежали на земле позади солдат, ширинку от палатки. Тогда мне уже не было холодно, но я все еще боялся, потому что палаточные мухи не могут излечить страх. Утром я мечтал о каком-нибудь легком приступе болезни, о чем-нибудь таком, что лишило бы меня возможности беспричинно выходить на улицу под обстрел. Но я был в неловко здоровом состоянии, и поэтому мне нужно было улыбаться и выглядеть довольным своими перспективами. Нас должны были вести пятьдесят кубинцев, и я оставил все мечты об отсрочке, когда увидел, как они гуськом брели через кактус. Вскоре мы последовали за ними. “Куда вы, ребята, направляетесь?” “Не знаю, Джим”. “Что ж, удачи вам, ребята”. Это был самый ленивый запрос в мире и обычная Божественная скорость. Затем таинственная дикая местность поглотила нас.
  Мужчины молчали, потому что им было приказано молчать, но все лица, которые я мог наблюдать, были отмечены выражением серьезной задумчивости. Медленно шагая гуськом, они размышляли — о чем? Я не знаю. Но, наконец, мы вышли на более открытую местность. Справа от нас показалось море, и мы увидели канонерскую лодку "Дельфин", идущую на парах параллельно нашей. Я был так рад ее видеть, как будто она позвала меня по имени. Тропа вилась у подножия каких-то высоких голых отрогов. Если бы испанцы заняли их, я не представляю, как мы могли бы продвинуться дальше. Но там были только партизанские разведчики с голубиными криками, разносящие по холмам весть о нашем приближении. Эффект звука, конечно, относителен. Я уверен, что никогда не слышал такого ужасного звука, как прекрасное воркование лесного голубя, когда я был уверен, что он исходит из желтого горла партизана. Эллиот послал лейтенанта Лукаса со своим взводом подняться на холмы и прикрывать наше продвижение по тропе. Мы остановились и смотрели, как они поднимаются, длинная черная вереница людей на склоне холма, освещенная ярким солнцем. Мы не знали, насколько высоки были эти холмы, пока не увидели Лукаса и его людей на вершине, а они были не больше пятнышек. Мы шли дальше, пока, наконец, не услышали — казалось, в небе — треск стрельбы. Началась эта дьявольская пляска. Мне казалось, что правильным стратегическим ходом для преодоления кризиса было бы убежать домой и поклясться, что я никогда не отправлялся в эту экспедицию. Но Эллиот крикнул: “Теперь, ребята, прямо на этот холм”. Мужчины атаковали "кактус", и, поскольку я заботился о мнении других, я обнаружил, что следую за Эллиотом по пятам. Я не знаю, как я забрался на этот холм, но думаю, это было потому, что я боялся остаться позади. Ближайший тыл не выглядел безопасным. Толпа крепких молодых морских пехотинцев представляла собой единственное зрелище временной безопасности. Поэтому я последовал за Эллиотом по пятам. Холм был крут, как швейцарская крыша. Из него вырастали огромные столбы кактуса, и человеческий инстинкт состоял в том, чтобы помочь себе в восхождении, схватившись за кактус руками. Я помню, как мне приходилось прислушиваться к этому человеческому инстинкту, даже когда свист пуль привлекал мое нервное внимание. Однако самым привлекательным, на мой взгляд, в то время был тот факт, что каждый солдат морской пехоты тоже карабкался прочь как сумасшедший. Одно дело для Эллиота, Спайсера, Невилла, Шоу и Бэннона; другое дело для меня; но — что, черт возьми, это значило для мужчин? Конечно, не одно и то же. Любому морскому пехотинцу было совершенно легко поддаться обжигающей жаре и, лежа на земле, передать работу и опасность своим товарищам. Самое замечательное в “людях” то, что их невозможно объяснить. Я имею в виду, когда вы воспринимаете их коллективно. Они что-то делают, а потом вы обнаруживаете, что они сделали это, потому что они это сделали. Однако, когда Эллиотт добрался до вершины хребта, я и многие другие мужчины были с ним. Но сцены сражения не было. С другого гребня мы могли видеть, как люди Лукаса и кубинцы отступают в долину. Пули над нашими ушами на самом деле должны были застрять в них. Мы отправились туда.
  Я шел вдоль линии огня и смотрел на солдат. Я немного держался того, что я назову подветренной стороной хребта. Почему? Потому что боялся быть застреленным. Другой причины нет. Большинство мужчин, лежавших ничком и стрелявших, выглядели довольными, почти счастливыми. Они были довольны, эти мужчины, сложившейся ситуацией. Я не знаю. Я не могу представить. Но, во всяком случае, они были довольны. Я не был доволен. Я представлял себе поражение. Я говорил себе: “Теперь, если враг внезапно сделает то-то и то-то, или то-то и то-то, почему — что будет со мной?” В эти первые несколько мгновений я не видел позиции испанцев, потому что боялся смотреть на нее. Пули свистели и хлестали по гребню хребта таким ливнем, что наблюдение превращалось в задачу для храброго человека. Нет, послушай, какого черта я должен был задирать голову, а? Почему? Ну, во всяком случае, я не понимал, пока это не стало казаться гораздо меньшим, чем то, что делали большинство мужчин, как будто им это нравилось. Потом я ничего не увидел. По крайней мере, это было всего лишь дно небольшой долины. В этой долине была чаща - большая чаща - и эта чаща, казалось, была заполнена таинственным классом людей, которые, очевидно, пытались убить нас. Наши враги? Да—возможно — я полагаю, что так. Предоставьте это людям на улицах у себя дома. Они знают о враге общества и кричат против него, но когда люди вступают в настоящую битву, ни один из тысячи не испытывает неприязни к людям, которые противостоят ему. Огромное желание состоит в том, чтобы победить их — победить их, кем бы они ни были, во-первых, ради личной безопасности, во-вторых, ради личной славы. Всегда безопаснее заставить другого парня быстро убежать. И когда он убегает, когда пытаешься ударить его в спину и сбить с ног, чувствуешь, что он, должно быть, очень хороший и разумный парень. Но эти люди, очевидно, не собирались убегать. Они цеплялись за свои заросли, и среди грохота стрельбы иногда можно было услышать их дикие вопли оскорбления и неповиновения. На самом деле они были самыми упрямыми, своевольными, упрямыми людьми, которых вы только могли себе представить. Дельфин бросал снаряды в непосредственной близости от них, и огонь морских пехотинцев и кубинцев был очень быстрым и массированным, но все же эти непостижимые смертные оставались в своих зарослях. Сцена на вершине хребта была очень дикой, но там была только одна по-настоящему романтическая фигура. Это был кубинский офицер, который держал в одной руке огромное сверкающее мачете, а в другой - револьвер со взведенным курком. Он позировал как статуя победы. Впоследствии он признался мне, что только он был ответственен за победу в том бою. Но за пределами этого великолепного человека это была просто фотография мужчин за работой, мужчин, ужасно усердно работающих, краснолицых, потных, задыхающихся тружеников. Кубинский негритянский солдат был ранен в сердце, и один человек взвалил тело на спину, а другой взял его за ноги и покатил в тыл, выглядя точь-в-точь как тачка. Человеку из роты С прострелили лодыжку, и он сидел за линией фронта, залечивая рану. Очевидно, он был доволен этим. Казалось, это его устраивало. Не знаю почему. Но рядом с ним сидел товарищ с осунувшимся лицом, серьезным и ответственным, как у старой девы из Новой Англии у постели больного ребенка.
  Бой продолжался с ревом, подобным лесному пожару. Внезапно морской пехотинец выскользнул с линии огня и в отчаянии подбежал ко мне. “Послушай, молодой человек, я дам тебе пять долларов на глоток виски”. Он попытался всунуть мне в руку золотую монету. “Иди к дьяволу”, - сказал я, глубоко возмущенный. “Кроме того, у меня нет виски”, “Нет, но послушай”, - умолял он меня. “Если я не выпью, я умру. И я дам тебе за это пять долларов. Честное слово, дам.” В конце концов я попытался сбежать от него, уйдя прочь, но он следовал за мной по пятам, приставая ко мне со всей раздражающей настойчивостью профессионального попрошайки и пытаясь всучить мне в руку эту ужасную золотую монету. Я не мог стряхнуть его с себя, и среди этого грохота яростной борьбы я почувствовал себя крайне смущенным и испуганно оглядывался по сторонам, чтобы убедиться, что люди не видят меня, негодяя и его золота. Тщетно я уверял его, что, если у меня найдется немного виски, я предоставлю его в его распоряжение. Ему нельзя было отказать. Я подумал о европейском средстве в такой критической ситуации — запрыгнуть в такси. Но, к сожалению, тем временем я оставил свое занятие ходить по пятам за капитаном Эллиотом, потому что его бизнес требовал, чтобы он посещал места, представляющие большую опасность. Но время от времени я оказывался в поле его внимания. Однажды он повернулся ко мне и сказал: “Мистер Верналл, не могли бы вы пойти и убедиться, кто эти люди?” Какие-то люди появились на холме примерно в шестистах ярдах от нашего левого фланга. “Да, сэр”, - воскликнул я, уверяю вас, с величайшей готовностью и жизнерадостностью, и мой тон доказал мне, что я унаследовал актерские способности. Этот тон, конечно, был черной ложью, но я ушел бодро и был таким же бойким, как настоящий солдат, хотя все это время мое сердце ушло в пятки, и я проклинал тот день, когда я высадился на берегах трагического острова. Если бы люди на дальнем холме были партизанами, мое будущее могло бы оказаться под серьезной угрозой, но я не успел далеко отойти в их сторону, как смог узнать форму морской пехоты. После чего я помчался обратно на линию огня и с той же готовностью и жизнерадостностью доложил о своей информации. Я упоминаю вам, что мне было страшно, потому что в тот день вокруг меня было много людей, которые, казалось, совсем не боялись, людей со спокойными, невозмутимыми лицами, которые занимались этим делом так, словно руководствовались чувством привычки. Они не были старыми солдатами; в основном это были новобранцы, но многие из них выдавали все эмоции, и только те эмоции, которые можно увидеть на лице человека, усердно работающего.
  Я не знаю, как долго длилась акция. Помню, я решил про себя, что испанцы простояли сорок минут. Это было просто произвольное решение, ни на чем не основанное. Но, во всяком случае, мы, наконец, достигли удовлетворительного момента, когда враг начал убегать. Я никогда не забуду, как возросло мое мужество. А затем началась великая стрельба по птицам. С дальней стороны зарослей поднимался пологий склон, покрытый кустарником сливового цвета. Испанцы разбились на стаи от шести до пятнадцати человек — или птиц - и устремились вверх по этому склону. Затем морские пехотинцы на нашем хребте устроили несколько прекрасных стрельб в открытом поле. Предъявить обвинение не удалось, поскольку снаряды с Дельфина помогали испанцам эвакуироваться из зарослей, поэтому морским пехотинцам пришлось довольствоваться этим необычным пересказом своего рода спорта. Это было странно похоже на оригинал. Ракушки из Дельфина были собаками; собаками, которые заходили в игру и размешивали ее. Морские пехотинцы внезапно превратились в джентльменов в леггинсах, наделенных острым инстинктом, который отличает охотника. Испанцы были птицами. Да, это были птицы, но я сомневаюсь, что они сочувствовали бы моим метафорам.
  Мы разрушили их лагерь, и когда черепичная крыша горящего дома с грохотом обрушилась, это было так похоже на грохот сильного ружейного залпа, что мы все вздрогнули и повернулись, опасаясь, что в тот же день нам снова придется сражаться. И это показалось мне, по крайней мере, невозможным. Они дали нам воды из Дельфина, и мы наполнили наши фляги. Никто из мужчин не испытывал особого ликования. Они не совсем оценили свою победу. Они были заняты тем, что радовались окончанию боя. К своему изумлению, я обнаружил, что мы находимся на вершине холма, такого высокого, что нашим освобожденным глазам, казалось, открывалась половина мира. Обширная полоса моря, мерцающая, как хрупкий голубой шелк на ветру, в конце концов терялась в неопределенной розовой дымке, в то время как в другом направлении хребет за хребтом, гряда за гряд, уходили на север коричневые и засушливые просторы. Битва разыгралась высоко в воздухе — там, где могли бы находиться дождевые облака. Вот почему лица у всех были свекольного цвета, а мужчины лежали на земле и только тихо ругались, когда в них вонзались шпоры кактуса.
  Наконец мы отправились в лагерь. Оставив наших раненых, наши кактусовые подушечки для булавок и наших изнемогающих от жары людей на борту Дельфина. Я не видел, чтобы мужчины были в приподнятом настроении или хотя бы удовлетворенно ухмылялись. Казалось, они стремились только к еде и отдыху. И все же было ясно, что Эллиот и его люди оказали услугу, которая окажется бесценной для безопасности и комфорта всего батальона. Они вынудили партизан свернуть на дорогу, по которой им предстояло пройти пятнадцать миль, прежде чем они наберут столько воды, сколько намочило бы острие булавки. Разрушив колодец на месте боя, Эллиотт создал засушливую зону шириной почти в двадцать миль между противником и базовым лагерем. На Кубе это лучшая защита. Однако чашечка кофе! Достаточно времени, чтобы подумать о блестящем успехе после того, как выпьешь чашечку кофе. Длинная вереница устало брела по сумеречным джунглям, которые больше никогда не изобиловали засадами.
  Было темно, когда мы, спотыкаясь, добрались до лагеря, и мне стало грустно, неконтролируемо грустно, потому что я слишком устал, чтобы вспомнить, где оставил свой набор. Но несколько моих коллег ждали на пляже, и они посадили меня на почтовую лодку, чтобы я доставил свои новости на канатную станцию Ямайки. Появление этой почтовой лодки поразило меня. Это напоминало что-то, с чем я был знаком в ранние годы. Я с тупым удивлением смотрел на троих матросов из машинного отделения, которые сидели на корме на мешках с углем, курили трубки и разговаривали так, словно здесь никогда и нигде не велось никаких сражений. Внезапный звон гонга заставил меня вздрогнуть и жадно прислушаться, как будто я хотел спросить: “Что это было?” Откалывание винта повлияло и на меня, но я, казалось, связал это с прежним приятным опытом. Один из корреспондентов на борту немедленно начал рассказывать мне о главном инженере, который, по его словам, был старым комическим персонажем. Меня водили посмотреть на это чудо, которое представляло собой седобородого мужчину с канистрой из-под масла, у которого был циничный, злобный, эгоистичный взгляд провозглашаемого и вызывающего восхищение невежества. Я ошеломленно посмотрел на почтенного самозванца. Какое отношение он имел к сражениям — жужжащему щелчку замков, запаху горелого хлопка, пулям, стрельбе? Мой друг сказал негодяю, что я только что вернулся с дневного мероприятия. Он сказал: “Это так?” И посмотрел на меня с улыбкой, слабой, слегка насмешливой. Понимаете? Я только что пережил самый огненный период в своей жизни, а этот старый дьявол смотрит на меня с такой улыбкой. Какое колоссальное самомнение. Четырежды проклятый дряхлый старый главный механик заброшенной лавки старьевщика. Вся беда заключалась в том, что я не закричал со смешанным чувством благоговения и радости, когда он стоял там в своей мудрости и опыте, со всеми своими древними пилами и самодельными эпиграммами, готовыми выстрелить.
  Мой друг отвел меня в хижину. Что за убогая дыра! У меня упало сердце. Наградой за труд должна была стать большая просторная комната с гигантским балдахином, замороженные дыни, птицы на гриле, вино и восхищенное присутствие моих друзей. Закончив свою телеграмму, я удалился на маленькую полку койки, где пахло нефтью, а одеяла недавно пропитались морской водой. Судно накренилось на подушку в судорожных попытках вышвырнуть меня, а я сопротивлялся из последних сил. Позорная мелочность всего этого! Я думал, эта ночь никогда не кончится. “Но это неважно, - сказал я себе наконец, - завтра в Форт-Антонио я приму великолепную ванну и надену прекрасную одежду, а также роскошно пообедаю, и у меня будет светлое пиво со льдом. И там будут слуги, которые сбегутся, когда я нажму на звонок, и я перехвачу каждого заинтересованного романтика в городе и расскажу ему историю о битве при Куско ”. Мы добрались до форта Антонио, и я сбежал из телеграфной конторы в отель. Я приготовил ванну и, надев ту прекрасную одежду, которую раздобыл, позвал мальчика и напыщенно сообщил ему об обеде — настоящем ужине, с меховыми украшениями и осложнениями, но в то же время с оттенком искренности. Какое-то мгновение он смотрел на меня, как теленок, а потом ушел. После долгого перерыва появился сам управляющий и задал мне несколько вопросов, из которых я понял, что, по его мнению, я пытался подорвать и разложить интеллект мальчика, произнося арабские заклинания. Ну, не бери в голову. В конце концов управляющий отелем вырвал у меня этот громкий крик, тот крик, который во время войны жалобно вырывался из тысяч глоток, этот последний великий крик муки и отчаяния: “Ну, тогда, во имя Всего Святого, можно мне бутылку холодного пива?”
  Ну, теперь вы видите, до чего доводит людей война? Война - это смерть, чума отсутствия мелочей и тяжелого труда. Я также не поймал своих сентименталов и не излил им свою историю, не взволновал, не ужаснул и не очаровал их. Однако они проявили ко мне интерес, потому что я слышал, как дама в отеле спросила: “Кто такой этот парень в очень грязных ботинках?” Итак, вы видите, что в то время как вы можете быть очень сильно напуганы, приступая к действию, вы также можете быть сильно раздражены после того, как выйдете оттуда.
  Позже я попал в руки одного из моих ближайших друзей, и он безжалостно изложил план высадки к западу от Сантьяго и прохождения через испанские линии к какому-нибудь месту, откуда мы могли наблюдать за испанской эскадрой, стоящей в гавани. Ходили слухи, что вискайя сбежала, сказал он, и было бы очень приятно убедиться в правде. Итак, мы направились к месту напротив кубинского лагеря, которое знал мой друг, и сбросили в море двух ямайских пони для поло с короткохвостыми хвостами. Мы последовали за ним на маленькой лодке, и на пляже нас встретил небольшой кубинский отряд, который немедленно поймал наших пони и оседлал их для нас. Полагаю, мы чувствовали себя богоподобными. Мы были почти первыми американцами, которых они увидели, и они смотрели на нас глазами, полными благодарной привязанности. Я не думаю, что у многих мужчин есть опыт, когда на них смотрели глазами, полными благодарной привязанности. Они ведут нас в кубинский лагерь, где в маленькой хижине из пальмовой коры раскинулся в гамаке чернолицый подполковник. Я не мог понять, что было сказано, но, во всяком случае, он, должно быть, приказал своему полуголому денщику сварить кофе, потому что это было сделано. Это был темный сироп в закопченных жестяных стаканчиках, но он был лучше, чем холодное бутылочное пиво, которое я не пил на Ямайке.
  Кубинский лагерь был построен на скорую руку из молодых деревьев и пальмовой коры, перевязанных лианами. Его можно было сжечь дотла за пятнадцать минут и за десять создать заново. Солдаты выглядели абсолютно добродушной группой полуголодных оборванцев. Их бриджи висели нитками на черных ногах, а рубашки были ничем не примечательны. Они выглядели как сборище настоящих тропических дикарей, в которых какой-то филантроп швырнул охапку тряпья, и часть тряпья прилипла тут и там. Но теперь их состояние стало привычкой. Сомневаюсь, что они знали, что были полуголыми. В любом случае, им было все равно. Больше и не должно было быть: погода стояла теплая. Этот подполковник выделил нам эскорт из пяти или шести человек, и мы отправились в горы, распластавшись на наших ямайских пони, в то время как они носились, как крысы, вверх и вниз по необычным тропам. Вечером мы добрались до лагеря майора, командовавшего аванпостами. Это было высоко-высоко в горах. Звезды были большими, как кокосовые орехи. Мы лежали в позаимствованных гамаках и смотрели, как отблески костра отливают кроваво-красным на деревьях. Я помню совершенно голого темнокожего негра, который сидел на корточках у огня и чистил чугунный котелок. Какие-то голоса пели африканский плач о покинутой любви и смерти. А на рассвете мы должны были попытаться прорваться через испанские позиции. Мне было очень, очень жаль.
  На холодном рассвете ситуация была такой же, но почему-то казалось, что на рассвете появляется мужество. Я ушел с остальными довольно бодро. Мы подошли к тому месту, где за каменными стенами в обрамлении молодых деревьев стояли пикеты. Они смотрели через узкое, затянутое облаками ущелье на тусклый огонь, отмечавший испанский пост. Мы немного поговорили, а затем с пятнадцатью мужчинами спустились по склону этой горы, уходя в холодные сине-серые облака. Мы оставили наших лошадей у кубинских пикетов. Мы продвигались скрытно, так как были уже в пределах досягаемости испанских пикетов. У подножия каньона все еще была ночь. Ручей, настоящий ручей для лосося, журчал по камням. Там были поросшие травой берега и восхитительные деревья. Вся долина была пропитана лесным благоуханием. Но— Гид предостерегающе махнул рукой и нахмурился, и через мгновение мы уже были в пути, продираясь сквозь заросли, взбираясь на холмы, ползая по полям на четвереньках, иногда проносясь, как семнадцать призраков, по испанской дороге. Я был как во сне, но не спускал глаз с проводника и останавливался, чтобы послушать, когда он останавливался, чтобы послушать, и неторопливо шел вперед, когда он неторопливо шел вперед. Иногда он поворачивался и изображал пантомиму так умело и яростно, как человек, которого ужалила тысяча шершней. Тогда мы поняли, что ситуация была чрезвычайно деликатной. Теперь мы, конечно, находились далеко внутри испанских позиций и поднялись на большой холм, с которого открывался вид на гавань Сантьяго. Там спокойно стояли на якоре Окендо, Мария Терезия, Кристобаль Колон, Вискайя, Плутон, Фурор. Залив был белым на солнце, а огромные броненосные крейсера с затемненными корпусами производили впечатление величественно, массивные и в то же время грациозные. Мы не знали, что все они были обречены на быструю гибель. Мой друг рисовал карты и прочее, пока я предавался полному отдыху, лениво моргая при виде испанской эскадры. Мы не знали, что были последними американцами, которые видели их живыми, невредимыми и пребывающими в мире. Затем мы двинулись в обратный путь тем же бесшумным галопом. Я не понимал своего состояния, пока не решил, что мы прошли испанские позиции и практически вне опасности. Затем я обнаружил, что я мертвец. Нервная сила испарилась, и я превратился в простой труп. Мои конечности были из теста, а спинной мозг горел во мне, как раскаленная проволока. Но как раз в это время нас обнаружил испанский патруль, и я убедился, что я вовсе не мертв. В конце концов мы достигли подножия матери-горы, на плечах которой стояли кубинские пикеты, и здесь я был настолько уверен в безопасности, что не смог устоять перед искушением умереть снова. Я думаю, что во время восхождения на эту гору я впал в одиннадцать отчетливых ступоров, пока эскорт стоял, опираясь на свои "Ремингтоны". Мы проехали двадцать пять миль своего рода человеческим галопом, ни разу не воспользовавшись проторенной дорогой, но всегда беспорядочно петляя по джунглям и скалам. И многие мили стояли дыбом, так что спускаться было так же трудно, как и подниматься. Но во время моего ступора сопровождающие, заметьте, стоялии вполголоса болтали. По всем признакам, которые они подавали, мы могли бы тронуться в путь. И они больше восьми дней ничего не ели, кроме манго. До этих восьми дней они питались манго и тушей маленького тощего пони. На самом деле они были похожи на индейцев Фенимора Купера, только не произносили нелепых речей. В лагере майора мы с моим другом договорились, что, если наш достойный эскорт отправит с нами на побережье представителя, мы отправим им обратно все, что сможем, из запасов нашего посыльного судна. В один голос сопровождающие ответили, что они сами проедут дополнительные четыре лиги, так как в эти голодные времена они не хотели доверять представителю, спасибо. “Они не могут этого сделать; они остановятся; должен же быть предел”, - сказал я. “Нет”, - ответил мой друг. “С ними все в порядке; они бы трижды обежали весь остров, чтобы глотнуть пива”. Итак, мы оседлали лошадей и тронулись в путь, а наши пятнадцать кубинских пехотинцев без устали тащились за нами. Иногда у подножия крутого холма мужчина просил разрешения ухватиться за хвост моей лошади, и тогда ямайский пони взбирался на вершину так быстро, что, казалось, только пальцы его ног касались камней. И за эту помощь человек был благодарен. Когда мы перевалили через последний большой хребет, мы увидели нашу эскадру на востоке, терпеливо растянувшуюся полукругом у входа в гавань. Но, направляясь к пляжу, мы увидели более драматичную вещь — наш собственный почтовый катер покинул место встречи и направился в море. Очевидно, мы опоздали. Позади меня было пятнадцать пустых желудков. Это была ужасная ситуация. Мы с моим другом бросились к пляжу, а эти пятнадцать дураковпобежали.
  Это было бесполезно. Почтовая шлюпка весело уплыла, оставляя за собой черный дым. Мы в отчаянии обернулись, не зная, что сказать этому оскорбленному сопровождающему. Если бы они убили нас, я чувствовал, что это был бы просто добродетельный ответ судьбе, и их ни в коем случае нельзя было бы винить. Есть вещи, которые чувства мужчины не позволят ему вынести после диеты из манго и пони. Однако, к нашему изумлению, мы заметили, что они совсем не возмущены. Они просто улыбнулись и сделали жест, выражающий привычный пессимизм. Это была философия, отрицавшая существование всего, кроме манго и пони. Именно американцы отказывались от утешения. Я дал себе глубокую клятву, что приеду как можно скорее и сыграю настоящего Санта-Клауса для этого великолепного сопровождения. Но — мы вышли в море на землянке с двумя чернокожими мальчиками. Сопровождающие сердечно помахали нам на прощание с берега, и больше я их никогда не видел. Надеюсь, все они служат в полиции нового Сантьяго.
  Со временем нас вытащила из блиндажа наша почтовая лодка, и мы облегчили наши чувства, чрезмерно вознаградив двух черных мальчиков. На самом деле они пожали урожай из-за наших эмоций по поводу того, что мы не смогли наполнить доблестные желудки эскорта. Они были двумя негодяями. Мы подошли к флагманскому кораблю и получили разрешение подняться на борт. Адмирал Сэмпсон для меня самая интересная личность за всю войну. Я бы не знал, как нарисовать его для вас, даже если бы мог претендовать на достаточный материал. В любом случае, представьте, прежде всего, бесстрастную мраморную глыбу, из которой вырезана фигура старика. Вдохните в это жизнь, и вы только начнете. Тогда вы должны отбросить все свои представления о грубоватых, краснолицых пожилых джентльменах, которые рычат против шторма, и понять, что тихий старик - моряк и адмирал. Это будет трудно; если бы я сказал вам, что он был кем-то другим, это было бы легко. Он похож на другие типы; его отличие не в том, чтобы походить на предвзятый тип своего положения. Когда я впервые встретился с ним, я был впечатлен тем, что ему безмерно надоела война и командование Североатлантической эскадрой. Я уловил манеру, в которой, как мне казалось, я уловил настроение, точку зрения. Позже он казался таким безразличным к мелочам, которые влияли на большие дела, что я преклонялся перед его апатией как перед чем-то беспрецедентным, чудесным. И все же я ошибочно принимал манеру за настроение. И все же я не мог понять, что таков путь этого человека. Я не виноват, потому что мое общение было поверхностным и зависело от терпения — фактически, от традиционной вежливости военно-морского флота. Но в конце концов я увидел, что все дело было в манерах, что за его безразличными, даже апатичными манерами скрывался живой, уверенный, тонкий ум лучшего морского капитана, которого когда—либо выпускала Америка со времен... со времен Фаррагута? Я не знаю. Я думаю — с Халла.
  Мужчины искренне следуют за тем, кем их хорошо ведут. Они упираются по пустякам, когда болван продолжает кричать. Со своей стороны, впечатляющей чертой войны является абсолютная преданность личности адмирала Сэмпсона — нет, его суждениям и мудрости, — которой платили командиры его кораблей - Эванс с "Айовы, Тейлор с "Орегона, Хиггинсон с "Массачусетса, Филлипс с "Техаса, и все другие капитаны, за исключением одного. Однажды, позже, они призвали его отомстить сопернику — они были там и должны были сказать — но он сказал "нет", он догадался, что это не принесет-никакой-пользы—службе.
  Люди боялись его, но он никогда не угрожал; люди кувыркались, повинуясь ему, но он никогда не отдавал резких приказов; люди любили его, но он не сказал ни слова, доброго или недоброго; люди приветствовали его, а он спросил: “Кого они зовут?” Люди плохо обращались с ним, и он ничего не говорил. Люди думали о славе, а он думал об управлении кораблями. И все это без единого звука. Бесшумная кампания — с его стороны. Ни флагов, ни арок, ни фейерверков; ничего, кроме безупречного управления большим флотом. Для вас это рекорд. Ни труб, ни приветственных возгласов населения. Простое, незамысловатое, ничем не подкрепленное достижение. Но в конечном итоге он пожнет свою награду в — в чем? В учебниках по морским кампаниям. Не более того. Люди выбирают сами, и они выбирают то, что им нравится. У кого больше прав? В любом случае, он великий человек. И когда вы однажды начнете, вы сможете продолжать быть великим человеком без помощи букетов и банкетов. Он в них не нуждается — благослови вас бог.
  Боевые люки флагманского корабля были опущены, и между палубами было невыносимо душно, несмотря на электрические вентиляторы. Я прошел немного вперед, мимо нарядного санитара, мимо компаньонки, в кабинет младшей столовой. Даже там они играли в карты в чьей-то каюте. “Привет, старина. Был на берегу? Как это выглядело? Это твое дело, Цыпочка. Не было ничего, кроме душного влажного зноя и приличного подавления вызванного им дурного настроения. Кают-компания младших офицеров оказалась не более комфортабельной, чем адмиральская каюта. Я ожидал, что это будет так, потому что помнил их веселое настроение. Но они не были веселыми. Им было душно. Привет, старина, я был на берегу? Я выбежал на палубу, где другие свободные от дежурства офицеры спокойно курили сигары. Гостеприимство офицеров флагманского корабля - еще одно приятное воспоминание о войне.
  В тот вечер я добрался до своей койки на почтовом катере, чувствуя себя совершенным чудом прошедшего дня. Была ли фигура, склонившаяся над карточной игрой на флагманском корабле, фигура с бокалом виски с содовой в руке и сигарой в зубах, — была ли она идентична фигуре, пробирающейся, опасаясь за свою жизнь, через кубинские джунгли? Была ли это иллюстрация положения пятнадцати жалких голодных мужчин? Это было то же самое, и они уснули тяжелым сном. Я не знаю, куда мы плыли. Думаю, это была Ямайка. Но, в любом случае, утром нашего возвращения к кубинскому побережью мы обнаружили, что море кишит транспортами — транспортами Соединенных Штатов из Тампы, в которых находился Пятый армейский корпус под командованием генерал-майора Шафтера. Такелаж и палубы этих кораблей были черны от людей, и каждый хотел приземлиться первым. В конце концов, я приземлился и сразу же начал искать знакомых. Волны били лодки о маленький шаткий причал. Я как-то выбрался на берег, но не сразу нашел знакомого. Я разговаривал с рядовым из 2-го Массачусетского добровольческого полка, который сказал мне, что собирается писать военные репортажи для бостонской газеты. Это заявление меня не удивило.
  Там была разбросанная деревня, но я последовал за войсками, которые в это время, казалось, отходили группами. Я нашел еще трех корреспондентов, и пришло время ленча. У кого-то были две бутылки окуня, но он был такой теплый, что брызгал пеной. Не было ни стрельбы, ни какого-либо шума. В старом сарае было полно солдат, приятно бездельничавших в тени. Был жаркий, пыльный, сонный день; жужжали пчелы. Мы увидели генерал-майора Лоутона, стоявшего со своим штабом под деревом. Он улыбался, как будто хотел сказать: “Что ж, это будет лучше, чем гоняться за апачами”. Его дивизия продвинулась вперед, и поэтому он имел право быть счастливым. Высокий мужчина с седыми усами, светловолосый, но очень сильный, идеальный кавалерист. Он обратился к одному из них тем более из—за смутных слухов о том, что его начальство — некоторые из них - собирались очень хорошо позаботиться о том, чтобы у него не было много работы. Было довольно тошно слышать такие разговоры, но позже мы поняли, что большая часть из них, должно быть, была чистой ложью.
  Внизу, у пристани, группа корреспондентов разбила что-то вроде постоянного лагеря. Они работали как троянцы, таская палатки, раскладушки и коробки с провизией. Они попросили меня присоединиться к ним, но я проницательно посмотрел на пот на их лицах и отступил. На следующий день армия оставила этот постоянный лагерь в восьми милях в тыл. День выдался утомительным. Я был рад, когда наступил вечер. Я сидел у походного костра и слушал солдата 8-го пехотного полка, который сказал мне, что он был первым рядовым, сошедшим на берег. Я притворялся, что ценю его, но на самом деле считал его великим бесстыдным лжецом. Меньше месяца назад я узнал, что каждое сказанное им слово было евангельской истиной. Я был очень удивлен. Мы отправились завтракать в лагерь 20-го пехотного полка, где капитан Грин и его младший офицер Экстон угостили нас тушеными помидорами с черствым хлебом и кофе. Позже я обнаружил Грина и Экстона внизу, на пляже, добродушно уворачивающимися от волн, которые, казалось, пытались помешать им вымыть посуду после завтрака. Мне было ужасно стыдно, потому что там были мои чашка и тарелка, вы знаете, и — Судьба предоставляет некоторым мужчинам смазанные возможности выставить себя головокружительными ослами, и я пал жертвой своего волнения по этому поводу. Я был болваном. Я ушел, покраснев. Что? Сражения? Да, я видел кое-что из них всех. Я решил, что в следующий раз, когда я встречу Грина и Экстона, я скажу: “Послушай, почему ты не сказал мне, что тебе пришлось самому мыть посуду в то утро, чтобы я мог помочь? Я почувствовал себя отвратительно, когда увидел, как ты там моешься. А я слоняюсь без дела. Но я больше никогда не видел капитана Грина. Я думаю, что он сейчас на Филиппинах, сражается с тагалами. В следующий раз, когда я увидел Экстона — что? Да, Ла Гуасимас. Это была “драка грубых наездников”. Однако, в следующий раз, когда я увидел Экстона, я— что вы думаете? Я забыл сказать об этом. Но если я когда-нибудь снова встречу Грина или Экстона — даже если пройдет двадцать лет, - я первым делом спрошу: “Почему—” Что? ДА. Полк Рузвельта и Первый и Десятый Регулярные кавалерийские полки. Первым делом я спрошу: “Слушай, почему ты не сказал мне, что тебе пришлось самой мыть посуду в то утро, чтобы я могла помочь?” Моя глупость будет на моей совести до самой смерти, если до этого я не встречу ни Грина, ни Экстона. О, да, ты жаждешь крови, но я говорю тебе, что это более выразительно, чем то, что я потерял свою зубную щетку. Я тебе это говорил? Видите ли, я потерял самообладание и думал об этом десять часов кряду. Ах, да — он? Его застрелили в сердце. Но послушайте, я утверждаю, что французская кабельная компания обманывала нас на протяжении всей войны. Что? Он? Мою зубную щетку я так и не нашел, но он вовремя умер от ранения. Большинство солдат регулярной армии носили зубные щетки, заткнутые за ленты шляп. Это было причудливое военное украшение. В джунглях мимо меня прошла вереница из тысячи человек, и ни одной шляпы без простой эмблемы.
  Первое июля? Все в порядке. Моего ямайского пони для поло не было. Он все еще находился в горах к западу от Сантьяго, но кубинцы обещали доставить его ко мне. Но мой набор было легко нести. В нем не было ничего лишнего, кроме пары шпор, которые приводили меня в негодование каждый раз, когда я смотрел на них. О, но я должен рассказать вам о человеке, которого я встретил сразу после боя с Ла Гуасимасом. Эдвард Маршалл, корреспондент, которого я знал довольно близко в течение семи лет, был сильно ранен в том бою и спросил меня, не поеду ли я в Сибони — на базу — и не передам ли новости его коллегам из New York Journal и не соберу ли какую-нибудь помощь. Я поехал в Сибони, и там не было видно ни одного сотрудника Журнала, хотя обычно по внешнему виду можно судить, что штат Журнала был примерно таким же многочисленным, как армия. Вскоре я встретил двух незнакомых мне корреспондентов, но я расспросил их, сказав, что Маршалл был тяжело ранен и хотел бы получить такую помощь, какую люди из Journal могли бы доставить со своего почтового судна. И один из этих корреспондентов ответил. Это тот человек, которого я хотел описать. Я люблю его как брата. Он сказал: “Маршалл? Маршалл? Да ведь Маршалла вообще нет на Кубе. Он уехал в Нью-Йорк как раз перед отплытием экспедиции из Тампы. Я сказал: “Прошу прощения, но я заметил, что Маршалл был ранен в драке этим утром, и видели ли вы кого-нибудь из журнала people?” После паузы он сказал: “Я уверен, что Маршалла здесь вообще нет. Он в Нью-Йорке”. Я сказал: “Простите, но я заметил, что Маршалл был ранен в драке этим утром, и видели ли вы кого-нибудь из журнала people?” Он сказал: “Нет, послушайте, вы, должно быть, как-то перепутали двух парней. Маршалла вообще нет на Кубе. Как его могли застрелить?” Я сказал: “Простите, но я заметил, что Маршалл был ранен в драке этим утром, и видели ли вы кого-нибудь из журнала people?” Он сказал: “Но на самом деле это не может быть Маршалл, вы знаете, по той простой причине, что его здесь нет”. Я прижала руки к вискам, издала пронзительный крик к небесам и убежала от его присутствия. Я не могла продолжать с ним. Он превосходил меня во всем. Я сталкивался со смертью от пуль, огня, воды и болезней, но умереть таким образом — умышленно разбиваться о непоколебимое мнение этой мумии — нет, нет, только не это. Тем временем было признано, что был застрелен корреспондент, будь то Маршалл, Бисмарк или Людовик XIV. Теперь, предположим, что имя этого раненого корреспондента было бишоп Поттер? Или Джейн Остин? Или Бернар? Или Анри Жорж Стефан Адольф Оппер де Бловиц? Какой эффект — неважно.
  Мы продолжим до 1 июля. В то утро я выступил в поход со своим снаряжением — имея при себе все необходимое, кроме зубной щетки - вся армия опозорила меня, поскольку в силах вторжения было, должно быть, не менее пятнадцати тысяч зубных щеток — я выступил в поход со своим снаряжением по дороге в Сантьяго. Это было прекрасное утро— и все - обреченные и невосприимчивые — как мы могли отличить одного от другого - все были в прекрасном расположении духа. Нас окружал лес, но мы могли слышать, как впереди все перекрикивают друг друга. Это было похоже на грохот множества барабанов. Это был Лоутон в Эль-Кейни. Я самодовольно подумал, что подразделение Лоутона не касается меня в профессиональном плане. Это было делом другого человека. Мои дела касались подразделений Кента и Уилера. Мы добрались до Эль—Позо - холма на расстоянии артиллерийского обстрела от испанских укреплений. Здесь батарея Граймса вела дуэль с одной из батарей противника. Сковел разбил небольшой лагерь позади орудий, и слуга сварил кофе. Я пригласил Уигхэма выпить кофе, и слуга добавил немного твердого печенья и консервированного языка. Я заметил, что Уигэм пристально смотрит через мое плечо и что он с некоторой горечью отмахнулся от консервированного языка. Это была лошадь, мертвая лошадь. Затем мул, которому прострелили нос, подошел и посмотрел на Уигхэма. Мы убежали.
  С вершины холма открывался прекрасный вид на испанские позиции. Мы смотрели через почти милю джунглей на пепельные траншеи на военном гребне хребта. На приличном расстоянии позади этой позиции виднелись белые здания, на всех развевались большие флаги с красным крестом. Джунгли под нами сотрясались от стрельбы, из испанских окопов раздавались регулярные залпы, но все это время не было ничего, что указывало бы на присутствие реального врага. По правде говоря, за одной из испанских траншей взад и вперед расхаживал мужчина в панаме, время от времени жестикулируя тростью. Мужчина в панаме, идущий с тростью! Это было самое странное зрелище в моей жизни — этот символ, эта причудливая фигура Марса. Битва, оглушительный грохот были его собственностью. Он был мастером. Он озадачил всех нас своей адской панамой и своей жалкой тростью. У самых его ног раздавались залпы, и сбоку от него с ревом рвались снаряды, но он стоял там один, видимый, единственная осязаемая вещь. Он был Колоссом, и ростом был вполовину меньше булавки, это существо. Всегда кто-нибудь спрашивал: “Кто может быть этим парнем?”
  Позже американские орудия обстреляли окопы и блокгауз рядом с ними, и Марс исчез. Это не могло быть смертью. Марса нельзя убить. Но была еще одна фигура, которая приобрела символическое значение. Воздушный шар нашего корпуса связи пролетел над верхушками деревьев в джунглях в направлении испанских траншей. Где воздушный шар и человек в панаме и с тростью — где эти двое вели грандиозную битву.
  Внезапно конфликт превратился в дело рук человеческих. На зеленом фоне ужасного холма появилась небольшая группа синих фигурок. Это были наши пехотинцы. Атташе великой империи стоял у моего плеча, он повернулся ко мне и заговорил с недоверием и презрением. “Да ведь они пытаются занять эту позицию”, - воскликнул он, и я кротко признался, что так я и думал. “Но они не могут этого сделать, ты же знаешь”, - яростно запротестовал он. “Это невозможно”. И — каким бы хорошим парнем он ни был — он начал горевать и причитать из-за бесполезной жертвы доблестных людей. “Это отважно, ты знаешь! Клянусь Богом, это отважно! Но они не могут этого сделать!” Он был глубоко тронут; его голос был совершенно надломлен. “Это будет просто адская бойня, и ничего хорошего из этого не выйдет”.
  Тропа была уже запружена носилками и ранеными, которые могли ходить. Нужно было сдерживать волну немой агонии. Но я не уверен, что это была немая агония. Я знаю только, что это была немая агония. Это было нечто, в чем молчание или, что более вероятно, скрытность были ужасающим и необъяснимым фактом. Казалось, чувства требовали, чтобы эти люди закричали. Но вы действительно могли найти раненых, которые демонстрировали все признаки довольного настроения. Когда думаешь об этом сейчас, это кажется неописуемо странным. Но в то время — я не знаю — это не вызывало ничьего удивления. Человек с дырой в руке или плече, или даже в ноге ниже колена, часто был причудливым, комичным. “Ну, это не совсем то, ради чего я завербовался, ребята. Если бы мне сказали об этом в Тампе, я бы уволился из армии. О да, вы можете получить то же самое, если будете продолжать в том же духе. Но я думаю, что у испанцев могут закончиться боеприпасы в течение недели или десяти дней ”. Затем внезапно можно было столкнуться с ужасающим величием человека, получившего пулю в лицо. Особенно мне запомнился один. У него были огромные драгунские усы, и кровь текла по его лицу, встречаясь с этими усами, подобно тому, как поток бежит навстречу застрявшему бревну, а затем выплескивалась на кончики и падала большими медленными каплями. Он пристально посмотрел мне в глаза; мне было стыдно ответить на его взгляд. Вы понимаете? Все это очень любопытно.
  Две линии фронта яростно били друг по другу, и во всем этом регионе не было ни покоя, ни умиротворения. Современная пуля - птица далекого полета. Он сотрясает воздух своей горячей пронзительной песней на расстояниях, которые, как обычно, помещают весь ландшафт в опасную зону. Не было направления, с которого они не прилетали. Карта их курса над головой напоминала бы паутину. Мой друг Джимми, фотограф, поднялся со мной на огневой рубеж, и мы скакали так долго, как только могли. “Смысл встречи” был любопытным. Большинство мужчин, казалось, не имели ни малейшего представления о грандиозном историческом представлении, но они были мрачно довольны собой. “Ну, бегавд, мы сделали это”. Затем они захотели узнать о других участках линии. “Как идут дела, старина? Все в порядке?” “Да, все в порядке, если вы сможете удержать этот гребень”. “О, черт возьми, ” сказали мужчины, “ мы удержим гребень. Не беспокойся об этом, сынок.
  Это было первое действие Джимми, и, когда мы осторожно пробирались вправо от наших линий, треск испанского огня стал оглушительным, и воздух просто засвистел. Я услышал дрожащий голос у себя за плечом и, обернувшись, увидел Джимми — Джимми — с бескровным лицом, белым как бумага. Он смотрел на меня чрезвычайно широко раскрытыми глазами. “Послушай, ” сказал он, “ это довольно горячо, не так ли?” Я был в восторге. Я точно знал, что он имел в виду. Он хотел прояснить ситуацию. Если бы я сказал ему, что это была просто праздная беспорядочная стрельба, и порекомендовал бы ему подождать, пока не начнется настоящее сражение, я думаю, он бы последовал за мной в тыл. Но я сказал ему правду. “Да, Джимми”, - искренне ответил я. “Ты можешь поверить мне, что это патент, двойной экстра-зачем”. И он немедленно кивнул. “Хорошо”. Если это было серьезное мероприятие, то он был готов заплатить своим испугом разумную цену за привилегию присутствовать. Но если бы это была всего лишь пенсовая драка, он счел бы цену непомерной и ушел бы. Он принял мое заверение с простой верой и удалился с добродушным достоинством человека, совершающего великие дела. Его лицо все еще было бледным, как бумага, но это ничего не значило. Главным моментом была его совершенная готовность испугаться по каким-то причинам. Интересно, где Джимми? Однажды я одолжил ему ямайского поло-пони, но он убежал вместе с ним и сбросил его посреди брода. Позже он явился ко мне и произнес горькую речь об этой лошади, которая, как я заверил его, была кротким и набожным животным. После этого я больше никогда не видел Джимми.
  Затем наступила ночь на первое июля. Группа корреспондентов, прихрамывая, вернулась в Эль-Позо. День был таким долгим, что утро казалось таким же далеким, как утро прошлого года. Но я забыл рассказать вам о Рубене Макнабе. Много лет назад я ходил в школу в местечке под названием Клаверак в штате Нью-Йорк, где находилось полувоенное учебное заведение. Одновременно со мной, студентом, был Рубен Макнаб, высокий, худощавый мальчик, веснушчатый, с песочного цвета волосами — ни в коей мере не экстраординарный мальчик, и все же, держу пари, мальчик, отчетливо запечатлевшийся в каждом воспоминании. Возможно, в этом имени много чего есть. Рубен Макнаб. Ты не можешь небрежно бросить это имя через плечо и потерять его. Оно преследует тебя, как навязчивое воспоминание о грехе. Во всяком случае, Рубен Макнаб был тесно связан в моих мыслях с солнечными безответственными днями в Клавераке, когда вся земля была зеленым полем, а все небо - безоблачно голубым. Затем я посмотрел вниз, на жалкую кучку людей в Кровавом Изгибе, кучку раненых, умирающих, мертвецов. И там я увидел Рубена Макнаба, капрала 71-го нью-Йоркского добровольческого полка, с дырой в легком. Также несколько дырок было на его одежде. “Ну, они меня достали”, - сказал он в знак приветствия. Обычно они так и говорили. Длинных речей не было. “Ну, они меня достали”. Этого было достаточно. Тогда долг честного, невредимого человека становится трудным. Я сомневаюсь, что многие из нас научились разговаривать со своими ранеными. Во-первых, нужно было сыграть, что рана была пустяковой; о, сущим пустяком; возможно, случайным препятствием для движения, но не более того; о, действительно, не более того. Во-вторых, нужно было показать товарищу, что он ценит это печальное положение. В результате, я думаю, большинство из нас сбивались с толку и заикались в присутствии наших раненых друзей. Любопытно, а? “Что ж, они достали меня”, - сказал Рубен Макнаб. Я смотрел на пятьсот раненых с невозмутимостью или с сознательным безразличием, которое наполнило меня изумлением. Но видение Рубена Макнаба, моего школьного товарища, лежащего там, в грязи, с дырой в легком, повергло меня в трепет до заикания, заставило меня задрожать от ощущения ужасающей близости с этой войной, которая раньше казалась мне сном - почти. Двадцать застреленных мужчин закатили глаза и посмотрели на меня. Только один человек не обратил на это внимания. Он умирал; у него не было времени. Пули низко просвистели над ними всеми. Смерть, уже нанесшая удар, все еще настаивала на том, чтобы поднять ядовитый гребень. “Если вы будете проезжать мимо больницы, зайдите ко мне”, - сказал Рубен Макнаб. Вот и все.
  В лагере корреспондентов в Эль-Позо подавали горячий кофе. Он был очень вкусным. У меня смутное ощущение, что я очень эгоистичен из-за своего одеяла и резиновой куртки. Во сне у меня возникло смутное ощущение спазматической стрельбы; шел дождь, а потом я проснулся и услышал ровную барабанную дробь пехотного огня — казалось, она никогда не прекратится. Они снова взялись за дело. Тропа от Эль-Позо до позиций вдоль хребта Сан-Хуан превратилась в захватывающую магистраль. Выстрелы из крупнокалиберных винтовок раздавались почти со всех сторон. В то время самым безопасным местом был крайний фронт. Мне особенно запомнился один крик, который я услышал. Рядовой 71-го полка, без винтовки, пошел к ручью за водой и возвращался, находясь лишь немного позади меня. Внезапно я услышал этот крик — “О, Боже мой, приезжай скорее” - и тут я осознал, что услышал ненавистный грохот близкого выстрела. Он лежал на земле, извиваясь. Он был ранен в бедро. Двое мужчин быстро подошли. Вскоре все, казалось, были сбиты с ног. Они подошли, как люди из мокрого войлока, тихо, невозмутимо, без жалоб, как множество автоматов. Это был всего лишь тот парень: “О, Боже мой, приезжайте скорее”. В остальном мужчины, казалось, считали, что их раны не заслуживают особого внимания. Несколько человек были убиты очень вежливо, молчаливо освобождая остальных от какой-либо заботы в этом вопросе. Человек упал; он посинел; его лицо приняло выражение глубокой скорби; и тогда его ближайшие друзья забеспокоились о нем, если у него были друзья. Это было 1 июля. Я прошу разрешения снова вернуться к этой дате.
  Утром 2 июля я сидел на холме Сан-Хуан и наблюдал, как подходит дивизия Лоутона. Я был абсолютно защищен, но все же мог смотреть в лица людей, которые подбегали под огнем. Среди них не было ни одного высокого героического лица. Все они были людьми, увлеченными делом. Вот и все. Вам может показаться, что я пытаюсь превратить все в убожество. Это было бы неправильно. Я чувствую, что вещи часто были возвышенными. Но они были иначе возвышенны. Они не принадлежали к нашим мелким и нелепым выдумкам. Они выделялись простой, величественной обыденностью. Это было поведение мужчин на улице. Это было поведение мужчин. С одной стороны, каждый мужчина просто шел по пятам за человеком перед ним, который шел по пятам за еще одним мужчиной, который шел по пятам за еще одним мужчиной, который — это было ясно и очевидно. С другой стороны, это было зрелище, зрелище выполнения неприкрытого долга. Об этом нельзя говорить — зрелище обычного человека, безмятежно выполняющего свою работу, предназначенную ему работу. Это единственная вещь во вселенной, которая заставляет человека бросать выражение на ветер и довольствоваться просто чувствами. Так они двигались в Сан-Хуане - солдаты регулярной армии Соединенных Штатов. Каждый отдает им дань уважения тостом молчания.
  Возле одной из траншей противника лежал труп рыжеволосого испанца. Интересно, скольким сотням людей было известно об этом рыжеволосом испанском трупе? Это приобрело значение достопримечательности. Трупов было много, но только один с красной головой. Этот рыжеволосый. Он всегда был там. Каждый раз, подходя к той части поля, я молился, чтобы найти его похороненным. Но он всегда был там — рыжеволосый. Его сильное простое лицо было злобной насмешкой над системой, которая вечно убивала доверчивых крестьян в своего рода черной ночи политики, когда крестьяне просто следовали тому, что кто-то называл им возвышенным и хорошим. Но, тем не менее, рыжеволосый испанец был мертв. Он был мертв безвозвратно. И с какой целью? Честь Испании? Несомненно, честь Испании могла бы существовать без насильственной смерти этого бедного рыжеволосого крестьянина? Ну что ж, его похоронили, когда прекратилась интенсивная стрельба и у людей появилось время для таких мелочей, как похороны. Траншея была перевернута прямо на него. Это была прекрасная, почетная, солдатская судьба — быть похороненным в траншее, траншее борьбы и смерти. Спи спокойно, рыжий крестьянин. Ты приехал в другое полушарие сражаться, потому что... потому что тебе так сказали, я полагаю. Ну, вот ты и похоронен в своем окопе на холме Сан-Хуан. Это конец, твою жизнь отняли — это прямой, откровенный факт. И иностранцы быстро похоронили тебя, говоря на незнакомом языке. Спи спокойно, рыжеволосая загадка.
  За день до уничтожения флота Сервера я проплыл мимо нашей собственной эскадры, упрямо стоявшей своим обычным полукругом, каждый нос был направлен на вход в гавань. Я отправился на Ямайку, и безмятежным вечером следующего дня я снова проплывал мимо нашей собственной эскадры, упрямо выстроившейся своим обычным полукругом, каждый нос был направлен на вход в гавань. Над водой небрежно донесся оклик из мегафона с мостика одной из канонерских яхт. “Алло! слышали новости?” “Нет, что это было?” “Испанский флот вышел сегодня утром”. “О, конечно, так и было”. “Я имею в виду, честно”. “Да, я знаю; хорошо, где они сейчас?” “Затонул”. Было ли когда-нибудь такое нелепое заявление? Я был унижен тем, что мой друг, лейтенант с канонерской яхты, оценил меня как человека, способного проглотить эту дурную шутку.
  Но все это было правдой, каждое слово. Я оглянулся на нашу эскадру, расположившуюся своим обычным полукругом, каждый нос был направлен на вход в гавань. Было бы абсурдно думать, что что-то произошло. Эскадрилья не сменила ни одной пуговицы. Там он и сидел, даже без улыбки на морде тигра. И он сожрал четыре броненосных крейсера и два эсминца-торпедоносца, пока я на мгновение отворачивался. Вежливо, но четко мы объявили по всему морю, что до тех пор, пока посыльные суда не будут укомплектованы из рядов прославленной конной морской пехоты, заявление лейтенанта, вероятно, останется без внимания. Он сделал жест, оставляющий нас наедине с нашим скептицизмом. Благородного и серьезного человека приводит в бешенство, когда его принимают за лжеца или шутника в то время, когда он в высшей степени благороден и серьезен. Однако, когда мы сошли на берег, нам позвонил Сибони и сообщил эту новость. Значит, это была правда; эта неумелая кучка больных кораблей вышла в море и получила смертельную взбучку, которая по праву досталась — я не знаю — кому—то в Испании - или, возможно, никому вообще. Кому-то нравится критиковать неспособность, но у него смешанные эмоции по поводу неспособности, которая является не столько личной, сколько выработанной веками. Такого рода неспособность не может быть централизована. Вы не можете попасть в голову, в которой содержится все это. Я полагаю, именно эта идея двигала офицерами и матросами нашего флота. Почти сразу же они начали говорить об испанском адмирале как о “бедном старичке”, и в их тоне ясно читался намек на то, что его судьба показалась им неоправданно тяжелой, неоправданно жестокой. И все же испанские пушки ни во что не попали. Если человек стреляет, он должен время от времени во что-нибудь попадать, и люди говорят, что с того момента, как испанские корабли прорвались ко входу в гавань, и до тех пор, пока их не одолели один за другим, каждый из них представлял собой полосу пламени. Что ж, можно только пробормотать, что, когда человек стреляет, он должен время от времени попадать во что-нибудь.
  По правде говоря, величайшим фактом всей кампании на суше и на море, по-видимому, является тот факт, что испанцы могли нанести удар только случайно, по счастливой случайности. Если бы он был искусным стрелком, ни один человек из наших двух дивизий, не получивших поддержки, не ступил бы ногой на холм Сан-Хуан 1 июля. Они должны были быть разнесены вдребезги. У испанцев не было непосредственной нехватки боеприпасов, поскольку они стреляли достаточно, чтобы убить население четырех крупных городов. Я не допускаю ни Веласкеса, ни Сервантеса к этому обсуждению, хотя они появились авторитетно в качестве причин чего-то, чего я не совсем понимаю. Ну, в любом случае, они ни во что не смогли попасть. Веласкес? ДА. Сервантес? ДА. Но испанские войска, казалось, только пытались вести очень быстрый огонь. Таким образом, мы потеряли много людей. Мы потеряли их из-за простой ярости огня; никогда не потому, что огонь был хорошо направлен, разумно. Но американцев призвали к порке из-за Сервантеса и Веласкеса. Это было невозможно.
  На склонах Сан-Хуана белели палатки для собак. Шли какие-то переговоры, и мужчины сидели на брюках и ждали. Все это было довольно размыто из разговоров с офицерами и жажды хорошей еды и хорошей воды. Однажды мы с Лейтоном решили съездить в Эль-Каней, в город хлынули гражданские беженцы из Сантьяго. Дорога из осажденного города в отдаленную деревню представляла собой зрелище, заставляющее застонать. Были хрупкие, добропорядочные семьи, идущие пешком, глупые французские башмачки девушек вертелись в какой-то абсолютной бумажной бесполезности; были сыновья и внуки, несущие почтенного патриарха в его собственном кресле; были измученные матери с плачущими младенцами; были молодые денди с пришедшими в упадок туалетами; были озадаченные, потерявшие ориентир женщины, которые не знали, что произошло. Первой услышанной фразой было бормотание “Какой чертов позор”. Мы видели, как безбожный молодой солдат из Второго кавалерийского полка резко остановил фургон. “Подождите минутку. Вы должны нести эту женщину. Она уже дважды теряла сознание ”. Добродетельный водитель армейского фургона США мягко ответил: “Но сейчас я полон”. “Вы можете освободить для нее место”, - сказал рядовой Второго кавалерийского полка. Молодой, очень молодой человек с прямым ртом. Это была всего лишь обычная мелочь, но, слава Богу, слава Богу, у него, казалось, не было ни малейшего чувства превосходства. Он сказал: “Если у вас там есть мужчина, который вообще может ходить, выгоните его и позвольте этой женщине сесть”. “Но, ” ответил погонщик, “ у меня полно калек и бабушек”. После этого они откровенно обсудили этот вопрос, и в конце концов женщину подняли в повозку.
  Самым ярким был тот факт, что эти люди явно не страдали. Каким-то образом они онемели. Не было ни слезинки. Редко было выражение лица, которое не было бы удивительно небрежным. Не было никаких признаков фаталистической теории. Просто то, что происходило сегодня, произошло вчера, насколько можно было судить. Я мог представить, что этих людей каждый день выгоняли из их домов. Это было совершенно, совершенно случайно. И они точно так же принимали помощь наших мужчин. Все было само собой разумеющимся. У меня была полная фляга. Я с ужасом осознавал этот факт, потому что наполненная фляга была бесценной жемчужиной; это была великая вещь. Это была огромная случайность, которая побудила человека вознести хвалу за то, что ему повезло больше, чем десяти тысячам лучших людей.
  По Дороге мы с Лейтоном подъехали к дереву, под которым остановилась семья беженцев. Это были мужчина, его жена, две красивые дочери и прыщавый сын. Было ясно, что это были люди высшего сорта, потому что девушки оделись для исхода и носили корсеты, которые подчеркивали их формы с неистовством стальных ребер, годных только для ношения на выжженной солнцем дороге, ведущей в далекий город. Они попросили у нас воды. Вода была золотом момента. Лейтон был почти сентиментален в своей щедрости. Я помню, как злился на него. Он щедро одарил их всей своей флягой, а в ответ не получил даже взгляда — какого? Признания? Нет, они даже ни в чем не признались. Лейтон не был человеком; он был чем-то вроде горного источника. Они приняли его на основе чистого природного явления. Его столовая была чисто случайным явлением. Тем временем ко мне подошел прыщавый. Он попросил воды и протянул пинтовую кружку. Мой ответ последовал незамедлительно. Я наклонил свою флягу и налил в его чашку почти пинту моего сокровища. Он заглянул в чашку и, очевидно, увидел там какой-то невинный осадок, ответственность за который нес он один или его люди. В американских лагерях мужчины привыкли к осадку. Так вот, он взглянул на мою скудную чашку, а затем небрежно вылил ее на землю и поднял свою чашку за добавкой. Я налил ему еще; я снова наполнил его чашу, но что-то внутри меня заставило меня полностью отказаться от него. Но он не понял ни слова. Позже я наблюдал, способны ли они быть тронутыми, чтобы помочь своим менее способным товарищам в этом несчастном путешествии. Ни они! И никто другой. Никому не было дела ни до кого, кроме моего юного друга из Второго кавалерийского полка, который серьезно ездил взад и вперед, делая все возможное для людей, которые восприняли его как результат странного потрясения.
  Бой в Эль-Кани был яростным. Генерал Вера дель Рей с немногим менее чем 1000 человек — по испанским данным, 520 — занял там такую позицию, что из нее вышло всего около 80 потрепанных солдат. Атака стоила Лоутону около 400 человек. Магазинная винтовка! Но теперь город превратился в огромную клетку для попугаев, полную болтающих беженцев. Если в дороге они были молчаливы, флегматичны и безмятежны, то в городе они обрели дар речи и устроили такое кудахтанье, какое редко можно услышать. Особенно женщины; именно они неизменно путают определение ситуаций, и можно было бы с изумлением задаться вопросом, неужели эта толпа безответственных, болтающих куриц уже забыла, что этот город был, так сказать, смертным одром десятков доблестных мужчин, чья кровь еще не высохла; чьи руки бледно-янтарного оттенка торчали из земли поспешных похорон. По дороге в Эль-Каней я представил себе женщин Сантьяго, гордых своей болью, своим отчаянием, бросающих на захватчиков взгляды, полные вызова, презрения, ненависти; вспыльчивых свирепых дам, настолько верных своим побежденным и своим мертвым, что они с презрением отвергали само существование низкородных мужланов, которым не хватало ни Веласкеса, ни Сервантеса. А вместо этого раздавался простой шум, который попеременно напоминал то чаепитие в Ирландии, то деревенский праздник на юге Франции, то бессмысленный утренний крик стаи чаек. “ Хорошо. Вот и донна Мария. Это опустит ее высокую голову. Это научит ее лучшим манерам по отношению к соседям. Она была не настолько великодушна, чтобы посылать своего негодяя слугу одолжить мне утром чашечку кофе, а потом, когда я встретил ее на калле пор Диос, она была слишком слепа, чтобы заметить меня. Но здесь мы все равны. Нет? У маленького Хуана болит палец на ноге. Да, донна Мария, большое спасибо, большое спасибо. Хуан, сделай одолжение, помолчи, пока донна Мария спрашивает о твоем пальце на ноге. О, донна Мария, мы всегда были бедны, всегда. Но ты. Мое сердце обливается кровью, когда я вижу, как это тяжело для тебя. Старая кошка! Она качает головой.
  Проталкиваясь сквозь толпу на площади, мы подошли к дверям церкви, и перед нами предстала странная сцена. Церковь была превращена в госпиталь для испанских раненых, попавших в руки американцев. Внутреннее убранство церкви в своем полумраке было слишком похоже на пещеру для глаз оперирующих хирургов, поэтому они приказали перенести алтарный стол к дверному проему, где горел яркий свет. Затем в обрамлении черной арки появился алтарный стол с фигурой мужчины на нем. Он был обнажен, если не считать набедренной повязки, и так близко, так ясно звучал церковный намек, что в голове возникала фантазия, что эту худую, бледную фигуру только что сняли с креста. Вспышка впечатления была подобна свету, и на это мгновение она осветила все темные закоулки самого отдаленного представления человека о святотатстве, ужасном и распутном. Я предлагаю это вам просто как эффект, эффект ментального света и тени, если хотите; нечто, выполненное в мысли, подобное тому, что французские импрессионисты делают в цвете; нечто бессмысленное и в то же время подавляющее, сокрушительное, чудовищное. “Бедняга, интересно, выкарабкается ли он”, - сказал Лейтон. Американский хирург и его ассистенты склонились над распростертым телом. На них были белые фартуки. Что-то маленькое и серебристое блеснуло в руке хирурга. Ассистент поднес милосердную губку к ноздрям мужчины, но тот корчился и стонал в каком-то ужасном сне этого искусственного сна. Когда заиграл инструмент хирурга, мне показалось, что мужчине приснилось, будто бык забодал его. В его умоляющем, бредовом лепете постоянно звучало имя Пресвятой Девы, Пресвятой Богородицы. “Доброе утро”, - сказал хирург. Он переложил нож в левую руку и протянул мне влажную ладонь. Кончики его пальцев были морщинистыми, сморщенными, как у мальчика, который слишком долго занимался плаванием. Теперь перед дверью стояли трое американских часовых, и их обязанностью было — что делать? Не дать этой испанской толпе столпиться у операционного стола! Волей-неволей это была государственная клиника. Им не откажут. Более слабые женщины и дети изо всех сил толкались в тылу, в то время как более сильные люди, разинув рты в первых рядах, нетерпеливо вскрикивали, когда толчок отвлекал их от долгих разглядываний. Один загорелся внезапным даром публичного ораторства. Один хотел сказать: “О, уходите, уходите, уходите. Оставьте человека прилично наедине с его болью, вы, пучеглазые. Это не национальный вид спорта”.
  Но в церкви была публика другого рода. Это были другие раненые, ожидавшие своей очереди. Они рядами лежали на коричневых одеялах на каменном полу. Их глаза тоже были прикованы к операционному столу, но это было другое. Маленькие желтые человечки с кроткими глазами лежали на полу в ожидании своей очереди.
  Однажды днем я сидел с другом-корреспондентом на крыльце одного из домов в Сибони. Навстречу мне быстрым шагом проехал огромный мужчина на лошади. Увидев моего друга, он резко остановился. “Эй! Где тот мул, которого я тебе одолжил?” Мой друг встал и отдал честь. “Я с ним в порядке, генерал, спасибо”, - сказал мой друг. Огромный мужчина погрозил пальцем. “Не потеряйте его сейчас”. “Нет, сэр, я не буду; спасибо, сэр”. Огромный мужчина уехал. “Кто это, черт возьми?” - сказал я. Мой друг рассмеялся. - Это генерал Шафтер, - сказал он.
  Я отдал пять долларов за Босса —маленького, черного, проворного чертенка ямайского греха. Когда я впервые увидел его, он принадлежал пожарному с"Критона". Пожарный нашел его — маленькую портовую крысу - в Порт-Антонио. Дело было не в покупке раба; дело было в том, что пожарный считал, что потратил около пяти долларов на множество юмористических принадлежностей для Босса, включая маленький матросский костюмчик. Босс был ловким и фантастическим чернокожим игроком. Его глаза были похожи на белые огоньки, а зубы напоминали ряд маленьких клавиш пианино; в остальном он был черным. Он был и жокеем, и юнгой, и у него были манеры джентльмена. После того, как он поступил ко мне на службу, я не думаю, что был когда-либо случай, когда он был полезен, за исключением тех случаев, когда он рассказывал мне причудливые истории о Гватемале, в которой он, казалось, прожил какую-то часть своего инфантильного существования. Обычно он выполнял забавные поручения, вроде маленьких пеших забегов, каждый длиной около пятнадцати ярдов. В Сибони он спал под моим гамаком, как пудель, и я всегда ожидал, что однажды ночью, оборвав веревку, я спущусь и уничтожу его. Его некомпетентность была впечатляющей. Когда я хотел, чтобы он что-то сделал, агония надзора была хуже, чем агония личной эффективности. Было бы проще раздобыть себе шпоры, сапоги или одеяло, чем возиться с обслуживанием этого маленького неспособного человека. Но хорошим аспектом был юмористический вид. Он был как мальчишка, мышонок, негодяй и преданный слуга. Он был чрезвычайно популярен. Его имя Бос'н стало нарицательным в Siboney. Все это знали. Это было имя вроде президента Маккинли, адмирала Сэмпсона, генерала Шафтера. Босс стал фигурой. Однажды он подошел ко мне с четырьмя однодолларовыми банкнотами в валюте Соединенных Штатов. Он умолял меня сохранить их для него, и я напыщенно спрятал их в карман своих бриджей для верховой езды с таким видом, который означал, что его средства теперь в такой же безопасности, как если бы они находились в национальном банке. Тем не менее, я с некоторым удивлением спросил, где он раздобыл все эти деньги. Он сразу же откровенно признался, что их подарили ему солдаты-энтузиасты в знак уважения к его обаянию личности и манер. Это не было удивительно для Siboney, где деньги не имели значения. Деньги не стоили того, чтобы их носить с собой — “упаковывать”. Однако однажды утром к нам домой пришел солдат и спросил: “Есть еще табак на продажу?” Как и подобает людям в добродетельной бедности, мы ответили с негодованием. “Какой табак?” - Да тот самый табак, которым торгует этот маленький негр.
  Я сказал: “Бос!” Он сказал: “Да, мауста”. Раненых на окровавленных носилках несли в больницу по соседству. “Бос, ты воровал мой табак”. Его защита была столь же великолепна, как защита той несбывшейся надежды в романтической истории, которая возникла и безмолвно умерла. Он лгал так отчаянно, так свирепо, так безнадежно, как никогда не лгал человек.
  Однажды ко мне пришла делегация из 33-го округа Мичигана и спросила: “Вы владелец Bos'n?” Я сказал: “Да”. И они сказали: “Хорошо, не могли бы вы, пожалуйста, быть настолько любезны, чтобы отдать его нам?” На следующий день ожидалось большое сражение. “Ну что ж, ” ответил я, - если он вам нужен, вы можете его забрать. Но он вор, и я не отпущу его, пока он не заявит об этом лично”. Большое сражение произошло на следующий день, и Боцман не исчез в нем; но он исчез из-за моего интереса к битве, подобно тому, как беспризорник может исчезнуть в тумане. Мой интерес к битве заставил Бос раствориться у меня на глазах. Бедный маленький негодяй! Я с болью расстался с ним. Он был таким невинным негодяем. Он знал о воровстве не больше, чем все остальное. Во всяком случае, его любили. Он был прирожденным негодяем. Он не был образованным негодяем. Нельзя выносить образованного негодяя. Он был простодушным, честным, стыдливым негодяем.
  Надеюсь, 33-я мичиганская не вернулась домой голой. Надеюсь, боссу не удалось забрать все. Если босс построит дворец в Детройте, я узнаю, откуда у него деньги. Он получил их от 33-го участка Мичигана. Бедняга. Ему было всего одиннадцать лет. Он исчез. Я думал сохранить его как реликвию, подобно тому, как хранят забытые штыки и осколки снарядов. А теперь что касается кармана моих бриджей для верховой езды. В нем было четыре доллара в валюте Соединенных Штатов. Бос! Эй, Бос, где ты? То утро было утром битвы.
  Я был на холме Сан-Хуан, когда лейтенанта Хобсона и солдат "Мерримака" обменяли и доставили в расположение американских войск. Многие из нас знали, что обмен вот-вот состоится, и собрались, чтобы посмотреть на знаменитую вечеринку. Несколько наших штабных офицеров выехали с тремя испанскими офицерами — пленными, которым завязали глаза перед тем, как провести их через американские позиции. Армия величественно занималась своими делами в длинной линии траншей, когда ее взгляд привлекла эта маленькая процессия. “Что это? Что они собираются делать?” “Они собираются обменять Хобсона”. Поэтому каждый, у кого не было ног, застолбил участок, откуда он мог хорошо видеть освобожденных героев, и две группы приготовились сотрудничать над “Звездно-полосатым знаменем”. Весь солнечный день мы очень долго ждали. В нашем нетерпении мы представляли себе, как они — американцы и испанцы — торгуются там, под большим деревом, как уличные торговцы. Однажды многочисленные группы, введенные в заблуждение слухом, напряглись в тот драматический и захватывающий дух момент, когда каждый готов взорваться. Но слух разнесся в самый последний момент. Мы отпускали злые шутки, говоря друг другу, что дипломатические переговоры провалились, и играли в покер на вырубку для всей партии заключенных.
  Но внезапно этот момент настал. По перерезанной дороге, навстречу столпившимся солдатам, ехали трое мужчин, и было видно, что центральный из них одет в парадную форму офицера военно-морского флота Соединенных Штатов. Большинство солдат растянулись на траве, скучая и утомившись на солнышке. Однако их разбудил старый цирковой парад, факельное шествие с криками: “Вот они идут”. Затем солдаты регулярной армии кое-что предприняли. Они встали всем скопом и вытянулись по стойке “Смирно”. Затем солдаты регулярной армии сделали еще кое-что. Они медленно приподняли все потрепанные непогодой шляпы и опустили их, пока они не коснулись колен. Затем наступила величественная тишина, нарушаемая только мерным стуком копыт лошадей маленького отряда, когда они проезжали через брешь. Это было торжественно, похоронно, это великолепное молчаливое приветствие храбреца людьми, стоявшими на холме, который они заработали кровью и смертью — просто, честно, без чувства превосходства, заработанного кровью и смертью.
  Затем внезапно вся сцена превратилась в хлам. Еще не достигнув подножия холма, Хобсон раскланивался направо и налево, как другой Буланже, и сквозь гром собравшихся оркестров можно было расслышать почтенный возглас: “Мистер Хобсон, я хотел бы пожать руку человеку, который—” Но настоящим приветствием было молчание. Однако все снова почувствовали трепет, когда появился хвост процессии — армейский фургон с "синими куртками" из "Приключения Мерримака". Я помню ухмыляющиеся головы, торчащие из-под брезентового покрытия фургона. И армия обратилась к военно-морскому флоту. “Ну, Джеки, каково это?” И военно-морской флот поднялся и ответил: “Отлично! Премного благодарен вам, ребята, за то, что пришли сюда”. “Скажи, Джеки, за что тебя вообще арестовали? Крадешь парня? Военно-морской флот все еще ухмылялся. Здесь не было никакой чепухи. Здесь был простой обмен фразами между мужчинами.
  Некоторые из нас пристроились позади этой небольшой, но королевской процессии и последовали за ней в штаб генерала Шафтера, расположенный в нескольких милях по дороге в Сибони. У меня смутное впечатление, что я наблюдал за встречей Шафтера и Хобсона, но на этом впечатление заканчивается. Однако я помню, что слышал разговор между ними о людях Хобсона, а затем "синие куртки" были вызваны наверх, чтобы выслушать поздравительные слова генерала, командующего Пятым армейским корпусом. Это была сцена в прекрасной тени деревьев с густой листвой. Генерал сидел в своем кресле, его живот нелепо выпирал вперед, как будто он принял какую-то форму искусственного надувания. Он был похож на джосса. Если бы моряки внезапно начали поджигать несколько веток, большинство зрителей не выказали бы удивления. Но слова, которые он произносил, были правильными, четкими, спокойными, по-военному, слова одного человека другим. "Джеки" были комичными. По приказу своего офицера они выстроились перед генералом, смущенно улыбались друг другу, делали забавные попытки исправить расстановку и — выглядели застенчиво. Они выглядели застенчиво. Они выглядели как плохие маленькие мальчики, которых грубо поймали. У них не было чувства превосходства. Здесь не было мусора.
  Очень скоро после этого для меня наступил конец кампании. Я подхватил лихорадку. По сей день я не уверен, что это была за лихорадка. Этому давали разные определения. Во всяком случае, я знаю, что сначала у меня развилось вялое безразличие ко всему на свете. Затем у меня появилась склонность ездить верхом, даже когда человек лежит на раскладушке. Потом я — я не уверен — думаю, я несколько дней пресмыкался и стонал из-за Сибони. Мои коллеги, Сковел и Джордж Риа, нашли меня и сделали все, что в их силах, но я не знал, рушился ли Лондонский мост или шла война с Испанией. Это было все равно. Что из этого? Ничего особенного. Возможно, все уже произошло. Но меня это ни на йоту не волновало. Жизнь, смерть, бесчестье — все это ничего не значило для меня. Все, что меня интересовало, - это соленые огурцы. Маринованные огурцы по любой цене! Маринованные огурцы!!
  Если бы я был отцом сотни страдающих дочерей, я бы отмахнулся от них всех и заметил, что пусть они будут прокляты, мне все равно. Это было не настроение. Настроение можно победить. Это была физическая ситуация. Иногда физическую ситуацию невозможно победить. Я слышал разговоры о Сибони и иногда отвечал, но был безразличен, как морская звезда, выброшенная умирать на песок. Единственным фактом во вселенной было то, что мои вены горели и кипели. Наконец Риа, шатаясь, отвел меня к армейскому хирургу, который руководил операцией, и армейский хирург осмотрел меня острым здоровым взглядом. Затем он разрешил отправить меня домой. Манипуляции с берегом и транспортировкой были делом Реи. Я не уверен, плыли ли мы на лодке или воздушном шаре. Я думаю, что это была лодка. Рея втолкнула меня на борт, и я, покорно и неуверенно покачиваясь, направился к капитану корабля, тучному, хорошо тренированному, подтянутому человеку, шумно расхаживающему по рангоуту. “Гм, да; хорошо; хорошо. У тебя есть своя еда? Надеюсь, ради Бога, ты не ожидаешь, что мы тебя накормим, не так ли?” После чего я подошел к перилам и слабо крикнул Рею, но он был уже далеко. Капитан тем временем громко замечал, что, ради Бога, я не мог ожидать, что он меня накормит. Я не ожидал, что меня накормят. Мне было все равно, что меня накормят. Я не желал ничего на свете, кроме какой-нибудь безболезненной паузы, забвения. Оскорбления этого старого, набитого пирогами негодяя не действовали на меня тогда; они действуют на меня и сейчас. Я хотел бы сказать ему, что, хотя мне нравятся колли, фокстерьеры и даже пудели с завитками, он мне не нравится. Он был волен назвать меня лишним и выбросить за борт, но он не был волен грубо разговаривать с несколько больным человеком. Я — на самом деле я ненавижу его — все это неправильно — я теряю всю свою этику, которой обладал — но — я ненавижу его, и я требую, чтобы вы представили себе дойную корову, наделенную знаниями в области навигации и умеющую командовать кораблем — и вполне способную командовать кораблем — о, ладно, неважно.
  Я ползал по палубе, когда кто-то яростно набросился на меня и прогремел: “Кто вы, черт возьми, такой, сэр?” Я сказал, что я корреспондент. Он спросил, знаю ли я, что у меня желтая лихорадка. Я сказал "Нет". Он заорал: “Ну, клянусь Богом, вы изолировали себя, сэр”. Я спросил: “Где?” При этом вопросе у него чуть не пошла пена изо рта. Я подумал, что он собирается ударить меня. “Куда?” он взревел. “Откуда, черт возьми, я знаю, сэр?" Я знаю об этом корабле столько же, сколько и вы, сэр. Но вы изолируете себя, сэр.”Мой затуманенный мозг пытался осознать эти приказы. Этот человек был врачом в регулярной армии, и повиноваться ему было необходимо, поэтому я постарался выяснить, что он имел в виду под этими криками гориллы. “ Хорошо, доктор, я изолируюсь, но я бы хотел, чтобы вы сказали мне, куда идти. - И тут он впал в такое вулканическое настроение, что я вцепился в поручень и ахнул. “ Изолируйтесь, сэр. Изолируйтесь. Это все, что я могу сказать, сэр. Мне наплевать, куда вы идете, но когда вы доберетесь туда, оставайтесь там, сэр. ” Итак, я побрел прочь и оказался на кормовой палубе, прислонившись головой к флагштоку, а мое обмякшее тело растянулось на маленьком коврике. Мне было совсем не жаль себя. Мне было наплевать на колышек для палатки. И все же, оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что ситуация была довольно волнующей — до меня оставалось четыре или пять дней плавания — без еды, без друзей — прежде всего, без друзей, — один на палубе и довольно больной.
  Когда я вернулся в Соединенные Штаты, я смог растрогать своих подруг до слез рассказом об этом путешествии, но, в конце концов, это было не так уж плохо. Они держали меня в моем маленьком резерве на корме, но вскоре проявили много доброты. Во время столовой они подсовывали мне жестяную тарелку с чем-нибудь, обычно тушеными помидорами и хлебом. Мужчины всегда хорошие люди. И, в любом случае, большинство людей были в худшем состоянии, чем я — бедные забинтованные парни, печально смотрящие на волны. В некотором смысле, я знал таких. Старшим лейтенантам по сорок лет, капитанам по пятьдесят, майорам по 102, подполковникам по 620, полным полковникам по 1000 и бригадирам по 9768 295 с лишним. В то время человеку нужно было прожить два миллиарда лет, чтобы получить выдающееся звание в регулярной армии. И, конечно же, у всех них были дрожащие жены на отдаленных западных постах, ожидающие услышать худшее, лучшее или среднее.
  В плохую погоду офицеры образовывали нечто вроде общей группы из всех здоровых ног и рук, и, крепко держась друг за друга, им удавалось перебираться из шезлонгов в каюты, а из кают снова в шезлонги. Так они жили до тех пор, пока корабль не достиг Хэмптон-Роудс. Мы притормозили напротив причудливо разбросанных отелей и батарей в Олд-Пойнт-Комфорт, и на верхушке нашей мачты развевался желтый флаг, мрачный флаг чумы. Затем мы стали свидетелями чего-то, что подсказало нам, что со всем этим грузом ран, лихорадок и голода мы забыли о четвертом элементе войны. Мы поднимали желтый флаг, но прилетела катерка и быстро закружила вокруг нас. В катере была маленькая женщина, и она все смотрела, смотрела, смотрела. Наш корабль был так высоко, что она могла видеть только тех, кто стоял у поручней, но она продолжала смотреть, смотреть и смотреть. Это было достаточно ясно — все было достаточно ясно, — но мое сердце сжалось от страха, что она не найдет его. Но вскоре среди нескольких чернокожих парней из 24-го пехотного полка поднялась суматоха, и двое из них побежали на корму к полковнику Лискаму, его доблестному командиру. Их лица расплылись в смуглых ухмылках восторга. “Каннел, разве это не ошибка, Каннел?” “Что?” - спросил старик. Он быстро встал и появился у перил с рукой на перевязи. Он закричал: “Алиса!” Маленькая женщина увидела его и тут же закрыла лицо руками, словно ослепленная вспышкой белого огня. Она не вскрикнула; все было в этом простом быстром жесте, но мы — мы знали их. Это сказало нам. Это сказало нам другую часть. И в видении мы все увидели наши собственные портовые огни. То есть те из нас, у кого были портовые огни.
  Я был почти здоров и опроверг обвинение в желтой лихорадке, которое было выдвинуто против меня, и поэтому мне разрешили сойти на берег одним из первых. И тут произошла странная вещь. Тяжелая кампания, полная желаний, недостатков и отлучек, быстро возвращает человека к пониманию вещей, которыми долгое время пренебрегали или забывали. В лагере, где-то в лесу между Сибони и Сантьяго, я случайно вспомнил о мороженом с содовой. Я прекрасно обходился без него в течение многих лет; на самом деле, я думаю, что ненавижу его; но мне стало сниться мороженое с содовой, и я чуть не умер от тоски по нему. Я не мог выбросить это из головы, как ни старался сконцентрировать свои мысли на сухопутных крабах и грязи, которыми меня окружали. Это, безусловно, было учебным заведением моего детства, но испытывать ненасытную тоску по нему в 1898 году было примерно так же нелогично, как испытывать ненасытную тоску по керосину. Все, что я мог сделать, это поклясться себе, что, если я снова попаду в Соединенные Штаты, я немедленно пойду к ближайшему фонтанчику с газированной водой и сделаю его похожим на испанские четверки. Громким, твердым голосом я бы сказал: “Апельсин, пожалуйста”. И вот странная вещь: как только я сошел на берег, я подошел к ближайшему фонтанчику с газированной водой и громким, твердым голосом сказал: “Апельсин, пожалуйста”. Я помню одного человека, который так обезумел из-за консервированных персиков и который бродил по лицу земли, жалобно спрашивая: “У вас есть персики?”
  Большинство раненых и больных должны были быть сведены в таблицу, распределены по секциям и тщательно оформлены, так что я успел занять позицию на веранде отеля Чемберлена и посмотреть, как моих погибших товарищей доставят в госпиталь. Веранда была заполнена женщинами в легких, очаровательных летних платьях и нарядными офицерами из Крепости. Это было похоже на букет цветов. Это наполнило меня благоговением. Вся эта роскошь, утонченность, нежный уход, аромат и цвет казались абсолютно новыми. Затем через узкую улочку на веранде отеля была такая же ваза с цветами. Две роты добровольцев прорыли проход сквозь огромную толпу на улице и держали путь, а затем по этому переулку прошла любопытная процессия. Я никогда не знал, что они так выглядят. Такой банды грязных, оборванных, изможденных, полуголодных, забинтованных калек я никогда не видел. Естественно, было много людей, которые не могли ходить, и некоторых из них погрузили на большую платформу, которую тащил за собой троллейбус. Затем было много медленно передвигающихся носилок. Когда эта толпа начала проходить мимо отеля, цветочные клумбы произвели такой шум, что можно было вздрогнуть. Возможно, это был стон, возможно, это было рыдание — но нет, это было нечто большее, чем стон или всхлипывание. Во всяком случае, в нем слышался женский плач.—Звуки женского плача.
  И как выглядели эти люди, прославившиеся своими делами, когда их так принимали люди? Ухмылялись ли они и выглядели ли так, как будто их распирало от желания рассказать все, что произошло? Нет, они опустили головы, как многие тюремные птицы. Большинство из них, казалось, страдали от чего-то похожего на страх сцены во время этого случайного, но в высшей степени красноречивого приема. Никакого чувства превосходства — вот в чем дело. Очевидно, они были готовы оставить трескотню всем этим прирожденным генералам-майорам, которые после войны наговорили достаточно, чтобы добиться значительного падения цен на этот товар по всему миру.
  Серия закрыта. И вы можете быть уверены, что я вам вообще ничего не сказал, совсем ничего, совсем ничего.
  OceanofPDF.com
  ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ
  Я
  Каспар Кадоган решил отправиться на тропические войны и что-нибудь сделать. Воздух был сине-золотым от воинской помпезности, и в каждом ухе звенела музыка воинской славы. Отец Каспара был сенатором Соединенных Штатов от великого штата Скоумаллиган, где военная лихорадка была очень сильна. Холод - это кровь многих сыновей миллионерареса, но Каспар заболел лихорадкой и отправился в Вашингтон. Отец никогда ни в чем ему не отказывал, и на этот раз все, чего хотел Каспар, — это немного поработать капитаном в армии - всего лишь немного поработать капитаном.
  Старик принимал делегацию респектабельных рулевых из Скоумаллигана, которые пришли к нему по делу, которое не касается общественности.
  Бутылки виски и коробки сигар все еще стояли на столе в роскошной гостиной. Сенатор сказал: “Что ж, джентльмены, я сделаю для вас все, что в моих силах”. Под этой фразой он имел в виду то, что имел в виду.
  Затем он повернулся к своему нетерпеливому сыну. “ Ну что, Каспар? Юноша излил свои скромные желания. Это была не совсем его вина. Жизнь научила его щедрой вере в свои способности. Если бы кто-нибудь сказал ему, что он просто заурядный дурак, он бы широко раскрыл глаза на отсутствие у этого человека здравого смысла. Всю его жизнь люди восхищались им.
  Боевой конь Скоумаллиганов с легким неодобрением посмотрел в глаза своему сыну. “ Ну, Каспар, ” медленно произнес он, - я придерживаюсь мнения, что у них есть все эксперты по гольфу, чемпионы по теннису, лидеры котильонов, настройщики пианино и бильярдные маркеры, которые им действительно нужны в качестве офицеров. Вот если бы ты был солдатом...
  “Я знаю”, - сказал молодой человек с жестом, “ "но я надеюсь, что я не совсем дурак, и я думаю, что если у меня будет шанс, я смогу что-нибудь сделать. Я бы хотел попробовать. Я бы действительно попробовал.
  Сенатор закурил сигару. Он принял позу глубокого размышления. “Д-да, но в этой стране полно молодых людей, которые не дураки. Их полно.
  Каспар заерзал, желая ответить, что, хотя он признает обилие молодых людей, которые не были дураками, он чувствует, что сам обладает интересными и своеобразными качествами, которые позволят ему оставить свой след в любой области деятельности, которой он серьезно займется. Но он не сделал этого изящного заявления, потому что иногда замечал нечто ироничное в темпераменте своего отца. Боевой конь Скоумаллигана не думал высказывать мнение о своих способностях с 1865 года, когда он был молод, как Каспар.
  “Хорошо, хорошо”, - сказал наконец сенатор. “Я подумаю об этом. Я позабочусь об этом”. Молодому человеку пришлось дождаться окончания характерного для его отца метода мышления. Боевой конь никогда не давал быстрого ответа, и если люди пытались поторопить его, они, казалось, могли вызвать только чувство раздражения против принятия решения вообще. Его разум двигался подобно ветру, но практика вложила мексиканскую нотку в уста его суждений. Этот старик с легкой и быстрой мыслью научился двигаться, как повозка, запряженная волами. “ Да, сэр, - ответил Каспар. Он удалился в свой клуб, где на ласковые расспросы некоторых завистливых друзей ответил: “Старик позволяет идее впитаться”.
  Решение боевого коня было принято гораздо раньше, чем ожидал Каспар. В Вашингтоне большое количество хорошо воспитанных красивых молодых людей получали назначения лейтенантами, капитанами, а иногда и майорами. Это были сильные, здоровые, образованные люди с ясными глазами. Они были в отличном состоянии. Немецкий фельдмаршал сиял бы от радости, если бы мог заполучить их — для отправки в школу. В любой точке мира они устроили бы грандиозное шоу в качестве материала, но по сути своей они не были лейтенантами, капитанами и майорами. Они были прекрасными людьми, хотя мужественность - лишь неотъемлемая часть лейтенанта, капитана или майора. Но, во всяком случае, в этом устройстве была вся логика выхода в море в купальной машине.
  Сенатор поймал себя на мысли, что Каспар ничем не хуже любого из них, даже лучше многих. В настоящее время он то тут, то там блеял, что у его мальчика должен быть шанс. “ С мальчиком все в порядке, говорю тебе, Генри. Он без ума от поездки, и я не понимаю, почему они не могут устроить ему представление. У него достаточно нервов, и он остер, как хлыст. Я собираюсь договориться с ним о встрече, и я бы хотел, чтобы ты сделал что-нибудь, чтобы помочь этому ”.
  Затем он отправился в Белый дом и Военное министерство и устроил переполох. Люди думают, что администрации всегда рабски, отвратительно стремятся угодить Машине. Это не так; они желают, чтобы Машина погрузилась в красное пламя, ибо силой десяти тысяч прошлых слов, взглядов, жестов, письмен появляется Машина, хватает Администрацию за нос и выворачивает его, а Администрация не смеет даже кричать. Огромная сила, которая ведет выборы к успеху, укоризненно смотрит на Администрацию и говорит: “Дайте мне булочку”. Это очень маленькая награда для Колосса.
  Боевой конь Скоумаллигана получил свою булочку и отнес ее в свой отель, где Каспар угрюмо читал военные слухи. “Ну, мой мальчик, вот и ты”. Каспар был капитаном и комиссаром в штабе бригадного генерала Рейли, командира Второй бригады Первой дивизии Тридцатого армейского корпуса.
  “Мне пришлось потрудиться ради этого”, - мрачно сказал сенатор. “Они говорили со мной так, как будто считали вас каким-то пустоголовым идиотом. Никто из них, похоже, не знал тебя лично. Они просто принимали это как должное. В конце концов, мне стало довольно жарко в ”ошейнике ". Он помолчал мгновение; его тяжелое, морщинистое лицо окаменело; голубые глаза заблестели. Он хлопнул ладонью по ручке своего кресла.
  “Каспар, я втянул тебя в это дело, и я верю, что у тебя все получится, и я говорю это не потому, что не доверяю ни твоему здравому смыслу, ни твоей выдержке. Но я хочу, чтобы ты понял, что ты должен справиться с этим. Я не собираюсь нести чушь о вашей стране и флаге вашей страны. Вы все это понимаете. Но теперь ты солдат, и тебе придется делать то-то и то-то, и сражаться, и ты должен делать каждое из них, черт возьми, до конца. Я не знаю, насколько шумной будет эта вечеринка, но любой вечеринки достаточно, чтобы показать, как много всего есть в мужчине. Ты получил назначение, и это все, что я могу для тебя сделать; но я отлуплю тебя собственными руками, если, когда армия вернется, другие ребята скажут, что мой сын ”всего лишь симпатичный чувак ".
  Он умолк, тяжело дыша. Каспар смело и откровенно посмотрел на отца и ответил не очень дрожащим голосом. - Я сделаю все, что в моих силах. Это мой шанс. Я сделаю все, что в моих силах, и воспользуюсь им”.
  Сенатор обладал удивительной способностью переходить от одной манеры к другой. Внезапно он показался мне очень добрым. “ Ну, тогда все в порядке. Я думаю, ты отлично поладишь с Рейли. Я его хорошо знаю, и он проведет тебя до конца. Однажды я помог ему. А теперь насчет этого дела с бакалеей. Насколько я понимаю, Комиссар — это своего рода поставщик провизии в широком смысле, то есть он заботится о гораздо большем количестве вещей, чем поставщику провизии приходится забивать себе голову. В бригаде Рейли, вероятно, от двух до трех тысяч человек, и в отношении определенных вещей вы должны каждый день присматривать за каждым из них. Я прекрасно знаю, что ты не смог бы успешно управлять пансионом в Оушен-Гроув. Как ты собираешься содержать всех этих солдат, эй? Думал об этом?”
  “Нет”, - сказал оскорбленный Каспар. “Я не хотел быть комиссаром. Я хотел быть капитаном в строю”.
  “ Они и слышать об этом не хотели. Они сказали, что тебе придется записаться на прием в штат, где о тебе смогут позаботиться.
  “Что ж, пусть они позаботятся обо мне”, - обиженно воскликнул Каспар. - “Но когда придется сражаться, я думаю, что не обязательно буду последним”.
  “Именно так”, - ответил сенатор. “В этом весь дух”. Они оба думали, что проблема войны сведется к уравнению реальных сражений.
  В конце концов Каспар отправился на Юг и расположился лагерем в соленой траве под соснами. Здесь располагался двадцатитысячный армейский корпус. Каспар вышел на пыльный солнечный свет и на много недель пропал из виду.
  II
  “Конечно, я не знаю в этом ничего предосудительного”, - откровенно и скромно сказал Каспар своим коллегам-офицерам штаба. Он имел в виду обязанности своей должности.
  Их лица ничего не выражали; они смотрели на него глазами, в которых он ничего не мог понять. После паузы один из них вежливо спросил: “Не так ли?” Это были неизбежные два условных слова.
  - Да ведь я не знал, что такое комиссар, - воскликнул Каспар, - пока сам не стал им! Мой старый хозяин рассказал мне. Я полагаю, он вычитал это где-то в книге, но я не знал.
  - А ты разве нет?
  Лицо молодого человека внезапно озарилось юмором. “ Знаете, это слово в моем сознании тесно ассоциировалось с верблюдами. Забавно, да? Я думаю, это пришло от прочтения стишка Киплинга о комиссариатском верблюде ”.
  - Неужели?
  “ Да. Забавно, не правда ли? Верблюды!
  В конечном итоге бригада была высажена в Сибони в составе армии для атаки Сантьяго. Сцена высадки иногда напоминала вдохновляющую повседневную драму на подходе к Бруклинскому мосту. Поднялась великая суматоха, во время которой мудрый человек держал свое имущество при себе, чтобы оно не отправилось в пустыню в кармане одного из марширующих полков. По правде говоря, Каспару следовало бы заняться чем-нибудь неистовым, но люди видели, как он бродил без обуви туда-сюда и кричал: “Кто-нибудь видел мои седельные сумки? Да ведь если я их потеряю, я разорен. У меня в них все упаковано. Все!”
  Они смотрели на него мрачно и безучастно. “Нет”, - сказали они. Это было сделано для того, чтобы дать понять, что им было бы наплевать, если бы он потерял нос, зубы и самоуважение. Бригада Рейли собралась с лодок и отправилась в путь, душа каждого полка пылала гневом из-за того, что какой-то другой полк шел впереди нее. Пробираясь сквозь заросли и под пальмами, мужчины разговаривали в основном о вещах, не относящихся к рассматриваемому делу.
  Генерал Рейли наконец разместил свой штаб в высокой траве под манговым деревом. “Где Кадоган?” - внезапно спросил он, снимая шляпу и убирая мокрые седые волосы со лба. Никто не знал. “Я видел, как он искал свои седельные сумки на лестничной площадке”, - с сомнением сказал офицер. “Побеспокойте его”, - презрительно сказал генерал. “Пусть он останется там”.
  Подошли три почтенных командира полков, чопорно отдали честь и сели в траву. Последовал пафос, во время которого Рейли объяснил многое из того, что рассказал ему командир дивизии. Почтенные полковники кивнули; они поняли. Для них все было гладко и ясно. Но все же полковник Сорок четвертого пехотного полка пробормотал что-то о комиссариате. Его люди — и затем он разразился чувством о лишениях своих людей, в котором вы столкнулись с его чувством, что его люди — его люди были единственными важными существами во вселенной, и это чувство было для него полностью правильным. Рейли хмыкнул. Он сделал то, что делало большинство командиров. Он установил компетентную линию на выполнение работы некомпетентной части штаба.
  Через некоторое время по дороге, весело размахивая седельными сумками, появился Каспар. “Ну что, генерал, - воскликнул он, отдавая честь, - я нашел их”.
  - А ты? ” спросил Рейли. Позже к нему трагически подбежал офицер: “Генерал, Кадоган там, в кустах, в одиночестве ест консервированную ветчину и крекеры”. Офицера послали обратно в кусты за Каспаром, а генерал послал Каспара с приказом. Затем Рейли и три почтенных полковника, ухмыляясь, отведали консервированной ветчины и крекеров. “Таша права”, - сказал Рейли с набитым ртом. “Дорси, посмотри, нет ли у него чего-нибудь еще”.
  “Не будь эгоистичным поросенком”, - сказал один из полковников с набитым ртом. “Кто он, генерал?”
  — Сын—сентор Кад'ган, старый друг мой, черт бы его побрал.
  Каспар написал письмо:
  “Дорогой отец: Я сижу под деревом, используя самую плоскую часть моей фляги в качестве стола. Даже сейчас, когда я пишу, дивизия впереди нас продвигается вперед, и мы не знаем, в какой момент может разразиться битва. Я не знаю, каковы планы. Генерал Рейли знает, но он настолько добр, что доверяет мне очень мало. На самом деле, я могу быть частью тщетной надежды из всего того, что я слышал от него об обратном. Насколько я понял, вы сказали в Вашингтоне, что когда-то оказали ему некоторую услугу, но если это правда, я могу заверить вас, что он полностью забыл об этом. Временами его поведение по отношению ко мне граничит с оскорблением, но, конечно, я понимаю, что это всего лишь поведение сварливого старого солдата, которого долгая жизнь среди индейцев сделала грубым и медвежатничающим. Осмелюсь сказать, что у меня все получится без скандала.
  “Когда вы услышите, что мы захватили Сантьяго, пожалуйста, пришлите мне с первым пароходом коробку провизии и одежды, особенно сардин, маринованных огурцов и легкого нижнего белья. Остальные мужчины в штабе - приятные тихие парни, но они кажутся немного грубоватыми. Пока не было никаких боевых действий, за исключением перестрелки с бригадой Янга. Рейли был в ярости, потому что мы не смогли туда попасть. Вчера я встретил генерала Пила. Он был очень мил. Он сказал, что хорошо знал вас, когда был в Конгрессе. Молодой Джек Мэй работает в штабе Пила. Я хорошо знал его по колледжу. Мы провели час, вспоминая старые времена. Передай мою любовь всем дома ”.
  Марш проходил неторопливо. Рейли и его сотрудники вышли во главе длинной извилистой колонны и вошли в душный сумрак леса. Некоторым менее удачливым полкам пришлось ждать среди деревьев на обочине тропы, и когда бригада Рейли проезжала мимо них, офицер обращался к офицеру, одноклассник к однокласснику, и в этих приветствиях звучало все, от Вест-Пойнта до Аляски. Они вступали в бой, в котором они, офицеры, потеряют более сотни убитыми и ранеными — одни только офицеры, — и эти приветствия, в которых встречалось много прозвищ, во многих случаях были прощанием, таким как вручение одной фотографии с показной помпой, торжественностью, рвением. “Вон идет Гори Уиджен! Привет, Гори! С чего ты начинаешь? Привет, Гори!”
  Каспар поговорил сам с собой и решил, что ему не страшно. Он был полон энтузиазма и бдительности; он думал, что теперь его долг перед страной или перед самим собой должен быть выполнен, и он был безумцем, желая доказать старому Рейли и остальным, что, в конце концов, он очень способный солдат.
  III
  Старина Рейли ковылял вдоль строя своей бригады и бормотал что-то, как человек, набивший рот травой. Огонь с позиций противника был невероятным по своей стремительной ярости, и бригаде Рейли выпало на долю очень тяжелое испытание. Лицо старика было цвета помидора, и в ярости он как-то странно шевелил губами и брызгал слюной. Пока он гарцевал вдоль своей тонкой лески, презрительно выпрямившись, из травы донеслись голоса, умолявшие его беречь себя. По пятам за ним карабкался горнист с бледной кожей и стиснутыми зубами, бледный, как мел, дрожащий юноша, который не спускал глаз со спины старого Рейли и следовал за ним.
  Старый джентльмен был совершенно безумен. Очевидно, он считал все это ужасной неразберихой, но теперь, когда его бригада была бесповоротно в ней замешана, он прилагал все усилия здесь и повсюду, чтобы обеспечить какое-то безупречное поведение со стороны каждого человека джека в его бригаде. Намерения трех почтенных полковников были одинаковыми. Они стояли в тылу своих войск, тихие, суровые, вежливые старики, увещевая свои полки сохранять самообладание перед лицом такого града огня из магазинных винтовок и пулеметов, с которым никогда в этом мире не сталкивались, кроме безбородых дикарей, когда белый человек находил возможность перенести свою ношу в какое-нибудь новое место.
  И полки были красивые. Солдаты лежали на своих маленьких животах, их по закону посыпали перцем, и они ничего не говорили, пока хорошая кровь вытекала на траву, и даже если одинокий новичок пытался найти достойную причину для переезда в какое-нибудь пристанище разумных людей, холодный голос офицера выставлял его преступником со стыдом, который был заслугой его полкового образования. Позади командования Рейли были изрытые пулями джунгли, через которые оно не могло продвигаться как бригада; впереди на холмах были испанские траншеи. Рейли подумал, что, без сомнения, попал в затруднительное положение, но сказал это только самому себе. Внезапно он увидел справа маленькую точку людей в синих рубашках, которые были уже на полпути к вершине холма. Это был какой-то жалкий обломок Шестого пехотного полка Соединенных Штатов. Огорченный, потрясенный, охваченный ужасом, Рейли проревел своему горнисту, и юноша с выбеленным мелом лицом разжал зубы и протрубил атаку рывками.
  Люди поспешно и мрачно построились и бросились в атаку. Очевидно, их ждала лишь участь добропорядочных солдат. Но они пошли из—за - возможно, мнения других. Они ушли— потому что ни одна крикливая кучка тюремных пташек, таких как Двадцать Седьмой пехотный, не могла сделать ничего такого, чего они не могли бы сделать лучше. Они ушли, потому что так приказал Рейли. Они ушли, потому что ушли.
  И все же ни один из них до сих пор не выступил с публичной речью, в которой точно объяснил, как он все это сделал, и подробно рассказал, с какой инициативой и способностями он разобрался и победил ситуацию, которую он вообще не понимал.
  Рейли так и не увидел вершины холма. Он героически старался не отставать от своих людей, когда пуля тихо пробила его левое легкое, и он упал обратно в объятия горниста, который принял его так, как принял бы рождественский подарок. Три почтенных полковника унаследовали бригаду в быстрой последовательности. Старший командовал около пятидесяти секунд, в конце которых был смертельно ранен. Прежде чем они смогли сообщить новость следующему по званию, он тоже был застрелен. В конце концов младший полковник прибыл на вершину холма с маленькой бригадой худощавых и пыхтящих людей. Мужчины залегли и стреляли залпами по всему, что было практически возможно.
  В похожих на канавы окопах лежали мертвые испанцы с лимонными лицами, одетые в потертую бело-голубую тикалку. Некоторые уютно свернулись калачиком, как спящие дети; один умер в позе человека, откинувшегося на спинку зубоврачебного кресла; другой сидел в траншее, уныло опустив подбородок на грудь; лишь немногие сохранили свидетельства о волнении боя. С большим числом людей казалось, что смерть коснулась их так мягко, так легкомысленно, что они и не подозревали об этом. Смерть пришла к ним скорее в виде опиата, чем в результате кровавого удара.
  Но прибывшие люди в синих рубашках и не подумали о желтоватых трупах. Они нетерпеливо обменивались градом выстрелов со второй линией испанцев, чьи пепельного цвета окопы преграждали путь к городу, белевшему среди деревьев. В паузах мужчины разговаривали.
  “Мы сделали все возможное. Старая компания E добилась своего. Ведь однажды корпус роты ”Б" был позади нас".
  “ Джонс, он поднялся первым. Я его видел.
  - Какой Джонс?
  “ Ты видел, как старина Ту-барс бегал, как сухопутный краб? У него тоже было хорошее время. Он бил только по верхним позициям. С ним все в порядке.
  “ С мародером тоже все в порядке. Он был на добрых десять ярдов впереди лучших из нас. Я ненавидел его на посту, но на этой действительной службе никто из них не может его тронуть”.
  “Это сильно отличается от работы на посту”.
  “Ну, мы сделали это, и это было не потому, что я думал, что это можно сделать. Когда мы начинали, я сказал себе: ”Ну что ж, здесь много дураков".
  - Это еще не конец.
  “ О, им никогда не вернуть нас отсюда. Если они начнут преследовать нас отсюда, мы навалим их так высоко, что последние не смогут перелезть. Мы зашли так далеко, и мы останемся здесь. Я еще не закончил пыхтеть.
  “ Все лучше, чем продираться сквозь эти джунгли и получить ожоги спереди, сзади и с обоих флангов. Я бы предпочел взобраться на другой холм, чем бродить по этим лесам, таким густым, что не поймешь, один ты человек или подразделение кавалерии ”.
  “Где тот молодой солдат-поваренок, Кадоган, или как там его зовут. Что-то не видел его сегодня.”
  - Ну, я видел его. Он был прав. Его тоже подстрелили, примерно на половине подъема, в ногу. Я это видел. С ним все в порядке. За него не беспокойся. С ним все в порядке.
  “ Я тоже его видел. Он выполнил свой трюк. Как только я смогу вытащить этот кусок колючей проволоки из своего горла, я буду радоваться”.
  “ В него вообще не стреляли, потому что вот он стоит. Видишь его?
  Позади поросший травой склон был заполнен небольшими группами мужчин, которые искали раненых. Бригада Рейли начала копать штыками и лопатами из консервных банок с мясным пайком.
  IV
  Сенатор Кадоган расхаживал взад-вперед по своей личной гостиной и курил маленькие коричневые слабые сигары. Этих маленьких огоньков, казалось, было совершенно недостаточно, чтобы утешить такого тяжеловесного сатрапа.
  Был вечер 1 июля 1898 года, и сенатор был чрезвычайно взволнован, о чем можно было судить по тому, как в высшей степени спокойно он окликнул своего личного секретаря, находившегося в соседней комнате. Голос был безмятежным, нежным, ласковым, низким.
  - Бейкер, я бы хотел, чтобы ты снова обратился в Военное министерство и узнал, слышали ли они что-нибудь о Каспаре.
  В дверях появился молодой человек с очень ясными глазами и резким лицом, все еще держа ручку в руке. Он прятал раздражение, похожее на крапиву, за всей законченной дерзостью ухмылки, резкого, лживого, заслуживающего доверия молодого политика. “Я только что вернулся оттуда, сэр”, - предположил он.
  Боевой конь Скоумаллиганов поднял глаза и на короткую секунду заглянул в глаза своему личному секретарю. Это не был свирепый или орлиный взгляд; это было нечто, выходящее за рамки актерской практики; это был просто смысл. Умный личный секретарь схватил свою шляпу и тут же с энтузиазмом удалился. “Хорошо, сэр”, - крикнул он. “Я выясню”.
  В Военном министерстве горел свет, и сновали посыльные. С уверенностью слуги старого дома Бейкер пробился сквозь шум мелкокалиберного оружия. Ходили слухи о большой победе; ходили слухи о большом поражении. В коридорах различные сторожевые псы вставали со своих кресел и расспрашивали его о деле неуверенным тоном, который никоим образом не шел в сравнение с их прежним обычным почтением к личному секретарю боевого коня Скоумаллигана.
  В конце концов Бейкер добрался до комнаты, где за столом с выдвижной крышкой сидел какой-то старший клерк и лихорадочно что-то писал. Бейкер задал вопрос, и старший клерк, не поднимая головы, пробормотал что-то нецензурное. Очевидно, он сказал: “Откуда, черт возьми, я могу знать?”
  У личного секретаря отвисла челюсть. Несомненно, какой-то новый дух внезапно снизошел на сердце Вашингтона — дух, который, как понял Бейкер, был почти вызывающе безразличен к желаниям сенатора Кадогана, дух, который не был учтиво льстивым. Что бы это могло значить? Лисий ум Бейкера дико рванулся к концепции свергнутых фракций, сменившихся друзей, новых комбинаций. Уверенность, пришедшая из опыта широкой политической ситуации, внезапно покинула его, и он не удивился бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что сенатор Кадоган сейчас контролирует только шесть голосов в штате Скоумаллиган. “ Ну, ” пробормотал он в замешательстве, “ ну... нет ли каких—нибудь новостей о сыне старика, а? И снова старший клерк ответил богохульно.
  В конце концов Бейкер в смятении ретировался от присутствия этого главного клерка, узнав, что последнему наплевать, плывет ли Каспар Кадоган через Ад на ледяной яхте.
  Бейкер атаковал других, более грозных чиновников. На самом деле, он ударил так высоко, как только осмелился. Они все до единого бросали в него короткие, резкие слова, подобно тому, как мужчины швыряют камнями в надоедливую дворняжку. Он вышел из яркого света, из группы мужчин с встревоженными, озадаченными лицами, и, возвращаясь в отель, не знал, фамилия его Бейкер или Чаммонделей.
  Однако, поднимаясь по лестнице в апартаменты сенатора, он ухитрился сконцентрировать свой интеллект на манере говорить.
  Боевой конь все еще расхаживал по гостиной и курил. У входа в кабинет Бейкера он остановился. - Ну?
  “Мистер Кадоган, - холодно произнес личный секретарь, - в департаменте мне сказали, что им наплевать, жив ваш сын или мертв”.
  Сенатор посмотрел на Бейкера и мягко улыбнулся. “Что это, мой мальчик?” спросил он мягким и внимательным голосом.
  “Они сказали— - с некоторым упорством проглотил слюну Бейкер. “Они сказали, что им наплевать, жив ваш сын или мертв”.
  На три секунды воцарилось молчание. Бейкер стоял как истукан; у него не было механизма для уравновешивания проблем такого рода, и он, казалось, чувствовал, что если будет стоять неподвижно, как каменная лягушка, то избежит разрушительного действия ужасного сенаторского гнева, который вот-вот разразится ураганной речью, которая повалит деревья и сметет амбары.
  - Ну, - лениво протянул сенатор, - кого ты видел, Бейкер?
  Личный секретарь вновь обрел обычную манеру дышать. Он назвал имена людей, которых видел.
  “ Да—а-а, ” заметил сенатор. Он взял еще одну маленькую коричневую сигару и держал ее большим и указательным пальцами, глядя на нее со спокойным и пристальным вниманием ученого, исследующего что-то новое. “Значит, им все равно, жив Каспар или мертв, да? Ну ... может, и нет .... Все в порядке .... Однако … Я думаю, что просто загляну к ним и выскажу свое мнение ”.
  Когда сенатор ушел, личный секретарь подбежал к окну и высунулся наружу. Пенсильвания-авеню отливала серебристо-голубым в свете множества дуговых фонарей; поезда канатной дороги со стоном двигались под звон гонгов; из окна пешеходные дорожки представляли собой едва различимый вид рубашек с завышенной талией и соломенных шляп. Иногда раздавался визг разносчика газет.
  Бейкер наблюдал за высокой, грузной фигурой сенатора, направлявшегося на перехват поезда канатной дороги. “Великий Скотт!” - воскликнул личный секретарь про себя. “Будут три разных вида грандиозных, простых и практичных фейерверков. Старик на них клюнет. Я бы не был на месте Ласкама. О боги, какой там будет скандал”.
  В свое время сенатор уединялся с кем-то вроде заместителя третьего помощника командира батареи в офисах Военного министерства. Чиновнику, очевидно, было приказано приложить максимальные усилия, чтобы успокоить Кадогана, и он, безусловно, действовал в соответствии с его инструкциями. Он был почти в слезах; он умоляюще простер руки, и голос его звучал жалобно.
  “ Знаете, сенатор, на самом деле мы можем только умолять вас взглянуть на обстоятельства. Две жалкие дивизии на вершине этого холма; более тысячи человек убитыми и ранеными; линия обороны настолько тонкая, что любая сильная атака разнесла бы нашу Армию в щепки. Испанцы, вероятно, получили подкрепление под командованием Пандо; Шафтер, похоже, слишком болен, чтобы активно командовать нашими войсками; Лоутон не сможет встать со своей дивизией раньше завтрашнего дня. Мы на самом деле ожидаем ... нет, я не скажу, ожидаем ... но мы бы не удивились ... Никто в департаменте не удивился бы, если бы до рассвета мы были вынуждены сообщить стране новость о катастрофе, которая стала бы худшим ударом, который когда-либо наносила Национальная гордость. Разве вы не понимаете? Разве вы не понимаете нашу позицию, сенатор?”
  Сенатор с бледным, но спокойным лицом разглядывал чиновника глазами, которые блестели, что необычно для крупного, владеющего собой политика.
  “ Скажу вам откровенно, сэр, ” продолжал тот. “Я скажу вам откровенно, что в данный момент мы не знаем, пешие мы или конные. Все витает в воздухе. Мы не знаем, одержали ли мы славную победу или просто попали в чертовски затруднительное положение”.
  Сенатор кашлянул. “ Полагаю, мой парень в двух дивизиях на вершине того холма? Он с Рейли.
  - Да, бригада Рейли там, наверху.
  “ И когда, по-вашему, Военное министерство сможет сообщить мне, все ли с ним в порядке. Я хочу знать.
  “Мой дорогой сенатор, честно говоря, я не знаю. Еще раз прошу вас подумать о нашей позиции. Армия в замешательстве; это генерал, думающий, что он должен отступить, и все же не уверенный, что он сможет отступить, не потеряв Армию. Ведь мы беспокоимся о жизнях шестнадцати тысяч человек и самоуважении нации, сенатор.
  “ Понятно, ” заметил сенатор, медленно кивая головой. “И, естественно, благополучие сына одного человека не ... как бы это сказать... не режет лед”.
  V
  А на Кубе шел дождь. Через несколько дней бригада Рейли обнаружила, что благодаря успешной атаке они получили неоценимую привилегию сидеть в мокрой траншее и медленно, но верно умирать от голода. Характер солдат испортился, как черствый хлеб. Солдаты, которые так бодро, спокойно и достойно захватили позиции, которые иностранные эксперты называли неприступными, теперь, в свою очередь, подверглись атаке, которая была яростной и коварной. Солнечный жар чередовался с дождями, которые гремели и ревели, падая подобно горным водопадам. Казалось, что люди заболели лихорадкой из-за полного отсутствия другого занятия. За дни сражений ни у кого не было времени даже на тропическую головную боль, но как только этот оживленный период закончился, люди начали дрожать по отделениям и взводам. Рацион был настолько скудным, что маленькая жирная полоска бекона казалась размером с корнер, а кофейные зерна - жемчужинами. Начались бы безбожные ссоры из-за осколков, если бы вместе с этими лихорадками не пришла великая апатия, так что люди были почти довольны смертью, если смерть не требовала напряжения.
  Это был случай, который отчетливо отделил овец от козлов. Коз было достаточно мало, но их качества выделялись, как багровые пятна.
  Однажды утром Джеймсон и Рипли, два капитана Сорок четвертого пехотного полка, лежали под непрочным укрытием из палок и пальмовых ветвей. Их мечтательные, тусклые глаза созерцали людей в траншее, которая уходила влево и вправо. К ним со стоном подошел Каспар Кадоган. “ Ей-богу, ” сказал он, устало опускаясь на землю, - ты же знаешь, я больше не могу этого выносить. Это убивает меня”. Сквозь грязь на его лице пробивалась щетинистая борода; его веки были багровыми; неописуемо грязная рубашка спадала с огрубевшей шеи; и в то же время различные морщины зла и жадности углублялись на его лице, пока он практически не стал откровением, исповедью. “ Я этого не вынесу. Ей-богу, не могу.
  К ним, спотыкаясь, шел Стэнфорд, лейтенант под командованием Джеймсона. Он был парнем 98-го года выпуска в Вест-Пойнте. Было видно, что он пылает в лихорадке. Он спокойно посмотрел на них. “У вас есть вода, сэр?” - спросил он своего капитана. Джеймсон поднялся на ноги и помог Стенфорду уложить его дрожащее тело под навес. “Нет, парень”, - мрачно ответил он. “Ни капли. У тебя есть что-нибудь, Рип?
  “Нет”, - ответила Рипли, с тревогой глядя на молодого офицера. “Ни капли”.
  “Ты, Кадоган?”
  Здесь Каспар на секунду странно заколебался, а затем тоном глубокого сожаления ответил: “Нет, капитан, ни кусочка”.
  Джеймсон слабо отодвинулся. - Лежи тихо, Стэнфорд, а я посмотрю, чем смогу пошуршать.
  Вскоре Каспар почувствовал, что Рипли пристально смотрит на него. Он ответил взглядом, в котором читался полувиний вопрос.
  “ Да простит тебя Бог, Кадоган, ” сказала Рипли, “ но ты проклятое животное. Твоя фляга полна воды.
  Даже тогда апатия в их жилах помешала сцене стать такой же острой, как звучали слова. Каспар забормотал, как ребенок, и в конце концов просто сказал: “Нет, это не так”. Стэнфорд поднял голову, чтобы бросить острый, гордый взгляд на Каспара, а затем отвернулся.
  “Ты лжешь”, - сказала Рипли. “Я могу различить звук полной столовой, насколько я могу его слышать”.
  — Ну, если это так, я... я, должно быть, забыл об этом.
  “ Ты лжешь; ни один человек в этой армии сейчас не забывает, полна его фляга или пуста. Отдай ее.
  Лихорадка - физический аналог стыда, и когда человек испытывает одно, он принимает другое с легкостью, которая возмутила бы его здоровое "я". Однако Каспар предпринял отчаянную борьбу, чтобы сохранить форму. Он встал и, сняв с плеча бечевку, передал флягу Рипли. Но, в конце концов, в его голосе слышалось хныканье, и напускное достоинство на самом деле было фарсом. “ Думаю, мне лучше уйти, капитан. Я уверен, вы можете взять воду, если хотите. Но ... но я не понимаю... я не понимаю, какая у вас причина оскорблять меня.
  “ Правда? ” флегматично спросила Рипли. - Все в порядке.
  Каспар застыл на ужасный миг. У него просто не было сил повернуться спиной к этому— к этому делу. Ему казалось, что он должен стоять вечно и смотреть правде в лицо. Но когда он набрался смелости снова взглянуть на Рипли, он увидел, что последняя совершенно не обеспокоена ситуацией. У Рипли тоже была лихорадка. Лихорадка меняет все законы пропорций. Каспар ушел.
  - Вот, юноша, вот твой напиток.
  Стэнфорд сделал слабый жест. “Я бы не притронулся ни к одной капле из его проклятой фляги, даже если бы это была последняя вода в мире”, - пробормотал он своим высоким мальчишеским голосом.
  - Не будь молодым ослом, - нежно сказала Рипли.
  Мальчик украдкой взглянул на столовую. Он чувствовал, что уместно встать и швырнуть его вслед Каспару, но... у него тоже был жар.
  “Не будь молодым ослом”, - снова сказала Рипли.
  VI
  Сенатор Кадоган был счастлив. Его сын вернулся с Кубы, и поезд в 8.30 вечера доставит его на станцию, ближайшую к вилле из камня и красной гальки, которую сенатор и его семья занимали на берегу пролива Лонг-Айленд. Паровая яхта сенатора стояла в нескольких сотнях ярдов от пляжа. Она только что вернулась из поездки в Монтаук-Пойнт, где сенатор предпринял галантную попытку забрать своего сына из транспорта, на котором тот возвращался с Кубы. Он храбро сражался на море с разными мелкими докторами и корабельными офицерами, которые осыпали его бортовыми залпами, описывая законы карантина, и произнес неэлегантную речь в адрес сенатора Соединенных Штатов, когда тот стоял на мостике собственной паровой яхты. Эти люди мрачно попросили его точно сказать, насколько Каспар лучше любого другого вернувшегося солдата.
  Но сенатор не стал долго сопротивляться. На самом деле правда дошла до него быстро, и, почти покраснев, он приказал яхте вернуться на якорную стоянку неподалеку от виллы. На самом деле поездка в Монтаук-Пойнт была предпринята в значительной степени импульсивно. Сенатор давно решил, что, когда его сын вернется, в приветствии должно быть что-то спартанское. Он окажет такой прием, какой бывает у большинства солдат. Не должно быть цветов и экипажей, когда у других бедолаг их нет. Он должен относиться к Каспару как к солдату. Так следует обращаться с мужчиной. Но в конце концов острый укол тревоги подействовал на железного старика, пока он не приказал яхте забрать его и выставить дураком. Результат вызвал у него огорчение, которое заставило его перепоручить матери и сестрам всю работу по оказанию помощи Каспару в лагере Монтаук-Пойнт. Он оставался дома, ведя обширную переписку активного национального политика и ожидая сына, которого он так любил и которого так хотел видеть человеком определенного сильного, молчаливого, проницательного идеала. Недавнее путешествие на яхте теперь он рассматривал как своего рода признание в своей слабости и был полон решимости больше не подавать признаков жизни.
  Но все же его мальчик был там, внизу, против врага и среди лихорадки. Там были серьезные опасности, и его мальчик, должно быть, столкнулся с ними лицом к лицу. И он не мог удержаться от мечтаний о поэзии прекрасных поступков, в видениях которых лицо его сына сияло мужественностью и великодушием. В эти периоды окружающие его люди, привыкшие к его молчанию и спокойствию во время стресса, считали, что дела в Скоумаллигане могут быть самыми критическими. Никаким другим способом они не могли объяснить эту преувеличенную флегматичность.
  В ночь возвращения Каспара он не пошел ужинать, а распорядился, чтобы ему отправили поднос в библиотеку, где он продолжал писать. Наконец он услышал скрип колес собачьей повозки по гравию подъездной дорожки, и мгновение спустя до него донеслись радостные женские крики. Он закурил еще одну сигару; он знал, что теперь его задача - с достоинством дождаться момента, когда его сын избавится от прежнего радушия и подойдет к нему. Он все еще слышал их; в своем восторге они, казалось, прыгали, как школьники. Он был нетерпелив, но это нетерпение принимало форму полярной невозмутимости.
  Вскоре послышались быстрые шаги и ликующий стук в дверь. - Войдите, - сказал он.
  Вошел Каспар, худой, желтый, в грязном хаки. “Они чуть не разорвали меня на куски”, - воскликнул он, смеясь. “Они танцевали вокруг, как дикие звери”. Затем, когда они пожали друг другу руки, он послушно сказал: “Как поживаете, сэр?”
  - Как поживаешь, мой мальчик? - небрежно, но доброжелательно спросил сенатор.
  “ Лучше, чем я мог ожидать, сэр, ” весело воскликнул Каспар. - Знаете, нам пришлось нелегко.
  - Ты выглядишь так, словно тебя здорово побегали, - заметил отец с легким интересом.
  Каспару не терпелось рассказать. “ Да, сэр, ” быстро ответил он. “ Да, действительно. Это было ужасно. Нам — любому из нас — повезло, что мы выбрались оттуда живыми. Знаете, дело было не столько в испанцах. Армия о них хорошо позаботилась. Это была лихорадка и — вы знаете, мы ничего не могли раздобыть поесть. И бесхозяйственность. Да ведь это было ужасно ”.
  “Да, я слышал”, - сказал сенатор. В его глазах появилось некое задумчивое выражение, но он не позволил ему стать заметным. Более того, он подавил это чувство. “ А ты, Каспар? Полагаю, ты выполнил свой долг?
  Каспар ответил с подобающей скромностью: “Ну, я сделал не больше, чем кто—либо другой, я не думаю, но ... ну, думаю, у меня все было в порядке”.
  “А эта грандиозная атака на холм Сан-Хуан?” - медленно спросил отец. “Ты был в ней?”
  “Ну... да, я был при этом”, — ответил сын.
  Сенатор слегка оживился. “ Ты был, да? В самом начале? или просто вроде как сопровождал?
  “ Ну— я не знаю. Я не могу сказать точно. Иногда я был перед многими из них, а иногда просто шел рядом ”.
  На этот раз сенатор заметно оживился. “ Тогда все в порядке. И, конечно... конечно, вы правильно выполняли свои обязанности комиссара?
  Вопрос, казалось, сделал Каспара необщительным и угрюмым. “Я делал это, когда было чем заняться”, - ответил он. “Но все это было на самой небизнесовой основе, какую только можно себе представить. И они бы вам ничего не сказали. Никто не стал бы тратить время на то, чтобы проинструктировать вас о ваших обязанностях, и, конечно, если бы вы ничего не знали, ваш вышестоящий офицер набросился бы на вас и спросил, почему, черт возьми, то-то и то-то не было сделано таким-то образом. Конечно, я сделал все, что мог.
  Лицо сенатора снова стало мрачно-безразличным. “ Понятно. Но вас ведь не упрекали напрямую в неспособности, не так ли? Нет; конечно, вы им не были. Но — я имею в виду — кто-нибудь из ваших вышестоящих офицеров предположил, что вы ‘никуда не годитесь’ или что-нибудь в этом роде? Я имею в виду — ты начал с чистого листа?
  Каспару потребовалось некоторое время, чтобы переварить смысл слов отца. “О, да, сэр”, - воскликнул он в конце своих размышлений. “В любом случае, в Комиссариате царил такой безнадежный беспорядок, что никому и в голову не приходило ничего, кроме как проклинать Вашингтон”.
  “Конечно”, - резко ответил сенатор. “Но предположим, что вы были компетентным и хорошо подготовленным офицером комиссариата. Что тогда?”
  Сыну снова потребовалось время на размышление, и в конце концов он намеренно ответил: “Ну, если бы я был компетентным и хорошо обученным комиссаром, я бы сидел там, терзал свое сердце и проклинал Вашингтон”.
  “Ну, тогда все в порядке. А теперь о нападении на Сан-Хуан? Кто-нибудь из генералов говорил с вами после и сказал, что вы хорошо поработали? Неужели никто из них тебя не видел?
  “ Ну, н—н—нет, я не думаю, что они сделали ... не больше, чем я сделал им. Видите ли, это нападение было масштабным и охватывало большую территорию, и я почти никого не видел, за исключением множества мужчин ”.
  “ Хорошо, но неужели никто из мужчин не видел тебя? Разве ты не был впереди, когда вел их за собой и размахивал мечом?
  Каспар расхохотался. “ Ну, нет. Я изо всех сил старался не отставать. И я вообще не хотел подниматься наверх”.
  - Почему? - спросил сенатор.
  “Потому что— потому что испанцы стреляли так много. И вы могли видеть, как падают люди, и пули проносились вокруг вас рядом с бушелем. И тогда, наконец, показалось, что, если мы хоть раз отогнам их с вершины холма, опасности будет меньше. Поэтому мы все поднялись наверх”.
  Сенатор усмехнулся, услышав это описание. - И вы даже не вздрогнули?
  - Что ж, - с юмором отозвался Каспар, - не скажу, что я не испугался.
  “ Нет, конечно, нет. Но тогда вы никому не сообщили об этом?
  - Конечно, нет.
  “Вы, естественно, понимаете, что я беспокою вас всеми этими вопросами, потому что хочу услышать, как вел себя мой единственный сын в кризисной ситуации. Я не хочу тебя этим беспокоить. Но если ты с честью пройдешь испытание в Сан-Хуане, я сделаю тебя майором ”.
  “Ну, ” сказал Каспар, - я бы не сказал, что прошел через это обвинение с честью. Я прошел через все это достаточно хорошо, но рядовые вокруг прошли через то же самое ”.
  - Но разве вы не поощряли их и не вели за собой своим примером?
  Каспар ухмыльнулся. До него начал доходить смысл. “ Что ж, сэр, ” сказал он с очаровательной нерешительностью. — О—э—э... я... ну, осмелюсь сказать, я делал свою часть работы.
  Безупречная форма ответа привела отца в восторг. Он не выносил наглости; его восхищение мог завоевать только застенчивый герой. Теперь он импульсивно ударил рукой по столу. “ Это то, что я хотел знать. Именно это. На следующей неделе я сделаю тебя дипломированным специалистом. Наконец-то ты нашел свое дело. Оставайся в армии, Каспар, и я поддержу тебя. Вот в чем дело. Через несколько лет это будет отличная карьера. У Соединенных Штатов наверняка есть армия численностью около ста пятидесяти тысяч человек. И начиная с того момента, когда вы это сделали, и при моей поддержке — что ж, мы сделаем вас генералом через семь или восемь лет. Это билет. Ты остаешься в армии. Щеки сенатора вспыхнули от энтузиазма, и он нетерпеливо и уверенно посмотрел на своего сына.
  Но у Каспара вытянулось лицо. “ В армию? - спросил он. - Остаться в армии?
  Сенатор продолжал восторженно излагать свое представление о будущем. “Очевидно, что армия - это как раз то место, где вам место. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ты не добился ошеломляющего успеха ни в чем другом, что ты пробовал. Но сейчас Армия тебе как раз подходит. Это та карьера, которая тебе особенно подходит. Что ж, тогда действуй, и действуй изо всех сил. Действуй ради победы. Действуй ”.
  — Но... - начал Каспар.
  Сенатор быстро перебил его. “ О, не беспокойтесь об этой части. Я обо всем позабочусь. Тебя не посадят в тюрьму в каком-нибудь аризонском самане на всю оставшуюся жизнь. В любом случае, этого больше не будет; и, кроме того, как я уже сказал, я позабочусь о том, чтобы все это закончилось. Шанс великолепен. Молодой, здоровый и умный мужчина, с тем стартом, который у вас уже есть, и при моей поддержке может сделать все, что угодно! Будет много активных сотрудников — о да, я уверен в этом — и все, кто...
  “Но, - сказал Каспар, бледный, отчаявшийся, героический, - отец, я не хочу оставаться в армии”.
  Сенатор поднял глаза и помрачнел. “Что?” - спросил он. “Что это?” Он посмотрел на Каспара.
  Сын стал подтянутым и сморщенным, как старый скряга, пытающийся утаить золото. Он ответил с каким-то идиотским упрямством: “Я не хочу оставаться в армии”.
  Челюсть сенатора сжалась, и он был опасен. Но, в конце концов, где-то в нем было что-то печальное. “Почему, что ты имеешь в виду?” - хрипло спросил он.
  “ Ну, ты же знаешь, я не смог поладить. Этот... этот...
  “Что?” - требовательно спросил отец, внезапно охваченный громоподобным гневом. “Что?”
  Боль Каспара нашла своего рода выход в простых безответственных разговорах. “Ну, ты знаешь — другие мужчины, ты знаешь. Я не мог с ними ужиться, ты знаешь. Они какие-то странные; я не понимал их, и они не понимали меня. Мы... мы как—то не сцепились. Они странный народ. У них забавные идеи. Я не знаю, как это точно объяснить, но они мне почему—то не нравятся. Вот и все. Они достаточно хорошие ребята, я знаю, но...
  “ Ну что ж, Каспар, ” прервал его сенатор. Затем он, казалось, взвесил в уме важный факт. “ Я полагаю— ” Он снова сделал паузу в глубоком раздумье. “ Я полагаю— ” Он закурил маленькую коричневую сигару. - Я полагаю, ты чертовски никуда не годишься.
  OceanofPDF.com
  ЧЕРНЫЕ ВСАДНИКИ И ДРУГИЕ ЛИНИИ
  Я
  Черные всадники пришли с моря.
  Послышался лязг копья и щита,
  И лязг, и лязг копыт о пятки,
  Дикие крики и взмах волос
  В порыве ветра:
  Так начинается путешествие греха.
  II
  Три птички подряд
  Сидел в задумчивости.
  Рядом с этим местом проходил мужчина.
  Затем маленькие птички подтолкнули друг друга локтями.
  Они сказали: “Он думает, что умеет петь”.
  Они запрокинули головы и расхохотались,
  Со странными выражениями лица
  Они посмотрели на него.
  Им было очень любопытно,
  Эти три птички подряд.
  III
  В пустыне
  Я увидел существо, голое, звероподобное,
  Который, сидя на корточках на земле,
  Держал свое сердце в руках,
  И съел это.
  Я спросил: “Это вкусно, друг?”
  “Горько—горько”, - ответил он;
  - Но мне это нравится
  Потому что оно горькое,
  И потому, что это мое сердце”.
  IV
  Да, у меня тысяча языков,
  И девять, и девяносто девять лгут.
  Хотя я стараюсь использовать тот,
  Это не будет звучать по моей воле,
  Но он мертв у меня во рту.
  V
  Однажды туда пришел человек
  Кто сказал,
  “Постройте мне всех мужчин мира в ряды”.
  И мгновенно
  Среди людей поднялся ужасный шум
  Против того, чтобы их выстраивали в шеренги.
  Произошла громкая ссора на весь мир.
  Это длилось целую вечность;
  И пролилась кровь
  Теми, кто не хотел стоять рядами,
  И теми, кто жаждал стоять рядами,
  В конце концов, мужчина умер, рыдая.
  И те , кто выстоял в кровавой потасовке
  Не знал великой простоты.
  VI
  Бог тщательно создавал корабль мира
  С бесконечным мастерством Мастера На Все Руки
  Сделал Он корпус и паруса,
  Держал Он руль
  Готов к настройке.
  Выпрямившись, он с гордостью оглядывал свою работу.
  Тогда — в роковой момент — Неправильно названный,
  И Бог повернулся, прислушиваясь.
  О чудо, корабль, воспользовавшись этой возможностью, хитро соскользнул,
  Совершая хитрые бесшумные путешествия по путям.
  Так что, навсегда лишенный руля, он бороздил моря
  Отправляюсь в нелепые путешествия,
  Добиваюсь заметного прогресса,
  Поворот с серьезной целью
  Перед глупыми ветрами.
  И их было много в небе
  Кто смеялся над этим.
  VII
  Таинственная Тень, склонившаяся надо мной,
  Кто ты?
  Откуда вы пришли?
  И — скажи мне — справедливо ли это
  Или правда горька, как съеденный огонь?
  Скажи мне!
  Не бойся, что я буду дрожать,
  Ибо я смею... я смею.
  Тогда скажи мне!
  VIII
  Я заглянул сюда;
  Я посмотрел туда;
  Нигде я не мог увидеть свою любовь.
  И — на этот раз —
  Она была в моем сердце.
  Тогда, воистину, у меня нет никаких претензий,
  Ибо, хотя она была все прекраснее и прекраснее,
  Никто не сравнится с ней по красоте
  В моем сердце.
  IX
  Я стоял на возвышении,
  И увидел внизу множество дьяволов
  Бег, прыжки,
  И кутеж во грехе.
  Один поднял голову, ухмыляясь,
  И сказал: “Товарищ! Брат!”
  X
  Если огромный мир исчезнет,
  Покидаю черный ужас,
  Безграничная ночь,
  Ни Бог, ни человек, ни место, где можно было бы стоять
  Это было бы для меня очень важно,
  Если бы ты и твои белые руки были там,
  И падение обрекает на долгий путь.
  XI
  В уединенном месте,
  Я встретил мудреца
  Который сидел, совершенно неподвижный,
  По поводу газеты.
  Он обратился ко мне:
  - Сэр, что это? - спросил я.
  Тогда я увидел, что я стал больше,
  Да, более великий, чем этот мудрец.
  Я сразу же ответил ему:
  “Стар, стар человек, это мудрость века”.
  Мудрец посмотрел на меня с восхищением.
  XII
  “и грехи отцов будут
  обрушился на головы детей,
  даже до третьего и четвертого
  поколение тех, кто ненавидит меня”.
  Что ж, тогда я ненавижу тебя, Неправедный Образ;
  Злой Образ, я ненавижу тебя;
  Итак, порази своей местью
  Головы этих маленьких человечков
  Которые приходят вслепую.
  Это будет смелый поступок.
  XIII
  Если есть свидетель моей маленькой жизни,
  За мои крошечные муки и борьбу,
  Он видит дурака;
  И богам не пристало угрожать глупцам.
  XIV
  Произошла кровавая битва войны.
  Земли стали черными и голыми;
  Женщины плакали;
  Малышки бегали, недоумевая.
  Пришел тот, кто не понимал этих вещей.
  Он спросил: “Почему это?”
  После чего миллион людей попытались ответить ему.
  Это был такой замысловатый шум языков,
  Чтобы еще повода не было.
  XV
  “Расскажи о храбрых подвигах на войне”.
  Потом они рассказывали истории,—
  “Там были суровые трибуны
  “И горький стремится к славе”.
  Ах, я думаю, были и более отважные поступки.
  XVI
  Шанти, ты - ложь,
  Игрушка женщин,
  Удовольствие некоторых мужчин.
  В присутствии правосудия,
  Вот, стены храма
  Видны
  Сквозь твою форму внезапных теней.
  XVII
  Было много тех, кто шел тесной процессией,
  Они не знали, куда идут;
  Но, во всяком случае, успех или бедствие
  Присутствовал бы на равных со всеми.
  Был один, кто искал новую дорогу.
  Он ушел в страшные заросли,
  И в конце концов он умер вот так, в одиночестве;
  Но они говорили, что у него было мужество.
  XVIII
  На Небесах,
  Несколько маленьких травинок
  Предстал перед Богом.
  - Что ты сделал? - спросил я.
  Тогда все, кроме одного из маленьких лезвий
  Начал охотно рассказывать
  Заслуги их жизней.
  Этот остался немного позади,
  Стыдно.
  Вскоре Бог сказал:
  - И что ты сделал? - спросил я.
  Маленький клинок ответил: “О, мой Господин,
  “Воспоминания горьки для меня,
  “Ибо, если бы я совершал добрые дела,
  - Я ничего о них не знаю.
  Тогда Бог, во всем Своем великолепии,
  Поднялся со Своего трона.
  “ О, лучшая маленькая травинка! - Воскликнул он.
  XIX
  Бог в гневе
  Избивал мужчину;
  Он громко ударил его кулаком
  С громовыми ударами
  Это зазвенело и покатилось по земле.
  Все люди сбежались.
  Мужчина кричал и вырывался,
  И яростно впился зубами в ноги бога.
  Люди плакали,
  “Ах, какой нечестивый человек!”
  И—
  “Ах, какой грозный бог!”
  XX
  Однажды ко мне пришел ученый человек.
  Он сказал: “Я знаю дорогу, пойдем”.
  И я был вне себя от радости.
  Вместе мы поспешили.
  Скоро, слишком скоро, мы
  Где мои глаза были бесполезны,
  И я не знал , куда ступают мои ноги
  Я вцепился в руку моего друга;
  Но в конце концов он воскликнул: “Я заблудился”.
  XXI
  До меня был
  Миля за милей
  Из снега, льда, раскаленного песка.
  И все же я мог заглянуть за пределы всего этого,
  В место бесконечной красоты;
  И я мог видеть ее красоту
  Который гулял в тени деревьев.
  Когда я взглянул,
  Все было потеряно
  Но это прекрасное место и она.
  Когда я взглянул,
  И в моем взгляде, желанном,
  Потом повторилось
  Миля за милей,
  Из снега, льда, раскаленного песка.
  XXII
  Однажды я увидел разгневанные Горы,
  И выстроились в ряд на передовой.
  Против них стоял маленький человечек;
  Да, он был не больше моего пальца.
  Я рассмеялся и заговорил с кем-то рядом со мной:
  - Он одержит верх?
  “Конечно”, - ответил этот другой;
  - Его деды много раз били их.
  Тогда я увидел много добродетели в дедушках, —
  По крайней мере, для маленького человечка
  Который стоял на фоне Гор.
  XXIII
  Места среди звезд,
  Нежные сады рядом с солнцем,
  Сохрани свою отстраненную красоту;
  Не проливай никаких лучей на мое слабое сердце.
  С тех пор, как она здесь
  В месте, полном тьмы,
  Не твои золотые деньки
  Ни твои серебряные ночи
  Можешь позвать меня к себе.
  С тех пор, как она здесь
  В месте, полном тьмы,
  Я остаюсь здесь и жду.
  XXIV
  Я увидел человека, идущего за горизонтом;
  Они мчались по кругу.
  Это меня встревожило;
  Я обратился к этому человеку.
  “Это бесполезно”, - сказал я,
  “Ты никогда не сможешь”—
  - Ты лжешь! - закричал он
  И побежал дальше.
  XXV
  Вот, могила нечестивого человека,
  А рядом с ним - суровый дух.
  Вошла поникшая горничная с фиалками,
  Но дух схватил ее за руку.
  “Никаких цветов для него”, - сказал он.
  Служанка заплакала:
  - Ах, я любила его.
  Но дух, мрачный и хмурый:
  - Никаких цветов для него.
  Итак, вот оно —
  Если бы дух был справедлив,
  Почему служанка плакала?
  XXVI
  Передо мной возвышался могучий холм,
  И долгие дни я карабкался
  Сквозь снежные просторы.
  Когда передо мной открылся вид на вершину,
  Казалось , что мой труд
  Ходил смотреть сады
  Лежащий на невозможном расстоянии.
  XXVII
  Юноша в сверкающей одежде
  Пошел погулять в мрачный лес.
  Там он встретил наемного убийцу
  Одетый весь в одежды былых дней;
  Он, хмуро продираясь сквозь заросли,
  И занесенный дрожащий кинжал,
  Бросился на юношу.
  - Сэр, - сказал этот последний,
  “Я очарован, поверь мне,
  “Умереть, таким образом,
  “В этом средневековом стиле,
  “Согласно лучшим легендам;
  “Ах, какая радость!”
  Затем он взялся за рану, улыбаясь,
  И умер, довольный.
  XXVIII
  “Истина”, - сказал путешественник,
  “Это скала, могучая крепость;
  - Я часто бывал там,
  “Даже до самой высокой башни,
  “Оттуда мир кажется черным”.
  “Истина”, - сказал путешественник,
  “Это дыхание, ветер,
  “Тень, призрак;
  “Долго я добивался этого,
  - Но я никогда не прикасался к тебе
  “Край его одежды”.
  И я поверил второму путешественнику;
  Ибо истина была для меня
  Дуновение, ветер,
  Тень, фантом,
  И никогда я к нему не прикасался
  Подол его одежды.
  XXIX
  Смотри, из страны дальних солнц
  Я вернулся.
  И я оказался в месте, кишащем рептилиями,
  Населенный, в противном случае, гримасами,
  Окутанный сверху непроницаемой чернотой.
  Я съежился от отвращения,
  Тошнит от этого.
  И я сказал ему:
  - Что это? - спросил я.
  Он ответил медленно,
  “Дух, это мир;
  “Это был твой дом”.
  ХХХ
  Предположим, у меня хватит смелости
  Пустить в ход красный меч добродетели
  Погрузись в мое сердце,
  Пускать по земле сорняки
  Моя грешная кровь,
  Что ты можешь мне предложить?
  Замок с садом?
  Цветущее королевство?
  Что? Надежда?
  Тогда убирайся отсюда со своим красным мечом добродетели.
  XXXI
  Много рабочих
  Построил огромный шар из каменной кладки
  На вершине горы.
  Затем они отправились в долину внизу,
  И повернулись посмотреть на свою работу.
  “Это великолепно”, - сказали они;
  Им это понравилось.
  Внезапно он сдвинулся с места:
  Это обрушилось на них быстро;
  Это растоптало их всех в кровь.
  Но у некоторых была возможность повизгивать.
  XXXII
  Два или три ангела
  Приблизился к земле.
  Они увидели толстую церковь.
  Маленькие черные ручейки людей
  Постоянно приходил и уходил.
  И ангелы были озадачены
  Чтобы узнать, почему люди пошли таким образом,
  И почему они так долго оставались внутри.
  XXXIII
  Был один, которого я встретил на дороге
  Который смотрел на меня добрыми глазами.
  Он сказал: “Покажи мне свои товары”.
  И я это сделал,
  Выдвигаю одну из них.
  Он сказал: “Это грех”.
  Затем протянул я другой;
  Он сказал: “Это грех”.
  Затем протянул я другой;
  Он сказал: “Это грех”.
  И так до конца;
  Он всегда говорил: “Это грех”.
  И, наконец, я закричал:
  - Но у меня нет никого другого.
  Потом он посмотрел на меня
  С более добрыми глазами.
  - Бедняжка! - сказал он.
  XXXIV
  Я стоял на шоссе,
  И вот, наступило
  Много странных коробейников.
  Каждый из них обращался ко мне жестами.
  Показываю маленькие картинки, говоря:
  “Это мой образец Бога.
  “Теперь это тот Бог, которого я предпочитаю”.
  Но я сказал: “Следовательно!
  “Оставь меня с моим собственным,
  “И заберу у тебя твое;
  “Я не могу поверить в твои представления о Боге,
  - Маленькие Боги, которых ты по праву можешь предпочесть.
  XXXV
  Человек увидел в небе золотой шар;
  Он полез за этим,
  И в конце концов он добился этого —
  Это был клей.
  Теперь самое странное:
  Когда человек спустился на землю
  И посмотрел еще раз,
  Вот, там был золотой шар.
  Теперь самое странное:
  Это был золотой шар.
  Да, клянусь небесами, это был золотой шар.
  XXXVI
  Я встретил провидца.
  Он держал в руках
  Книга мудрости.
  - Сэр, - обратился я к нему,
  -Дай мне почитать.
  — Дитя... - начал он.
  - Сэр, - сказал я,
  “Не думай, что я ребенок,
  - Ибо я уже многое знаю
  - О том, что у тебя в руках.
  - Да, намного.
  Он улыбнулся.
  Затем он открыл книгу
  И держал его передо мной.—
  Странно, что я так внезапно ослеп.
  XXXVII
  На горизонте собирались вершины;
  И пока я смотрел,
  Поход по горам начался.
  Маршируя, они пели:
  “ Да! Мы идем! Мы идем!
  XXXVIII
  Однажды океан сказал мне:
  -Смотрите!
  - Там, на берегу
  - Это плачущая женщина.
  - Я наблюдал за ней.
  — Иди ты и скажи ей вот что, -
  “Я переспал с ее любовником
  “В прохладном зеленом зале.
  “Здесь много золотого песка
  “И колонны кораллово-красного цвета;
  - Две белые рыбы стоят на страже у его гроба.
  - Скажи ей это
  “И многое другое,—
  “ Что царь морей
  - Ты тоже плачешь, старый, беспомощный человек.
  “ Суетные судьбы"
  “Нагромождать на его руки трупы"
  “Пока он не встанет, как ребенок,
  “С избытком игрушек”.
  XXXIX
  Багровые молнии сверкали в облаках;
  Ударили свинцовые раскаты грома.
  Один из верующих поднял руку.
  “Внемлите! Внемлите! Глас Божий!”
  “Это не так”, - сказал мужчина.
  “Голос Божий шепчет в сердце"
  “Так нежно
  “Что душа делает паузу,
  “Не производя шума,
  “И стремится к этим мелодиям,
  “Далекий, вздыхающий, как малейшее дуновение,
  “И все существо еще должно слышать”.
  ХL
  И ты любишь меня?
  Я люблю тебя.
  Значит, ты хладнокровный трус.
  Да; но, возлюбленные,
  Когда я стремлюсь прийти к тебе,
  Человеческие мнения, тысяча зарослей,
  Мое переплетенное существование,
  Моя жизнь,
  Застрявший в жнивье мира
  Как нежная вуаль,—
  Это останавливает меня.
  Я не могу сделать ни одного странного шага
  Без шума разрыва.
  Я не смею.
  Если любовь любит,
  Мира нет
  Ни слова.
  Все потеряно
  Оставь мысли о любви
  И место для мечтаний.
  Ты любишь меня?
  Я люблю тебя.
  Значит, ты хладнокровный трус.
  Да; но возлюбленный...
  XLI
  Любовь шла одна.
  Камни режут ее нежные ступни,
  И колючки терзали ее прекрасные конечности.
  К ней подошел компаньон,
  Но, увы, он ничем не помог,
  Ибо его имя было Болью Сердца.
  XLII
  Я шел по пустыне.
  И я заплакал,
  “Ах, Боже, забери меня из этого места!”
  Чей-то голос произнес: “Это не пустыня”.
  — Ну, но... - воскликнул я
  “Песок, жара, пустой горизонт”.
  Чей-то голос произнес: “Это не пустыня”.
  XLIII
  В ветрах послышался шепот
  “ До свидания! До свидания!
  Тихие голоса звали в темноте:
  “ До свидания! До свидания!
  Затем я вытянул вперед руки.
  “No—no—”
  Ветер донес шепот:
  “ До свидания! До свидания!
  Тихие голоса звали в темноте:
  “ До свидания! До свидания!
  XLIV
  Я был в темноте;
  Я не мог разобрать своих слов
  Как и желания моего сердца.
  Затем внезапно появился яркий свет —
  “Впусти меня снова во тьму”.
  XLV
  Традиция, ты для грудных детей,
  Ты - живительное молоко для младенцев;
  Но в тебе нет мяса для людей.
  Тогда—
  Но, увы, все мы младенцы.
  XLVI
  Много красных дьяволов вырвалось из моего сердца
  И прямо на странице,
  Они были такими крошечными
  Ручка может раздавить их.
  И многие боролись в чернилах.
  Это было странно
  Писать в этой красной жиже
  О вещах, идущих от моего сердца.
  XLVII
  “Думай так, как думаю я”, - сказал какой-то мужчина,
  “Или ты отвратительно порочен;
  - Ты жаба.
  И после того, как я подумал об этом,
  Я сказал: “Тогда я буду жабой”.
  XLVIII
  Жил—был человек, -
  О, как мудро!
  Во всех напитках
  Он почувствовал горечь,
  И во всех отношениях
  Он нашел укус.
  Наконец он воскликнул так:
  “Там ничего нет, —
  “Никакой жизни,
  “Никакой радости,
  “Никакой боли, —
  “Нет ничего, кроме мнения,
  “И к черту общественное мнение”.
  XLIX
  Я стоял, размышляя, в черном мире,
  Не знаю, куда направить свои стопы.
  И я увидел быстрый поток людей
  Льется не переставая,
  Заполненный нетерпеливыми лицами,
  Поток желания.
  Я окликнул их:
  “ Куда ты идешь? Что ты видишь?
  Тысячи голосов звали меня.
  Ткнула тысяча пальцев.
  “ Смотрите! Смотрите! Вот!
  Я не знаю об этом.
  Но, о чудо! в далеком небе засияло сияние
  Невыразимый, божественный,—
  Видение, нарисованное на покрывале;
  И иногда это было так,
  А иногда и нет.
  Я колебался.
  Затем из ручья
  Послышались ревущие голоса,
  Нетерпеливый:
  “ Смотрите! Смотрите! Вот!
  Итак, я снова увидел,
  И прыгнул, не колеблясь,
  И боролся , и кипел от злости
  С растопыренными сжимающими пальцами.
  Твердые холмы разрывали мою плоть;
  Пути кусали меня за ноги.
  Наконец я взглянул снова.
  Никакого сияния в далеком небе,
  Невыразимый, божественный;
  Нет видения, нарисованного на покрывале;
  И мои глаза всегда тянулись к свету.
  Тогда я в отчаянии закричал:
  “ Я ничего не вижу! О, куда мне идти?
  Поток снова повернул свои лица:
  “ Смотрите! Смотрите! Вот!
  И из - за слепоты моего духа
  Они закричали,
  “ Дурак! Дурак! Дурак!
  L
  Ты говоришь, что ты святой,
  И это
  Потому что я не видел, как ты грешишь.
  Да, но такие есть
  Которые видят, как ты грешишь, мой друг.
  LI
  Человек предстал перед чужим богом, —
  Бог многих людей, печально мудрый.
  И божество громко прогремело:
  Толстый от ярости и пыхтящий,
  “Преклони колени, смертный, и съежься
  “И пресмыкаться, и воздавать почести
  “Моему особо возвышенному величеству”.
  Мужчина сбежал.
  Затем человек отправился к другому богу, —
  Бог его сокровенных мыслей.
  И этот посмотрел на него
  С нежными глазами
  Озаренный бесконечным пониманием,
  И сказала: “Бедное мое дитя!”
  LII
  Почему ты стремишься к величию, дурак?
  Пойди сорви ветку и надень это.
  Этого столь же достаточно.
  Мой господин, есть определенные варвары
  Которые задирают носы
  Как будто звезды были цветами,
  И слуга твой потерялся среди пряжек их ботинок.
  Хотел бы я, чтобы мои глаза смотрели даже их глазами.
  Дурачок, пойди сорви ветку и надень это.
  LIII
  Я
  Буйный бог,
  Топая по небу
  С громким чванством,
  Я тебя не боюсь.
  Нет, хотя и с ваших высочайших небес
  Ты вонзаешь свое копье в мое сердце,
  Я тебя не боюсь.
  Нет, только не в том случае, если удар
  Подобен молнии, поражающей дерево,
  Я не боюсь тебя, надутый хвастун.
  II
  Если ты сможешь заглянуть в мое сердце
  Что я не боюсь тебя,
  Ты поймешь, почему я не боюсь тебя,
  И почему это правильно.
  Так что не угрожай ты своими окровавленными копьями,
  Иначе твои возвышенные уши услышат проклятия.
  III
  Кроме того, есть тот, кого я боюсь;
  Я боюсь увидеть горе на этом лице.
  Возможно, Друг, он не твой бог;
  Если так, плюнь на него.
  Этим вы не будете использовать ненормативную лексику.
  Но я...
  Ах, скорее бы я умер
  Лучше увидеть слезы в этих глазах моей души.
  ЛИВ
  “Это было неправильно”, - сказал ангел.
  “Ты должен жить как цветок,
  “Держа мэлис, как щенка,
  “Вести войну, как ягненок”.
  - Это не так, - возразил мужчина
  Который не боялся духов;
  “Это неправильно только для ангелов
  “Кто может жить, как цветы,
  “Затаив злобу, как щенки,
  “Вести войну, как ягнята”.
  ЛВ
  Человек трудился на горящей дороге,
  Никогда не отдыхает.
  Однажды он увидел жирную, тупую задницу
  Ухмыляющийся ему из зелени.
  Мужчина в ярости закричал:
  “ Ах! Не смейся надо мной, дурак!
  — Я знаю тебя...
  “Весь день набиваешь брюхо,
  “Хороня свое сердце"
  “В траве и нежных ростках:
  - Тебе этого будет недостаточно.
  Но осел только ухмыльнулся ему из своего зеленого уголка.
  LVI
  Человек боялся, что может найти убийцу;
  Другой, чтобы он мог найти жертву.
  Один был мудрее другого.
  LVII
  Взглядом и жестом
  Ты говоришь, что ты святой.
  Я говорю, что ты лжешь;
  Потому что я действительно видел тебя
  Снимайте свои пальто
  От греха на руках
  О маленьком ребенке.
  Лжец!
  LVIII
  Мудрец читал блестящую лекцию.
  Перед ним два образа:
  - Так вот, этот человек - дьявол,
  - А этот человек - я.
  Он отвернулся.
  Значит , хитрый ученик
  Поменял позы.
  Снова обратился мудрец:
  - Так вот, этот человек - дьявол,
  - А этот человек - я.
  Ученики сидели, ухмыляясь,
  И радовался игре.
  Но мудрец был мудрецом.
  ЛИКС
  Гуляя по небу,
  Мужчина в странном черном одеянии
  Столкнулся с сияющей формой.
  Затем шаги его стали нетерпеливыми;
  Он благоговейно поклонился.
  - Милорд, - сказал он.
  Но дух не знал его.
  LX
  На пути моей жизни,
  Мимо меня прошло много прекрасных созданий,
  Одетый во все белое и сияющий.
  К одному из них, наконец, я обратился с речью:
  “Кто ты?”
  Но она, как и другие,
  Держала лицо закрытым капюшоном,
  И ответил поспешно, встревоженно:
  “Я - Доброе Дело, воистину;
  - Вы часто видели меня.
  - Не без оружия, - ответил я.
  И опрометчивой и сильной рукой,
  Хотя она и сопротивлялась,
  Я откинул покрывало
  И вгляделся в черты Тщеславия
  Она, пристыженная, продолжала:
  И после того, как я немного поразмыслил,
  Я сказал о себе:
  “Дурак!”
  LXI
  Я
  Там были мужчина и женщина
  Который согрешил.
  Тогда этот человек свалил наказание в кучу
  Все на ее голову,
  И весело удалился.
  II
  Там были мужчина и женщина
  Который согрешил.
  И мужчина встал рядом с ней.
  Как на ее голову, так и на его,
  Падал удар за ударом,
  И все люди кричат: “Дурак!”
  У него было храброе сердце.
  III
  У него было храброе сердце.
  Не мог бы ты поговорить с ним, друг?
  Что ж, он мертв,
  И вот твоя возможность упущена.
  Пусть это будет твоим горем
  Что он мертв
  И твоя возможность упущена;
  Потому что в этом ты был трусом.
  LXII
  Жил-был человек, который прожил огненную жизнь.
  Даже на ткани времени,
  Где фиолетовый становится оранжевым
  И оранжево-фиолетовый,
  Эта жизнь сияла,
  Страшное красное пятно, несмываемое;
  Но когда он был мертв,
  Он увидел, что не жил.
  LXIII
  Там был огромный собор.
  Под торжественные песни,
  Белая процессия
  Двинулся к алтарю.
  Главный человек там
  Держался прямо и гордо.
  И все же некоторые могли видеть, как он съежился,
  Как в опасном месте,
  Бросая испуганные взгляды в воздух,
  A-начните с угрожающих лиц прошлого.
  LXIV
  Друг, твоя белая борода подметает землю,
  Почему ты стоишь в ожидании?
  Ты надеешься увидеть это
  В один из твоих увядших дней?
  Своими старыми глазами
  Ты надеешься увидеть
  Триумфальное шествие Правосудия?
  Не жди, друг
  Возьми свою белую бороду
  И твои старые глаза
  В более нежные края.
  LXV
  Когда-то я знал прекрасную песню,
  — Это правда, поверьте мне, —
  Это все были птицы,
  И я держал их в корзинке;
  Когда я открыл калитку,
  Небеса! Они все улетели.
  Я закричал: “Вернись, мыслишки!”
  Но они только рассмеялись.
  Они летели дальше
  Пока они не превратились в песок
  Брошенный между мной и небом.
  LXVI
  Если бы я сбросил это изодранное пальто,
  И выйди на свободу в могучее небо;
  Если я там ничего не найду
  Но бескрайняя синева,
  Лишенный эха, невежественный,—
  Что тогда?
  LXVII
  Бог лежал мертвый на Небесах;
  Ангелы пели гимн конца;
  Пурпурные ветры застонали,
  С их крыльев капает-капает
  Кровью
  Который упал на землю.
  Оно, стонущая тварь,
  Почернел и затонул.
  Затем из дальних пещер
  О мертвых грехах
  Пришли монстры, бледные от желания.
  Они сражались,
  Спорили по всему миру,
  Кусочек.
  Но из всех печалей эта была печальнее всего,—
  Чьи-то женские руки пытались заслониться
  Голова спящего человека
  Из пасти последнего зверя.
  LXVIII
  Дух ускорился
  Сквозь ночные просторы;
  И, набирая скорость, он крикнул:
  “Боже! Боже!”
  Он шел по долинам
  Из черной смертоносной слизи,
  Когда-нибудь звонишь,
  “Боже! Боже!”
  Их отголоски
  Из расщелин и пещер
  Передразнил его:
  “Боже! Боже! Боже!”
  Быстро на равнины космоса
  Он ушел, постоянно зовя:
  “Боже! Боже!”
  В конце концов, он закричал:
  Безумный в отрицании,
  “Ах, Бога нет!”
  Быстрая рука,
  Меч с неба,
  Ударил его,
  И он был мертв.
  OceanofPDF.com
  ИСТОРИИ Из ВИЛЛОМВИЛЛЯ
  Следующие рассказы имеют ту же обстановку и были опубликованы как “Whilomville Stories” (1900).
  Дитя-Ангел
  Охота на рысь
  Влюбленный и Выдающий себя
  “Выпендриваюсь”
  Становление Оратора
  Стыд
  Каретныефонари
  Нож
  Печка
  Суд, казнь и похороны Гомера Фелпса
  Битва
  Городской мальчишка и Целомудренные деревенские жители
  Небольшое Паломничество
  OceanofPDF.com
  ДИТЯ-АНГЕЛ
  Я
  Хотя Вилломвилл ни в коем случае не был летним курортом, наступление теплого сезона много значило для него, поскольку тогда приезжали гости из города — люди весьма доверчивые — и останавливались у своих деревенских собратьев. Более того, многие горожане, которые могли себе это позволить, бежали в это время на берег моря. Город, из которого совершенно исчезла коммерческая жизнь, тянулся и дремал долгие месяцы, в течение которых не было ничего хуже белой пыли, поднимавшейся за каждым автомобилем в ослепительный полдень, и ничего не было прекраснее прохладного блеска шлангов, поливающих в сумерках подстриженные газоны под множеством кленов.
  * * * *
  Однажды летом у Трескоттов был визит. У миссис Трескотт был двоюродный брат, который был художником с высшим образованием. Я чуть было не сказал, что он пользовался национальной репутацией, но, если подумать, лучше сказать, что почти все в Соединенных Штатах, кто разбирался в искусстве и его трудах, знали о нем. Он выбрал жену, и, естественно, глядя на него, удивляешься, как ему это удалось. Она была быстрой, красивой, властной, в то время как он был тихим, медлительным и рассеянным. Она была настоящей королевой здоровья, в то время как он, по-видимому, обладал крайне хрупким телосложением. Особенно когда он играл в теннис, у него каждую минуту был такой вид, словно он вот-вот сломается.
  Они жили в Нью-Йорке, в потрясающих апартаментах, где Япония и Персия, да и весь мир, приводили наблюдателя в замешательство. В конце была студия, похожая на собор. У них был один ребенок. Возможно, было бы лучше сказать, что у них был один РЕБЕНОК. Это была девочка. Когда она приехала в Вайломвилл со своими родителями, было очевидно, что у нее неисчерпаемый запас белых платьев, а голос у нее высокий и повелительный. Об этих вещах город узнал быстро. Другие вещи, которые он был обречен обнаружить в процессе.
  Ее влияние на детей района Трескотт было необычайным. Сначала они боялись, потом восхищались, затем обнялись. Через два дня она стала Бегум. Весь день был слышен ее голос, направляющий, обучающий и принуждающий этих свободнорожденных детей; и сказать, что они чувствовали угнетение, было бы неправильно, поскольку они действительно боролись за рекорды преданного послушания.
  Все шло хорошо, пока однажды не настал ее день рождения.
  Утром этого дня она вышла в сад Трескоттов и уверенно сказала своему отцу: “Папа, дай мне немного денег, потому что сегодня мой день рождения”.
  Он мечтательно поднял глаза от своего мольберта. “ Твой день рождения? - пробормотал он. Ее воображаемый отец никогда не был достаточно энергичен, чтобы быть раздражительным, если только кто-то не прорывался в то место, где он жил с желаниями всей своей жизни. Но ни жена, ни ребенок никогда не прислушивались и даже не понимали ценностей темперамента, и поэтому какая-то часть его натуры ожесточилась к их вторжениям. “Деньги?” - Спросил он. “ Вот. Он протянул ей пятидолларовую банкноту. Дело было в том, что он совершенно не понимал природу пятидолларовой банкноты. Он был глух к ней. У него это было, он отдал это, вот и все.
  Она вышла к ожидавшим ее людям — Джимми Трескотту, Дэну Эрлу, Элле Эрл, близнецам Маргейт, трем детям Фелпсов и другим. “У меня теперь есть несколько пенни, ” воскликнула она, размахивая купюрой, “ и я собираюсь купить конфет”. Они были глубоко взволнованы этим сообщением. Большинство детей остаются без гроша триста дней в году, и к другому, у которого есть пять пенни, они относятся с почтением. Маленькой Коре, размахивающей ярко-зеленой банкнотой, эти дети отдавали языческое почтение. В некотором беспорядке они потянулись за ней в маленький магазинчик на Бридж-стрит-Хилл. Первым делом купили мороженое. Сидя в комичной маленькой задней гостиной, они пронзительно кричали над тарелками с различными вкусами, и владелец магазина удивлялся, как сливки могут так быстро попадать в глотки, которые, казалось, всегда были широко открыты для возбужденных криков.
  Эти дети представляли семьи самых замечательных людей. Все они родились в том пурпурном цвете, который только можно было найти в окрестностях Вайломвилля. Близнецы Маргейт, например, были постоянными призерами. Со своими длинными золотистыми кудрями и такими же пустыми лицами они блистали на первой скамье всех мероприятий воскресной школы, держась за руки, в то время как их возвышенная мать вызывала зависть сотен других родителей, а менее небесные дети насмехались у дверей.
  Затем был маленький Дэн Эрл, вероятно, самый милый мальчик в мире, нежный, утонченный, послушный до такой степени, что подчинялся кому угодно. Сам Джимми Трескотт действительно был единственным ребенком, который хоть сколько-нибудь разбирался в злодействе, но в те особые дни он вел себя очень хорошо. На самом деле, он был влюблен. Красота его царственной маленькой кузины украла его мужественное сердце.
  Да, все они были замечательными детьми, но, расслабившись в этой кондитерской на пять долларов, они чем-то напоминали пьяных пирующих солдат в стенах взятого штурмом города. За мороженым и тортами последовали шоколадные мышки, сливочный скотч, “вечнозеленые”, шоколадные сигары, ириски на палочке, ириски на грифельной доске и множество полупрозрачных приспособлений, напоминающих львов, тигров, слонов, лошадей, кошек, собак, коров, овец, столы, стулья, паровозы (как железнодорожные, так и для тушения пожаров), солдат, прекрасных дам, странноватых мужчин, часы, револьверы, кроликов и кровати. Цент был ценой одного-единственного чуда.
  Некоторые из детей, совсем обезумев, вскоре подумали подраться из-за добычи, но их королева правила железной хваткой. Ее первым вдохновением было удовлетворить собственные фантазии, но как только это было сделано, она соединила расточительность с тонкой справедливостью, разделяя, уравновешивая, даруя, а иногда и отнимая у кого-то даже то, что у него было.
  Это была оргия. Через тридцать пять минут эти респектабельные дети выглядели так, словно их тащили в хвосте колесницы. Близнецы Сакре Маргейт, моргая и кряхтя, пожелали сесть на пол, и даже самый выносливый Джимми Трескотт нашел возможность прислониться к стойке, приняв при этом торжественный и отрешенный вид, как будто ожидал, что с ним вскоре что-то случится.
  Конечно, они верили в безграничные возможности, но обнаружили, что этому есть конец. Лавочник протянул королеве сдачу.
  - После двух семидесяти трех из пяти остается два двадцать семь, мисс Кора, - сказал он, глядя на нее с восхищением.
  Она быстро повернулась к своему клану. “ О-о! ” воскликнула она в изумлении. “ Посмотрите, сколько у меня осталось! Они уставились на монеты в ее ладони. Тогда они поняли, что безграничны не их возможности, а пять долларов.
  Королева вышла на улицу первой. “Мы должны придумать какой-нибудь способ потратить больше денег”, - сказала она, нахмурившись. Они стояли молча, ожидая ее дальнейшей речи.
  Внезапно она захлопала в ладоши и завизжала от восторга. “Давай!” - закричала она. “Я знаю, что давай сделаем”. И вот, она обнаружила красно-белый шест перед лавкой некоего Уильяма Нилти, парикмахера по профессии.
  Становится необходимым сказать несколько слов о Нильтье. Он был новичком в этом городе. Он приехал и открыл маленький пыльный магазинчик на холме дасти Бридж-стрит, и хотя соседи знали из "курьерских ветров", что его рацион состоит в основном из капусты, они были удовлетворены этими скудными данными. Конечно, Рифснайдер пришел проведать его для местного Союза парикмахеров, но нашел в нем только мягкость и легкость, с готовностью взимать любую цену за бритье или стрижку. На самом деле, появление Нильтье едва ли вызвало бы рябь на безмятежной груди Вайломвилля, если бы не то, что его звали Нильтье.
  Сначала люди смотрели на его вывеску краем глаза и лениво удивлялись, почему кто-то должен носить имя Нилти; но время шло, и люди обращались к другим мужчинам со словами: “Как вы произносите имя того парикмахера там, на холме Бридж-стрит?” И затем, прежде чем кто-либо смог это предотвратить, лучшие умы города раскололи свои копья о вывеску Уильяма Нилти. Если у человека было умственное превосходство, он соблазнительно указывал ему на это имя и с ликованием наблюдал за его крушением. Духовенство города даже попало в списки. Среди них был один, получивший диплом колледжа по сирийскому языку, а также по нескольким менее непонятным языкам, и другие священнослужители — на одном из своих еженедельных собраний — пытались заманить его в эту засаду. Он правильно произнес имя, но это мало что значило, поскольку никто из них не знал, знает он это или нет; и поэтому они торжествовали в соответствии со своим невежеством. В этих трудных обстоятельствах было очевидно, что городу следует поискать прозвище, и в это время прозвище находилось в процессе формирования. Так что Уильям Нилти продолжал жить со своей тайной, глупо улыбаясь миру.
  “ Ну же! ” воскликнула маленькая Кора. “ Давайте все подстрижемся. Вот что давайте сделаем. Давайте все подстрижемся! Давай! Давай! Давай!” Остальные были сбиты с ног яростью этого нападения. Подстричься! Какая радость! Они понятия не имели, было ли это весело; они знали только, что их маленький лидер сказал, что это было весело. Перепачканные шоколадом, но уверенные в себе, музыканты промаршировали в парикмахерскую Уильяма Нильтье.
  - Мы хотим подстричься, - надменно сказала маленькая Кора.
  Нильтье, без пиджака, стоял и смотрел на них со своей полуидиотской улыбкой.
  “ А теперь поторопись! ” скомандовала королева. Ломовая лошадь тащилась шаг за шагом, ступенька за ступенькой вверх по холму Бридж-стрит; вдали раздавался женский голос; слышался неумолчный стук молотков плотников, стругавших дранку; кругом царил летний покой. “Давай, сейчас. Кто пойдет первым? Давай, Элла, ты пойдешь первой. Подстригаем волосы! О, как весело!”
  Однако Маленькой Элле Эрл не суждено было первой сесть в кресло. Ее влекло к этому необычайное очарование, но в то же время она боялась этого, и поэтому она отстала, сказав: “Нет! Ты иди первым! Нет! Ты иди первым!” Вопрос был задан близнецами и одним из детей Фелпсов. Они одновременно бросились к стулу, кричали и пинались, каждая пара мешала третьему ребенку. Королева вступила в эту перепалку и приняла решение в пользу мальчика Фелпса. Он взошел на кафедру. После этого в оркестре воцарилась благоговейная тишина. И всегда Уильям Нилти глупо улыбался.
  Он заткнул тряпкой шею мальчика Фелпса и, взяв ножницы, начал подстригать ему волосы. Группа детей подходила все ближе и ближе. Даже королева была глубоко тронута. “Тебе больно?” - спросила она тоненьким голоском.
  “ Не-а, - с достоинством ответил младший Фелпс. - Во всяком случае, я уже стригся раньше.
  Когда он появился перед ними, выглядя очень по-военному, со своей коротко остриженной маленькой головой, из-за кресла поднялся шум. Близнецы Маргейт взвыли; Джимми Трескотт пинал их по голеням. Это была драка.
  Но близнецы не смогли одержать верх, так как были самыми маленькими из всех детей. Королева сама заняла кресло и приказала Нильтье, как будто он был камеристкой. До пола ниспадали гордые локоны, сверкая даже там, в своем унижении, ярким бронзовым светом. Затем Джимми Трескотт, затем Элла Эрл (две длинные пепельного цвета косы), затем девушка Фелпса, затем еще одна девушка Фелпса; и так далее от головы к голове. Церемония подверглась неожиданному испытанию, когда очередь дошла до Дэна Эрла. Этот парень, обычно послушный любой узде, внезапно стал упрямым. Нет, он не станет, он не будет. Он сам, казалось, не знал, почему отказался подстричься, но, несмотря на резкие насмешки компании, оставался непреклонным. Как бы то ни было, близнецы, которых долго держали в узде, а теперь лихорадочно рвались вперед, уже боролись за кресло.
  И вот, наконец, на пол упали золотые локоны Маргит, сокровище сердца и слава матери, трех тетушек и нескольких кузин женского пола.
  Когда все было закончено, дети в приподнятом настроении толпой вышли на улицу. Они кукарекали и кудахтали от гордости и радости, вскоре принявшись презирать трусливого Дэна Эрла.
  Элла Эрл была исключением. Некоторое время она была задумчива, и теперь остриженная маленькая девушка начала смутно плакать. В дверях своего магазина стоял Уильям Нилти, наблюдая за ними, и на его лице играла ухмылка почти нечеловеческого идиотизма.
  II
  Теперь долгом несчастного писателя становится показать этих детей их любящим родителям. “Давай, Джимми, - закричала маленькая Кора, - пойдем, покажем маме”. И они заторопились, эти счастливые дети, показать маме.
  Трескотты и их гости собрались в ленивом ожидании звонка к обеду. Джимми и малыш-ангел ворвались к ним. “О, мама, ” взвизгнула маленькая Кора, - посмотри, какая я красивая! Я подстриглась! Разве это не великолепно? И Джимми тоже!”
  Несчастная мать бросила один взгляд, издала один вопль и упала в кресло. миссис Трескотт уронила большой женский журнал и машинально схватилась за него. Художник вцепился в подлокотники своего кресла и наклонился вперед, вглядываясь до тех пор, пока его глаза не стали похожи на два маленьких циферблата часов. Доктор Трескотт не пошевелился и не произнес ни слова.
  Следующие мгновения показались детям хаотичными. Там была громко плачущая мать и бледнолицая, охваченная ужасом мать; заикающийся отец и мрачный и ужасный отец. Дитя-ангел не поняла из этого ничего, кроме голоса бедствия, и в одно мгновение весь ее маленький империализм улетучился. Она, рыдая, подбежала к матери. “О, мама! mamma! mamma!”
  Опустошенный Джимми услышал в этой необъяснимой ситуации голос, который он хорошо знал, что-то вроде голоса полковника, и повиновался, как любой хороший солдат. “Джимми!”
  Он сделал три шага вперед. - Да, сэр.
  — Как это... как это произошло? - спросил Трескотт.
  Теперь Джимми мог бы объяснить, как произошло все, что произошло, но он не знал, что произошло, поэтому сказал: “Я... я... ничего”.
  - И, о, посмотрите на ее платье! - сокрушенно воскликнула миссис Трескотт.
  Эти слова перевернули сознание матери ребенка-ангела. Она подняла голову, ее глаза сверкали. “ Платье! ” повторила она. “Платье! Какое мне дело до ее платья? Платье! ” снова выдавила она из глубины своей горечи. Затем она внезапно встала и трагически повернулась к мужу. “Смотрите!” - декламировала она. “Все—ее прекрасные— волосы— все ее прекрасные волосы... исчезли ... исчезли!” Художник, по-видимому, был в припадке; его челюсть была стиснута, глаза остекленели, тело было напряженным и прямым. “Все пропало— все— ее чудесные волосы— все пропало— моя бедная маленькая дорогая — моя бедная маленькая дорогая!” И дитя-ангел присоединила свой убитый горем голос к плачу своей матери, когда они бросились в объятия друг друга.
  Тем временем Трескотт терпеливо распутывал некоторые клубки запутанного интеллекта Джимми. “ А потом ты пошел в эту парикмахерскую на холме. ДА. И где вы взяли деньги? ДА. Понятно. А кто, кроме тебя и Коры, стригся? Маргейтский тви - О, господи!”
  На Маргейт-плейс старый Элдридж Маргейт, дедушка близнецов, собирал в саду за домом горох и задумчиво курил. Внезапно он услышал из дома сильный шум. Хлопали двери, женщины носились вверх и вниз по лестнице, перекликаясь голосами, полными боли. И тогда в неподвижном воздухе раздался полный и сочный рев близнецов от боли.
  Старый Элдридж вышел из гороховой грядки и направился к дому, озадаченный, вытаращив глаза, еще не решив, что его долг - броситься вперед. Затем из-за угла дома выстрелила его дочь Молли, ее лицо было бледным от ужаса.
  “ В чем дело? - спросил он. - Что случилось? - закричал он.
  “ О, отец, ” выдохнула она, “ дети! Они...
  Затем из-за угла дома выскочили близнецы, завывая изо всех сил, по их лицам текли слезы. Они все еще держались за руки, правящая страсть была сильна даже в этих страданиях. При виде них старый Элдридж поспешно вынул трубку изо рта. - Боже милостивый! - воскликнул он.
  * * * *
  И что же теперь случилось с неким Уильямом Нилти, парикмахером по профессии? И что сказали разгневанные родители матери такого ангельского ребенка? А какова была судьба самого ребенка-ангела?
  Наверняка была буря. За исключением близнецов Маргейт, мальчиков вполне можно было исключить из дела. Конечно, не имело значения, были ли у них подстрижены волосы. Кроме того, у двух маленьких девочек Фелпс, во всяком случае, были очень короткие волосы, и их родители не слишком сильно разгневались. В случае с Эллой Эрл это был главным образом пафос собственного горя маленькой девочки; но ее мать сыграла самую великодушную роль, позвонив миссис Трескотт и выразив соболезнования матери ребенка-ангела по поводу их равноценных потерь. Но контингент Маргейта! Они просто визжали.
  Трескотт, невозмутимый и хладнокровный, был в эпицентре головокружительного вихря. Он не собирался допускать нападения толпы на двоюродных братьев своей жены и не собирался притворяться, что похищение близнецов Маргейт было добродетельным и прекрасным поступком. Он был безвозмездно избран на должность буфера.
  Но, как ни странно, больше всех пострадал старый Элдридж Маргейт, который в то время собирал горох. Маргейты женского пола штурмовали его позицию индивидуально, парами, в командах и в массовом порядке. За два дня они, возможно, состарили его на семь лет. Он должен уничтожить абсолютную Нильтье. Он должен каждую ночь убивать ребенка-ангела и ее мать. Он должен обмакнуть руки в кровь по локоть.
  Трескотт воспользовался первой же возможностью, чтобы выразить ему свою озабоченность по поводу случившегося, но когда был упомянут предмет катастрофы, старый Элдридж, к великому удивлению доктора, действительно долго и глубоко хохотал. “О, ну, посмотри-ка сюда”, - сказал он. “Я никогда не был так сильно влюблен в эти чертовы кудряшки. Кудряшки были прелестные — да, — но тогда я бы чертовски предпочла, чтобы мальчики выглядели скорее как мальчики, чем как две маленькие восковые фигурки. И, знаешь, маленьким ругательницам это нравится самим.Они никогда не придавали значения всем этим мытьям, расчесываниям, укладкам, походам в церковь, парадам и показухе. Они терпели это, потому что им так сказали. Вот и все. Конечно, этот Нил-те-джи, э-э, как бы его там ни звали, совершенно тупой идиот, но я не вижу, что можно сделать теперь, когда the kids полностью подстрижены. Я мог бы пойти и сжечь его магазин у него на голове, но это не вернет волос на голове у детей. Сейчас они даже надевают пояса, и это нормально, потому что зачем мальчику пояс?”
  После чего Трескотт понял, что мозгов у старика выше крыши, и ушел от него, очень радуясь, что только женщины не могут знать, что у большинства бедствий есть финал и что, когда дело сделано, никакие хлопанья дверьми, беготня вверх и вниз по лестнице, крики, причитания, слезы не могут вернуть хоть один волосок с голов близнецов.
  Но пошли дожди и подули ветры самым библейским образом, когда в семье Трескоттов выявился определенный факт. Маленькая Кора, которую подтвердил Джимми, невинно заметила, что отец подарил ей на день рождения пять долларов, и этими деньгами было совершено зло. Трескотт знал это, но он — вдумчивый человек — ничего не сказал. Со своей стороны, мать ребенка-ангела до этого момента никогда не задумывалась о том, что завершение злодеяния, должно быть, стоило небольшой суммы денег. Но теперь ей все стало ясно. Это он был виноват — он! “Мое дитя-ангел!”
  Последовавшая за этим сцена была вдохновляющей. Несколько дней спустя бездельники на железнодорожной станции увидели женщину, ведущую остриженного и все еще неустрашимого ягненка. К ним был привязан муж и отец, который был явно сбит с толку, но еще более явно раздосадован, как будто хотел сказать: “Черт бы их побрал! Почему они не могут оставить меня в покое?”
  OceanofPDF.com
  ОХОТА НА РЫСЬ
  Джимми слонялся по столовой и наблюдал за матерью большими серьезными глазами. Внезапно он сказал: “Ма... сейчас... можно мне одолжить папино ружье?”
  Ее охватил тот женский ужас, который способен ошибочно принять предварительные слова за полное завершение ужасного дела. “ О, Джимми! ” воскликнула она. “Из всех чудес! Пистолет твоего отца! Нет, конечно, ты не можешь!”
  Он был изрядно раздавлен, но сумел угрюмо пробормотать: “Ну, Вилли Далзел, у него есть пистолет”. На самом деле его сердце до этого билось в таком смятении — он сам был так поражен дерзостью и греховностью своей просьбы, — что он был рад, что теперь все позади и его мать не сможет больше причинить вреда его чувствам. На это предприятие повлияли старшие мальчики.
  “Ха! ” воскликнул мальчишка Далзель. “ У твоего отца есть ружье, не так ли? Ну, почему бы тебе не взять это с собой?”
  Отдуваясь, Джимми ответил: “Ну, я могу, если захочу”. Это была наглая ложь, но на самом деле мальчишка Далзел был слишком возмутителен со своими вечными рекламными объявлениями об оружии, которое доверил ему сияющий дядюшка. Обладание им делало его выше по мужественности большинства мальчишек по соседству — или, по крайней мере, они с завистью уступали ему такое положение, — но он был таким властным и так безжалостно запихивал факт наличия своего сокровища им в глотки, что в этот раз несчастный Джимми солгал так же естественно, как большинство животных плавают.
  Вилли Далцелю не поставили мат, поскольку он немедленно возразил: “Тогда почему ты этого не понимаешь?”
  - Ну, я могу, если захочу.
  “Ну, тогда получай!”
  - Ну, я могу, если захочу.
  После этого Джимми с очень уверенным видом зашагал прочь до самых дверей своего дома, где его поведение сменилось выражением трепетного опасения, когда ему пришло в голову обратиться к матери в столовой. Случилось то, что случилось.
  Когда Джимми вернулся к своим двум выдающимся товарищам, он был поражен необычайной помпезностью. Он произнес эти благородные слова: “О, ну, думаю, я не хочу сегодня доставать пистолет”.
  Они наблюдали за ним блестящими глазами хорька и сразу распознали его лживость. Они бросали ему вызов, выкрикивая насмешки, но в правилах поведения мальчиков не было того, что кто-то должен признаваться в чем бы то ни было, и поэтому Джимми, загнанный в угол этики, лгал так глупо, так отчаянно, так безнадежно, как всегда дерутся дикари-одиночки, когда их наконец окружают в джунглях.
  Известно, что подобные обвинения никогда не доходили до какой-либо точки по той причине, что количество и вид опровержений всегда равнялись или превышали количество обвинений, и ни один мальчик никогда не привлекался к ответственности за эти проступки.
  В конце концов они ушли вместе, причем Вилли Далзел со своим пистолетом был немного впереди и рассуждал о своих различных работах. Они шли по обсаженной кленами аллее, обычному шоссе для мальчиков, направляющихся в эту свободную страну холмов и лесов, в которой они в какой-то степени переживали свой романтический момент, будь то индейцы, шахтеры, контрабандисты, солдаты или преступники. Тропинки были их тропами, и им было многое известно о тайнах темно-зеленых зарослей болиголова, пустошей душистого папоротника и черники, утесов из грубого голубого камня, у подножия которых горел красным сумах. Я уверен, что у каждого мальчика было убеждение, что когда-нибудь дикая местность откроет ему чудесную тайну. Они чувствовали, что холмы и лес знают многое, и они слышали их голос в тишине. Это было смутно, волнующе, страшно и совершенно сказочно. Взрослые, казалось, рассматривали эти пустоши просто как расстояние от одного места до другого, или как убежище для кроликов, или как местность, о которой следует судить в соответствии с ценностью леса; но мальчикам они говорили какое-то великое вдохновляющее слово, которое они знали так же, как те, кто ходит по берегу, знают загадочный язык прибоя. Тем временем они жили там, в сезон, жизнью, полной звенящих приключений, — благодаря силе воображения.
  Мальчики свернули с аллеи, торопливо миновали какую-то частную территорию, перелезли через забор и углубились в заросли. Случилось так, что накануне в школе Вилли Далцеля заставили прочитать и усвоить в какой-то части торжественное описание рыси. Скудная информация, которую ему навязали, вызвала у него страдальческую гримасу, но теперь он внезапно сказал: “Я собираюсь подстрелить рысь”.
  Другие мальчики восхитились этим заявлением, но некоторое время молчали. Наконец Джимми кротко спросил: “Что такое рысь?” Он терпел свое невежество так долго, как только мог.
  Мальчишка Далзель передразнил его. “ Ты что, не знаешь, что такое рысь? Рысь? Ведь рысь - это животное, чем-то похожее на кошку, и у нее огромные зеленые глаза, и она сидит на ветке дерева и просто свирепо смотрит на тебя. Это довольно плохое животное, скажу я вам. Почему, когда я...
  “ Ха! ” сказал третий мальчик. - Где ты когда-нибудь видел рысь?
  “ О, я их видел — много. Держу пари, ты бы испугался, если бы увидел хоть раз.
  Джимми и другой мальчик спросили: “Откуда ты знаешь, что я бы это сделал?”
  Они углубились в лес. Они взбирались по каменистой зигзагообразной тропинке, которая временами приводила их туда, где они почти касались руками верхушек гигантских сосен. Серые скалы отвесно вздымались к небу. Вилли Далзель что-то бормотал о своей невероятной рыси, и они крались по склону горы, как охотники на серн, хотя ни крик птиц, ни крик зверя не нарушал тишины холмов. Под ними раскинулся Вайломвилл, чем—то напоминающий дешевую черно-зеленую литографию того времени - “Вид на Вайломвилл, штат Нью-Йорк, с высоты птичьего полета”.
  В конце концов мальчики достигли вершины горы и отправились на разведку среди диких и безлюдных хребтов. Они горели желанием убивать крупных животных. Они постоянно думали о слонах, львах, тиграх, крокодилах. Они рассуждали о своем безупречном поведении в случае столкновения с такими чудовищами, и все они старательно лгали о своей храбрости.
  Легкий ветерок доносил тяжелый запах сладкого папоротника. Сосны и болиголовы вздыхали, покачивая ветвями. Во впадинах листья лавра были покрыты лаком там, где на них падал солнечный свет. Независимо от погоды, было бы невозможно долго продолжать экспедицию такого рода без костра, и вскоре они развели его, обломав для топлива ломкие нижние ветви сосен. Около этого костра они хотели разыграть что-то вроде пьесы, в которой мальчик Далзель играл роль главаря бандитов, а другие мальчики были его верными помощниками. Они расхаживали взад и вперед широкими шагами, суровые, но беззаботные, три ужасные маленькие фигурки.
  У Джимми был дядя, который подшучивал над ним всякий раз, когда заставал за подобными играми, и часто этот дядя насмешливо цитировал следующую классическую фразу: “Однажды на борту люггера Билл, и девушка моя. Теперь нужно сжечь замок и уничтожить все улики нашего преступления. Но послушай, Билл, никакой жестокости. Резко развернувшись, он обратился с этими драматическими словами к своим товарищам. Это произвело на них впечатление; они сразу решили стать контрабандистами и в самой непристойной форме говорили о похищении молодых женщин.
  Наконец они продолжили свой марш по лесу.Мотив контрабанды теперь был фантастическим образом привит к первоначальной идее lynx, от которой Вилли Далзел отказался отказаться любой ценой.
  Однажды они наткнулись на невинную птичку, которая в тот момент смотрела в другую сторону. После долгих уверток и громких слов Вилли Далзель поднял свое охотничье ружье и превратил бедняжку в горстку мокрых перьев, которыми он гордился.
  После этого другой большой мальчик бросился на другую птицу. Тогда это явно был шанс Джимми. Двое других, конечно, подумывали обманом лишить его этого шанса, но, по правде говоря, он боялся взорвать такое грозное оружие, и как только они заметили этот страх, они просто пересилили его и ясно дали понять, что если он откажется стрелять, то потеряет свою касту, свой скальп, свой пояс, свою честь.
  Они добрались до старой змеиной изгороди мертвенного цвета, обозначавшей границы верхнего пастбища фермы Флемингов. Под несколькими деревьями гикори тропинка шла параллельно ограде. Смотрите! маленький бурундук-священник подошел к перилам и, сложив руки на животе, обратился к ним на своем родном языке. Это был выстрел Джимми. Заклинаемый остальными, он взял пистолет. Его лицо застыло от дурного предчувствия. Парень Далзел произносил прекрасные слова. “Продолжай. О, не бойся. Ничего не нужно делать. Да ведь я делал это миллион раз. Не закрывай оба глаза, сейчас. Просто держи одну открытой, а другую закрой. Он уйдет, если ты не будешь осторожен. Теперь с тобой все в порядке. Почему бы тебе не отпустить ее? Продолжай”.
  Джимми, широко расставив ноги, стоял в центре дорожки. Его спина была сильно согнута из-за механики удержания тяжелого ружья. Его товарищи визжали сзади. Наступило ожидание.
  Затем он нажал на спусковой крючок. До него донесся ужасающий рев, его щека и плечо получили оглушительный удар, лицо вспыхнуло огнем, и, открыв оба глаза, он обнаружил, что все еще жив. Он был не слишком ошеломлен, чтобы мгновенно проявить подобающий эгоизм. Это был первый снимок в его жизни.
  Но сразу после благовоспитанного празднования этой победы было замечено, как некая корова, которая паслась на линии огня, дико рванулась через пастбище, мыча и взбрыкивая. Трое контрабандистов и охотники на рысей переглянулись с побелевшими лицами. Джимми ударил корову. Первым свидетельством того, что он осознал этот факт, была быстрота, с которой он вернул разряженный пистолет Вилли Далцелю.
  Они повернулись, чтобы убежать. Земля была черной, как будто ее внезапно затянули густые грозовые тучи, и как раз в тот момент, когда они в ужасе бежали, гигантский шведский батрак спустился с небес и обрушился на них, вопя от жуткого триумфа. В мгновение ока они были повержены ниц. Швед был в приподнятом настроении и свиреп в незнакомой и вульгарной манере. Он продолжал избивать их и кричать.
  С земли они вознесли свой мрачный призыв. “О, пожалуйста, мистер, мы этого не делали! Он это сделал! Я этого не делал! Мы этого не делали! Мы не хотели этого делать! О, пожалуйста, мистер!”
  В эти моменты детского ужаса маленькие мальчики становятся наполовину слепыми, и вполне возможно, что несколько моментов их последующей жизни заставили их страдать так же, как тогда, когда швед перебросил их через забор и повел к фермерскому дому. Они умоляли, как трусы на эшафоте, и каждый был сам за себя. “О, пожалуйста, отпустите меня, мистер! Я этого не делал, мистер! Это сделал он! О, п-п-полегче, отпустите меня, мистер!”
  Мальчишеский взгляд принадлежит только мальчишкам, и если этот высокий и узловатый работник был напрасно лишен милосердия, никто из троих парней не усомнился в этом. Обычно, когда их наказывали, они решали, что заслужили это, и чем больше их наказывали, тем больше они убеждались, что являются преступниками самого подпольного типа. Что же касается того, что наезд на корову был чистой случайностью и, следовательно, не обязательно уголовным делом, то такое прочтение никогда не приходило им в голову. Когда что-то случалось и их ловили, они обычно расплачивались ужасными последствиями, и они привыкли измерять вероятность несчастья исключительно нанесенным ущербом, а ни в коем случае не степенью вины. Расстрел коровы был явно отвратительным, и, несомненно, их подземелья были бы по колено в воде.
  “Он сделал это, мистер!” Это вызвало всеобщий протест. Джимми использовал это слово так же часто, как и остальные. Что касается них, то, несомненно, у них не было прямой мысли предать своего товарища ради собственного спасения. Они считали себя виноватыми, потому что их поймали; когда мальчиков не ловили, они, возможно, были невиновны. Но захваченные мальчики были виновны. Когда они кричали, что Джимми был виновником, это было в основном простое выражение ужаса.
  Старый Генри Флеминг, владелец фермы, направился к ним через пастбище. В руке у него был самый жестокий хлыст. Этим хлыстом он размахивал. При его приближении мальчики испытали агонию, характерную для районов пожара. И все же любой, кто хоть краем глаза видел, что хлыст в его руке был простой случайностью и что он был добрым стариком — когда ему было не все равно.
  Подойдя ближе, он резко заговорил. “Что вы, ребята, делаете с моей коровой?” В тоне слышалась глубокая угроза. Все они ответили, что никто из них не стрелял в корову. Их отрицания были слезливыми и шумными, и они ползали колено за коленом. Видение этого было похоже на трех мучеников, которых тащили к столбу. Старый Флеминг стоял там, мрачный, с плотно сжатыми губами. Через некоторое время он спросил: “Кто из мальчиков это сделал?”
  Последовало некоторое замешательство, а затем заговорил Джимми. - Я сделал это, мистер.
  Флеминг посмотрел на него. Затем он спросил: “Ну, и из чего ты стрелял в нее?”
  Джимми подумал, поколебался, принял решение, запнулся, а затем сформулировал так: “Я думал, она рысь”.
  Старый Флеминг и его швед тут же улеглись на траву и беспомощно расхохотались.
  OceanofPDF.com
  ВЛЮБЛЕННЫЙ И ВЫДАЮЩИЙ СЕБЯ
  Когда дитя-ангел вернулась со своими родителями в Нью-Йорк, любящее сердце Джимми Трескотта сильно пострадало. В течение двух дней он просто хандрил, став чуждым всех прежних радостей. Когда его старые товарищи выкрикивали приглашения, отправляясь на какое-нибудь интересное задание, он отвечал скорбными жестами разочарования.
  Он часто подумывал о том, чтобы написать ей, но, конечно, стыд заставлял его медлить. Написать письмо девушке? Сама чудовищность этой идеи заставила его содрогнуться. Люди его положения никогда не писали писем девушкам. Таково было занятие неженок и нытиков. Он знал, что если бы его знакомые и друзья обнаружили в нем признаки такой слабости и общей мягкотелости, они набросились бы на него, как стая волков, и заманили бы его за грань здравомыслия.
  Однако однажды в школе, во время утреннего занятия, когда детям его возраста разрешалось поиграть на школьной территории пятнадцать минут, он не стал, как обычно, яростно бросаться к своим играм. Обычно он был из худших хулиганов, охотившихся на своих более слабых собратьев со всем жестоким пренебрежением взрослого мужчины. В то особенное утро он остался в классной комнате и, высунув язык из уголка рта и болезненно вертя головой, написал маленькой Коре, изливая ей всю поэзию своей изголодавшейся души, следующее: “Моя дорогая Кора, я люблю тебя всем сердцем, о, приходи снова, снова, снова, потому что я люблю тебя больше всего на свете, о, приходи снова, Когда снова придет весна, мы полетим, и мы полетим, как брид”.
  Что касается последнего слова, то при обычных обстоятельствах он прекрасно знал, как пишется “птица”, но в данном случае он заменил две буквы от волнения, от высшей степени возбуждения.
  И это письмо было составлено не без страха и украдкой бросаемых взглядов. Всегда находилось несколько детей, которых на какое-то время больше заботила тишина классной комнаты, чем шум на игровой площадке, и всегда была эта унылая компания, которых насильно лишали их отдыха — которых “держали взаперти”. Не один любопытный взгляд был обращен на отчаявшегося и беззаконного Джимми Трескотта, внезапно ставшего мирным, и, почувствовав на себе эти взгляды, он виновато покраснел, бросая преступные взгляды по сторонам.
  Случилось так, что у одной бдительной маленькой девочки было место прямо через проход от места Джимми, и она оставалась в комнате во время антракта из-за своего интереса к некоторым абсурдным бытовым мелочам, связанным с ее столом. В скобках можно сказать, что у нее была привычка представлять себе этот стол как дом, и в это время, слегка нахмурившись, что свидетельствовало о приличной матроне, она была занята драматизацией своих представлений о домашнем хозяйстве.
  Но так случилось, что эта маленькая Розовая щегольша принадлежала к семейству, в котором насчитывалось всего несколько самцов. На самом деле это была одна из тех любопытных семей среднего класса, которые удерживают большую часть своих позиций после того, как все их видимые средства к существованию были унесены в могилу. Теперь в нем была только коллекция женщин, которые существовали покорно, вызывающе, надежно, таинственно, руководствуясь претенциозной и часто раздражающей добродетелью. Часто было слишком торжествующе ясно, что они свободны от вредных привычек. Однако термин "вредные привычки" здесь используется в более простом значении, потому что, безусловно, верно, что главной и действительно уединенной радостью, вошедшей в их одинокую жизнь, была радость злобных и деловитых разговоров о своих ближних. Все это было сделано без малейшего намека на вульгарность переулков. На самом деле это были просто врожденные, но не невероятные целомудрие и честность, выражающие себя обычным, возвышенным способом в круговороте жизни, и ярость критики не уменьшилась от дальнейшего вливания кислоты мирского поражения, мирских страданий и мирской безнадежности.
  Из этого семейного круга выросла типичная маленькая девочка, которая обнаружила, что Джимми Трескотт в отчаянии пишет письмо своей возлюбленной. Конечно, все дети были самыми отъявленными сплетницами, но она была особенно приспособлена к тому, чтобы делать Джимми несчастным именно по этому поводу. Такова была ее жизнь - сидеть вечерами у плиты и слушать, как ее мать и множество старых дев говорят о самых разных вещах. В течение этих вечеров ей никогда не разрешалось высказывать свое мнение ни в ту, ни в другую сторону. Тогда она была просто очень маленькой девочкой, сидевшей с открытыми глазами в полумраке и слушавшей многие вещи, которые часто истолковывала неправильно. Они, со своей стороны, делали вид, что скрывают от нее информацию в деталях о широко распространенном преступлении, и это притворство, возможно, было более изощренно опасным, чем отсутствие притворства вообще. Таким образом, все ее домашние уроки научили ее сразу распознавать в манерах Джимми Трескотта, что он скрывает нечто такое, что должно было бы по-настоящему заинтересовать мир. Она испустила вопль. “О! О! О! Джимми Трескотт пишет своей девушке! О! О!”
  Джимми бросил на нее несчастный взгляд — взгляд, в котором ненависть смешивалась с отчаянием. Через открытое окно он слышал неистовые крики своих друзей — своих друзей—хулиганов, - которые понимали всю поэзию его положения не больше, чем понимали древний племенной язык жестов. На его лице застыло выражение более подлинного ужаса, чем любое из описанных в романах выражений человека, брошенного в ров, человека, пронзенного стрелой в грудь, человека, пронзенного боевым топором в шею. Он был полностью поглощен детской болью. Его единственным выходом было броситься на нее и попытаться невозможным способом удушения скрыть от общественности ее важные новости.
  Учительница, задумчивая молодая женщина, сидевшая за своим столом на платформе, увидела небольшую потасовку, которая сообщила ей, что двое ее учеников шутят. Она резко окликнула их. Командование проникло в разгар ранней мировой борьбы. В возрасте Джимми у мужского пола не было особых угрызений совести против того, чтобы поднимать руку воина на своих более слабых сестер. Но, конечно, этот голос с трона помешал Джимми в том, что могло бы быть приступом бешенства.
  Даже маленькая девочка была отсталой из-за этого голоса, но, не будучи противозаконной, вскоре ей удалось юркнуть в дверь и выбежать на игровую площадку с криком: “О, Джимми Трескотт писал своей девочке!”
  Несчастный Джимми следил за происходящим настолько внимательно, насколько ему позволяли правила приличия, соблюдаемые под присмотром учителя.
  Сам Джимми был в основном ответственен за сцену, которая разыгралась на игровой площадке. Вполне возможно, что маленькая девочка убежала бы, крича о его позоре, не вызвав ничего, кроме общего, но неослабевающего интереса. Этих варваров возбуждало только реальное проявление человеческого горя; в этом случае они ликовали и танцевали. Джимми совершил стратегическую ошибку, преследуя маленькую Роуз, и таким образом выставил свою тонкую шкуру напоказ всей школе. В его напряженном сознании возникло видение сотни детей, отрывающихся от своих игр под кленами и несущихся к нему по гравию с внезапными дикими насмешками. На него надвигалась визжащая демоническая толпа, для которой его слова были бесполезны. Он видел в этой толпе мальчиков, которых смутно знал, и своих смертельных врагов, и своих слуг, и своих самых близких друзей. Злобность его смертельного врага была не больше, чем злобность его близкого друга. С окраины было слышно, как маленький информатор все еще выкрикивал новости, словно игрушечный попугай с часовым механизмом внутри. Это положило конец всевозможным играм, не столько из-за самого факта написания письма, сколько потому, что дети знали, что какой-то страдалец находится в последней точке, и, как маленькие волчата с кровавыми клыками, они толпились на месте его гибели. Они скакали вокруг него, пронзительно выкрикивая оскорбления. Он поворачивался от одного к другому, но встречал только вопли. Его затравили.
  Затем, в одно мгновение, он изменил все это одним ударом. Бац! Самый безжалостный из сидевших рядом с ним мальчишек получил удар, справедливый и умелый, от которого заревел, как морж, а затем Джимми отчаянно бросился на весь мир, яростно нанося удары во все стороны. Мальчики, которые могли ловко отхлестать его и знали это, отступили от этого натиска. В этом было намерение — серьезное намерение. Сами они не были в бешенстве, и их хладнокровие уважало усилия Джимми, когда он выходил из себя. Они видели, что на самом деле это было не их дело. Тем временем несчастная маленькая девочка, устроившая кровавый бунт, была далеко, у забора, и плакала, потому что мальчишки дрались.
  Джимми несколько раз ударил не того мальчика — иными словами, он несколько раз ударил не того мальчика достаточно сильно, чтобы пробудить в нем дух раздора. На Джимми была короткая майка-талия. Теперь она быстро уходила в небытие. Он всхлипывал, и на его щеке было одно кровавое пятно. Школьная площадка была похожа на сосновую рощу, когда на ней ночью устраивается на ночлег сотня ворон.
  Затем в соответствии с ситуацией зазвонил медный колокол. Эти дети повиновались этому колокольчику, как более старые нации повинуются формальному закону, напечатанному на бумаге из телячьей кожи. Это вынудило их к некоторому бездействию; даже на Джимми повлияла его мощь, хотя в финале он с размаху пнул ногой близкого друга, который был одним из первых в пытке.
  Когда они выстроились в очередь для марша в классную комнату, было любопытно, что у Джимми было много поклонников. Дело было не в его мастерстве; дело было в душе, которую он вложил в свою гимнастику; и он, все еще тяжело дыша, оглядывался вокруг суровым и вызывающим взглядом.
  И все же, когда длинная вереница топочущих вошла в классную комнату, его статус снова изменился. Затем другие дети стали относиться к нему как к мальчику в плохом настроении, а к мальчикам в плохом настроении всегда зловеще обращались с трона. Продвижение Джимми к своему месту было подвигом. Отчасти это была самая хитрая попытка ускользнуть от восприятия учителя, а отчасти чистое бахвальство, возведенное на благо его наблюдательных собратьев.
  Учительница внимательно посмотрела на него сверху вниз. - Джимми Трескотт, - представилась она.
  - Слушаюсь, - ответил он с деловой живостью, которая действительно подчеркивала фальшь всеми буквами.
  - Подойдите к столу.
  Он поднялся, вызвав благоговейный трепет всей классной комнаты. Когда он появился, она сказала:
  -Джимми, ты дрался.
  “ Да, мэм, ” ответил он. Это было не столько признание факта, сколько смягчающий ответ на все, что она могла сказать.
  “ С кем ты дрался? - спросила она.
  “Я не знаю”, "м.".
  После чего императрица пришла в ярость. “Ты не знаешь, с кем ты сражался?”
  Джимми мрачно посмотрел на нее. - Нет, М.
  Казалось, она вот-вот распадется на пылающие сучья от гнева. “ Ты не знаешь, с кем ты дрался? - спросила она, пылая. “Ну, ты останешься после школы, пока не узнаешь”.
  Когда он вернулся на свое место, все дети по его побежденному виду поняли, что горе постигло дом Трескоттов. Заняв свое место, он увидел устремленные на него сатанинские черные глаза маленькой Золотой девочки.
  OceanofPDF.com
  “ВЫПЕНДРИВАЮСЬ”
  У нового велосипеда Джимми Трескотта было самое большое переднее колесо из всех велосипедов в Вайломвилле. Когда он впервые прибыл из Нью-Йорка, он хотел пожертвовать школой, едой и сном ради этого. Очевидно, он хотел стать кем-то вроде вечного гонщика на велосипеде. Но власть семьи наложила на него ряд разумных ограничений, и ему помешали стать фанатиком. Конечно, это заставило его сохранить привязанность к трехколесной штуковине гораздо дольше, чем если бы ему позволили предаваться разврату в течение нескольких дней. Но, в конце концов, для него это была несущественная машина. Он подолгу оставлял ее без дела в конюшне.
  Однажды он брел из школы домой очень кружным путем. Его сопровождал только один из его слуг. Целью этого обхода было ухаживание за маленькой девочкой в красном капоре. Он был влюблен в нее около трех недель. В школе его парта была рядом с ее партой, но он никогда с ней не разговаривал. Он боялся пойти на такой радикальный шаг. Не принято было разговаривать с девочками. Даже мальчики, у которых были сестры, ходившие в школу, редко обращались к ним в ту часть дня, которая была посвящена образованию.
  Причины такого поведения были очень просты. Во-первых, более крепкие мальчики считали разговоры с девочками занятием, недостойным мужчины; во-вторых, большая часть мальчиков боялась; в-третьих, они понятия не имели, что сказать, потому что считали, что правильные предложения должны быть сверхъестественно четкими и красноречивыми. В результате небольшая группа голубоглазых слабаков была единственными близкими представителями слабого пола, и за это их шумно и презрительно называли “девчонками-мальчиками”.
  Но эта ситуация не помешала серьезному и пылкому ухаживанию. Например, Джимми и маленькая девочка в красной шапочке, должно быть, обменивались взглядами по меньшей мере двести раз за каждый учебный час, и этот обмен взглядами достигал цели. В них двое детей повторили свои странные невнятные клятвы.
  Джимми развил в себе преданность школе, которая вызывала восхищение его отца и матери. По утрам ему так не терпелось, чтобы ему сообщили, что ночью с его романом ничего не случилось, что иногда его действительно замечали лихорадочно прислушивающимся к “первому звоночку”. Доктор Трескотт был чрезвычайно доволен переменами, а что касается миссис Трескотт, то у нее были восторженные видения седовласого Джимми, ведущего народы к знаниям, постигающего все, от насекомых до комет. Это было просто дело рук маленькой девочки в красном капюшоне.
  Когда Джимми решил проводить свою возлюбленную домой из школы, этот проект показался ему таким произвольным и бесстыдным нововведением, что он поспешно солгал себе по этому поводу. Нет, он не следовал за Эбби. Он просто направлялся домой по новому и довольно длинному маршруту Брайант-стрит и Окленд-парку. Это не имело никакого отношения к девушке. Это была просто эксцентричная идея.
  “ Пошли, ” хрипло сказал Джимми своему слуге. - Пойдем домой этой дорогой.
  - Что за дело? - спросил слуга.
  “О, потому что”.
  -Что?-спросиля.
  “О, так идти веселее”.
  Слуге было скучно и противно, но это мало что значило. Он не знал, как ослушаться своего начальника. Вместе они пошли по следу Эбби в красном капюшоне и еще одной маленькой девочки. Эти последние сразу поняли цель погони и, хихикая, оглянулись назад, сделав вид, что ускорили шаг. Но они всегда оглядывались назад. Теперь Джимми начал свое ухаживание всерьез. Первое, что нужно было сделать, это доказать свою силу в бою. Это было сделано с помощью аванса. Он схватил этого преданного мальчика и тяжело швырнул его на землю, тем временем изрыгая нелепую свирепость.
  Слуга принял такое поведение с какой-то мягкой покорностью. После своего свержения он поднялся, хладнокровно отряхнул пыль и опавшие листья со своей одежды, а затем, казалось, забыл об инциденте.
  - Я могу прыгнуть дальше, чем ты, - громко сказал Джимми.
  “Я знаю это”, - просто ответил слуга.
  Но так не пойдет. Должно быть соревнование.
  “ Давай! ” повелительно крикнул Джимми. - Давай посмотрим, как ты прыгнешь.
  Слуга выбрал точку опоры на бордюре, уравновесился, рассчитал момент и прыгнул без энтузиазма. Прыжок Джимми, конечно, был длиннее.
  “ Вот! ” воскликнул он, надувая губы. “ Я победил тебя, не так ли? Легко. Я победил тебя.” Он поднял большой шум, как будто это было беспрецедентное событие.
  “Да”, - бесстрастно признал другой.
  Позже Джимми заставил своего слугу пробежаться с ним наперегонки, провел еще несколько соревнований по прыжкам, дважды швырнул его на землю и вообще вел себя так, как будто слуга был нерушим. Если бы слуга участвовал в заговоре, вполне возможно, что он перенес бы такое обращение, просто перешептываясь и полушутя протестуя. Но его вообще не было в сюжете, и поэтому он стал загадочным. Не часто удается проникнуть в глубокий колодец, в котором заключен смысл детства.
  Следуя за двумя маленькими девочками, Джимми в конце концов добрался до пригорода Вайломвилля, который называется Окленд-парк. По пятам за ним следовал сильно потрепанный слуга. Окленд-парк был для мальчиков несколько незнакомой страной. Они с сомнением относились к местным манерам и обычаям, и, конечно, им пришлось бы встретиться с местными вождями, которые могли бы с подозрением отнестись к этому вторжению.
  Девочка Джимми ушла в свой дом, бросив последний взгляд назад, который почти ослепил волнующего мальчика. Под тем или иным предлогом он держал своего слугу в игре перед домом. Он надеялся, что она выйдет, как только положит свою школьную сумку.
  По дорожке шел мальчик. Джимми знал его по школе. Это был Томми Сэмпл, один из тех слабаков, которые заводят дружбу с прекрасным полом. “ Привет, Том, ” сказал Джимми. - Ты живешь неподалеку?
  “ Да, ” сказал Том со сдержанной гордостью. В школе он боялся Джимми, но тот не выказывал ни малейшего страха, когда гулял в пределах своих границ. Джимми и его слуга не ожидали, что этот мальчик проявит манеры мелкого вождя, и внимательно посмотрели на него. Наступило молчание. Наконец Джимми сказал:
  “ Я могу опустить тебя. Он быстро двинулся вперед. - Разве я не могу? - потребовал он.
  Мальчик, которому бросили вызов, попятился. “Я знаю, что ты можешь”, - заявил он откровенно и быстро.
  Маленькая девочка в красном капюшоне вышла с обручем. Она посмотрела на Джимми с видом наглого удивления от того, что он все еще существует, и начала тащить свой обруч к другим маленьким девочкам, которые пронзительно резвились возле няни и детской коляски.
  Джимми ловко сменил позу, пока тоже не оказался рядом с коляской, претенциозно делая фарш из своего слуги и Томми Сэмпла.
  Конечно, малышка Эбби поняла значение появления Джимми в Окленд-парке. Несмотря на эту беспечность и напускную ауру случайности, ничего не могло быть более очевидного. После чего она, конечно, стала невыносимо тщеславной, и всякий раз, когда Джимми приближался к ней, она вскидывала голову, отворачивала лицо и изящно взмахивала юбками, как будто он был самой заразой. Но Джимми был счастлив. Его душа была довольна одним присутствием любимого объекта до тех пор, пока он мог чувствовать, что она время от времени украдкой поглядывает на него и отмечает его необычайную доблесть, которую он демонстрировал на лицах своего слуги и Томми Сэмпла. И он производил впечатление. В этом не могло быть сомнений. Он много раз ловил ее восхищенный взгляд, устремленный на него, когда он терзал фиксатор. Действительно, все маленькие девочки обратили внимание на его поступки, и он стал героем вечера.
  Вскоре стало видно, что к ним приближается мальчик на велосипеде. - Кто это едет? - спросил я. - прямо сказал Джимми мальчику из Сэмпл.
  “Это Гораций Гленн, - сказал Томми, - и у него новый велосипед, и он может ездить на нем как на чем угодно”.
  - Ты можешь его облизать? - спросил Джимми.
  “Я не— я никогда с ним не дрался”, - ответил другой. Он храбро пытался казаться человеком с респектабельными достижениями, но когда к ним приближался Гораций, риск был слишком велик. Однако он добавил: “Возможно, я смог бы”.
  Появление Горация на его новом велосипеде произвело сенсацию, которую он высокомерно воспринял как нечто привычное. Только Джимми и его слуга сохраняли молчание и невозмутимость. Гораций посмотрел на двух захватчиков.
  “Привет, Джимми!”
  “Привет, Гораций!”
  После типичного молчания Джимми напыщенно произнес: “У меня есть велосипед”.
  - А у вас есть? ” с тревогой спросил Гораций. Он не желал, чтобы хоть у кого-нибудь на свете, кроме него, был велосипед.
  “ Да, ” пропел Джимми. “ И к тому же он еще и побольше! Намного больше! И к тому же это еще лучше!”
  - Ха! - скептически фыркнул Гораций.
  “ Не так ли, Кларенс? Не так ли? Разве у меня нет такого, что побольше?
  Слуга ответил с готовностью:
  “ Да, у него есть! Намного больше! И к тому же это динди!
  Это подтверждение несколько смутило Горация, но он продолжал насмехаться над любыми заявлениями о том, что у Джимми тоже был велосипед. Что же касается утверждения, что этот предполагаемый велосипед может быть больше его собственного, то он просто не хотел об этом слышать.
  Джимми был очень галантной фигурой до прихода Горация, но новый велосипед отодвинул его на второстепенное положение. Поэтому он делал вид, что смотрит на это с презрением. Он пространно хвастался велосипедом, стоявшим в конюшне дома. Он описывал его достоинства и красоту громкими и экстравагантными словами, пламенными словами. И слуга стоял рядом, бойко одобряя все.
  Маленькая компания прислушалась к нему, и он громогласно перешел от экстравагантности к полной невозможности. Горацию это очень надоело. Его защита свелась к простому механическому ворчанию: “Не верь, что у тебя один "высокий". Не верь, что у тебя один ”высокий".
  Джимми внезапно повернулся к нему. “ Как быстро ты можешь идти? Как быстро ты можешь идти? требовательно спросил он. “ Давай посмотрим. Держу пари, ты не сможешь ехать быстро.
  Гораций воспрянул духом и ответил с подобающим вызовом. “А я не могу?” - передразнил он. “А я не могу?”
  “ Нет, ты не сможешь, ” сказал Джимми. - Ты не сможешь ехать быстро.
  Гораций воскликнул: “Ну, теперь ты видишь меня! Я покажу тебе! Я покажу тебе, если я не смогу идти быстро!” Прочно усевшись на свой ярко-красный тренажер, он яростно закрутил педали вверх по дорожке, развернулся и снова закрутил обратно. “Ну вот!” - торжествующе крикнул он. “Не правда ли, быстро? Ну вот, теперь!” Раздался тихий одобрительный шепот маленьких девочек. Джимми с болью увидел, что даже его божественность улыбается своему сопернику. “Вот! Разве это не быстро? Разве не так быстро? Он пытался заставить Джимми признаться. Он был в восторге от победы.
  Несмотря на чувство замешательства, Джимми не терял ни минуты времени. “Да что ты, - завопил он, - так быстро не получится!” Это не очень-то быстро в высоту! Да ведь я могу ехать почти в два раза быстрее! Почти в два раза быстрее! Правда, Кларенс?
  Королевский вассал торжественно кивнул группе с широко раскрытыми глазами. - Конечно, можете!
  “ Ну, ” взорвался Джимми, - ты бы хоть раз посмотрел, как я езжу верхом! Ты бы просто увидел меня! Да ведь я могу мчаться как ветер! Разве я не могу, Кларенс? И я тоже могу уехать далеко — о, ужасно далеко! Разве я не могу, Кларенс? Да я бы на такое не согласилась! Ничего хорошего! Ты просто должен хоть раз увидеть мой!”
  Ошеломленный Гораций попытался восстановить свою порушенную славу. “Я могу проехать прямо по бордюрному камню у какого-нибудь перекрестка”, — радостно объявил он.
  Насмешка Джимми представляла собой великолепное зрелище.“Прямо через бордюрный камень!" Да ведь мне ничего не оставалось бы делать! Я катался на своем по холму Бридж-стрит. Да, сэр! Не так ли, Кларенс? Да ведь это ерунда - проехаться по бордюрному камню — не для меня! Правда, Кларенс?”
  “ Вниз по Бридж-стрит-хилл? Ты никогда! - безнадежно переспросил Гораций.
  “ Ну, разве не так, Кларенс? Разве не так сейчас?
  Верный слуга снова торжественно кивнул собравшимся.
  Наконец Гораций, пав так низко, как только было возможно, начал выказывать желание снова подняться. “О, ты можешь творить чудеса!” - сказал он, смеясь. “Ты можешь творить чудеса! Я полагаю, ты мог бы прокатиться вон по тому берегу?” - спросил он с искусством. Он указал на травянистую террасу высотой около шести футов, ограничивающую одну сторону дорожки. На дне был небольшой овраг, в который "безрассудные" сбросили золу и консервные банки. - Полагаю, вы могли бы спуститься по тому берегу верхом?
  Теперь все взгляды обратились на Джимми, чтобы заметить признаки его слабости, но он мгновенно и величественно оказался на высоте положения. “ Этот банк? ” презрительно спросил он. “ Ну, я много раз вот так катался по отмелям. Не так ли, Кларенс?
  Это было уже слишком для компании. Раздался звук, подобный шуму ветра в листьях; это была песня недоверия и насмешки. “О—о-о-о-о-о!” А на окраине вдруг завизжала маленькая девочка: “Рассказчик!”
  Гораций определенно выиграл схватку. Он ликовал. “О, ты можешь творить чудеса!” - булькнул он. “Ты можешь творить чудеса!” Поверхностная враждебность соседей к иностранцам возникла как по волшебству под влиянием его внезапного успеха, и Гораций испытал удовольствие, увидев, как Джимми преследуют таким способом, который известен только детям и насекомым.
  Джимми сердито крикнул мальчику на велосипеде: “Если ты одолжишь мне свой, я покажу тебе, могу я или нет”.
  Хорас задрал свой надменный нос. “ О нет! Я никогда не даю их взаймы. Затем он подумал об ударе, который довершил бы унижение Джимми. “ Кроме того, - сказал он беззаботно, “ на самом деле нет ничего сложного. Я мог бы сделать это — легко, — если бы захотел.
  Но его предполагаемые приверженцы, вместо того чтобы встретить это хвастовство радостными возгласами, уставились на него во внезапном гробовом молчании. Джимми и его слуга, как кошки, ухватились за свое преимущество.
  “О, - закричали они, - ты мог, а? Что ж, тогда давай посмотрим, как ты это сделаешь! Давай посмотрим, как ты это сделаешь! Давай посмотрим, как ты это сделаешь! Сейчас!” Через мгновение группа маленьких зрителей уже насмехалась над Горацием.
  Удар, который довел бы унижение Джимми до конца! Вместо этого он бумерангом втоптал Горация в грязь. Он продолжал угрюмо бормотать:
  “ На самом деле ничего особенного! Я мог бы, если бы захотел!
  “ Как вы смеете! ” визжали Джимми и его сторонники. “ Как вы смеете! Как вы смеете! Посмей ты!”
  Оставалось сделать две вещи — предпринять доблестное усилие или отступить. К некоторому своему изумлению, дети наконец обнаружили Горация, пробиравшегося сквозь их шум к краю берега. Сидя на велосипеде, он посмотрел на овраг, а затем с мрачной гордостью на других детей. Среди них воцарилась тишина, так как было видно, что он намеревался сделать какое-то предсмертное заявление.
  “ Я— ” начал он. Затем исчез с края дорожки. Начало было непреднамеренным — несчастный случай.
  Ошеломленный Джимми видел катастрофу как в тумане. Его первое ясное видение было, когда Гораций с лицом, красным, как красный флаг, с воплем вылез из своего запутавшегося велосипеда. Он и его слуга обменялись взглядами, полными ужаса, и покинули окрестности. Они не оглядывались, пока не достигли вершины холма у озера. Они могли видеть, как Гораций медленно идет под кленами к своему дому, толкая перед собой свой разбитый велосипед. Его подбородок был высоко вздернут, и ветер доносил до них звуки его завываний.
  OceanofPDF.com
  СТАНОВЛЕНИЕ ОРАТОРА
  В школе в Вайломвилле было принято, когда дети переходили в определенный класс, посвящать вторую половину дня в пятницу тому, что называлось ораторским искусством. Это было вызвано жалкой невежественной верой в то, что ораторами становятся таким образом. В соответствии со школьным законодательством несчастных мальчиков и девочек заставляли обращаться к своим коллегам по литературе середины века. Вероятно, дети, которые были наиболее способны к самовыражению, дети, которые были наиболее чувствительны к силе речи, больше всего пострадали от несправедливости. Маленькие болваны, которые могли выучить восемь строк обычного стихотворения и могли быстро раскрутить его перед своими одноклассниками, не испытывали ни малейшей боли. План действовал главным образом для того, чтобы навсегда лишить многих детей возможности высказывать свои мысли ближним.
  У Джимми Трескотта была идея, что, продемонстрировав неоправданное невежество, он сможет избежать повышения в классе первого класса, который требовал такого наказания от своих обитателей. Он предпочитал жить в менее классической тени, чем рисковать в царстве, где он был вынужден выполнять определенный долг, который казался ему хуже смерти. Однако, волей-неволей, его каким-то образом отправили вперед, в место пыток.
  Каждую пятницу по меньшей мере десять маленьких детей должны были подниматься на сцену рядом со столом учителя и лепетать что-то, чего никто из них не понимал. Это делало их ораторами. Если бы им было приказано квакать, как лягушкам, это продвинуло бы большинство из них так же далеко в ораторском искусстве.
  В алфавитном порядке Джимми Трескотт был ближе к концу списка жертв, но, тем не менее, его смерть была неизбежна. — Таннер, Тимменс, Трасс, Трескотт... - Он видел, что приближается его гибель.
  Он был пассивен по отношению к учительнице, пока она вбивала ему в голову непонятные строки из “Атаки легкой бригады”:
  Пол-лиги, пол-лиги,
  На пол— лиги вперед -
  Он понятия не имел о лиге. Если бы в обычной жизни кто-нибудь сказал ему, что он находится в полулиге от дома, он, возможно, испугался бы, узнав, что поллиги - это пятьдесят миль; но он мужественно боролся с долиной смерти и мистическими шестистами, которые совершали там нечто очень прекрасное, как ему сказали. Он выучил все стихи.
  Но по мере приближения дня его собственной пятницы он был вынужден сообщить своей семье, что его постигла ужасная болезнь, которая, вероятно, в любой момент помешает ему пойти в его любимую школу.
  В великую пятницу, когда дети с его инициалами должны были выступить, доктора Трескотта не было дома, и мать мальчика была безмерно встревожена странной болезнью Джимми, из-за которой он лежал на коврике перед камином и громко стонал.
  Она мыла его ноги в горячей горчичной воде, пока они не стали красными, как у омара. Она также наложила ему на грудь горчичный пластырь.
  Он объявил, что эти средства не принесли ему никакой пользы - совсем никакой. С видом мученика он весь тот день выдерживал настоящий поток материнского внимания. Таким образом, первая пятница прошла в безопасности.
  С необычайным терпением он сидел перед камином в столовой и рассматривал книжки с картинками, жалуясь на боль только тогда, когда подозревал, что мать думает, будто ему становится лучше.
  На следующий день, когда была суббота и выходной, он чудесным образом вырвался из объятий болезни и вышел играть совершенно здоровым мальчиком.
  У него больше не было приступов до вечера четверга на следующей неделе, когда он объявил, что чувствует себя очень, очень плохо. Мать уже была хронически встревожена состоянием своего сына, но доктор Трескотт задавал ему вопросы, в которых сквозило некоторое недоверие. В третью пятницу Джимми высадили из докторской коляски у дверей школы. Другие дети, особенно те, кто уже преодолел гору страданий, смотрели на него с ликованием, видя в нем еще одного ягненка, которого ведут на бойню. Сидя за своим столом в классной комнате, Джимми иногда с ужасающей отчетливостью вспоминал каждую строчку “Атаки легкой бригады”, а в другие моменты его разум был совершенно пуст. География, арифметика и правописание — обычно отличные задания — совершенно вылетели у него из головы. Он с ужасом думал о том времени, когда будет названо его имя, и он был вынужден подняться на платформу, повернуться, поклониться и зачитать свое послание своим собратьям.
  Ему приходили в голову отчаянные способы отсрочки. Если бы он мог прибегнуть к услугам настоящей боли, он был бы рад. Но неуклонно, неумолимо минуты приближали его к великому кризису, и все его планы побега превратились в простой панический страх.
  Клены за окном заслоняли слабеющие лучи послеполуденного солнца, и в затененной классной комнате воцарилась тишина, в которой, тем не менее, чувствовалось самодовольство маленьких учеников, уже прошедших через пламя. Они были спокойно готовы воспринимать пытки других как зрелище.
  Церемонию открыл Маленький Джонни Таннер. Он тяжело протопал к помосту и поклонился так, что чуть не упал. Он выпалил, что ему не подобало бы сидеть молча, когда поносят имя его прекрасной Ирландии, и обратился к стоящему перед ним доблестному солдату, если бы каждое поле битвы в Британии не было усеяно костями сынов Изумрудного острова. От него также слышали, что он с растущим удивлением и презрением выслушал намек достопочтенного члена парламента от Северного Гленморганшира на то, что лояльность ирландских полков, находящихся на службе ее Величества, может быть поставлена под сомнение. В таком случае, спросил он, с какой целью кровь ирландцев пролилась на сотню полей? С какой целью ирландцы шли на смерть с храбростью и преданностью во всех частях света, где был поднят победоносный флаг Англии? Если почетный член парламента от Северного Гленморганшира настаивал на том, чтобы истолковать простую ссору в пивной между солдатами в Дублине как грандиозное предательство флага и униформы ее Величества, то Ирландии пришло время с горечью подумать о своих погибших сыновьях, чьи могилы теперь отмечали каждый шаг прогресса Англии, и все же почетный член парламента от Северного Гленморганшира мог так легко лишить их почестей. Кроме того, почетный член парламента Северного Гленморганшира —
  Излишне говорить, что высказывания маленького Джонни Таннера чрезвычайно разозлили почетного члена парламента от Северного Гленморганшира. Но Джонни не рассердился. Он просто спешил. Он финишировал почетным членом от Северного Гленморганшира, что можно было бы назвать галопом.
  Затем Сьюзи Тимменс вышла на платформу и с бледным как смерть лицом шепотом повторила, что она будет королевой мая. Ребенок представлял собой идеальную картину ненужных страданий. Ее маленькие губы были совершенно синими, а широко раскрытые глаза с выражением ужаса смотрели в никуда.
  Флегматичный мальчик-трассист, чье лунообразное лицо выражало только крестьянское происхождение, спокойно произнес несколько бесспорно правдивых слов о судьбе.
  Джимми Трескотт, сидевший на своем месте, наполовину ослеп от страха перед приближающейся судьбой. Он хотел, чтобы мальчик-Трасс вечно говорил о судьбе. Если бы здание школы загорелось, он подумал, что почувствовал бы просто облегчение. Все было бы лучше. Смерть в огне была предпочтительнее декламации “Атаки легкой бригады”.
  Но мальчик-трассист закончил свои замечания о судьбе очень быстро. Джимми услышал, как учитель назвал его по имени, и почувствовал, что весь мир смотрит на него. Он не знал, как пробился на сцену. Казалось, что часть его тела сделана из свинца, и в то же время части его тела казались легкими, как воздух, отстраненными. Его лицо стало таким же бледным, как лицо Сьюзи Тимменс. Он был просто ребенком, которого мучили; вот и все, что можно сказать конкретно об этом; и для интеллигентных людей это зрелище было бы не более поучительным, чем собачья драка.
  Он неуверенно поклонился, поперхнулся, издал нечленораздельный звук, а потом вдруг сказал:
  — Половина ноги...
  -Лига, - холодно ответил учитель.
  — Половина ноги...
  “Лига”, - сказал учитель.
  -Лига, - дико повторил Джимми.
  - Пол-лиги, пол-лиги, пол-лиги вперед.
  Здесь он остановился и с несчастным видом посмотрел на учительницу.
  — Пол—лиги, - пробормотал он,- пол-лиги...
  Казалось, что он будет продолжать эту фразу бесконечно, поэтому через некоторое время учитель сказал: “Ну, продолжай”.
  - Пол-лиги, - ответил Джимми.
  Учительница держала перед собой раскрытую книгу, и она прочитала из нее:
  “Все в долине Смерти"
  Ехал верхом на...
  Продолжай, - заключила она.
  Джимми сказал:
  “Все в долине Смерти"
  Катался на...на...на...”
  Он бросил на учителя умоляющий взгляд и, задыхаясь, прошептал: “Ехал на чем?”
  Молодая женщина покраснела от негодования до корней волос.
  “Ехал на шестистах”,
  - рявкнула она на него.
  Класс был в восторге от этого жестокого зрелища. Они были ничем не лучше римлян времен Нерона.
  Джимми снова начал:
  — Пол-лиги, пол-лиги, пол-лиги вперед.
  Всего в долине смерти ехали шестьсот человек.
  Вперед—вперед—вперед...”
  “Легкая бригада”, - резко подсказал учитель.
  “ Легкая бригада, ” сказал Джимми. Он был при смерти от позорной боли своего положения.
  Что касается реплик Теннисона, то все они напрочь вылетели у него из головы, оставив лишь белую стену.
  Негодование учительницы все еще не утихало. Она сердито посмотрела на стоявшего перед ней несчастного.
  “Ты останешься после школы и выучишь это снова”, - приказала она. “И будь готов произнести это в следующую пятницу. Я поражена тобой, Джимми. Иди на свое место.
  Если бы она внезапно и волшебным образом превратила его в дух и позволила ему свободно парить высоко над всеми тяготами нашей земной жизни, она не смогла бы обрадовать его больше. Он бросился обратно на свое место, не слыша приглушенных насмешек одноклассников. Он не думал об ужасах следующей пятницы. Бед этого дня было достаточно, а для детского ума неделя - это большой промежуток времени.
  С восхитительной непоследовательностью своего возраста он сидел в блаженном спокойствии и наблюдал за страданиями несчастного мальчика по имени Циммерман, который стал следующей жертвой воспитания. Джимми, конечно, не знал, что в этот день для него был заложен фундамент полной неспособности к публичным выступлениям, которая сохранится у него до самой смерти.
  OceanofPDF.com
  СТЫД
  “ Не входи сюда и не приставай ко мне, - нетерпеливо сказала кухарка. — Твоя мать уехала в гости, а твой отец скоро вернется домой к ленчу, и у меня достаточно забот - и это без того, чтобы беспокоиться о тебе. В любом случае, кухня - не место для маленьких мальчиков. Убегай и не мешай мне работать. - Она нахмурилась и сделала вид, что погружена в геркулесов труд, но Джимми не убежал.
  — А теперь... они собираются устроить пикник, - сказал он еле слышно.
  -Что? -спросиля
  — А теперь... они собираются устроить пикник.
  “ Кто собирается устроить пикник? ” громко спросил повар. По ее акценту можно было предположить, что, если бы проекторы не оказались подходящими участниками, она немедленно запретила бы этот пикник.
  Джимми посмотрел на нее с большей надеждой. После двадцати минут бесполезной перепалки ему, по крайней мере, удалось заговорить на эту тему. На ее вопрос он нетерпеливо ответил:
  “О, все! Много-много мальчиков и девочек. Все”.
  - Кто такие “все”?
  Согласно обычаю, Джимми начал напевать в нос совершенно неописуемым образом перечисление потенциальных участников пикника: “Вилли Далзел, и Дэн Эрл, и Элла Эрл, и Уолкотт Маргейт, и Ривз Маргейт, и Уолтер Фелпс, и Гомер Фелпс, и Минни Фелпс, и — о — еще много девушек, и — все. И их матери, и старшие сестры тоже. Затем он сообщил новую информацию: “Они собираются устроить пикник”.
  - Ну и пусть, - вежливо сказал повар.
  Некоторое время Джимми молча ерзал на месте. Наконец он пробормотал: “Я... сейчас... я подумал, может быть, ты отпустишь меня”.
  Кухарка оторвалась от работы с видом раздражения и удивления, что Джимми все еще на кухне. “ Кто тебе мешает? ” резко спросила она. - Я же не останавливаю тебя, правда?
  - Нет, - тихо признался Джимми.
  “ Тогда почему бы тебе не уйти? Никто тебя не останавливает.
  — Но, — сказал Джимми, — я... вы...теперь... каждый должен взять что-нибудь поесть с собой.
  “ О-хо-хо! ” торжествующе воскликнул повар. “ Так вот оно что, да? Так вот чего ты здесь стеснялся, а? Что ж, можешь убираться без лишних слов. Твоя мать уехала в гости, а твой отец скоро вернется домой на ленч, у меня и так забот хватает — и это без того, чтобы беспокоиться о тебе!
  Джимми ничего не ответил, но в печали направился к двери. Повар продолжил: “Некоторые люди в этом доме, кажется, думают, что на этой кухне около тысячи поваров. Там, где я работал раньше, в них была какая-то причина. Я не лошадь. На пикник!”
  Джимми ничего не сказал, но слонялся без дела.
  - Похоже, у меня и без тебяхватало дел, тебя, и без разговоров о пикниках. Кажется, никто никогда не думает о работе, которую я должен делать. Кажется, никто никогда не думает об этом. Потом они приходят и говорят со мной о пикниках! Какое мне дело до пикников?”
  Джимми медлил.
  “ Там, где я раньше работал, вних была какая-то причина. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь устраивал пикники прямо на фоне того, что твоя мать уезжает в гости, а твой отец скоро возвращается домой на ленч. Это все глупости”.
  Малыш Джимми прислонился головой к стене и заплакал. Она посмотрела на него с презрением. “ Плачешь, да? Плачешь? О чем ты плачешь?”
  - Н-н-ничего,- всхлипнул Джимми.
  Наступила тишина, нарушаемая лишь судорожным дыханием Джимми. Наконец повар сказал: “Прекрати реветь, сейчас же. Прекрати! Эта кухня - неподходящее место для этого. Прекрати!… Очень хорошо! Если ты не прекратишь, я не дам тебе ничего, с чем можно было бы пойти на пикник — туда!”
  Какое-то мгновение он не мог сдержать слез. — Ты никогда не говорила, - пробормотал он, - ты никогда не говорила, что дашь мне что-нибудь.
  “ А зачем мне это делать? ” сердито воскликнула она. “ Зачем мне — когда ты здесь плачешь, рыдаешь и блеешь? Этого достаточно, чтобы свести женщину с ума! Не понимаю, чего ты от меня ждешь! Идея!”
  Внезапно Джимми объявил: “Я перестал плакать. Я больше не собираюсь плакать”высокий".
  “Ну, тогда, — проворчал повар, - ну, тогда прекрати это. У меня и так достаточно забот”. Случилось так, что она готовила на ланч крокеты из лосося. Рядом с ней на столе стояла банка, еще наполовину заполненная рыбой "пинки". Все еще ворча, она схватила буханку хлеба и, орудуя ножом, отрезала от нее четыре ломтя, каждый из которых был размером с роман за шесть шиллингов. Она щедро намазала их маслом и, ткнув кончиком ножа в форму для лосося, достала оттуда кусочки лосося, которые бросила и расплющила на хлеб. Затем она разделила кусочки хлеба попарно, как стучат тарелками. У нее не было сомнений, что она приготовила два бутерброда.
  “ Вот, ” воскликнула она. “ Тебе этого вполне хватит. Дай-ка посмотреть. Во что я их положу? Вот, я взяла. ” Она сложила сэндвичи в маленькое ведерко и захлопнула крышку. Джимми был готов к пикнику. - О, спасибо тебе, Мэри! - радостно воскликнул он и через мгновение уже быстро бежал прочь.
  Пикники начались почти на полчаса раньше из-за того, что он не смог быстро напасть на повара и усмирить его, но он знал, что место встречи было в роще высоких, похожих на колонны болиголовов и сосен, которые росли на скалистом холме на берегу озера. На сердце у него было очень легко, когда он мчался, размахивая ведром. Но несколько минут назад его душа была омрачена отчаянием; теперь он был счастлив. Он собирался на пикник, привилегию участия в котором можно было купить за содержимое маленького жестяного ведерка.
  Добравшись до окраины рощи, он услышал веселый гам, а когда взобрался на вершину холма, то увидел внизу, на склоне, зрелище, от которого его маленькая грудка чуть не разорвалась от радости. У них на самом деле было два костра! Два костра! На одном из них миссис Эрл что—то готовила - без сомнения, шоколад, — а на другом молодая леди в белом халате и матросской шапочке опускала яйца в кипящую воду. Другие взрослые расстелили белую скатерть и раскладывали на ней вещи из корзин. В густой прохладной тени деревьев носились, смеясь, дети. Джимми поспешил вперед, чтобы присоединиться к своим друзьям.
  Первым его заметил Гомер Фелпс. “ Эй! ” закричал он. “ А вот и Джимми Трескотт! Давай, Джимми, будь на нашей стороне!” Дети разделились на две группы для какой-то игры. Остальные из компании Гомера Фелпса громко одобрили его план. “Да, Джимми, будь на нашей стороне”. Затем возник обычный спор. “Что ж, у нас самая слабая сторона”.
  - Ничуть не слабее нашего.
  Гомер Фелпс внезапно вздрогнул и, пристально вглядевшись, спросил: “Что у тебя в ведре, Джим?”
  Джимми ответил несколько смущенно: “Это связано с моим обедом”.
  В тот же миг это отродье Минни Фелпс просто сорвало небо своими насмешливыми криками. “В нем его обед! В ведре!” Она с криком бросилась к матери. “О, мама! О, мама! Джимми Трескотт приготовил свой пикник в ведерке!”
  В природе этого факта не было ничего такого, что могло бы особенно взволновать остальных — особенно мальчиков, которые были не в состоянии позаботиться о том, чтобы он принес свой завтрак в ящике для угля; но таков инстинкт детского общества, что все они немедленно отодвинулись от него подальше. В одно мгновение он превратился в социального прокаженного. Все старые дружеские отношения были, так сказать, выброшены в озеро. Они не осмеливались компрометировать себя. На безопасном расстоянии мальчишки презрительно кричали: “Ха! Съел свой пикник в ведерке!” Больше никогда во время того пикника маленькие девочки не называли его Джимми Трескоттом. Теперь Его звали Он.
  В голове у него потемнело от боли, когда он стоял, как прихлебатель, пиная гравий и бормоча так вызывающе, как только мог: “Ну, я могу съесть это в ведре, если захочу”. Это заявление о свободе не имело значения, и он это знал, но это была единственная идея в его голове.
  В школе его травили за то, что он был уличен в написании письма маленькой Коре, ребенку-ангелу, и он знал, как защитить себя, но эта ситуация ни в коей мере не была похожей. Это было общественное мероприятие, в котором со всех сторон были взрослые люди. Было бы здорово поймать близнецов Маргейт, например, и вбить в них чувство блеющего уважения к его ведру; но это было делом детства, куда взрослые редко забирались. Он мог только сердито смотреть.
  Неожиданно раздался дружелюбный голос миссис Эрл: “Идемте, дети! Все готово!” Они бросились прочь, оглядываясь, чтобы в последний раз позлорадствовать на Джимми, стоявшего там со своим ведром.
  Он не знал, что делать. Он знал, что взрослые ждут его у стола, но если бы он приблизился, его приветствовал бы постыдный детский хор, особенно некоторые из этих проклятых маленьких девочек. И все же роскошь, о которой и мечтать не приходилось, была навалена на эту ткань. Забыть ее было невозможно. Возможно, если бы он скромно подкрался и был очень нежен и очень мил с маленькими девочками, они оставили бы его в покое. Конечно, было ужасно приходить с ведром на такой грандиозный пикник, но они могли бы простить его.
  О нет, они этого не сделают! Он знал их лучше. И тут вдруг он вспомнил, с какими восхитительными ожиданиями он мчался в эту рощу, и жалость к себе захлестнула его, и он подумал, что хочет умереть и заставить всех пожалеть себя.
  Молодая леди в белой утке и матросской шляпке посмотрела на него, а затем обратилась к своей сестре, миссис Эрл. “Кто это там парит вдалеке, Эмили?”
  Миссис Эрл всмотрелась. “ Да это же Джимми Трескотт! Джимми, пойдем на пикник! Почему бы тебе не пойти на пикник, Джимми? Он начал бочком пробираться к скатерти.
  Но на зов миссис Эрл многие дети снова взорвались. “У него пикник в ведре! В ведре! Есть в ведре!”
  Минни Фелпс была визгливым дьяволом. “О, мама, у него это в ведре! Видишь! Разве это не забавно? Разве это не ужасно смешно?”
  “ Какие ужасные педанты эти дети, Эмили! ” воскликнула юная леди. “ Они портят мальчику весь день, разбивают ему сердце, эти маленькие кошечки! Я думаю, что пойду и поговорю с ним.
  “ Может быть, вам лучше этого не делать, ” с сомнением ответила миссис Эрл. “ Каким-то образом эти вещи устраиваются сами собой. Если вы вмешаетесь, то, скорее всего, все затянете”.
  “Ну, по крайней мере, я попытаюсь”, - сказала молодая леди.
  Во время второй вспышки гнева Джимми присел на корточки у дерева, наполовину прячась за ним, наполовину притворяясь, что он за ним не прячется. Он обратил свой печальный взгляд к озеру. Полоска воды, видневшаяся сквозь тени, казалась отвесной, грифельной стеной. Он услышал шум рядом с собой и, обернувшись, увидел молодую леди, смотрящую на него сверху вниз. В руке она держала тарелки. - Могу я сесть рядом с вами? - холодно спросила она.
  Джимми едва мог поверить своим ушам. Расставив себя и тарелки на сосновых иголках, она дала краткое объяснение. “Видите ли, там довольно людно. Я не люблю, когда на пикнике бывает много народу, поэтому решила прийти сюда. Надеюсь, ты не возражаешь.
  Джимми поспешил обрести дар речи. “ О, я не возражаю! Мне нравится, что ты здесь”. Бесхитростный акцент создавал впечатление, что факт того, что ему нравилось видеть ее здесь, был по своей природе явлением, противоречащим закону, но она не улыбнулась.
  - Насколько велико это озеро? - спросила она.
  Джимми, попавшись в ловушку, сразу же заговорил в манере владельца озера. “ О, это почти двадцать миль в длину, а в одном месте почти четыре мили в ширину! и это глубоко, слишком... ужасно глубоко ... И на нем настоящие пароходы, и ...о... много других лодок, и... и... и...
  - Ты иногда этим занимаешься?
  “ О, много раз! У моего отца есть лодка, - сказал он, глядя на нее, чтобы она оценила эффект его слов.
  Она была искренне довольна и поражена. - О, неужели? - воскликнула она, как будто никогда раньше не слышала о мужчине, владеющем лодкой.
  Джимми продолжал: “Да, и к тому же это отличная лодка, с парусами, настоящими парусами; и иногда он и меня на ней катает; а однажды он взял меня на рыбалку, и у нас было много сэндвичей, и мой отец пил пиво прямо из бутылки —прямо из бутылки!”
  Юная леди была по-настоящему поражена этим удивительным известием. Джимми увидел, какое впечатление он произвел, и с энтузиазмом продолжил свой рассказ: “А потом он позволил мне бросить бутылки в воду, и я швырнул их подальше, подальше, подальше. И ”они затонули и... так и не всплыли", — драматично заключил он.
  Его лицо сияло; он совсем забыл о ведре; он был поглощен общением с прекрасной дамой, которой было так интересно то, что он хотел сказать.
  Она указала на одну из тарелок и безразлично сказала: “Может быть, ты хочешь эти бутерброды. Я их приготовила. Ты любишь оливки? А еще есть яйцо с заварным кремом. Это я тоже приготовила ”.
  “ Неужели? - Вежливо спросил Джимми. Его лицо на мгновение помрачнело, потому что он вспомнил о ведре, но он робко взял в руки бутерброд.
  “Надеюсь, ты не собираешься пренебрегать моим вареным яйцом”, - сказала его богиня. “Я очень горжусь этим”. Он этого не сделал; он пренебрег немногим, что было на тарелке.
  Их нежная близость была невыразима для мальчика. Он думал, что у него есть друг, красивая леди, которой он нравится больше, чем кому-либо на пикнике, мягко говоря. Это доказывалось тем фактом, что она отбросила в сторону роскошь расстеленной скатерти, чтобы посидеть с ним, изгнанником. Так рано он пал жертвой женских козней.
  “ Где ты живешь? - внезапно спросил он.
  “ О, далеко отсюда! В Нью-Йорке.
  Его следующий вопрос был задан очень прямолинейно. - Вы женаты?
  - О нет! - серьезно ответила она.
  Джимми некоторое время молчал, во время чего робко и украдкой поглядывал ей в лицо. Было очевидно, что он несколько смущен. Наконец он сказал: “Когда я вырасту и стану мужчиной...”
  “О, это еще не скоро!” - сказала прекрасная леди.
  — Но когда я сделаю это, я... я хотел бы жениться на тебе.
  “Хорошо, я запомню это, - ответила она, - но не говори об этом сейчас, потому что прошло так много времени; и — я бы не хотела, чтобы ты считал себя связанным”. Она улыбнулась ему.
  Он начал хвастаться. “Когда я вырасту и стану мужчиной, у меня будет много-много денег, и у меня будет большой дом, и лошадь, и ружье, и много-много книг о слонах и тиграх, и много—много мороженого, и пирогов, и карамелек”. Как и прежде, она была впечатлена; он мог это видеть. “ И у меня будет много—много детей — около трехсот, я думаю, - и среди них не будет ни одной девочки. Они все будут мальчиками — такими же, как я.
  - О боже! - воскликнула она.
  С него исчезла позорная одежда. Ведро было мертво и хорошо зарыто. Ему казалось, что прошли месяцы, пока он жил в счастье рядом с прекрасной дамой и тешил свое тщеславие.
  Наконец раздался крик. “Пошли! мы едем домой”. Участники пикника гурьбой вышли из рощи. Детям хотелось возобновить свои насмешки, потому что Джимми все еще сжимал свое ведро, но обстоятельства удержали их. Он шел рядом с прекрасной дамой.
  Во время этого путешествия он отказался от многих своих привычек. Например, он никогда не путешествовал, не перепрыгивая грациозно с трещины на трещину между камнями, или не притворяясь поездом из вагонов, или без какого-нибудь бормочущего устройства из детства. Но теперь он вел себя с достоинством. Он производил не больше шума, чем мышонок. Он проводил прекрасную леди до ворот графского дома, где неловко, торжественно и задумчиво пожал руку на прощание. Он смотрел, как она поднимается по дорожке; дверь лязгнула.
  По дороге домой ему приснился сон. Один из этих снов был захватывающим. Предположим, прекрасная леди была его школьной учительницей! О боже! разве он не был бы хорошим мальчиком, сидящим весь день, как статуэтка, и знающим каждый урок в совершенстве, и — все остальное. И потом, предположим, что мальчик посмел бы дерзить ей. Джимми изобразил себя подстерегающим этого мальчика на дороге домой, и судьба этого мальчика была такова, что заставляла сильных мужчин закрывать глаза руками. И он нравился бы ей все больше и больше — все больше и больше. А он... он был бы маленьким богом.
  Но когда он входил на территорию своего отца, ужасное воспоминание посетило его. Он возвращался с хлебом с маслом и нетронутым лососем в ведерке! Он мог представить себе кухарку ростом девять футов, размахивающую кулаком. “Так вот из-за чего у меня были неприятности, не так ли? Значит, ты можешь вернуть это обратно? Чтобы ты мог вернуть его обратно? Он крался к дому, как мародер. Приблизившись к кухонной двери, он отчаянно бросился мимо нее, намереваясь попасть в конюшню и там искупить свою вину. Он уже приближался к ним, когда сзади его окликнул громовой голос:
  -Джимми Трескотт, куда ты идешь с этим ведром?
  Это был повар. Он ничего не ответил, но нырнул в укрытие конюшни. Он сорвал крышку с ведра и выплеснул его содержимое под груду одеял. Затем он остановился, тяжело дыша, не сводя глаз с двери. Кухарка не преследовала его, но она кричала:
  -Джимми Трескотт, что ты делаешь с этим ведром? - спросил я.
  Он вышел вперед, размахивая им. “Ничего”, - сказал он в добродетельном протесте.
  - Я знаю лучше, - резко сказала она, снимая с него проклятие.
  Утром Джимми играл возле конюшни, когда услышал крик Питера Вашингтона, который ухаживал за лошадью доктора Трескотта:
  “ Джим! О, Джим!
  -Что? -спросиля
  - Да ладно тебе.
  Джимми неохотно направился к двери конюшни, и Питер Вашингтон спросил:
  - Какое блюдо вы с рыбой и брэйдом готовите без ваших заготовок?
  “ Я не знаю. Я не имею к этому никакого отношения, - возмущенно ответил Джимми.
  — Не говори мне! - закричал Питер Вашингтон, отбрасывая все это прочь. - Не говори мне! Когда я ловлю рыбу и бреду за твоими заготовками, я не хожу и не думаю, что это твои хозяева или твой папа их положил. Язнаю. И если я найду еще что-нибудь для твоей рыбы и наведу порядок в твоей конюшне, я скажу твоему папе.
  OceanofPDF.com
  КАРЕТНЫЕФОНАРИ
  В этом был виноват маленький никелированный револьвер, самое неподходящее оружие, которое, куда бы ни целился человек, выпускало пулю по воле дьявола, и ни один человек, собираясь им воспользоваться, не мог точно сказать, что ждет окружающую местность. Это сокровище было приобретено Джимми Трескоттом после трудных переговоров с другим маленьким мальчиком. Джимми направился домой, похлопывая себя по заднему карману через каждые три шага.
  Питер Вашингтон, работавший в каретном сарае, бросил на него проницательный взгляд. - О, Джим, - позвал он, - что у тебя в заднем кармане?
  - Ничего, - ответил Джимми, осторожно ощупывая себя под курткой, чтобы убедиться, что револьвер не выпадет.
  Питер усмехнулся. “Это еще одна глупость, я райкон. Когда-нибудь тебя повесят, Джим, если ты продолжишь нести всю эту чушь.
  Джимми ничего не ответил, но вышел в сад за домом, где спрятал револьвер в коробке под кустом сирени. Затем он вернулся в окрестности Питера и начал курсировать взад и вперед в отдалении, подавая все сигналы того, кто желает заключить мирный договор. “Пит, - спросил он, - сколько стоит коробка патронов?”
  Питер резко поднялся, держа в одной руке кусок сбруи, а в другой старую тряпку. “ Кэ'всадники! Ка'наездники!Лэн'сэйк! чего парень хочет от ка'наездников? Так и знал! Так и знал! Возвращается домой, держась за задний карман, как будто у него там деньги. А теперь ему нужны ка'наездники.
  Джимми, с тревогой наблюдавший за волнением, вызванным его вопросом, начал осторожно отходить из зоны досягаемости возможного враждебного движения.
  “Ка'наездники! ” продолжал Питер с презрением и ужасом. “ Такой ребенок, как ты! Не больше минуты! Послушай, Джим, ты уже поменялся местами и достал свой пистолет! Обвинение было драматичным.
  От этого проявления ужасной чудодейственной силы Питера у Джимми чуть дух не вышибло, и когда он попятился, его слабые отрицания были убедительнее признания.
  “ Я скажу твоему папе! ” воскликнул Питер с добродетельным величием. - Я скажу твоему папе!
  В отдалении стоял потрясенный Джимми. Он не знал, что делать. Страшная взрослая мудрость Питера Вашингтона обнажила грех, и позор уставился на Джимми.
  Послышался скрип колес, и высокая, поджарая рысистая кобыла развернула коляску доктора Трескотта навстречу Питеру, который деловито побежал вперед. Когда доктор вылез из машины, Питер, держа кобылу за голову, начал свое разоблачение:
  “ Доктор, я могу донести на Джима. Он пришел домой, держась за задний карман, такой гордый, как будто выиграл в лотерею, и я точно знаю, чем он занимался, и я бросил ему вызов, а ”он никогда не скажет, что это не так ".
  “ Что ты хочешь этим сказать? ” спросил доктор. - Что это, Джимми?
  Мальчик вышел вперед, гневно глядя на Питера. На самом деле, его внезапно охватила такая ярость на Питера, что он забыл обо всех предосторожностях. “Речь идет о пистолете”, - сказал он прямо. “У меня есть пистолет. Я поменял его”.
  “Я сказал ему, что его папаша не потерпит никаких фиаско, а он такой пацан, каков он есть. Я сказал ему. Ради бога! он гордо расхаживает, как солдат! Входите, вы гордый, и ... держитесь за задний карман. Он думал, что он Джесси Джеймс, я райкон. Но я сказал, что я его поп-исполнитель, без всяких глупостей. Первым делом —бам— он отстрелил своего хейда. Нет, сэх, он тоже не часто приходит сюда с таким видом, как будто он в шутку купил Мэйн-стрит. Я сказал ему. Я закончил с им—шоупом. Я не хочу слоняться без дела возле твоей конюшни, если Джим будет все стрелять и стрелять —бам—бам—бам—бам! Нет, се. Я ретиах. Я ретиах. Ничего страшного, если у взрослого мужчины есть пистолет, но никто из детей не пристает к мне дурачиться с фиаско. Нет, се. Я ретиах”.
  “ О, успокойся, Питер! ” сказал доктор. - Где эта штука, Джимми?
  Мальчик с угрюмым видом подошел к ящику под кустом сирени и вернулся с револьвером. “Вот оно”, - сказал он, бросив взгляд через плечо на Питера. Доктор посмотрел на глупое оружие с критическим презрением.
  “Это не так уж важно, Джимми, но я не думаю, что ты еще достаточно взрослый для этого. Я сохраню это для тебя в одном из ящиков моего стола.
  Питер Вашингтон гордо воскликнул: “Я сказал им, что врач не остановит движение вокруг вас с фиа-аумом. Я сделал это для него”.
  Джимми и его отец вместе вошли в дом, и, пока Питер распрягал кобылу, он продолжал свои комментарии по поводу мальчика и револьвера. Его не угнетало отсутствие слушателей. На самом деле, он обычно говорил лучше, когда некому было слушать, кроме лошадей. Но сейчас его наблюдения имели мало общего с его более ранними публичными заявлениями. Восхищение и острая семейная гордость негра-южанина, долго прожившего на одном месте, звучали теперь в его тоне.
  “ Этот мальчишка! Он настоящий дьявол! Когда он станет мужчиной — вау! Он просто возьмет и заставит все вокруг тебя закружиться. Райкон, мы все отойдем на второй план, когда он придет, э-э-э, воспитывать Каина ”.
  Он распряг кобылу и, согнув спину, заталкивал коляску в каретный сарай.
  “ Э-э-э, пистолет! А он не больше минуты!
  Маленький камешек просвистел над головой Питера и застучал по конюшне. Он поспешно бросил все занятия и принял странную позу. Его правое колено доставало почти до подбородка, а руки были обхвачены, защищая голову. Он не смотрел в ту сторону, откуда прилетел камень, но сразу же начал кричать:
  “ Ты, Джим! Завязывай! Завязывай, говорю тебе, Джим! Берегись! Ты можешь что-нибудь сломать, Джим!”
  “ Ага! ” поддразнил мальчик, маневрируя на расстоянии со скоростью и легкостью кавалериста. “ Ага! Донес на меня, да? Донес на меня, эй! Вот! Как тебе это нравится? Снаряды разнеслись по конюшне.
  “ Осторожнее, Джим! Ты можешь что-нибудь сломать, Джим, я тебе говорю! Прекрати валять дурака, Джим! Ой! Осторожнее, парень! Я...”
  Раздался грохот. С дьявольской изобретательностью один из камешков Джимми попал в каретный сарай и приземлился среди ряда каретных фонарей на полке, вызвав хаос, который, по-видимому, выходил за рамки всех законов физики. Джимми показалось, что звон падающего стекла мог быть слышен в соседнем округе.
  Петр был пророком, которому после гонений было позволено вспомнить все, что приходило на ум гонителю. “Вот! Так и знал! Так и знал!Теперь я думаю, что ты уволишься. Привет! посмотри на свои лампы! Ради тебя! О, теперь твой папаша Джес переломает все кости в твоем теле!”
  В дверях кухни появилась кухарка с испуганным лицом. Внезапно на веранду вышли отец и мать Джимми. - Что это был за шум? - позвал доктор.
  Питер вышел вперед, чтобы объяснить. - Джим, он... э-э... швырял в меня камнями, доктор, и вот, наконец, один камень грохнул по всем лампам и разбросал их вдребезги. Я заявляю...”
  Джимми, наполовину ослепленный эмоциями, тем не менее почувствовал на себе молниеносный взгляд отца, взгляд, который заставил его испугаться до кончиков пальцев ног. Он услышал ровный, но смертельно опасный голос своего отца в ярости: “Иди в дом и жди, пока я не приду”.
  Скорчившись от боли, мальчик пересек лужайку и поднялся по ступенькам. Его мать стояла на веранде, все еще глядя в сторону конюшни. Он медлил в слабой надежде, что она, возможно, проявит хоть каплю жалости к его состоянию. Но она могла бы прислушаться к нему ничуть не меньше, если бы он был невидимым. Он вошел в дом.
  Когда доктор вернулся после осмотра повреждений, нанесенных рукой Джимми, миссис Трескотт посмотрела на него с тревогой, так как знала, что он скрывает какие-то вулканические порывы. - Ну? - спросила она.
  “Дело не в лампах”, - сказал он сначала. Он сел на перила. “Я не знаю, что мы собираемся делать с этим мальчиком. Дело не столько в лампах, сколько в другом. Он бросал камни в Питера, потому что Питер рассказал мне о револьвере. Что мы собираемся с ним делать?
  “Я уверена, что не знаю”, - ответила мать. “Мы перепробовали почти все. Конечно, в основном это спиртные напитки животного происхождения. Джимми не порочен от природы...
  “ О, я знаю, ” нетерпеливо перебил доктор. “ Как ты думаешь, когда камни свистели у Питера в ушах, его волновало, были ли они брошены мальчиком, который был порочен от природы, или мальчиком, который таковым не был? Этот вопрос мог бы заинтересовать его позже, но в то время он был в основном занят тем, чтобы избежать воздействия чистого животного духа ”.
  “ Не будь слишком строг к мальчику, Нед. У нас еще много времени. Он еще так молод, и ... я думаю, что большую часть своего озорства он перенял у этого несчастного Далзела. Этот Далзел - ну, он просто ужасен!” Затем, руководствуясь истинно материнским инстинктом переложить вину на плечи своего собственного сына, она приступила к наброску характера мальчика Далзела такими чертами, которые заставили бы этого талантливого молодого бродягу заинтриговать. По общему признанию, она не считала, что внимание доктора следует отвлекать от главного вопроса, и его негодование разделилось между лагерями, но в настоящее время доктор почувствовал, что сгорает от гнева за мальчика Далцеля.
  “Почему бы тебе не держать Джимми подальше от него?” - потребовал он. “Джимми не имеет права общаться с такими брошенными маленькими тюремными пташками, как он. Если я поймаю его на месте, то надеру ему уши”.
  “Это просто невозможно, если только мы не держали Джимми все время взаперти”, - сказала миссис Трескотт. “Я не могу наблюдать за ним каждую минуту дня, и в тот момент, когда я отворачиваюсь, он уходит”.
  “Я бы подумал, что эти далзельцы наняли бы кого-нибудь, кто воспитал бы за них их ребенка”, - сказал доктор. “Похоже, они сами не знают, как это сделать”.
  Из разговора можно было бы предположить, что некто Вилли Далзел бросал камни в Питера Вашингтона, потому что Питер Вашингтон сказал доктору Трескотту, что у Вилли Далзела был револьвер.
  Тем временем Джимми зашел в дом, чтобы дождаться прихода отца. Он был в бунтарском настроении. Он не собирался разбивать каретные фонари. Он просто швырял камни в существо, чье вероломство заслуживало таких действий, и разбивание ламп было всего лишь еще одним ходом великой заговорщицы Судьбы, направленным на то, чтобы вынудить некоего Джимми Трескотта встать на темный и опасный путь. Мальчик начинал находить мир горьким местом. Он не мог заслужить признания ни за одну добродетель; он мог добиться только быстрого и строгого наказания за свои проступки. Все было врагом. Теперь там были эти дурацкие старые лампы — что они вообще делали на той полке? В то время им было бы так же легко оказаться в каком-нибудь другом месте. Но нет; они были там, как толпа, проходящая под стеной, когда каменщик впервые за двадцать лет бросает кирпич. Более того, полет этого камня был совершенно неразумным. Это было своего рода уродство в физическом праве. Джимми понимал, что мог бы целый час бросать камни с одного и того же рокового места, не повредив ни единой лампы. Он был жертвой — вот и все. Судьба вступила в сговор с окружением, чтобы просто загнать его в могилу или в камеру.
  Но кто бы понял? Кто бы понял? И тут мальчик обратил свой мысленный взор во все стороны и не нашел ничего, кроме того, что было для него чернотой жестокого невежества. Очень хорошо; когда—нибудь они...
  Откуда-то с улицы донесся странный свист из двух нот. Это был обычный сигнал соседских мальчишек, и, судя по направлению звука, он явно предназначался для того, чтобы позвать его. Он немедленно подошел к одному из окон гостиной. Она выходила на часть территории, удаленную от конюшен и отделенную от веранды флигелем. Он заметил Вилли Далцеля, слонявшегося без дела по улице. Джимми подал сигнал, приподняв на несколько дюймов оконную раму. Он увидел, как мальчик Далзел обернулся и посмотрел на него, а затем подозвал нескольких других мальчиков. Они стояли группой и жестикулировали. Эти жесты ясно говорили: “Выходи. У нас кое-что есть”. Джимми печально покачал головой.
  Но они не уходили. Они долго совещались. Вскоре Джимми увидел, как бесстрашный мальчик Далзел перелез через забор и начал красться среди кустарника, искусно подражая индейскому разведчику. Через некоторое время он оказался под окном Джимми и, подняв голову, прошептал: “Выходи! Мы идем охотиться на медведя”.
  Охотанамедведя! Конечно, Джимми знал, что это будет не настоящая охота на медведя, а что-то вроде кутежа с претензиями, громкими разговорами, нелепой ложью и отвагой, в ходе которого каждый мальчик будет стремиться, чтобы остальные называли его Китом Карсоном. Он был глубоко тронут. Однако родительское слово было на нем, и он не мог пошевелиться. “Нет, ” ответил он, “ я не могу. Я должен остаться дома.
  “ Ты пленник? нетерпеливо спросил мальчик Далзель.
  - Нет—о—да, полагаю, что да.
  Другой парень сильно разволновался, но настороженности не утратил. - Разве ты не хочешь, чтобы тебя спасли?
  — Почему... нет... не знаю, — с сомнением ответил Джимми.
  Вилли Далзель был возмущен. “Ну, конечно же, ты хочешь, чтобы тебя спасли! Мы спасем тебя. Я пойду и позову своих людей”. И, сочтя это хорошей фразой, он напыщенно повторил: “Я пойду и приведу своих людей”. Он пополз прочь, но, отойдя шагов на десять, обернулся и сказал: “Мужайся. Помни, что у тебя есть друзья, которые будут верны тебе до самой смерти. Не за горами то время, когда ты снова увидишь благословенный солнечный свет”.
  Поэтичность этих замечаний наполнила Джимми экстазом, и он с нетерпением ожидал появления друзей, которые будут верны ему до самой смерти. Они задержались на некоторое время по той причине, что Вилли Далзел выступал с речью.
  “ Итак, ребята, - сказал он, - наш товарищ в плену вон в той крепости. Мы должны спешить на помощь. Кто вызвался пойти со мной? Он смерил их суровым взглядом.
  Наступило молчание, а затем один из мальчиков помладше заметил:
  — Если док Трескотт поймает нас на слежке за его лужайкой...
  Вилли Далзел набросился на говорившего и схватил его за горло. Эти двое представляли собой своего рода пародию на вырезанную из дерева обложку дешевого романа, который Вилли только что читал, - "Красный капитан: повесть о пиратах Испанского материка".
  - Ты трус! - процедил Вилли сквозь стиснутые зубы.
  - Нет, Вилли, я не собираюсь, - пропищал тот, как мог.
  “Я говорю, что это так”, - с негодованием воскликнул великий вождь. “Не говоримне, что я лжец”. Он отпустил труса и продолжил свою речь. “Вы знаете меня, мужчины. Многие из вас были моими последователями долгие годы. Вы видели, как я убил Шестирукого Дика собственной рукой. Вы знаете, я никогда не колеблюсь. Наш товарищ - пленник в жестоких руках наших врагов. А, Пит Вашингтон? Он мертв. Мой папа говорит, что если Пит когда-нибудь побеспокоит меня, он вышибет ему мозги. Давай! На помощь! Кто пойдет со мной на помощь? Да ладно! Чего ты боишься?”
  Это был еще один пример воздействия красноречия на человеческий разум. Был только один мальчик, который не пришел в восторг от этой речи, и это был мальчик, чьим любимым чтением были дорожные агенты и боевики великого Запада, и он считал, что все это должно проходить в манере Дедвуда Дика. Эти разговоры о “товарище” были глупыми; подходящим словом было “пард”. Он решил, что сделает вид, что он пират, и сохранит в секрете тот факт, что на самом деле он Грабитель Гарри, Ужас Сьерры.
  Но остальные были связаны крепкими пиратскими узами. Один за другим они перелезли через забор в месте, скрытом от дома высокими кустами. Со многими сдержанными предосторожностями они отправились в свое опасное приключение.
  Джимми устал ждать своих друзей, которые будут верны ему до самой смерти. В конце концов он решил, что спасется сам. Это было бы грубым нарушением правил, но он не мог сидеть здесь весь остаток дня, ожидая своих верных до смерти друзей. Окно находилось всего в пяти футах от земли. Он тихонько поднял раму и перекинул одну ногу через подоконник. Но в то же время заметил своих друзей, крадущихся в кустах. Он убрал ногу и стал ждать, понимая, что теперь его нужно спасать общепринятым способом. Отважные пираты подходили все ближе и ближе.
  Джимми услышал звук закрывающейся двери и, обернувшись, увидел в комнате своего отца, который с сердитым удивлением смотрел на него и открытое окно. Мальчики никогда не падают в обморок, но Джимми, вероятно, был так же близок к этому, как и любой обычный мальчик.
  “ Что все это значит? ” спросил доктор, вытаращив глаза. Джимми невольно бросил взгляд через плечо в окно. Его отец увидел ползущие фигуры. “Что делают эти парни?” резко спросил он и нахмурил брови.
  - Ничего.
  “ Ничего! Не говори мне этого. Они идут сюда, к окну?
  - Так точно, сэр.
  - Для чего? - спросил я.
  — Чтобы...чтобы увидеть меня.
  - По какому поводу?
  — Нио чем...ни о чем.
  - По какому поводу?
  Джимми знал, что ему ничего не удастся скрыть.
  Он сказал: “Они идут, чтобы... чтобы спасти меня”. Он начал хныкать.
  Доктор тяжело опустился на стул.
  “ Что? Чтобы спасти тебя? - выдохнул он.
  -Д- да, сэр.
  В глазах доктора блеснули огоньки. “Очень хорошо”, - сказал он через некоторое время. “Я буду сидеть здесь и наблюдать за этим спасением. И ни в коем случае не предупреждай их, что я здесь. Понял?”
  Конечно, Джимми понимал. Он был сумасшедшим, когда предупредил своих друзей, но само присутствие отца отпугнуло его от этого. Дрожа, он стоял у окна, в то время как доктор растянулся в кресле неподалеку. Они ждали. По растущему волнению сына доктор понял, что великий момент близок. Внезапно он услышал, как голос Вилли Далцеля прошипел какое-то слово: “С-с-тишина!” Затем тот же голос обратился к Джимми, стоявшему у окна: “Не унывай, мой товарищ. Время пришло. Я пришел. Красный Капитан никогда не поворачивался спиной к другу. Еще минута, и ты будешь свободен. Оказавшись на борту моего доблестного корабля, вы сможете бросить вызов своим надменным врагам. Почему бы вам не поторопиться? Чего ты стоишь там и выглядишь как корова?
  — Я...э—э... теперь...ты... — запинаясь, пробормотал Джимми.
  Здесь Задержанный Гарри, "Ужас Сьерры", очевидно, пришел к выводу, что Вилли Далцелю надоела главная роль, поэтому он сказал:
  “ Соберись с силами, приятель. Не бледней теперь, когда знаешь, что Грабитель Гарри, Террорист Сары, не тот человек, который...
  “О, прекрати!” - сказал Вилли Далзел. “Ты же знаешь, он этого не поймет. Он пират. Ну же, Джимми, давай. У тебя будет легкое сердце, мой товарищ. Скоро ты...
  - После всего этого долгого пребывания в тюрьме ты думал, что у тебя, возможно, нет друзей, но я говорю тебе, Задержи Гарри, Террориста Сары...
  — Лодка ждет...
  — У меня наготове верный конь...
  Вилли Далзел больше не мог терпеть своего соперника.
  “ Послушай, Генри, ты все портишь. Мы все пираты, разве ты не видишь, и ты тоже пират.
  “ Я не пират. Я Грабитель Гарри, Террорист Сары.
  “ Говорю же, ты не такой, ” в отчаянии сказал Вилли. “ Ты все портишь, ты такой. Теперь все в порядке. Подожди. Я устрою тебе это, вот увидишь, если у меня не получится! Да ладно, Джимми. Лодка ждет нас у подножия скал. Через один короткий час ты будешь навеки свободен от своих неистребимых врагов и их гнусных заговоров. Поспеши, ибо приближается рассвет.”
  Страдающий Джимми посмотрел на своего отца и был удивлен тем, что увидел. Доктор согнулся пополам, как человек, страдающий коликами. Он тяжело дышал. Мальчик снова повернулся к своим друзьям. “Я— сейчас— послушайте”, - начал он, запинаясь на словах. — Ты... я... я не думаю, что меня сегодня спасут.
  Пираты были шокированы. “Что?” - сердито зашептались они. “Разве тебя не собираются спасать? Что ж, все в порядке, Джимми Трескотт. Это хороший способ вести себя, вот что!” Их поднятые глаза сердито уставились на Джимми.
  Внезапно в окне появился доктор Трескотт с Джимми. “ О, идите домой, ребята! ” выдохнул он, но они его не услышали. В тот же миг они развернулись и умчались прочь, как олени. Первым парнем, добравшимся до забора, был Красный Капитан, но Грабитель Гарри, Ужас Сьерры, был так близко, что выбирать между ними было не из чего.
  Доктор Трескотт опустил стекло, а затем заговорил с сыном в своей обычной спокойной манере. - Джимми, я бы хотел, чтобы ты пошел и сказал Питеру, чтобы он приготовил коляску к семи часам.
  “ Да, сэр, ” ответил Джимми и с важным видом направился к конюшням. - Пит, отец хочет, чтобы коляска была готова к семи часам.
  Питер не обратил внимания на этот приказ, но с нежным сочувствием настоящего друга спросил: “А что?”
  “ Больно? Что болело?
  - Ты побеждаешь.
  “ Разгром! - презрительно сказал Джимми. - Я ничего не разгромил.
  “ Нет? ” переспросил Питер. Он бросил на Джимми быстрый проницательный взгляд и увидел, что тот говорит правду. Он начал что-то бормотать над своей работой. “Умп! Умп! Ваши белые люди ведут себя так, будто думают, что этот парень сделал ее из стекла. Никаких битв! Умп! Его снедало любопытство узнать, почему Джимми не почувствовал тяжелой родительской руки, но он не хотел унижать свое достоинство, задавая вопросы об этом. Наконец, однако, он достиг предела своей выносливости и нарочито небрежным тоном спросил: “Разве твой папаша не взбесился из-за твоих фонарей?”
  - Каретные фонари? - спросил Джимми.
  “Умп”.
  “ Нет, он ничего не говорил о каретных фонарях - насколько я помню, нет. Хотя, может, и говорил. Дай-ка подумать.… Нет, он никогда о них не упоминал.
  OceanofPDF.com
  НОЖ
  Я
  Дом Си Брайанта находился на берегу озера, и его садовый участок, защищенный с севера небольшим выступом и более высоким хребтом в глубине страны, считался самым удачным и удивительным во всем городке Уайломвилл. Однажды днем Си работал в саду, когда человек доктора Трескотта, Питер Вашингтон, медленно брел по дороге, наблюдая за природой. Он оценил прекрасные результаты сельского хозяйства белого человека. - Не обращай внимания на эти меллоны, негодяй, - безмятежно сказал Си.
  Лицо негра расплылось в довольной улыбке. “ Ну, мистер Брайант, я, Райкон, не собираюсь делать это тайком, э-э-э... поглядывая на ваших приятелей, конечно. Они, безусловно, великолепны”.
  “Все в порядке”, - ответил Си с притворной горечью в голосе. “Все в порядке. Просто не восхищайся ими слишком сильно, вот и все.” Питер все посмеивался и посмеивался. “Мама Лоуд! Мистер Брайант, т-т-вы же не думаете, что я собираюсь рыскать по вашему дому?
  “Нет, я знаю, что ты этого не сделаешь”, - серьезно сказал Си. - Потому что, если бы ты это сделал, я бы проделал в тебе столько дырок, что ты себя не отличил бы от губки.
  “Эм— нет, сэх! Нет, сэх! Я не думаю, что у тебя будет шанс на Пита, Мист Брайант. Нет, сэх. Я долго буду ”убегать" и "грабить банк", прежде чем приду дурачиться к твоему господину Мистеру Брайанту.
  Брайант, корявый и сильный, как старое дерево, оперся на мотыгу и рассмеялся смехом янки. Его рот оставался плотно сжатым, но зловещие морщинки, которые тянулись от кончиков носа к уголкам губ, образовали комичный овал, и он издал серию ворчаний, в то время как его глаза весело блестели, а плечи подрагивали. Пит, напротив, запрокинул голову и оглушительно расхохотался. Изнеженная шутка по поводу пристрастия американского негра к арбузам все еще была для них замечательной шуткой, и это был не первый раз, когда они подшучивали над ней. На самом деле, это почтенное выживание сформировало между ними обычную придорожную дружбу.
  После этого Питер пошел дальше по дороге. Он продолжал посмеиваться, пока не оказался далеко. Он собирался нанести визит старому Алеку Уильямсу, негру, который жил с большой семьей в хижине, прилепившейся к склону горы. Разрозненная колония негров, которая жила недалеко от Уайломвилля, имела интересное происхождение, являясь результатом деятельности некоторых контрабандистов, которые забрели так далеко на север, в Уайломвилл, во время великой гражданской войны. Потомки этих авантюристов были в основном примечательны своей ошеломляющей численностью и способностью, которой они обладали, увеличивать даже это число. Говоря, например, о Джексонах, нельзя было швырнуть камень в холмы вокруг Вайломвилля без того, чтобы он не угодил на крышу хижины, полной Джексонов. Город мало что получил от этих любопытных пригородов. Было несколько мужчин, которые регулярно приходили работать в садах, водить упряжки, ухаживать за лошадьми, и было несколько женщин, которые приходили готовить или стирать. У последних обычно были пьяные мужья. В основном колония бездельничала в приподнятом настроении, и трудолюбивое меньшинство не получало прямых почестей от своих собратьев, если только они не тратили свои заработки на одежду, и в этом случае к ним, естественно, относились с уважением. В целом, тяготами этих людей были ветер, дождь, снег и любые другие физические трудности, которые они могли себе представить. Примерно два раза в год леди-филантропки из Вайломвилля выступали против них и уходили беднее товарами, но богаче самодовольством. После одного из таких нападений колония сохраняла комический вид праведности в течение двух дней, а затем снова возвращалась к добродушной безответственности стаи обезьян.
  Питер Вашингтон принадлежал к трудолюбивому классу, занимавшему почетное положение, поскольку он, несомненно, тратил свои деньги на личные украшения. При случае он мог одеваться лучше, чем сам мэр Вайломвилля, или, по крайней мере, в большем количестве цветов, что было главным для его поклонников. Его идеалом был покойный доблестный Генри Джонсон, чьи победы на Арбузной аллее, а также в трущобах на холме доказали, что он равен, если не превосходит любого носильщика Пульмановского вагона в стране. Возможно, в Питере было слишком много вирджинской лени и юмора, чтобы быть полностью адекватным преемником привередливого Генри Джонсона, но, во всяком случае, он так тщательно следил за своей памятью, что завистливые люди открыто назвали его пижоном.
  Сегодня днем он собирался навестить старину Алека Уильямса, потому что старшей дочери Алека только что исполнилось семнадцать, и, по мнению Питера, она была воплощением красоты. На нем не было его лучшей одежды, потому что во время его последнего визита собака-полукровка Алека Сьюзи воспользовалась случаем, чтобы силой оторвать довольно большую и ценную часть брюк посетителя. Когда Питер добрался до конца каменистого поля, на котором стояла лачуга старого Алека, он наклонился и взял несколько больших камней, тщательно взвесив их в руке, и, наконец, продолжил свой путь с тремя камнями весом около восьми унций каждый. Когда он был уже рядом с домом, на него набросились три изможденных пса - Ровер, Карло и Сьюзи. У него создалось впечатление, что они собирались взобраться на него, как на дерево, но в критический момент они свернули и, рыча и огрызаясь, окружили его, низко опустив головы, со злобными глазами. Посетитель подождал, пока Сьюзи представит ему свою версию, затем поднял один из своих восьмиунцевых камней. Когда он приземлился, ее полые ребра издали звук, похожий на барабанный, и она растянулась на земле, задрав ноги в воздух. Остальные собаки в ужасе бросились врассыпную, и она последовала за ними, как только смогла, визжа во всю глотку. Дневной посетитель возобновил свой марш.
  При виде диких проявлений муки Сьюзи старый Алек распахнул дверь и поспешно вышел на солнечный свет. “ Да, ты, Сьюз, уже давно не здесь. Что с тобой... О, как поживаешь, как поживаешь, Мистер Уоштон... как поживаешь?
  “ Как поживаете, мистер Уиллумс? Я решил, что это необходимо, чтобы не испортить тебе настроение, приятель, Мист Уиллумс.
  “ Заходи, заходи, Мист Уоштон. Чувак, не считайся, Мист Уоштон. Затем он повернулся к несчастному животному. “Ху'т, не так ли? Ху'т? "Такие груши, как ты, получат по кусочку святого, когда кто-нибудь тебя вернет. Такие груши, как я, заставят тебя немного понервничать, прежде чем ты найдешь что-нибудь вкусненькое. Давай, иди к черту!”
  Когда старик и его гость вошли в лачугу, группа чернокожих детей выстроилась в форме полумесяца и с благоговением наблюдала за Питером. Толстая старая миссис Уильямс бурно приветствовала его, в то время как старшая девочка, Молли, забилась в угол и хихикала с законченным идиотизмом, глядя на посетителя то застенчивыми, то смелыми глазами. Временами она казалась абсурдно самоуверенной, временами глупо боялась; но ее хихиканье неизменно продолжалось. Это был смешок, за который вспыльчивый, но здравомыслящий судья немедленно приказал бы похоронить ее заживо.
  Под бурную гостеприимную болтовню Питера подвели к лучшему креслу из трех, имевшихся в доме. Восседая на троне, он был очарователен в беседах со стариками, которые радостно улыбались ему. Что касается Молли, он делал вид, что не подозревает о ее существовании. Возможно, это был способ привлечь сентиментальный интерес этой юной газели, а может быть, на него подействовало хихиканье.
  Он был абсолютно очарователен для пожилых людей. Они могли разговаривать, как роторные снегоочистители, и он давал им любую возможность, в то время как его лицо светилось признательностью. Они уговорили его остаться на ужин, и он согласился, бросив взгляд на кастрюлю на плите, которая стояла слишком низко, чтобы ее можно было заметить.
  Во время трапезы старый Алек рассказывал о прекрасном состоянии огорода судьи Оглторпа, что, по словам Алека, объяснялось его неослабным трудолюбием и тонким умом. Алек был садовником всякий раз, когда надвигающийся голод заставлял его временно перестать быть полевой лилией.
  - Мистер Брайант, он, несомненно, получил большой подарок, - заметил Питер.
  “ Это так, это так, мистер Уоштон, ” согласился Алек. - У него все хорошо получилось.
  “Кажется, я никогда не видел сеч меллумса, большого, как эр барл, лежащего здесь. Я не думаю, что все ваши родственники в округе поддержат миста Брайанта, когда приедет тер Меллумс”.
  - Вот так, запудри мозги.
  Они не говорили об арбузах до тех пор, пока, как говорится, в их головах не осталось ничего другого. Но они говорили об арбузах до тех пор, пока в тот вечер, когда Питер направился домой по пустынной дороге, они не заняли определенное доминирующее положение в его сознании. Алек проводил его до забора, чтобы защитить от возможного нападения дворняг. Там они весело расстались, два честных человека.
  Ночь была темной и тяжелой от сырости. Питеру было неудобно идти быстро. Он просто слонялся без дела по дороге. Оказавшись напротив дома Си Брайанта, он остановился и посмотрел через забор в сад. Ему показалось, что он видит очертания огромной дыни, величественно лежащей менее чем в десяти ярдах от него. Он посмотрел на дом Брайантов. В двух окнах внизу горел свет. Брайанты не держали собаки, любимое дитя старого Си однажды было укушено собакой и с тех пор умерло в том же году от пневмонии.
  Выглядывая из-за забора, Питер подумал, что, если какой-нибудь недалекий ночной бродяга случайно заметит дыню, ему не составит труда завладеть ею. Этот человек просто подождал бы, пока в доме погаснет свет и люди, предположительно, уснут. Затем он перелезал через забор, в несколько шагов добирался до дыни, отрезал плодоножку своим ножом и в мгновение ока возвращался на дорогу со своей добычей. Не должно быть никакого шума, и, в конце концов, дом находился на некотором расстоянии.
  Выбрав ровный участок дерна, Питер присел на обочине. Время от времени он поглядывал на освещенное окно.
  II
  Когда Питер и Алек попрощались, старик повернул назад по каменистому полю и медленно направился к тому высокому тусклому огоньку, который горел в маленьком окошке его лачуги. Было бы неверно сказать, что Алек не мог думать ни о чем, кроме арбузов. Но это была правда, что арбузная грядка Си Брайанта занимала определенное видное место в его мыслях.
  Он вздохнул; он почти пожалел, что снова не стал бессовестным сборщиком, а не одним из самых нарядных, торжественных дьяконов, которые когда-либо украшали ручку корзины для сбора пожертвований. В то время ему было очень грустно размышлять о своей гранитной честности. Более слабый человек, возможно, склонил бы свою нравственную голову перед искушением, но для него такое падение было невозможно. Он был князем церкви, и будь у него девять князей церкви, он не мог бы быть более гордым. Фактически, религия была для старика чем-то вроде личного достоинства. А по воскресеньям он был таким навязчиво добрым, что его святость можно было разглядеть через дверь. Он навязывал это вам до тех пор, пока вы не почувствовали бы его влияние даже на кубрике.
  Ему было ясно, что он должен выбросить из головы мысли об арбузе, и через мгновение он сказал себе, с большой помпой, что сделал это. Но под небом было прохладнее, чем в лачуге, и поскольку ему не хотелось спать, он решил прогуляться до дома Си Брайанта и посмотреть на дыни с вершины безупречной невинности. Дойдя до дороги, он остановился, прислушиваясь. Не следовало позволять Питеру услышать его, потому что этот безжалостный негодяй, вероятно, неправильно понял бы его. Но, убедившись, что Питер уже на верном пути, он двинулся в путь быстрым шагом, пока не оказался в четырехстах ярдах от дома Брайанта. Здесь он сошел на обочину дороги и дальше шел по влажному, податливому дерну. Он не издавал ни звука.
  Он не пошел дальше к тому месту на главной дороге, которое находилось прямо напротив арбузной грядки. Он не хотел, чтобы его аскетическое созерцание было нарушено каким-нибудь случайным прохожим. Он свернул на короткую тропинку, которая вела к сараю сэя Брайанта. Здесь он добрался до места, откуда через забор были видны едва различимые очертания дынь.
  Алек был тронут. Дом находился на некотором расстоянии, собаки там не было, и, несомненно, Брайанты скоро погасят свет и лягут спать. Тогда какой-нибудь бедный заблудший агнец греха может прийти и перелезть через забор, в мгновение ока дотянуться до дыни, отрезать плодоножку своим ножом и в мгновение ока вернуться на дорогу со своей добычей. И этот бедный заблудший агнец греха мог бы даже быть епископом, но никто никогда не узнал бы об этом. Алек выделил взглядом очень большую дыню и подумал, что ягненок докажет его правоту, если он возьмет ее.
  Он нашел мягкое местечко в траве и удобно устроился. Он смотрел на огни в окнах.
  III
  Питеру Вашингтону показалось, что Брайанты полностью полагаются на свои собственные пожелания относительно времени ухода ко сну; но наконец он увидел, как освещенные окна быстро потускнели слева направо, и через мгновение в темноте вспыхнуло окно на втором этаже. Си собирался ложиться спать. Через пять минут это окно внезапно исчезло, и весь мир погрузился в ночь.
  Следующие четверть часа Питер провел без мысленных споров. Его разум был тверд. Он был здесь, и дыня была там. Он ее получит. Но мысль о том, что его могут поймать, приводила его в ужас. Он думал о своем положении. Он был любимцем своего сообщества, почитаемым направо и налево. Он представил себе ужас своих друзей и радостные возгласы врагов, если бы руки грозного Си Брайанта схватили его за этот позор.
  Он встал и, подойдя к забору, прислушался. Ни один звук не нарушал тишины, кроме ритмичного щелканья мириадов насекомых и гортанного кваканья лягушек в камышах на берегу озера. Движимый внезапным решением, он перелез через забор и бесшумно и быстро спустился к дыне. В руке у него был раскрытый нож. Там была дыня, прохладная, приятная на вид, такая же напыщенная в своей жирности, как монастырский повар.
  Питер протянул руку, чтобы поддержать его, пока срезал стебель. Но в этот момент он осознал, что черная фигура перемахнула через забор, огораживающий дорожку перед ним, и крадучись приближается к нему. В параличе ужаса он плашмя рухнул на землю, не имея достаточно сил, чтобы убежать. В следующее мгновение он уже смотрел в изумленное и искаженное мукой лицо старого Алека Уильямса.
  На мгновение воцарилась напряженная тишина, а затем Питера охватило безумное вдохновение. Внезапно он выронил нож и прыгнул на Алека. “Я справлюсь с че!” - прошипел он. “Я справлюсь с че! Я справлюсь с че!” Старик обмяк, как тряпка. “Я справлюсь с че! Я справлюсь с че! Украсть ”меллумс" миста Брайанта, слышь?
  Алек тихим голосом начал умолять. “О, мистер Питер Уоштон, не будьте слишком пристыжены к этому старику! Я пришел сюда не для того, чтобы их украсть. ‘ Я этого не делал, мистер Уоштон! Я прихожу сюда, чтобы почувствоватьих. О, пожалуйста, запудри ”Уоштон"...
  “ Вылезай отсюда, старина, - сказал Питер, - и не топай ногами. Я уверен, что ты выиграешь ”кетчуп".
  Он без труда перекинул скулящего Алека через забор на проезжую часть и последовал за ним с быстротой шерифа! Он взял его за шкирку. “Иди сюда надолго, дьякон. Я райкон, я хочу, чтобы ты помолился за своих родственников, дьякон. Иди сюда надолго, дьякон.”
  Подчеркивание и повторение его титула мирянина в церкви произвело на Алека смертельный эффект. Он до глубины души ощущал чудовищное преступление, на которое его толкнула эта предательская ночь. Пока Питер вел своего пленника вверх по дороге к выходу из переулка, он продолжал свои замечания: “Иди сюда, дикон. Никогда не видел такого встревоженного человека, как Эрбот меллум-пейч, дикон. Похоже, ты просто обязан увидеть, как они э-э...растут, и почувствоватьих, дикон. Мистер Брайант, он будет удивлен, дикон, узнав, что вы пришли, чтобы почувствовать его вкусы. Иди сюда, дикон. Надеюсь, Брайант скоро увидит какого-нибудь старого разбойника вроде тебя.
  Они почти добрались до переулка, когда дворняжка Алека Сьюзи, следовавшая за своим хозяином, приблизилась в тишине, которая сопровождает опасных собак; и, увидев признаки того, что она приняла за войну, она быстро, но крепко вцепилась в икру левой ноги Питера. Схватка была короткой, но энергичной. Алек не хотел, чтобы собака усугубляла его и без того серьезные невзгоды, и мужественно встал на защиту своего похитителя. Он раздобыл большой камень и, ударив им обеими руками по гулкому черепу животного, заставил ее разжать хватку. Тяжело дыша, Питер рухнул в высокую траву на обочине дороги. Он ничего не сказал.
  - Мистер Уоштон, - сказал наконец Алек дрожащим голосом, - я, райкон, подожду, посмотрим, что вы со мной сделаете.
  После чего Питер впал в судорожное состояние, в котором он катался взад-вперед и трясся.
  - Мист Уоштон, надеюсь, ваша собака не ушла и не подхватила приступ?
  Питер внезапно сел. “Нет, это не так”, - ответил он. “Но она дала мне большой кувшин; и если вы поможете мне с булыжником, мистер Уилламс, я скажу вам, что я собираюсь сделать — я скажу вам, что я собираюсь сделать”. Он выдержал внушительную паузу. “Я возьму тебя в аренду!”
  Старина Алек задрожал, как маленький кустик на ветру. - Мист “Вашингтон”?
  - Я возьму тебя в аренду, - нарочито громко сказал Питер.
  Старик был полон желания обсудить это заявление немедленно, но он чувствовал необходимость провести мероприятие без видимой спешки. “Да, сэх; спасибо, сэх; спасибо, Мист Уоштон. Я райкон, я спешу домой в напряжении”. Он подождал немного, а затем с сомнением произнес: “Добрый вечер, Мист Вашингтон”.
  “ Добрый вечер, дикон. Не валяй дурака, не чувствуя себя хорошо, и я скажу "труф". Добрый вечер, дикон.
  Алек снял шляпу и отвесил три глубоких поклона. “ Спасибо, сэр. Спасибо, сэр. Спасибо, сэх”.
  У Питера случился еще один сильный спазм, но старик направился к своему дому со смиренным и сокрушенным сердцем.
  IV
  На следующее утро Алек вышел из своей лачуги в полной, но привычной иллюзии, что он идет на работу. Он мужественно тащился вперед, пока не добрался до дома Си Брайанта. Затем, постепенно, он снова впал в ступор. Он на всех парах проезжал мимо садового участка, когда на некотором расстоянии впереди себя увидел Сэя Брайанта, небрежно прислонившегося к садовой ограде.
  - Доброе утро, Алек.
  “ Всего хорошего, мистер Брайант, ” ответил Алек с новым почтением. Он шел дальше, когда его остановило слово: “Алек!”
  Он остановился. - Да, сэх.
  - Сегодня утром я нашел нож на дороге, - протянул Си, - и подумал, может, это твой.
  Воодушевленный этим отклонением от прямой линии атаки, Алек легко подошел, чтобы взглянуть на нож. “ Нет, сэ, ” сказал он, разглядывая нож, лежавший на ладони Си, в то время как холодные голубые, как сталь, глаза белого человека смотрели ему в живот. - Это не мой нож. Но он знал этот нож. Он знал его так, как если бы это была его мать. И в тот же момент в его голове вспыхнула искра и прояснила его понимание. Он знал все. - Не очень-то разбирайся в своем ноже, Мист Брайант, - укоризненно сказал он.
  - Нож неважнецкий, я знаю, — воскликнул Си с внезапным жаром, - но я нашел его сегодня утром на своей арбузной грядке, слышишь?
  - Ватахмеллум-пейч? - ничуть не удивившись, завопил Алек.
  - Да, на моей арбузнойгрядке, - усмехнулся Си, - и я думаю, ты тоже кое-что об этом знаешь!
  “ Я? ” воскликнул Алек. - Я?
  “ Да, ты! - сказал Сай с ледяной яростью. “ Да, черт бы тебя побрал! Он убедился, что Алек ни в коей мере не виновен, но был уверен, что старик знал владельца ножа, и поэтому сначала обвинил его в преступлении. “ Алек, тебе лучше признаться прямо сейчас. Ты вмешивался в мои арбузы!
  “ Я? ” снова воскликнул Алек. - Нож мамы Яха. Я сделал это, потому что да”.
  Брайант изменил свои привычки. “ Послушай, Алек, ” сказал он доверительно. “ Я знаю тебя, и ты знаешь меня, и больше нет смысла во всякой перепалке. Я знаю, что ты знаешь, чей это нож. Теперь чей же он?”
  Этот вызов был настолько серьезным по своему характеру, что Алек временно дрогнул и начал заикаться. — Э—э...теперь... Мист Брайант, ты... ты—мой друг...
  - Я знаю, что я ваш друг, но, - неумолимо повторил Брайант, - кому принадлежит этот нож?
  Алек собрал в себе остатки достоинства и сказал с упреком: “Мистер Брайант, ваш нож не мой”.
  “ Нет, - сказал Брайант, “ это не так. Но ты знаешь, кому он принадлежит, и я хочу, чтобы ты сказал мне — быстро.
  - Ну, мистер Брайант, - ответил Алек, почесывая шерсть, - я не скажу, что знаю, кто держит в руках ваш нож, и не скажу, что не.
  Брайант снова рассмеялся своим смехом янки, но на этот раз в нем было мало юмора. Это было опасно.
  Алек, видя, что тонкая дипломатичность его последней фразы загнала его в горячую воду, немедленно начал барахтаться и полностью погрузился в воду. - Нет, мистер Брайант, - повторил он, - я не буду говорить, что не знаю, кто держит в руках ваш нож, и не буду говорить, что незнаю. И он начал повторять эту роковую фразу снова и снова. Казалось, она вертелась у него на языке. Он не мог от нее избавиться. Сама его способность доставлять ему неприятности, казалось, была таинственной африканской причиной его повторения.
  “ Он ваш очень близкий друг? тихо спросил Брайант.
  “ П-друг? ” заикаясь, переспросил Алек. Казалось, он очень тщательно взвешивал этот вопрос. “Ну, похоже, что он был э—э-э приятелем, а потом снова, похоже, что он...”
  “Похоже, что это не так?” - спросил Брайант.
  “Да, сэх, шутка такая, шутка такая”, - воскликнул Алек. - Иногда кажется, что егоне было. Потом снова... — Он замолчал для глубокой задумчивости.
  Терпение белого человека казалось неистощимым. Наконец его низкий маслянистый голос нарушил тишину. “ О, ну, конечно, если он твой друг, Алек! Ты же знаешь, я бы не хотел создавать проблем твоему другу.
  “ Да, сэр, ” тут же воскликнул негр. “He’s er frien’ er mine. Он и есть дат”.
  “Что ж, тогда, похоже, единственное, что вам остается сделать, - это назвать мне его имя, чтобы я мог прислать ему его нож, и это все, что от вас требуется”.
  Алек снял шляпу и в замешательстве провел рукой по шерсти. Он уставился в землю. Но несколько раз он поднимал глаза, чтобы украдкой взглянуть на невозмутимое лицо белого человека. “ Д—д- да, мистер Брайант. ... Я знаю, что это касается всего, что можно сделать. Я скажу тебе, кто дольше всего протянет твой нож.
  — Конечно, - сказал невозмутимый Брайант, - это не очень приятное занятие, но...
  “ Нет, сэр! ” радостно воскликнул Алек. “ Я расскажу вам, мистер Брайант. Я расскажу вам об этом ноже. Мистер Брайант, - торжественно спросил он, - вы знаете, кто держит этот нож?
  —Нет, я...
  “ Что ж, я могу сказать. Я могу сказать кому, мистер Брайант— ” Старик принял величественную позу и протянул руку. - Я скажу кому, мистер Брайант, направьте свой нож на Сэма Джексона!
  Брайант пришел в негодование. “Кто, черт возьми, такой Сэм Джексон?” - прорычал он.
  - Он ниггер, - внушительно сказал Алек, - и работает на лесозаготовках там, в Хосвего.
  OceanofPDF.com
  ПЕЧКА
  Я
  “ Они приведут ее, ” с сомнением сказала миссис Трескотт. Ее двоюродный брат, художник, сбитый с толку отец ребенка-ангела, написал, что, если их пригласят, они с женой приедут к Трескоттам на рождественские каникулы. Но он официально не заявлял, что ребенок-ангел будет частью экспедиции. “Но, конечно, они привезут ее”, - сказала миссис Трескотт своему мужу.
  Доктор согласился. “Да, им придется привезти ее. Они не посмеют оставить Нью-Йорк на ее милость”.
  “ Что ж, ” вздохнула миссис Трескотт после паузы, “соседи будут довольны. Когда они увидят ее, они немедленно запрут своих детей в целях безопасности ”.
  “В любом случае, ” сказал Трескотт, “ разорение близнецов Маргейт было полным. Она не может сделать это снова. Мне будет интересно понаблюдать, какую форму примет ее энергия на этот раз”.
  “О да! вот именно!” - воскликнула жена. “Тебе будет интересно. Вы попали точно в цель. Вам будет интересно узнать, какую форму примет ее энергия на этот раз. А потом, когда наступит настоящий кризис, ты наденешь шляпу, выйдешь из дома и оставишь меня во всем разбираться. Это не научный вопрос, это практический вопрос”.
  “Ну, как практичный человек, я за то, чтобы посадить ее на цепь в конюшне”, - ответил доктор.
  Когда Джимми Трескотту сказали, что его старая любовь снова должна появиться, он остался спокоен. На самом деле, время настолько излечило его юное сердце, что оно стало настоящим яблоком забвения и покоя. Ее образ в его мыслях был подобен следу птицы на глубоком снегу — это было впечатление, но оно не касалось глубин. Однако он сделал то, что соответствовало его состоянию. Он вышел и похвастался на улице: “Мой двоюродный брат приезжает на следующей неделе из Нью-Йорка”. ... ”Мой двоюродный брат приезжает завтра из Нью-Йорка”.
  “Девочка или мальчик?” - прямо спросили люди; но, когда их просветили, они тут же воскликнули: “О, мы помним ее!” Они были очарованы, потому что считали ее преступницей и предположили, что она может привести их в настоящий греховный экстаз. Они думали о ней как о храброй разбойнице, потому что их пороли за различные шалости, в которые она их втягивала. Когда Джимми сделал свое заявление, они впали в состояние радостного и трепетного ожидания.
  Миссис Трескотт высказала свою точку зрения: “Ребенок - славный ребенок, если бы только у Кэролайн было хоть немного здравого смысла. Но у нее его нет. А Уиллис похож на восковую фигуру. Я не вижу, что можно сделать, если только— если только ты просто не пойдешь к Уиллису и не выложишь ему все начистоту”. Затем, для наглядности, она сымпровизировала речь: “Послушай, Уиллис, у тебя ведь есть маленькая дочь, не так ли? Но, черт возьми, чувак, она не единственная девочка, когда-либо появившаяся на свет. Детей много. Дети - обычное явление. В Китае топят новорожденных девочек. Если вы хотите подчиниться этому ужасному самозванцу и тирану, все это очень хорошо, но почему, во имя человечества, вы заставляете нас подчиняться этому?”
  Доктор Трескотт рассмеялся. - Я бы не осмелился сказать ему это.
  - Во всяком случае, - решительно заявила миссис Трескотт, - именно это вы должныему сказать.
  “ Это не принесло бы ни малейшей пользы. Это только очень разозлило бы его, и я был бы совершенно готов выслушать предложение о том, что мне лучше заняться своими собственными делами с большей строгостью ”.
  - Что ж, я полагаю, вы правы, - снова сказала миссис Трескотт.
  - Почему бы вам не поговорить с Кэролайн? - с юмором спросил доктор.
  “ Поговори с Кэролайн! Да я бы ни за что на светене стал этого делать! Она бы взлетела выше крыши. Она бы оторвала мне голову! Поговори с Кэролайн! Ты, должно быть, сошел с ума!”
  Однажды днем доктор вышел на платформу железнодорожного вокзала, чтобы подождать своих посетителей. Он задумчиво улыбался. По какой-то странной причине он был убежден, что ему предстоит быстрое проявление необычных и интересных способностей маленькой Коры. И все же, когда поезд остановился на станции, перед ним предстала всего лишь хорошенькая маленькая девочка в отороченном мехом капюшоне, с покрасневшим от внезапного холода носиком, за которой почтительно ухаживали ее родители. Он снова улыбнулся, подумав, что комично преувеличил опасность, грозящую милой маленькой Коре. Его философию позабавило то, что он действительно был встревожен.
  Когда большие сани мчались домой, внезапно раздался пронзительный крик ребенка-ангела: “О, мама! mamma! Они забыли мою плиту!”
  “Тише, дорогая, тише!” - сказала мать. “Все в порядке”.
  “О, но, мама, они забыли мою плиту!”
  Доктор внезапно высунул подбородок из воротника пальто. “ Плита? - Плита? - переспросил он. “ Плита? Какая плита?
  “О, просто детская игрушка”, - объяснила мать. “Она так привязалась к нему, она так любит его, что, если бы мы не брали его повсюду с собой, она бы ужасно страдала. Поэтому мы всегда носим его с собой”.
  “О!” - сказал доктор. Он представил маленькую жестяную безделушку. Но когда печь была по-настоящему разобрана, оказалось, что это чугунное изделие размером с чемодан и, как говорят артисты сцены, практичное. В тот вечер, когда детям пора было ложиться спать, произошла какая-то неприятность. Маленькая Кора разразилась диким заявлением, что она не сможет лечь спать, пока печку не отнесут наверх и не поставят у ее кровати. Пока мать пыталась отговорить ребенка, Трескотты хранили молчание и смотрели с благоговением. Инцидент закончился, когда отец с глазами ягненка взял плиту на руки и повел ребенка-ангела в ее комнату.
  Утром Трескотт стоял спиной к камину в столовой в ожидании завтрака, когда услышал шум спускающихся гостей. Вскоре дверь открылась, и компания вошла в обычном порядке. Первым вошел ребенок-ангел, затем воркующая мать и последним великий художник с охапкой печки. Он аккуратно поставил его в угол и вздохнул. Трескотт широко улыбнулся.
  “Зачем ты таскаешь эту штуку по всему дому? ” грубо спросил он. “Почему бы тебе не положить его куда-нибудь, где она могла бы с ним поиграть, и не оставить там?”
  Мать укоризненно посмотрела на него. “ Ну, если это доставит ей удовольствие, Нед? ” мягко возразила она. “Если ребенок радуется тому, что у него есть плита, почему бы и ей не иметь ее?”
  - Именно так, - спокойно сказал доктор.
  Идеей Джимми был пылающий камин в хижине одинокого альпиниста. Сначала он был не в состоянии восхититься печкой девушки, построенной по известным домашним образцам. Он посмотрел на нее и подумал, что она очень красивая, но это не сразу тронуло его. Но определенное уважение переросло в интерес, и он стал сообщником ребенка-ангела. И даже если бы у него не возникло к нему интереса, он был уверен, что рано или поздно был бы замешан в этом из-за властного поведения маленькой Коры, которая несколькими быстрыми фразами сделала из него крепостного. Вместе они вынесли печку в заброшенный сад и поставили ее на корточки в снег. Маленькие подтянутые мускулы Джимми столкнулись с явной нервной энергией этой маленькой золотоволосой девочки, и он не удостоился больших почестей. Когда разум вспыхнул внутри маленького тела, ребенок-ангел был чистой силой. Она начала говорить: “Теперь, Джим, возьми немного бумаги. Сначала возьми несколько деревянных палочек. Теперь нам нужны спички. У тебя есть спички? Что ж, сходи за спичками. Принеси еще дров. Поторопись, сейчас же! Нет. Нет! Я зажгу его сам. Принеси еще дров. Вот! Разве это не великолепно? Набери побольше дров и сложи их здесь, у плиты. А теперь что мы будем готовить? Знаешь, нам нужно что-нибудь приготовить, иначе это не будет похоже на настоящее.
  - Картошка, - тут же ответил Джимми.
  День был ясный, холодный, яркий. С вод озера дул ледяной ветер. Взрослый человек вряд ли отправился бы за границу, если бы не своего рода принуждение, и все же, когда их позвали на ленч, два маленьких простачка громко запротестовали.
  II
  Дамы Вайломвилля были в некоторой степени склонны к языческому обычаю устраивать чаепития. Когда в каком-то доме должно было состояться чаепитие, это можно было прочесть по манере будущей хозяйки, которая в течение нескольких предыдущих дней ходила туда-сюда, подергивала то-то и то-то, вытирала пыль здесь и полировала там; затем обычные привычки домочадцев начали расходиться с ней, и ее несчастный муж и дети разбежались кто куда. Затем наступила тишина. Затем было чаепитие. В роковой день должна была встретиться небольшая компания скрытых врагов. Прозвучат фанфары нежных приветствий, во время которых каждый с точностью до дюйма оценит важность того, во что одеты все остальные. Те, кто носил старые платья, пожалели бы тогда, что пришли сюда; а те, кто увидел, что в компании они хорошо одеты, были бы довольны, или возвышены, или преисполнены радости жестокости. Затем они выпили чаю, который ни у кого из них не был привычкой и доставлял удовольствие, их обычным напитком был кофе с молоком.
  Обычно вначале вечеринка ужасно дергалась, в то время как хозяйка старалась, тянула и подталкивала гостей, чтобы все прошло гладко. Затем внезапно все стихало, как порыв ветра, восемь, пятнадцать или двадцать пять языков клацали, с шумом, похожим на работу хлопчатобумажной фабрики, в сочетании с шумом нескольких свистульек. Тогда хозяйке ничего не оставалось, как сделать довольный вид и убедиться, что у всех достаточно чая и торта. Когда дверь закрывалась за последним гостем, хозяйка обычно опускалась на стул и говорила: “Слава богу! Они ушли!” В этом выражении не было бы злобы. Просто, как подобает женщине, она с головой окунулась в получение удовольствия, которому даже не могла дать определения, и в конце концов почувствовала только усталость.
  Ценность и красота, или необычность, чайных чашек были еще одним элементом, который в значительной степени соответствовал духу этих ужасных предприятий. Качество чая было элементом, который вообще не учитывался. В целом он был довольно плохим. Но чашки! Некоторые из наиболее амбициозных людей стремились иметь чашки разного рисунка, обладающие, по сути, единственным сходством в том, что своими странными изгибами и впадинами формы каждая из них напоминала что угодно, только не чайную чашку. Другие, более амбициозные, стремились к довольно строгому и благочестивому “набору”, который при взгляде на него приводил в ужас своим аскетичным семейным сходством и вызывал желание спросить хозяйку, не является ли чайник отцом всех маленьких чашечек, и в то же время галантно протестовать, что такая юная и очаровательная сливочница, конечно же, не может быть их матерью.
  Но, конечно, самое серьезное заключается в том, что эти коллекции настолько отличались по стилю и очевидным суммам, заплаченным за них, что никто не мог быть доволен. Более бедные завидовали; более богатые боялись; более бедные постоянно стремились обогнать лидеров; лидеры всегда поворачивали головы назад, чтобы услышать приближающиеся шаги. И ничего из того, что здесь написано, они не знали. Вместо того, чтобы видеть, что они очень глупы, они думали, что они очень хороши. И они наносили и принимали удары по сердцу - жестокие, глубокие удары по сердцу - под четким впечатлением, что из такого рода мусора состоит королевство хороших людей. Характеристики аутсайдеров, конечно, урывками всплывали на этих чаепитиях, и сомнительно, что характеристики инсайдеров ускользнули полностью. Фактически, эти чаепития были в значительной степени результатом заговора определенных непросвещенных людей, направленного на то, чтобы сделать жизнь еще более некомфортной.
  Миссис Трескотт оказалась в кругу борцов за чай в основном по какой-то искусственной необходимости — короче говоря, необходимости, которую она сама создала в духе женственности.
  Когда художник со своей семьей приехал на каникулы, миссис Трескотт уже некоторое время чувствовала, что настала ее очередь устраивать чаепитие, и она твердо решила сделать это теперь, когда ее подкрепила красавица жена художника, чьи чары заставили бы всех остальных женщин чувствовать себя неловко. И миссис Трескотт далее решила, что это дело должно быть примечательно не только с одной стороны. Жена художника предложила в качестве нововведения угостить людей хорошим чаем, но миссис Трескотт покачала головой; она была совершенно уверена, что им это не понравится.
  Это было впечатляющее собрание. Несколько человек пришли посмотреть, не смогут ли они выявить недостатки жены художника, и они, добавленные к тем, кто пришел бы даже без такой привлекательной перспективы, увеличили компанию до числа, довольно большого для Вайломвилля. Последовали обычные предварительные встряски, а затем чаепитие внезапно оказалось в самом разгаре и выглядело как небывалый успех.
  Миссис Трескотт обменялась взглядом с женой художника. Они почувствовали гордость и превосходство. Это чаепитие было почти идеальным.
  III
  Джимми и дитя-ангел, после того как их угнетали бесчисленными увещеваниями вести себя правильно в течение дня, добрались до сада, где их ждала печка. Они великолепно веселились, когда начал падать такой сильный снег, что постепенно охладил их пыл, а также погасил огонь в печи. Они уныло стояли, пока дитя-ангел не придумало план перенести печь в конюшню и там, в безопасности от бури, продолжить празднество. Но у дверей конюшни их встретил Питер Вашингтон.
  - Как насчет чего-нибудь, Джим?
  — Сейчас такой сильный снег, что мы решили отнести печку в конюшню.
  “ И в этом есть твоя вина? Нет, се! Иди к черту! — Иди! Не позволяй себе валять дурака рядом с тобой. Нет, сэх!”
  - Ну, мы же не собираемся портить твою старую конюшню? - иронически спросил Джимми.
  “ Это не так, Джим! Не так долго я буду пялить свои глаза прямо на старину Джима. Нет, сэх! Питер начал издевательски хихикать.
  Двое бродяг стояли перед ним, пока он рассказывал им об их беззакониях, а также об их абсурдности, и далее разъяснял свое собственное виртуозное понимание сути их замыслов. Ничто так не воздействует на детей, как риторика. Она может не включать в себя какого-либо определенного представления здравого смысла, но если она красочна, они достойно поддаются ее влиянию. Питер, безусловно, был ритором, и прошло совсем немного времени, прежде чем двое детей печально уступили ему. Они ушли.
  Поставив печку на снег, они выпрямились и посмотрели друг на друга. Ни одному из них не пришло в голову отказаться от идеи продолжить игру. Но ситуация казалась неуязвимой.
  Дитя-ангел отправилась на разведку. Вскоре она вернулась, улетев. “Я знаю! Давайте устроим это в подвале! В подвале! О, это будет чудесно!”
  Наружная дверь подвала была открыта, и они спустились по нескольким ступенькам со своим сокровищем. Света было достаточно; в подвале с высокими стенами было тепло и сухо. Они назвали это место идеальным. Гудели две огромные цилиндрические печи, по одной с каждого конца. Балки над головой излучали разные эмоции, которые будоражили чаепитие.
  Джимми работал как кочегар, и вскоре в плите разгорелся яркий огонь. Топливом служили маленькие хрупкие палочки, которые не давали много дыма.
  - А теперь что мы будем готовить? ” воскликнула маленькая Кора. “ Что мы будем готовить, Джим? Ты же знаешь, нам нужно что-нибудь приготовить.
  “ Картошку? - спросил Джимми.
  Но дитя-ангел сделал презрительный жест. “ Нет. Я приготовил около миллиона картошек, я думаю. Картошка больше не вкусная.
  Когда вопрос о картошке был решен, Джимми решил, что все сказано и сделано, и слабо взглянул на своего товарища.
  “ У вас дома что, нет репы? ” презрительно спросила она. - В моем доме есть репа.
  “ О, репа! ” воскликнул Джимми, испытав огромное облегчение, обнаружив, что честь его семьи в безопасности. “ Репа? О, бушели, и бушели, и бушели! Там, в сарае.
  “Ну, иди и возьми побольше”, - скомандовал ребенок-ангел. “Иди и возьми побольше. Очень большие. У нас всегда есть большие друзья”.
  Джимми подошел к сараю и легонько пнул ногой кучу репы, которая слиплась от мороза. Он совершил три похода в погреб и обратно, всегда принося самые крупные сорта из магазина своего отца. Четыре из них заполнили духовку плиты маленькой Коры. Этот факт ей не понравился, поэтому они положили на горячую поверхность три ряда репы. Затем ребенок-ангел, глубоко тронутый вдохновением, внезапно воскликнул:
  — О, Джимми, давай поиграем, что мы содержим отель и должны готовить примерно на тысячу человек, а эти две печи будут духовками, а я буду главным поваром...
  - Нет, я хочу какое-то время быть главным поваром, - перебил Джимми.
  “ Нет, я сам буду главным поваром. Ты должен быть моим помощником. Теперь я приготовлю их — видишь? А потом ты ставишь их в духовку. Возьми лопатку. Мы поиграем в то, что это сковорода. Я приготовлю их, а потом ты поставишь их в духовку. Теперь держи его неподвижно”.
  Джим держал совок для угля, пока маленькая Кора, важно нахмурившись, раскладывала на нем рядами репу. Она изящно похлопала по каждому из них, а затем отступила, чтобы рассмотреть их, критически склонив голову набок.
  “ Вот! ” крикнула она наконец. “ Думаю, этого хватит. Поставь их в духовку.
  Джимми направился с полной лопатой репы к одной из печей. Дверь была уже открыта, и он опустил лопату на красные угли.
  “ Пошли! ” крикнула малышка Кора. - У меня почти готова еще одна порция.
  “ Но что мне с этим делать? ” спросил Джимми. - Здесь не только одна лопата.
  “Оставь меня там”, - страстно возразила девушка. “Оставь меня там, а потом сделай вид, что ты придешь с другой сковородкой. Нехорошо стоять там и держать сковородку, ты, гусь.
  Итак, Джимми выбросил всю репу из совка в огонь печи и послушно вернулся за следующей порцией.
  “Это пудинги”, - радостно завопил ребенок-ангел. “Десятки пудингов для тысячи человек в нашем большом отеле”.
  IV
  При первой тревоге художник убежал в кабинет врача, где спрятал лицо за книгой и притворился, что не слышит шума женского веселья. Когда доктор вернулся с очередного приема, он тоже удалился в кабинет, и мужчины утешали друг друга, как только могли. Однажды миссис Трескотт вбежала, чтобы с восторгом сказать, что ее чаепитие стало не только успехом сезона, но и, вероятно, самым приятным чаепитием, которое когда-либо проводилось в Вайломвилле. Тщетно умоляя их вернуться вместе с ней, она снова умчалась прочь, ее лицо сияло от счастья.
  Доктор и художник долго сидели молча, Трескотт задумчиво постукивал по оконному стеклу. Наконец он повернулся к художнику и, принюхавшись, спросил: “Что это, Уиллис? Ты ничего не чувствуешь?”
  Художник тоже принюхался. “ Ну да! Это как... это как репа.
  “ Репа? Нет, этого не может быть.
  “Что ж, это очень похоже на правду”.
  Озадаченный доктор открыл дверь в холл, и сначала показалось, что он собирается отступить на два шага. Запах жареной репы, почти такой же осязаемый, как туман, ударил ему в лицо и заставил ахнуть. “ Боже милостивый! Уиллис, что это может быть? - воскликнул он.
  “Ух ты!” - воскликнул художник. “Это ужасно, не правда ли?”
  Доктор поспешно направился к своей жене, но прежде чем он смог заговорить с ней, ему пришлось поздороваться с десятком женщин. Затем он прошептал: “Там, в коридоре, ужасный...”
  Но в этот момент оно прилетело к ним на крыльях внезапного сквозняка. Торжественный запах горящей репы окутал, как морской туман, это изысканное, надушенное чаепитие. Это была почти личность; если бы в комнату вошел какой-нибудь незваный и крайне одиозный гость, эффект был бы примерно таким же. Оживленная беседа резко оборвалась, и люди посмотрели друг на друга. Затем несколько смелых и тактичных людей предприняли обычную попытку поговорить как ни в чем не бывало. Все они посмотрели на свою хозяйку, у которой был ошеломленный вид.
  Запах горелой репы все усиливался. Трескотту показалось, что он издает какой-то шум. Ему показалось, что он слышит глухой рев этого возмущения. При каких-то обстоятельствах он, возможно, смог бы отнестись к ситуации с точки зрения комедии, но агония его жены была слишком острой и для него слишком заметной. Она говорила: “Да, мы смотрели спектакль, когда в последний раз были в Нью-Йорке. Мне он очень понравился. Та сцена во втором акте — мрачная церковь, знаете ли, и все такое ... и игра на органе ... а потом, когда вошли четыре поющие маленькие девочки... ” Но Трескотт поняла, что не знает, о пьесе она говорит или о парашюте.
  Не пробыл он в комнате и двадцати секунд, как его лоб внезапно вспыхнул от гневного порыва. Он поспешно покинул комнату, бросив на прощание бессвязную фразу извинения, и направился в свой кабинет, где застал художника погруженным в сон.
  “ Уиллис! ” сурово крикнул он. - Пойдем со мной. Это твой чертов ребенок!
  Художник сразу же разволновался. Казалось, он всегда больше, чем кто-либо другой в мире, ощущал особую способность своего ребенка создавать шумное волнение, но, казалось, он всегда проявлял свои чувства очень поздно. Он поспешно встал и поспешил вслед за Трескоттом на верх внутренней лестницы, ведущей в подвал. Трескотт жестом попросил его остановиться, и на мгновение они прислушались.
  “ Поторопись, Джим, ” крикнула деловитая маленькая Кора. “ Вот еще целая порция чудесных пудингов. А теперь поторопись и поставь их в духовку.
  Трескотт взглянул на художника; художник застонал. Затем они внезапно появились посреди огромной кухни отеля, где собралась тысяча человек. - Джимми, иди наверх! - сказал Трескотт и повернулся посмотреть, как художник расправляется с ребенком-ангелом.
  С некоторой имитацией гнева художник подошел к дочери и схватил ее за руку.
  “ О, папа! папа! ” закричала она. “ Ты меня щиплешь! Ты меня щиплешь! Ты щиплешь меня, папа!”
  Сначала художник, казалось, решил не разжимать объятий, но внезапно в панике отпустил ее руку. - Я причинил ей боль, - сказал он, поворачиваясь к Трескотту.
  Трескотт быстро сделал многое для уничтожения гостиничной кухни, но теперь, после короткого раздумья, он поднял голову и заговорил: “ Ты причинил ей боль, не так ли? Ну, сделай ей больно еще раз. Отшлепай ее! ” с энтузиазмом воскликнул он. “ Отшлепай ее, черт бы тебя побрал, чувак! Ей это нужно. Вот твой шанс. Отшлепай ее, и отшлепай хорошенько. Отшлепай ее!”
  Художник, естественно, колебался по поводу этого зажигательного предложения, но в конце концов, в порыве величайшей смелости, он закрыл глаза и снова схватил свое драгоценное детище.
  Порка, к сожалению, была работой совершенного растяпы. Это могло быть совсем не больно; но дитя-ангел вознесло к небесам громкий, чистый вопль сопрано, в последнем слове которого слышалась даже средневековая мука. Вскоре художник пришел в ужас. “ Прекрати, дорогая! Я не хотел— я не хотел— причинить тебе такую боль, ты же знаешь. ” Он нервно пританцовывал. Трескотт сидел на ящике и дьявольски улыбался.
  Но до них донесся зов страдающего материнства, и мгновение спустя на лестнице в подвал появилось великолепное привидение. Она поняла происходящее с первого взгляда. “Уиллис! Что ты делал?”
  Трескотт сидел на своем ящике, художник виновато переминался с ноги на ногу, а дитя-ангел подошло к своей матери с протянутыми руками, издав жалобный вопль изумления и уязвленной гордости, который тронул бы Петра Великого. Несмотря на свое платье, запыхавшаяся мать опустилась на колени на каменный пол, прижала ребенка к груди и с горечью и презрением посмотрела на съежившегося отца и мужа.
  Художник, со своей стороны, сразу же укоризненно посмотрел на Трескотта, как бы говоря: “Вот! Видите?”
  Трескотт встал и протянул руки в тихом, но величественном жесте отчаяния и усталости. Казалось, он собирался сказать что-то классическое, и, совершенно инстинктивно, они ждали. Тишина была глубокой, и ожидание длилось дольше минуты. “ Ну, ” сказал он, “ мы не можем жить в подвале. Пойдем наверх.
  OceanofPDF.com
  СУД, КАЗНЬ И ПОХОРОНЫ ГОМЕРА ФЕЛПСА
  Время от времени усталая сосновая ветка сбрасывала на землю свой груз тающего снега, и ветка откидывалась назад, поблескивая в слабом зимнем солнечном свете. Ниже по ущелью ручей журчал по льду со звуком постоянно бьющегося стекла. Весь лес выглядел промокшим и заброшенным.
  Линия неба представляла собой неровную ограду из серых утесов, болиголовов и сосен. Если бы человек каким-то чудом оказался в этом ущелье, то легко мог бы вообразить, что ближайшее человеческое жилье находится в сотнях миль отсюда, если бы не старая, едва различимая лесная дорога, которая вела к ручью.
  “ Стой! Кто там? - крикнул я.
  Этот низкий и хриплый крик внезапно рассеял тишину, воцарившуюся в одиноком ущелье, но тишина, последовавшая за ним, казалась еще более глубокой. Тишина длилась несколько секунд, а затем снова раздался голос претендента, на этот раз с отчетливо ворчливыми нотками в нем.
  “ Стой! Кто там? Почему ты не отвечаешь, когда я кричу? Разве ты не знаешь, что тебя могут подстрелить?
  Второй голос ответил: “О, вы достаточно легко узнали, кто я такой”.
  “ Это ничего не меняет. Один из близнецов Маргейт вышел из зарослей и столкнулся с Гомером Фелпсом на старой лесной дороге. Величественная гримаса официального гнева застыла на лбу Ривза Маргейта, длинную палку он держал под мышкой, как держат винтовку, и мрачно зашагал к другому мальчику. “ Это ничего не меняет. Ты все равно должен отвечать, когда я кричу. Так говорит Вилли.
  При упоминании имени ужасного вождя мальчик Фелпс слегка обескуражился, но все равно угрюмо пробормотал: “Ну, ты же знал, что это я”.
  Он двинулся дальше по снегу, но близнец решительно преградил ему путь. “Вы не сможете пройти меньше, чем поставите свою подпись”.
  “ А? ” переспросил парень Фелпса. - Подпись?
  — Да, подпишите, - усмехнулся близнец, сильный в своем представлении о добродетели.
  Но мальчик Фелпс очень разозлился. “А я не могу, эй? А я не могу, эй? Я покажу тебе, могу я или нет! Я тебе покажу, Ривз Маргейт!”
  Последовала короткая потасовка, а затем раздался полный боли крик часового: “Эй, ребята! Вот человек, пытающийся пробежать мимо охранника. Эй, ребята! Эй!”
  В соседнем подлеске раздался сильный шум. Был слышен голос Вилли, призывавший своих последователей атаковать быстро и храбро. Затем появились они — Вилли Далзел, Джимми Трескотт, другой близнец Маргейт, и Дэн Эрл. Лицо вождя потемнело от гнева. “В чем дело? Ты что, не можешь сыграть как следует? У тебя что, совсем нет здравого смысла? - спросил он парня из Фелпса.
  Часовой выкрикивал свое недовольство. “ Так вот— он пришел’ и я наорал на него, а он не обратил внимания, и когда я попросил его подписать, он ничего не сказал. Это ни за что не выйдет”.
  - Неужели вы не можете сыграть как следует? - снова спросил шеф полиции с мрачным презрением.
  “Он достаточно легко понял, что это я”, - сказал мальчик Фелпса.
  “ Это не имеет к делу никакого отношения! ” яростно закричал шеф. “ Это не имеет к делу никакого отношения. Если ты собираешься играть, ты должен играть правильно. Совсем не весело, если ты таким образом все портишь. Разве ты не можешь сыграть это правильно?”
  - Я забыл подпись, - слабо солгал преступник.
  После чего остальные участники группы прокричали единым торжествующим голосом: “Война ножам! Война ножам! Я помню это, Вилли. Не так ли, Вилли?”
  Главарь был озадачен. Очевидно, он пытался разработать в уме план, как правильно отреагировать на этот необычный инцидент. Он, без сомнения, чувствовал, что должен действовать в соответствии с правилами, но, к сожалению, в книгах этот вопрос не раскрывался в точности. Однако в конце концов он сказал Гомеру Фелпсу: “Вы арестованы”. Затем громовым голосом он крикнул: “Схватите его!”
  На мгновение его верные последователи выглядели пораженными, но сразу же двинулись на мальчика Фелпса. Последний явно не собирался быть схваченным. Он попятился, дико протестуя. Он даже казался несколько испуганным. - Нет, нет, не прикасайся ко мне, говорю тебе, не смей прикасаться ко мне.
  Остальные, казалось, не горели желанием вступать в бой. Они двигались медленно, наблюдая за отчаянным блеском в его глазах. Вождь стоял, скрестив руки на груди, его лицо становилось все темнее и темнее от нетерпения. Наконец он взорвался: “О, схватите его, говорю вам! Почему вы его не схватите? Хватай его за ногу, Дэнни! Поторопитесь, вы все! Хватайте его, я держу слово!”
  Получив такое заклятие, близнецы Маргейт и Дэн Эрл предприняли еще одну болезненную попытку, в то время как Джимми Трескотт предпринял маневр, чтобы отрезать им путь к отступлению. Но, по правде говоря, существовал мальчишеский закон, который удерживал их от применения насилия к маленькому Фелпсу в таких условиях. Возможно, это было потому, что они всего лишь играли, тогда как он был теперь, несомненно, серьезен. В любом случае, они выглядели очень уставшими от своего занятия.
  “Не смей!” — прорычал мальчик Фелпс, глядя то на одного, то на другого; он был почти в слезах. - “Не смей прикасаться ко мне!”
  Вождь теперь подпрыгивал от раздражения. “ О, схватите его, не так ли? Вы совсем никуда не годитесь! Затем он обрушил свой гнев на мальчика Фелпса: “Стой спокойно, Гомер, ты можешь? Ты знаешь, что тебя нужно схватить. Это не выход. Совсем не весело, если ты продолжаешь так уворачиваться. Стой спокойно, ладно? Тебя нужно схватить.
  - Я не хочу, чтобы меня схватили, - возразил мальчик Фелпс, упрямый и ожесточенный.
  “Но вас нужно схватить!” - завопил обезумевший шеф полиции. “Разве ты не понимаешь? Вот как надо играть”.
  Парень Фелпса быстро ответил: “Но я не хочу так играть”.
  Но это правильный способ играть. Разве ты не понимаешь? Ты должен сыграть правильно. Тебя нужно схватить, и тогда мы устроим над тобой суд, и ... и еще много чего ”.
  Но эта перспектива не внушала Фелпсу никаких иллюзий. Он продолжал упрямо повторять: “Я не хочу так играть!”
  Конечно, в конце концов шеф полиции опустился до того, чтобы просить и умолять этого неразумного парня. “Да ладно тебе, Гомер! Не будь таким злым. Ты все портишь. Мы не причиним тебе никакого вреда. Ни малейшего. Это все просто игра. Что с тобой такое?”
  Иной тон лидера произвел немедленное впечатление на собеседника. Он выказал некоторые признаки начинающейся слабости. “Ну, - спросил он, - что ты собираешься делать?”
  “ Ну, сначала мы собираемся посадить вас в темницу, или привязать к столбу, или что-нибудь в этом роде — просто поосторожнее, знаете ли, - поспешно добавил шеф, - а потом мы устроим суд, ужасно торжественный, но там не будет ничего такого, что могло бы вам повредить. ничегошеньки.
  Итак, игра была скорректирована. Мальчика Фелпса увели с поля между Дэном Эрлом и близнецом Маргейт. Отряд направился к своему лагерю, который был спрятан в нескольких сотнях футов позади в зарослях. Там была убогая маленькая хижина с крышей из сосновой коры, которая так откровенно и постоянно протекала, что существование под открытым небом всегда было предпочтительнее. В настоящее время в черное заплесневелое нутро с шумом капал растаявший снег. Перед этой хижиной тлел слабый огонь, продолжая свой несчастный путь. Жидкий снег под ногами был свинцового цвета.
  Когда группа прибыла в лагерь, вождь прислонился к дереву и, балансируя на одной ноге, стянул резиновый сапог. Из этого ботинка он высыпал около кварты снега. Он выжал чулок, в котором была дырка, из которой торчал носок цвета красного омара. Он снова надел сапог. “Приведите заключенного”, - сказал он. Они сделали это. “Виновен или невиновен?” спросил он.
  - Что? - спросил парень Фелпса.
  “ Виновен или невиновен? безапелляционно потребовал шеф. “ Виновен или невиновен? Вы что, не понимаете?
  Гомер Фелпс выглядел глубоко озадаченным. “ Виновен или невиновен? медленно и слабо спросил он.
  Вождь сделал быстрый жест и в отчаянии повернулся к остальным. “О, он делает это неправильно! Он все делает неправильно!” Он снова повернулся к заключенному с таким видом, словно предпринимал последнюю попытку: “Теперь посмотри сюда, Гомер, когда я скажу: ‘Виновен или невиновен?’ ты хочешь встать и сказать: ‘Невиновен’. Разве ты не понимаешь?
  - Невиновен, - тут же заявил Гомер.
  “ Нет, нет, нет. Подожди, пока я спрошу тебя. Теперь подожди. - Господа, - напыщенно воскликнул он, - если этот заключенный перед нами виновен, какова будет его судьба?
  Все эти хорошо обученные маленькие младенцы в один голос прокричали: “Смерть!”
  - Заключенный, - продолжал начальник, - вы виновны или невиновны?
  - Но послушай-ка, — возразил Гомер, - ты же сказал, что это не повредит. Я...
  “ Гром и молния! ” взревел несчастный вождь. “ Держи рот на замке, не можешь? Что за пакость...
  Но тут вмешался Джимми Трескотт, который оттолкнул плечом близнеца и вышел вперед. “Ну вот, ” сказал он очень презрительно, “ позволь мне побыть пленником. Я покажу ему, как это делается”.
  “ Отлично, Джим, ” обрадованно воскликнул шеф. - Тогда ты будешь пленником. А теперь все вы, парни с ружьями, становитесь в ряд! Уйди с дороги, Гомер! Он откашлялся и обратился к Джимми. - Заключенный, ты виновен или невиновен?
  “ Невиновен, ” твердо ответил Джимми. Стоя перед своим судьей — безоружный, стройный, тихий, скромный — он был идеалом.
  Шеф полиции просиял и отвернулся, чтобы бросить торжествующий и уничтожающий взгляд на Гомера Фелпса. Он сказал: “Вот! Вот как это нужно сделать”.
  Близнецы и Дэн Эрл также очень восхищались Джимми.
  “Во всяком случае, пока все в порядке”, - сказал довольный шеф. — А теперь мы ... теперь мы... мы приступим к казни.
  “Это неправильно”, - внезапно сказал новый заключенный. “Это не следующий шаг. Сначала у вас должен быть суд. Сначала ты должен собрать кучу людей, которые скажут, что это сделал я.
  “Это так”, - сказал шеф полиции. “Я не думал. Вот, Ривз, ты будешь первым свидетелем. Это сделал заключенный?”
  Близнец на мгновение сглотнул, пытаясь придумать подходящий ответ. Он был в том месте, где дороги разветвлялись. Наконец он рискнул сказать: “Да”.
  “Вот, - сказал шеф, - это один из них. Теперь, Дэн, будь свидетелем. Это сделал он?”
  Дэн Эрл, имея перед собой пример близнеца, не колебался. “Да”, - сказал он.
  - Ну, тогда, друзья, какова же будет его судьба?
  Снова раздался звонкий ответ: “Смерть!”
  С Джимми в главной роли эта драма, спрятанная глубоко в зарослях болиголова, приблизилась к своего рода совершенству. “Вы должны завязать мне глаза, - живо крикнул осужденный парень, - и тогда я выйду и буду стоять, а вы все должны встать в ряд и застрелить меня”.
  Шеф полиции придал этому плану учтивый вид, и близнецы и Дэн Эрл остались очень довольны. Под его тщательными указаниями они завязали Джимми глаза. Он сделал несколько шагов по снегу, а затем повернулся и встал со спокойным достоинством, ожидая своей участи. Вождь выстроил близнецов и Дэна Эрла в ряд с их палками. Он отдал необходимые команды: “Заряжай! Приготовиться! Целься! Огонь!” По последней команде вся стреляющая группа дружно закричала: “Бах!”
  Джимми высоко вскинул руки, мгновение покачивался в агонии, а затем во весь рост рухнул в снег — можно было подумать, что у него серьезное воспаление легких. Это было прекрасно.
  Он почти сразу же встал и вернулся к ним, невероятно довольный собой. Они радостно приветствовали его.
  Шеф был особенно благодарен. Он всегда пытался завязать эти маленькие романтические отношения, и, в конце концов, казалось, что единственный мальчик, который мог ему по-настоящему помочь, был Джимми Трескотт. “Вот, - сказал он остальным, - вот как это должно быть сделано”.
  Все это тронуло их до глубины души, и они смотрели на Джимми большими улыбающимися глазами. Джимми, раздувшийся, как рыба-воздушный шар, от гордости за свое выступление, с важным видом подошел к костру и уселся на мокрые ветки болиголова. “Кто-нибудь из вас, дети, принесите еще дров”, - небрежно пробормотал он. К счастью, один из близнецов наткнулся на небольшой кедр, нижние ветви которого были сухими. Охапка этих веток, брошенная в потухший костер, вскоре разгорелась ярким, румяным, теплым пламенем, которое было похоже на иллюминацию в честь успеха Джимми.
  Мальчики растянулись у костра и разговаривали на обычном языке игры. - Ваал, друзья, - заметил вождь, - мы много ночей провели вместе здесь, в Скалистых горах, среди баранов и индейцев, а?
  “Да, приятель, ” ответил Джимми Трескотт, “ я думаю, ты прав. Наша дикая, свободная жизнь... Ничто не может сравниться с нашей дикой, вольной жизнью”.
  После чего двое парней встали и величественно пожали друг другу руки, в то время как остальные наблюдали за ними в экстазе. “ Я всегда буду рядом с тобой, приятель, ” серьезно сказал Джимми. “Когда попадешь в беду, не забывай, что Молниеносный Лу у тебя за спиной”.
  “Спасибо, приятель”, - сказал глубоко тронутый Вилли Далзел. “Я этого не забуду, приятель. И ты тоже не забывай, что Этот Беспощадный Демон, предводитель Красных Налетчиков, никогда не забывает друзей.
  Но Гомеру Фелпсу было совсем не весело. С тех пор как он позорно отказался быть схваченным и казненным, он оставался незамеченным на задворках группы. Он казался очень огорченным; он с тоской окинул взглядом романтическую сцену. Он слишком хорошо знал, что если он подойдет ближе в это конкретное время, то наверняка столкнется с безжалостным пренебрежением. Поэтому он скромно колебался на заднем плане.
  Наконец настал момент, когда он осмелился подойти достаточно близко к огню, чтобы немного согреться, ибо теперь он жестоко страдал от холода. Он бочком приблизился к Вилли Далцелю. Никто не обратил на него внимания. В конце концов он посмотрел на своего шефа и с сияющим лицом сказал:
  “Так вот, если бы меня сейчас схватили, чтобы казнить, я бы сделал это так же хорошо, как Джимми Трескотт, я бы смог”.
  Вождь издал презрительный возглас, за которым последовали остальные мальчишки. “Эй!” - закричал он. “Почему же тогда ты этого не сделал? Почему ты этого не сделал? Гомер Фелпс почувствовал на себе множество пар презрительных взглядов. Он страдальчески пожал плечами.
  “Ты мертв”, - откровенно сказал шеф полиции. “Вот кто ты такой. Мы казнили тебя, мы это сделали”.
  - Когда? - настойчиво спросил младший Фелпс.
  “ Совсем недавно. Не так ли, ребята? Эй, ребята, не так ли?
  Натренированный хор воскликнул: “Да, конечно, мы это сделали. Ты мертв, Гомер. Ты больше не можешь играть. Ты мертв”.
  “Это был не я. Это был Джимми Трескотт”, - сказал он низким и горьким голосом, опустив глаза в землю. Он бы отдал весь мир, если бы мог отказаться от своих безумных отказов в начале драмы.
  “Нет, ” сказал шеф полиции, “ это были вы. Мы играем в то, что это был ты, и этобыл ты. Ты мертв, ты мертв”. И, видя жестокий эффект своих слов, он не удержался от совета: “В следующий раз не будь таким хохотом”.
  Вскоре весь лагерь вообразил, что на него напали индейцы, и мальчики прятались за деревьями со своими ружьями-палками, выкрикивая “Бах!” и подбадривая друг друга сопротивляться до последнего. Тем временем мертвый парень топтался у костра, угрюмо взирая на веселую и волнующую сцену. После боя доблестные защитники один за другим возвращались к костру, где величественно пожимали друг другу руки, называя друг друга “старина пард” и хвастаясь своими подвигами.
  В скобках: на одного из близнецов снизошло неудачное вдохновение. “Я убил главу Индии, ребята. Ты видел, как я убил главу Индии?
  Но Вилли Далцель, его собственный шеф, гневно набросился на него: “Тыне убивал никакого вождя. Я убил его собственной рукой.
  “О!” - тут же сказал близнец извиняющимся тоном. “Должно быть, это был какой-то другой индиец”.
  “Кто ранен?” - крикнул Вилли Далзел. “Никто не ранен?” Группа вела себя хорошо и здраво. Блуждающий и изобретательный взгляд шефа случайно наткнулся на Гомера Фелпса. “Хо! Вот и покойник! Давайте, ребята, вот и покойник! Мы должны похоронить его, ты же знаешь.” И по его приказу они набросились на мертвого парня Фелпса. Несчастный мальчик ясно видел свой путь к реабилитации, но разум и тело бунтовали при мысли о похоронах, так же как они бунтовали при мысли о казни. “Нет!” - упрямо сказал он. “Нет! Я не хочу, чтобы меня хоронили! Я не хочу, чтобы меня хоронили!”
  “Ты должен быть похоронен!” - страстно завопил вождь. “ Это не причинит вам вреда, не так ли? Думаете, вы сделаны из стекла? Давайте, ребята, готовьте могилу!
  Они разбросали по снегу ветки болиголова в форме прямоугольника и сложили другие ветки поблизости. Жертва наблюдала за этими приготовлениями остекленевшим взглядом. Когда все было готово, шеф решительно повернулся к нему: “Давай, Гомер. Мы должны унести тебя в могилу. Держи его за ноги, Джим!”
  Маленький Фелпс теперь перешел в то состояние, которое можно описать как любопытный и временный детский фатализм. Он все еще возражал, но это было всего лишь слабое бормотание, как будто он не понимал, что говорит. В некотором замешательстве они отнесли его к прямоугольнику из веток болиголова и бросили. Затем они навалили на него другие сучья, пока его не стало видно. Вождь выступил вперед, чтобы произнести короткую речь, но, прежде чем приступить к ней, он счел целесообразным, по некоторым признакам, обратиться к самой могиле. “Лежите спокойно, не могли бы вы? Лежи тихо, пока я не закончу. Послышалось слабое шевеление ветвей, а затем наступила абсолютная тишина.
  Шеф полиции снял шляпу. Те, кто наблюдал за ним, могли видеть, что его лицо было искажено эмоциями. “ Ребята, ” начал он прерывисто, “ ребята, у нас есть еще один долг перед этими краснокожими-убийцами. Джо Боуи-найф был храбрым человеком и хорошим парнем, но — теперь его нет— его больше нет”. Потрясенный, он на мгновение замолчал, и тишину нарушило только глубокое мужественное горе Джимми Трескотта.
  OceanofPDF.com
  БИТВА
  Я
  Детская жизнь по соседству иногда приходила в глубокое волнение при виде повозок с мебелью, подъезжающих к какому-нибудь дому, который с закрытыми ставнями и зарешеченными дверями какое-то время был загадкой или даже наводил страх. Мальчики часто выражали этот страх тем, что храбро и шумно топали по крыльцу дома, а затем внезапно бросались прочь с криками нервного смеха, как будто ожидали, что их будет преследовать что-то сверхъестественное. Была группа, которая считала, что подвал пустующего дома, несомненно, был обителью грабителей, контрабандистов, убийц, таинственных людей в масках, совещавшихся при тусклом свете свечи и владеющих черепами, символическими окровавленными кинжалами и совами. Затем, ближе к первому апреля, проезжал фургон с мебелью, и дети собирались на дорожке у ворот и серьезно рассматривали все, что попадало в дом, не обращая ни малейшего внимания на людей в масках.
  Однажды по соседству было объявлено, что семья действительно переезжает в дом Ханниганов, расположенный по соседству с домом доктора Трескотта. Джимми был проинформирован одним из первых, и к тому времени, когда прибежали несколько его друзей, он уже во многом разбирался.
  “ Мальчики есть? - нетерпеливо спросили они.
  “ Да, ” гордо ответил Джимми. - Один маленький, а другой почти такой же большой, как я. Я видел их, я это сделал.
  - Где они? - спросил Вилли Дэлзел, как будто в данных обстоятельствах он не мог поверить Джимми на слово, но должен был убедиться в его чувствах.
  “ О, они там, ” небрежно сказал Джимми. Было очевидно, что эти новенькие принадлежат ему.
  Вилли Далзела возмущала собственническая манера Джимми.
  “ Хо! ” презрительно воскликнул он. “ Тогда почему они не выходят? Почему они не выходят?
  - Откуда я знаю? - спросил Джимми.
  “Ну, - возразил Вилли Далзел, - ты, кажется, так много о них знаешь”.
  В этот момент по посыпанной гравием дорожке, которая вела от входной двери к воротам, подошел мальчик. Он был примерно такого же роста и возраста, как Джимми Трескотт, но у него была широкая грудь и толстые ноги. Лицо у него было круглое, розовое и пухлое, но волосы черные, вьющиеся, а брови от природы темные, так что он напоминал одновременно пудинг и молодого бычка.
  Он медленно приблизился к группе пожилых жителей, и они погрузились в глубокое молчание. Они оглядели его; он оглядел их. Они могли быть дикарями, наблюдающими за первым белым человеком, или белыми людьми, наблюдающими за первым дикарем. Тишина стояла неподвижная.
  Приблизившись к воротам, странный мальчик решительно свернул налево, что доказывало его инстинктивное желание в случае сомнений идти кружным путем. Неподвижная группа уставилась на него. Со временем это неулыбчивое пристальное внимание несколько подействовало на него, и он прислонился к забору и придирчиво осмотрел один ботинок.
  В конце концов Вилли Дэлзел властно нарушил тишину. - Как тебя зовут? - хрипло спросил он.
  “ Это Джонни Хедж, - ответил новенький. Затем наступило еще одно глубокое молчание, пока Уайломвилл обдумывал это сообщение.
  Снова раздался властный голос: “Где вы жили раньше?”
  “Джерси-Сити”.
  Этими двумя предложениями завершается первый раздел официального кодекса. Второй раздел касался установления точного местоположения вновь прибывшего по соседству.
  - Я готов тебя облизать, - объявил Вилли Далзел и стал ждать ответа.
  Мальчик-Хеджер уставился на Вилли Далцеля, но тот снова уставился на него. После паузы он сказал: “Я знаю вашу родню”.
  - Ну, - спросил Вилли, - как он тебя отделал? И он указал на Джимми Трескотта взмахом руки, ясно говорившим о том, что Джимми следующий по мастерству.
  После чего новенький посмотрел на Джимми уважительно, но внимательно и, наконец, сказал: “Я не знаю”.
  Это послужило сигналом к взрыву пронзительных криков, и все подтолкнули Джимми вперед. Он знал, что должен был сказать, и, как и подобало случаю, произнес это яростно: “Родич, ты меня оближешь?”
  Новичок тоже понял, что он должен был сказать, и, несмотря на свое несчастное и одинокое состояние, храбро сказал: “Да”.
  “Что ж, ” резко возразил Джимми, “ тогда выходи и сделай это! Шутка ли, выходи и сделай это!” И эти слова были встречены одобрительными возгласами. Эти маленькие негодяи кричали, что немедленно должна начаться драка. Они были в восторге от такой перспективы. “Продолжай, Джим! Заставь его кончить. Он сказал, что может тебя облизать. О-о-о! Он сказал, что может тебя облизать!” Вероятно, в Вайломвилле никогда не было драки среди представителей этого класса, которая не была бы результатом подстрекательства двух гордых парней толпой мальчишек, которые просто хотели посмотреть представление.
  Вилли Далзел был очень занят. Он повернулся сначала к одному, потом к другому. “Ты сказал, что можешь его обыграть. Ну, тогда почему бы тебе не выйти и не сделать это? Ты сказала, что можешь его облизать, не так ли?”
  “Да”, - ответил новенький, упрямый и сомневающийся.
  Вилли попытался оттащить Джимми за руку. “ О, давай, Джимми! Ты ведь не боишься, правда?
  - Нет, - сказал Джимми.
  Две жертвы широко раскрыли глаза, глядя друг на друга. Их разделял забор, и поэтому они не могли сразу вступить в бой; но они, казалось, понимали, что в конечном счете будут принесены в жертву свирепым устремлениям других мальчиков, и каждый внимательно изучал другого, чтобы узнать что-нибудь о его духе. Они совсем не сердились. Они были просто двумя маленькими гладиаторами, которым громко приказывали причинить друг другу боль. Каждый проявлял нерешительность и сомнение, не выказывая страха. Они не совсем понимали, каковы были их чувства, и угрюмо топали ногами по земле и давали низкие и угрюмые ответы Вилли Далцелю, который работал как цирковой менеджер.
  “ О, продолжай, Джим! Что с тобой такое? Ты ведь не боишься, правда? Ну, тогда скажи что-нибудь. Это высказывание вызвало еще больше одобрительных возгласов со стороны брошенных маленьких негодяев, которые хотели, чтобы их развлекли, и в этих возгласах слышались нотки насмешки над Джимми Трескоттом. Последнему нужно было поддерживать свое положение; он был хорошо известен; он часто хвастался своей готовностью и способностью пороть других мальчиков; что ж, тогда вот был мальчик его роста, который сказал, что не может его пороть. Что он собирался с этим делать? Толпа очень ясно изложила эти аргументы и повторяла их снова и снова.
  Наконец Джимми, доведенный до агрессии, подошел вплотную к забору и сказал новичку: “В первый раз, когда я поймаю тебя вне твоего собственного двора, я оторву тебе голову!” Мальчишки из Вайломвилля встретили это с бурными аплодисментами.
  Но новенький отступил от забора. Он был поражен грозным видом Джимми. Но ему удалось выдавить полупокорную фразу. “Может быть, ты это сделаешь, а может быть, и нет”, - сказал он.
  Однако его короткое отступление было воспринято как практическая победа Джимми, и мальчики горько освистали его. Он остался внутри забора, болтая одной ногой и хмурясь, в то время как Джимми под одобрительные возгласы повели вниз по улице. Новенький повернулся и пошел обратно к дому, его лицо было мрачным, в глубоких морщинах разочарования, как будто он чувствовал, что антагонизм и ощутимая жестокость нового окружения наверняка окажутся для него непосильными.
  II
  Мать Джонни Хеджа была вдовой, и главная теория ее жизни заключалась в том, что ее сын должен проводить в школе как можно больше дней. Сам он не сочувствовал этому честолюбию, но она безошибочно распознала истинную природу его болезней, и от него требовалось быть действительно больным, прежде чем он смог завоевать право игнорировать первый звонок утром и в полдень. Ветрянка и свинка подарили ему каникулы — каникулы страданий, во время которых он чуть не умер от боли и ухода за больным. Но сильные головные боли ему не помогли, и он не смог изобрести удовлетворительного надрывного кашля. Его мать не была постоянной татаркой. Во многом он подчинял ее своей воле. Ему разрешалось есть больше джема, соленых огурцов и пирогов, чем большинству мальчиков; она уважала его глубокое отвращение к воскресной школе; летними вечерами он мог оставаться на улице до 8.30; но в том, что касалось школы, она была неумолима. Эта единственная черта ее характера была сделана из стали.
  Хеджиы прибыли в Вайломвилл в субботу, а в следующий понедельник Джонни отправился в школу с запиской для директора и учебниками для школы в Джерси-Сити. Он прекрасно знал, что ему скажут купить новые и непохожие книги, но в те дни у матерей всегда была идея, что старые книги “сойдут”, и они неизменно отправляли мальчиков в новую школу с книгами, которые не соответствовали избранным и неизменным взглядам новой администрации. Старые книги никогда не “подходили”. Тогда мальчики приносили их домой раздосадованным матерям и просили девяносто центов, или шестьдесят центов, или восемьдесят пять центов, или еще какое-то количество центов на другую одежду. На чердаке каждого дома, в котором жила большая семья, хранилась коллекция устаревших школьных учебников, и мать взбунтовалась, потому что Джеймс не мог унаследовать свои книги от Пола, который по праву должен был быть наследником Питера, в то время как Питер должен был быть бенефициаром по завещанию Генри.
  Но проблема с книгами не была мерой несчастья Джонни Хеджа. Вся эта история с переходом в другую школу была настоящей пыткой. Ему предстояло в одиночку отправиться к новым людям, новому племени, и он понял, что для него настало серьезное время. У него было только две судьбы. Одна означала победу. Один из них означал своего рода рабство, при котором он подписывался бы под каждым словом какого-нибудь вышестоящего мальчика и поддерживал каждое его слово. Это было совсем не похоже на английскую систему педерастии, потому что мальчики неизменно оказывались на службе у других мальчиков, которыми они преданно восхищались, и если бы их заставляли подписываться под всем, то, верно, они бы сделали это добровольно в любом случае. Один из способов предположить, что Джонни Хедж должен был найти свое место. Вилли Далзел был типом маленького вождя, и Вилли был мастером, но он не был хулиганом в особом физическом смысле. Он не таскал маленьких мальчиков за уши, пока они не начинали плакать, и не заставлял их со слезами на глазах ходить за ним. Они ходили за ним и носили, но это было из-за их преклонения перед его доблестью и гением. И так на протяжении всей жизни мальчиков были вожди, подчиненные и помощники подчиненных. О том, чтобы маленького Хеджа тащили на буксире за нос, не могло быть и речи; дело было, как уже говорилось, в том, что он должен был найти свое место в новой школе. И это само по себе было проблемой, которая приводила в трепет его мальчишеское сердце. Он был чужаком, выброшенным на Луну. Никто не знал его, не понимал его, не сочувствовал ему. На этот инициативный период его будет окружать орда шакалов, которые, возможно, в конце концов окажутся такими же маленькими мальчиками, как и он сам, но этот последний пункт его философия не могла понять во всей его полноте.
  Он подошел к белому месту, похожему на молитвенный дом, на приземистой башне которого внушительно звонил большой колокол. Он прошел через железные ворота на игровую площадку, изношенную, как русло горного ручья, бесконечными беготнями и потасовками маленьких детей. До финального звона в приземистой башне оставалось еще полчаса, но на игровой площадке уже собралось несколько резвящихся бесенят. Слонявшийся без дела мальчишка заметил Джонни Хеджа и взвыл: “О! о! А вот и новенький! Вот и новенький!” Он направился к странному посетителю. “Как вас зовут?” - воинственно потребовал он, как особо оскорбительный таможенный чиновник.
  - Джонни Хедж, - застенчиво ответил новоприбывший.
  Это имя показалось другому мальчику очень комичным. Все новые имена кажутся мальчикам комичными. Он громко рассмеялся.
  “О, ребята, он говорит, что его зовут Джонни Хедж! Ха! ха! ха!”
  Новенький мальчик чувствовал, что его имя - самое позорное, что когда-либо было связано с человеком.
  “ Джонни Хедж! Ха! ха! Ты в какой комнате? - спросил другой парень.
  “Я не знаю”, - сказал Джонни. Тем временем вокруг него собралась небольшая стая заинтересованных стервятников. Главным была его абсолютная странность. Он даже был бы рад увидеть своих субботних мучителей; по крайней мере, он видел их раньше. Эти существа представляли собой всего лишь множество непонятных проблем. Он неуверенно направился к главному входу в школу, и другие мальчики последовали за ним. Они требовали информации.
  “Ты уже закончил вычитание? Мы изучаем бегерфре - ты когда-нибудь изучал? Ты сейчас здесь живешь? Ты теперь ходишь здесь в школу?
  На многие вопросы он отвечал так хорошо, как только позволял шум, и, наконец, добрался до главного входа и, дрожа, направился к своим новым королям. Как и подобало, толпа остановилась у двери. Учитель, прогуливаясь по коридору, увидел маленького мальчика, держащего в руке записку. Мальчик явно не знал, что делать с запиской, но учительница знала и взяла ее. После этого маленький мальчик оказался в упряжке.
  Великолепная дама в великолепной мантии уступила ему место за двойным столом, в конце которого сидел хулиган с грязными ногтями, наблюдавший за инаугурацией с чрезвычайным личным любопытством. Остальные парты постепенно заняли дети, которым сначала рассказали о новеньком мальчике, а затем обратили на него задумчивый и несколько насмешливый взгляд. Школа открылась; маленькие классы вышли вперед, к месту перед трибуной учителя, и попытались объяснить, что они что-то знают. К новенькому мальчику не предъявляли особых требований; ему позволяли бездействовать до тех пор, пока он не привыкнет к происходящим сценам и пока учитель не определит, примерно, его ментальное положение. Тем временем на него обрушился шквал пристальных взглядов, перешептываний и хихиканья, как будто он был человеком-обезьяной, тогда как он был точно таким же, как другие дети. Время от времени он делал смешные и трогательные заигрывания с другими мальчиками, но эти заигрывания еще не могли быть приняты; его не знали; он был иностранцем. Деревенская школа была подобна нации. Это было сложно. Его дружелюбие или дружбу нужно завоевывать определенными способами.
  На переменах он вертелся в классной комнате среди слабых светил общества и вокруг учителя в надежде, что кто-нибудь отнесется к нему хорошо, но никто не рассматривал его иначе, как какой-то образец. У учителя, конечно, был второстепенный интерес к тому факту, что он был дополнительным учеником в классе из шестидесяти трех человек.
  В двенадцать часов, когда стройные шеренги мальчиков и девочек двинулись к выходу, он ни с того ни с сего выказал дрожь труса перед атакой. Он преувеличивал беззаконие на игровой площадке и улице.
  Но реальность была достаточно суровой. Его приветствовал крик:
  “ О, вот и новенький! Вот и новенький!
  Маленькие и совершенно непонятные мальчишки дразнили его. Ему было нелегко добраться до ворот. Настоящей боли никогда не было, но все было сделано для того, чтобы пристыдить парня. Это был странный, беспочвенный стыд, но, тем не менее, это был стыд. Он был новичком, и он определенно чувствовал позор этого факта. На улице его увидели и узнали несколько парней, которые были частью субботней группы. Они кричали:
  “ О, Джимми! Джимми! Вот и он! А вот и новенький!
  Джимми Трескотт добродетельно направлялся к своему обеду, когда услышал эти крики позади себя. Он притворился, что не слышит, и в этом обмане ему помог тот факт, что в то время он был занят яростным спором с другом по поводу относительных достоинств двух компаний “Хижины дяди Тома”. Оказалось, что в одной компании было всего две ищейки, в то время как в другой - десять. С другой стороны, у первой компании было два Топси и два дяди Тома, в то время как у второй были только одна Топси и один дядя Том.
  Но орущие маленькие мальчики упорно преследовали его. Наконец они даже стали тянуть его за руки.
  —Джимми...
  “ Что? ” потребовал он, поворачиваясь с рычанием. “ Чего ты хочешь? Отпусти мою руку!
  “ Вот и он! Вот и новый парень! Вот и новый парень! Сейчас!
  “ Мне все равно, даже если и так, ” нетерпеливо сказал Джимми. Он вздернул подбородок. “Мне все равно, даже если это так”.
  Тогда они обругали его. “Я думал, ты собираешься облизать его, когда поймаешь в первый раз! Да! Ты пугливый кот!” Они начали петь “Фрайд-кэт! ’Фрайд-кэт! ’Фрайд-кэт!” Он горячо протестовал, переходя от одного к другому, но они не слушали. Тем временем Ежик крался своей дорогой, с глубокой тревогой наблюдая за этой попыткой натравить на него Джимми. Но Джимми ничего не хотел знать об этом плане.
  III
  Когда дети снова встретились на игровой площадке, Джимми открыто обвинили в трусости. Он выступил с серьезной угрозой в присутствии товарищей, и когда они предложили ему воспользоваться случаем, он отказался. Они были совершенно уверены, что их это забавляет, и были возмущены. В конце концов Джимми был вынужден заявить, что, как только занятия в школе закончатся, он отлупит мальчишку-Хеджера.
  Когда, наконец, дети выбежали из железных ворот, преисполненные восторга свободы, сотня мальчишек окружила Джимми в приподнятом настроении, потому что он сказал, что настроен решительно. Они ждали одинокого парня из Джерси-Сити. Когда он появился, Джимми не стал терять времени. Он подошел прямо к нему и спросил: “Ты сказал, что можешь лизнуть меня?”
  Джонни Хедж был съежен, напуган, и рев сотни мальчишек гремел у него в ушах, но он снова знал, что должен сказать. - Да, - выдохнул он в отчаянии.
  “ Тогда, ” решительно сказал Джимми, “ ты должен сражаться. Толпа разразилась радостными криками. Осажденный парень оглядывался по сторонам в поисках помощи, в то время как Вилли Далзел и другие назойливые молодые люди образовывали неровный круг в толпе. Он увидел, что Джимми смотрит на него; ничего не поделаешь; он уронил свои книги — старые книги, которые “не годились”.
  Теперь среди крошечных воюющих сторон Виломвилля вошло в моду сражаться на манер маленьких медвежат. Два мальчика бросались друг на друга, немедленно сцеплялись, и — поскольку лучшему мальчику, вероятно, удавалось добиться желанного “удержания” — в этот момент младший мальчик падал на землю, и его, вероятно, вытирали в пыли, или грязи, или снегу, или из какого бы материала это ни было, пока схватка не заканчивалась. Какой бы хаос ни обрушивался на него, обычно это было результатом его безумных попыток сбросить своего противника и подняться. Оба младенца плакали во время драки, это обычное дело, и если они плакали очень сильно, то драка была еще тяжелее. Результат никогда не был особо кровавым, но полное растрепанность как победителя, так и побежденного была экстраординарной. Что касается зрелища, то оно больше напоминало столкновение мальчишек в тумане, чем мужественное искусство довести другое человеческое существо до потери дара речи.
  Драка началась, когда Джимми бешеным медвежонком бросился на новичка под яростные крики поддержки. Вилли Далзель, например, чуть не разревелся. Очень робкие мальчики на задворках толпы почувствовали, как их сердца подскочили к горлу. Это было время, когда определенным натурам внушалось, что только человек мерзок.
  Но оказалось, что беготня медвежонка не входила в программу обучения мальчиков в Джерси-Сити. Мальчиков в Джерси-Сити, по-видимому, обучали с любопытством. Под натиском Джимми незнакомец обезумел от ярости — по-мальчишески. Какая-то искра коснулась его боевой крови, и через мгновение он превратился в загнанного в угол, отчаявшегося маленького человечка с горящими глазами. Он начал размахивать руками, вращать ими так быстро, что можно было подумать, что это маленькая действующая модель сверхтонкой запатентованной ветряной мельницы, попавшей в шторм. На мгновение такая защита удивила Джимми больше, чем повредила ему, но два мгновения спустя маленький узловатый кулачок угодил ему прямо в глаз, и он с воплем рухнул, признавая свое поражение. Он лежал на земле, настолько ошеломленный, что даже не мог плакать; но если бы он мог плакать, то плакал бы о своем престиже — или о чем—то еще, - а не о своем глазу.
  Поднялась страшная суматоха. Мальчики с изумлением и ужасом посмотрели на победителя и столпились вокруг поверженного Джимми Трескотта. Это был момент такого сильного волнения, что невозможно сказать, что произошло. Никогда раньше в Виломвилле не видели ничего подобного — только не малыши. Они были ошеломлены и часто оглядывались через плечо на новичка, который стоял в одиночестве, прижав кулаки к бокам, с пунцовым лицом, губы все еще шевелились от ярости битвы.
  Но Тома вилле ждал еще один сюрприз. Можно было заметить, что маленький победитель молча боролся с импульсом.
  Но импульс победил, потому что одинокий парень из Джерси-Сити внезапно развернулся, прыгнул, как демон, и ударил другого мальчика.
  Перед этим поступком следует опустить занавес. Осознание этого действительно слишком тяжело для сердца. Другим мальчиком был Вилли Далзел. Одинокий парень из Джерси-Сити нанес ему смертельный удар.
  Об этом мало что можно сказать. Должно быть, в маленьком незнакомце постепенно до предела разгорелось чувство, что Джимми Трескотт был простым орудием, что впереди и в центре его преследователей был Вилли Далзел, и, будучи временно лишен права голоса из-за своей боевой крови, он поднял руку и нанес удар, желая отомстить.
  Вилли Далзел был в центре вопля вандала, который перекрыл голоса всех присутствующих. Кулак новичка, так сказать, разрубил его пополам. А затем раздался вой изумленного и напуганного моржа.
  Хочется опустить второй занавес. Без обсуждения, расспросов или кратких возражений Вилли Далзел убежал. Он бежал, как заяц, прямо к дому, этот грозный вождь. За ним тяжелым и медленным шагом бежал пылкий новичок. Эта сцена запомнилась надолго.
  Вилли Далзел не был трусом; он в панике убегал от чего-то нового. Он бежал так, как мог бы бежать человек при внезапном появлении вампира, вурдалака или гориллы. Сейчас было не время для академических рассуждений — он бежал.
  Джимми медленно собрался с духом и поднялся на ноги. “ Где Вилли? ” спросил он первым делом. В толпе захихикали. - Где Вилли? - снова спросил Джимми.
  “Да ведь он и его тожелизнул!” - неожиданно ответил мальчик.
  “ Он это сделал? ” спросил Джимми. Он обессиленно опустился на мостовую. - Он это сделал? Позволив себе на мгновение осознать этот факт, он посмотрел на толпу своим единственным здоровым глазом и одним заплывшим и весело улыбнулся.
  OceanofPDF.com
  ГОРОДСКОЙ МАЛЬЧИШКА И ЦЕЛОМУДРЕННЫЕ ДЕРЕВЕНСКИЕ ЖИТЕЛИ
  После кратких встреч между Хеджбоем и Джимми Трескоттом, а также между Хеджбоем и Вилли Далзелом, район, в котором находились дома мальчиков, с точки зрения жизни детей, находился в состоянии, напоминающем анархию. Это произошло из-за сигнального свержения и позорного отступления мальчика, который в течение нескольких лет водил за нос некий маленький клан. Приверженность маленького сообщества не обязательно принадлежала мальчику, который мог выпороть всех остальных, но она определенно не могла принадлежать мальчику, который сбежал таким образом, что его позор стал очевиден всему миру. Вилли Дальзель оказался в затруднительном положении. Это крошечное племя, которое последовало за ним с такой непоколебимой верой, теперь в основном было занято свистом, улюлюканьем. Он загнал многих из них в неприкосновенность их собственных дворов, но из этих владений они продолжали насмехаться над ним.
  Но не следует предполагать, что непостоянное племя всем скопом перешло к новому свету. Они не сделали ничего подобного. Они были заняты тем, что мстили за все, что терпели — и довольно охотно — в течение многих месяцев. Что касается Хеджевого мальчика, то он отличался странной робкой сдержанностью, с особой тщательностью занимался своими делами и ходил в школу с той убийственной пунктуальностью, гением которой была его мать. Джимми Трескотт не подвергался негативной критике со стороны своих товарищей. Он имел право быть избитым мальчиком, который заставил Вилли Далцеля взреветь, как бычок, и убежать. Действительно, он получил некоторые почести. Он столкнулся с очень высокомерным мальчиком и получил удар в глаз, что на какое-то время привело детей в изумление, и он не ревел, как бычок. На самом деле, его часто приглашали рассказать, что он чувствовал, и он делал это с некоторой гордостью, высокомерно заявляя, что он был выше любой конкретной боли.
  В начале эпизода он и Ежик заключили соглашение. Живя по соседству, они не могли не видеть друг друга часто. Однажды днем они бродили вместе, проявляя странную неопределенную дипломатичность детства. Когда они подошли ближе, новенький внезапно спросил: “Наппл?”
  “Да”, - сказал Джимми, и новенький угостил его яблоком. Это было одно из тех зимних яблок с зеленой оболочкой, которые много месяцев лежат в безопасных и сухих местах и в любой момент могут быть извлечены для преследования неосторожных и неопытных. Люди постарше сбежали бы от этого яблока, но для неуправляемого юноши Джимми Трескотта это была вещь, которой можно было владеть и лелеять. Вот почему это яблоко было символом чего-то большего, чем перемирие, несмотря на то, что на вкус оно напоминало размоченную индийскую кашу; и Джимми смотрел на Ежика одним здоровым глазом, а другим заплывшим. Затянувшейся вражде мужчин нет места в жизни мальчика. Ум мальчика гибок; он приспосабливается к своему положению с легкостью, которая объясняется просто тем фактом, что он еще не мужчина.
  Но были и другие, более важные дела. Подвиги Джонни Хеджа принесли ему такую известность среди школьников, что было необходимо раз и навсегда уладить ряд вопросов. В школе было обычное количество мальчиков, которые были широко известны как чемпионы в своих различных классах. Среди них теперь должен был пробираться Джонни Хедж, и каждый мальчик брал на себя заботу о том, чтобы поскорее было установлено точное местонахождение Джонни. Его слава как бойца разнеслась по всему миру, но были и другие мальчики, имевшие славу бойцов, и миру было чрезвычайно важно знать, куда пристроить новичка. Различным героям было предложено попробовать провести эту классификацию. Обычно это не считалось делом первостепенной важности, но в жизни этого мальчика это было необходимо.
  Во всех случаях герои были достаточно отсталыми. Вопрос возник из-за их последователей. И вот Джонни Хедж оказался в более или менее затруднительном положении.
  Он сохранял застенчивость. Он отступил от ссоры. Было ясно, что для того, чтобы довести дело до конца, его нужно втянуть в ссору. Было также ясно, что подходящим человеком для этого бизнеса был какой-нибудь мальчишка, который мог бы поколотить Вилли Далцеля, и эти грозные воины были явно не склонны заключать новый контракт. Это своего рода закон мальчишеской жизни, согласно которому тихий, порядочный, миролюбивый парень способен поколотить болтуна с открытым ртом. И вот так выяснилось, что благодаря своеобразной системе отсева большинство настоящих вождей были тихими, порядочными, миролюбивыми мальчиками, и у них не было никакого желания ввязываться в драку с мальчиком только на том основании, что неизвестно, кто умеет бить кнутом. Джонни Хедж посещал свои дела, они посещали свои дела, и вокруг них велась дискуссия относительного достоинства. Джимми Трескотт принимал видное участие в этих спорах. Он утверждал, что Джонни Хедж мог отлупить любого мальчика в мире. Он был уверен в этом, и любому, кто выступал против него, он говорил: “Ты просто получишь один из этих ударов в глаз, и тогда увидишь”. Тем временем в адрес Вилли Далцеля воцарилось величественное молчание. Он собрал остатки своего клана, но основные части его суверенитета были развеяны по ветру. Он был врагом.
  Благодаря осмотрительному поведению новенького переполоха на территории школы сошла на нет. Его часто спрашивали: “Родственник, ты лижешь его?” И он неизменно отвечал: “Я не знаю”. Идея вести битву со всем миром приводила его в ужас.
  В стране племени разгорелась война за полное господство, которую возглавлял Вилли Далзель. Было так, что некий памфлет о крови и громе за полдюйма пользовался большой популярностью в племени именно в это время. Эта история рассказывает о опыте парня, который начал свою карьеру юнгой на пиратском корабле. На протяжении первых пятнадцати глав его тащили на веревке от одного конца корабля до другого, и очень часто его валили на палубу тяжелым кулаком. Он пережил достаточно трудностей, чтобы убить батальон турецких солдат, но в конце концов он восстал против них. Да, он восстал против них. Орды пиратов пали под его бесстрашной рукой, и в последних главах книги он предстает как один из самых доблестных пиратских капитанов, когда-либо плававших по морям.
  Естественно, когда племя досконально поняло эту историю, им пришлось инсценировать ее, хотя это была инсценировка, которая не принесла бы авторскому гонорару. Теперь было ясно, что мальчишка, получивший роль юнги, на протяжении первых пятнадцати глав будет вести жизнь, которая привлечет мало актеров. Вилли Далзель разработал план, по которому какой-нибудь маленький мальчик будет играть юнгу в этот период несчастий и жестокого обращения, а затем, когда юнга дойдет до той части, где он убивает всех своих врагов и достигает зенита своего мастерства, эту роль должен будет взять на себя он, Вилли Далзель.
  Эта беглая и разрозненная постановка великой пьесы открылась в саду за домом Джимми Трескотта. Дорожка между двумя рядами кустов крыжовника была единогласно выбрана кораблем. Затем Вилли Далзел настоял, чтобы юнгой был Гомер Фелпс. Гомер какое-то время пытался занять эту должность, а затем решил, что уйдет в отставку в пользу какой-нибудь другой жертвы. Другого претендента на его место не нашлось, после чего возникла необходимость надавить на какого-то мальчика. Джимми Трескотт, как хорошо известно, был великим актером, но он упорно отказывался браться за эту роль. В конце концов они ухватились за маленького Дэна Эрла, чей нрав был таким мягким и послушным, что он делал все, что от него ни требовали. Но Дэн Эрл совершил единственный решительный бунт в своей жизни, попробовав минут десять поработать юнгой. Вилли Далзел был в отчаянии. Затем он внезапно заметил младшего брата Джонни Хеджа, который пришел в сад и, как маленький бедняк-незнакомец, с тоской смотрел на спектакль. Когда его пригласили стать юнгой, он с радостью согласился, думая, что это его посвящение в племя. Затем они дали ему конец веревки и ударили его с реализмом, который не был совсем безболезненным. Как только он начал кричать. Они умоляли его не кричать, не обращать на это внимания, но все равно продолжали причинять ему боль.
  Среди кустов крыжовника поднялась суматоха, две ветки были отброшены в сторону, и Джонни Хедж наступил на них. Все мальчики остановились как вкопанные. Джонни кипел от ярости.
  “ Кто причинил ему боль? ” свирепо спросил он. - Это сделала ты? Он посмотрел на Вилли Далцеля.
  Вилли Далзел начал бормотать: “Мы просто играли. Ему не из-за чего было плакать.
  В распоряжении новенького было несколько громких фраз, и он использовал их. “Я собираюсь выпороть тебя до полусмерти. Я собираюсь содрать с тебя шкуру ”. И сразу же появилась смесь — настойка двух мальчиков, которая выглядела так, словно ее приготовил химик. Остальные дети попятились, пораженные ужасом. Но вскоре из этого водоворота они различили фигуру Вилли Далцеля, сидящего на груди Хеджевого мальчика.
  - Наелся? - хрипло спросил Вилли.
  “ Нет, ” выдавил мальчик-Ежик. Затем снова раздались хлопки и барахтанье, и, наконец, снова наступило затишье.
  - Наелся? - спросил Вилли.
  “Нет”, - сказал мальчик-Ежик. Что-то вроде боевого облака снова застило зрение наблюдателей. Оба бойца задыхались, в их лицах не было ни кровинки, и они были очень слабы.
  “ Наелся? - спросил Вилли.
  “Нет”, - сказал мальчик-Ежик. Бойня снова возобновилась. Все зрители хранили молчание, кроме младшего брата Джонни Хеджа, который пронзительно призывал его продолжать борьбу. Но было не очевидно, что мальчик-Изгородь нуждался в какой-либо поддержке, потому что он горько плакал, а было объяснено, что когда мальчик плачет, не время надеяться на покой. Ему удалось перевернуться на четвереньки. Но Вилли Далзель цепко держал его сзади, и казалось, что его силы будут потрачены впустую. У медвежонка, казалось, было преимущество перед действующей моделью ветряной мельницы. Они вздымались, произносили странные слова, плакали, а солнце смотрело на них пристальным, немигающим взором.
  Питер Вашингтон вышел из конюшни и стал свидетелем трагедии, разыгравшейся в саду за домом. Мгновение он стоял как вкопанный, а затем побежал туда с криком: “Привет! Что с вами случилось? Привет! Стопор дат, стопор дат, вы двое! Ради всего святого, что с вами случилось? Он схватил сопротивляющихся мальчиков и оттащил их друг от друга. Он был яростен и прекрасен в своем негодовании. “Ради всего святого! Вы, двое детей, ведете себя так, словно ловите бешеных собак. Прекратите это!” Побелевшие, заплаканные, перепачканные бойцы в перекошенной одежде свирепо смотрели друг на друга, а Питер стоял между ними и читал лекцию. Они предприняли несколько тщетных попыток обойти его и снова вступить в бой. Отбиваясь от них открытыми руками, он осыпал Джимми упреками. “Я удивлентобой! Я, безусловно, удивлен!”
  “ Почему? ” спросил Джимми. “ Я ничего не сделал. Что я сделал?
  “Т-т-ты набрался храбрости, когда твои дети сдавали металлолом”, - добродетельно сказал Питер.
  “ Я? ” воскликнул Джимми. - Я не имею к этому никакого отношения.
  “ Я уверен, что это не так, ” возразил Питер с явным сарказмом. “ Я уверен, что ты э-молился, не так ли? Повернувшись к Вилли Дэлзелу, он сказал: “Ты просто возьми и приготовь там какое-нибудь внешнее блюдо, или я просто возьму и’ черт возьми, убью тебя”. Вилли Дэлзел ушел. Новенькому Питер сказал: “Ты выглядишь так, будто у тебя был какой-то кайф, но я райкон, ты знаешь не больше, чем кролик. Ты просто быстро убирайся домой и не давай мне поводить тебя вокруг твоей э-э-э... драки, или я сломаю тебе хребет. Мальчик-Ежик с достоинством удалился, за ним последовал его младший брат. Последний, отойдя на достаточное расстояние от Питера, поиграл пальцами у своего носа и крикнул:
  “Ниг-гер-р-р! Ниг-гер-р-р!”
  Негодование Питера Вашингтона выплеснулось на Джимми.
  “Такие груши, как ты, никогда бы не поняли, что ты не обычный мусор. Ты берешь и общаешься с кем угодно, что бы ни случилось за долгое время”.
  “А, продолжай”, - непристойно возразил Джимми. “Иди смочи голову, Пит”.
  Остальные мальчики вышли на улицу, после чего заметили вдалеке Вилли Далцеля. Он подбежал к ним.
  “Я победил его!” - ликующе закричал он. “Я победил его! Не так ли?”
  С точки зрения Вайломвилля, он имел право на благоприятный ответ. Они сделали это. “Да, - сказали они, - ты это сделал”.
  “ Я вбежал, - крикнул Вилли, - схватил его и, прежде чем он понял, что это такое, швырнул в него. А потом все стало просто. Он выпятил грудь и улыбнулся, как английский сержант-вербовщик. - А теперь, - сказал он, внезапно повернувшись к Джимми Трескотту, - на чьей вы были стороне?
  Вопрос был прямым и неожиданным. Джимми отступил на два шага. - Он лизнул тебя однажды, - запинаясь, объяснил он.
  “Он никогда не доживет до того дня, когда сможет лизнуть меня с одной стороны. Я могла лизать его со связанной за спиной левой рукой. Да ведь я могла бы лизнуть его, когда спала.” Вилли Далзел был великолепен.
  Щелкнула калитка, и стало видно, что к ним направляется Джонни Хедж.
  - Ты сказал, - холодно заметил он, - что облизал меня, не так ли?
  Вилли Далзел стоял на своем. - Да, - твердо сказал он.
  “Ну, ты и лгунья”, - сказал мальчик-ежик.
  - Ты другой, - возразил Вилли.
  - Нет, я тоже, но ты лжец.
  - Ты другой, - возразил Вилли.
  “Не смей называть меня лжецом, или я отшлепаю тебя по губам”, - сказал мальчик-ежик.
  “ Ну, я же это сделал, не так ли? - рявкнул Вилли. - И что ты собираешься с этим делать?
  “Я собираюсь тебя ударить”, - сказал мальчик-Ежик.
  Он осторожно приблизился, чтобы атаковать, и другие мальчики затаили дыхание. Вилли Далзел отступил на шаг. “ Подожди минутку, ” крикнул он, поднимая ладонь. — Я не...
  Но комическая ветряная мельница снова пришла в движение, и между вздохами от своих усилий Джонни Хедж заметил: “Я покажу—тебе—сможешь—ли—ты—облизать-меня-или нет”.
  Первые удары не достигли цели Уилли, потому что он быстро попятился, продолжая свой тщетный крик: “Подожди минутку”. Довольно скоро размашистый кулак опустился ему на щеку. Это не сбило его с ног, но немного задело и сильно напугало. Внезапно он удивительно широко раскрыл рот, запрокинул голову и завыл, в то время как его глаза, блестевшие от слез, были устремлены на этого хмурого мясника из Джонни Хеджа. Последний совершал медленные и порочные круги, очевидно, намереваясь возобновить резню.
  Но зрители действительно были опустошены и потрясены тем ужасом, который произошел с Вилли Далцелем. Теперь они кричали: “Нет, нет, не бейте его больше! Не бейте его больше!”
  Джимми Трескотт в приступе храбрости закричал: “Мы все набросимся на тебя, если ты это сделаешь”.
  Мальчишка-Хеджер остановился, загнанный в угол. Он сердито вздохнул и перевел взгляд с парня на парня. Они все еще протестовали: “Нет, нет, не бейте его больше. Больше не бейте его”.
  “Я буду бить его до тех пор, пока он не сможет встать”, - сказал Джонни, заметив, что все они боятся его. — Я сделаю так, что он сам себя не узнает, и если кто-нибудь из вас, ребята, будет приставать к мне...
  Внезапно он затих, задрожал и рухнул без сил. Рука человека, подошедшего сзади, коснулась его уха, и это была рука человека, которого он знал.
  Другие парни услышали громкий, словно скрежещущий железом голос, произнесший: “Опять попался на удочку, сопляк”. Они увидели ужасную женщину с седыми волосами, с острым красным носом, с голыми руками, в очках такого увеличительного качества, что ее глаза сияли сквозь них, как две яростные белые луны. Она была матерью Джонни Хеджа. Все еще держа Джонни за ухо, она быстро и ловко размахнулась и преуспела в том, чтобы надавать по ушам двум мальчикам, прежде чем толпа пришла в себя и обратилась в паническое бегство. Да, война за превосходство закончилась, и этот вопрос больше никогда не обсуждался. Верховной властью была миссис Хедж.
  OceanofPDF.com
  НЕБОЛЬШОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО
  Однажды в ноябре детским умам в некоторых частях Вайломвилля стало ясно, что воскресная школа пресвитерианской церкви не поставит для детей обычную елку в канун Рождества. Средства, выделенные на проведение этого древнего фестиваля, будут использованы для облегчения страданий жертв землетрясения в Чарльстоне.
  План родился в великодушной голове директора воскресной школы, и во время одного из занятий он настоятельно призвал детей отказаться от суетных удовольствий, связанных с елкой, и, во исполнение Золотого правила, отказаться от местного использования фонда и пожелать, чтобы его направили туда, где можно облегчить ужасную боль. В конце слезливо-красноречивой речи вопрос был честно поставлен на голосование, и дети в порыве добродетельной самоотверженности вынесли вопрос на голосование в Чарльстон. Многие учителя старались сохранять безупречно нейтральное отношение, но даже если бы они предостерегли детей от излишней импульсивности, они не смогли бы обуздать их необузданные порывы.
  Но это было задолго до Рождества.
  Очень рано мальчики вместе произнесли важную речь. “Ха! ты не собираешься устраивать рождественскую елку в пресвитерианской воскресной школе”.
  жертва угрюмо ответила: “Нет, это не так”.
  “Ха! - усмехнулся представитель другой деноминации. - У нас будет самое большое дерево, которое вы когда-либо видели в мире”.
  Маленькие пресвитериане были очень подавлены.
  Случилось так, что Джимми Трескотт регулярно посещал пресвитерианскую воскресную школу. Трескотты неизменно придерживались деноминации, но они отправляли своего парня по воскресеньям в одно из мест, где, по их мнению, он получал пособие. Однако однажды в декабре Джимми предстал перед своим отцом и обратился с сильным духовным призывом немедленно присоединиться к воскресной школе Большой прогрессивной церкви. Доктор Трескотт долго размышлял над этим вопросом. “Ну, Джим, - сказал он, - почему ты пришел к выводу, что Большая прогрессивная воскресная школа для тебя лучше, чем пресвитерианская воскресная школа?”
  — Теперь... стало приятнее, - ответил Джимми, с тревогой глядя на отца.
  - Что ты имеешь в виду?
  “Ну вот, некоторые мальчики, которые ходят в пресвитерианское заведение, не очень—то приятные”, — объяснил вопиющий Джимми.
  Трескотт еще раз серьезно обдумал этот вопрос. В конце концов он сказал: “Что ж, ты можешь измениться, если хочешь, на этот раз, но ты не должна меняться туда-сюда. Ты решаешь сейчас, и потом ты должен придерживаться своего решения”.
  “ Да, сэр, ” бодро ответил Джимми. - Большой прогрессор.
  “Хорошо”, - сказал отец. “Но помни, что я тебе сказал”.
  На следующее воскресное утро Джимми появился в дверях подвала Большой прогрессивной церкви. Он был явно вымыт, заметно протерт, заметно отполирован. И, между прочим, ему было очень неуютно из-за всех этих достоинств.
  Несколько знакомых презрительно поздоровались с ним. “Привет, Джимми! Что ты здесь делаешь? Я думал, ты пресвитерианин?
  Джимми опустил глаза и ничего не ответил. Он был слишком напуган произошедшей переменой. Однако Гомер Фелпс, который был постоянным патроном Большой прогрессивной воскресной школы, внезапно появился и сказал: “Привет, Джим!” Джимми вцепился в него. Гомер Фелпс подчинялся законам Трескотта, племенным, если хотите, но железным, почти обязательным.
  - Привет, Гомер! - сказал Джимми, и его манеры были такими приятными, что Гомер почувствовал огромное волнение от возможности показать своему начальнику новые условия жизни.
  - Ты ведь никогда раньше сюда не приходила, не так ли? - спросил он с новым высокомерием.
  “ Нет, не собираюсь, ” сказал Джимми. Затем они уставились друг на друга и начали маневрировать.
  “Ты не знаешь моего учителя”, - сказал Гомер.
  “Нет, я не знаю ее”, - признался Джимми, но таким тоном, будто скромно утверждал, что знает бесчисленное множество других учителей воскресной школы.
  “Лучше присоединяйся к нашему классу”, - глубокомысленно заметил Гомер. “Она носит очки; видит не очень хорошо. Иногда мы делаем почти то, что нам нравится”.
  “ Хорошо, ” сказал Джимми, радуясь возможности отдать себя в руки своих друзей. В назначенное время они вошли в комнату воскресной школы, где мужчина с благожелательными бакенбардами встал на помост и сказал: “Сейчас мы споем № 33 — ‘Тащись к берегу, моряк, тащись к берегу”. И когда послушная толпа заиграла мелодию, мужчина на помосте указал время толстой, белой и изящной рукой. Он был идеальным директором воскресной школы - тем, кто никогда не испытывал ни голода, ни жажды, ни раны от вызова бесчестию; действительно, человеком с красивыми плоскими руками, который победоносно размахивал ими над толпой детей.
  Джимми, осторожно ступая на цыпочках, последовал за Гомером Фелпсом. Он чувствовал, что царственный суперинтендант может закричать и превратить его в пепел прежде, чем он успеет добраться до стула. Это было отчаянное путешествие. Но наконец он услышал, как Гомер что-то бормочет молодой леди, которая смотрела на него через очки, которые сильно увеличивали ее глаза. - Новенький, - сказала она елейным и глубоко религиозным голосом.
  “ Да, Мэм, ” ответил Джимми, дрожа. Пятеро других мальчиков из класса внимательно посмотрели на него и высмеяли его состояние.
  “Мы приступаем к уроку”, - сказала юная леди. Затем она сурово, как сержант, крикнула: “Седьмая глава Книги Пророка Иеремии!”
  Послышалось быстрое трепетание листовок. Затем имя Иеремии, мудрого человека, возобладало над чувствами этих мальчиков. Гомер Фелпс был обречен прочесть четвертый куплет. Он глубоко вздохнул, выпятил губы, он собрался с силами для большого усилия. Его начало было по-детски взрывным. Он поспешно сказал:
  “Не верьте лживым словам, говорящим, что это храм Господень, храм Господень, храм Господень.”
  “А теперь, ” сказал учитель, - Джонни Сканлэн, расскажи нам, что означают эти слова”. Мальчик Сканлэн смущенно пробормотал, что не знает. Лицо учительницы омрачилось. Она всей душой отдавалась своей работе; она хотела добиться успеха на уроке воскресной школы. “Возможно, Гомер Фелпс сможет нам рассказать”, - заметила она.
  Гомер сглотнул; он посмотрел на Джимми. По большому залу разнесся ровный гул. Небольшому кругу, очень близкому, рассказывали о Данииле во рву Льва. Они были глубоко тронуты. В тот момент им нравилась воскресная школа.
  — Почему...теперь... это означает, — сказал Гомер с напыщенностью, порожденной чувством безнадежного невежества, — это означает ... почему это означает, что они оказались не в том месте.
  “Нет, - глубокомысленно сказал учитель, - это значит, что мы должны быть хорошими, действительно очень хорошими. Вот что это значит. Это значит, что мы должны любить Господа и быть добрыми. Любите Господа и будьте добрыми. Вот что это значит.”
  У маленьких мальчиков внезапно возникло ощущение черной порочности, когда их учительница сурово посмотрела на них. Они смотрели на нее широко открытыми глазами простоты. Они снова были взволнованы. Это умение быть хорошими - это великое дело жизни - очевидно, оно всегда приносило успех. Они знали из сказок. Но это было трудно, не так ли? Говорили, что быть великодушным - самая душераздирающая задача, не так ли? Человек должен был заплатить ценой своих глаз, чтобы быть миролюбивым, не так ли? Что касается терпения, быть терпеливым было мученической смертью, не так ли? Грех был прост, не так ли? Но добродетель была настолько трудна, что практиковать ее могли только небесные существа, не так ли?
  И ангелы, директор воскресной школы и учитель купались в возвышенных представлениях о маленьких мальчиках как о существах настолько хороших, что если мальчик почесывал голень в той же комнате, он становился нечестивцем и приговоренным дьяволом.
  “И, - сказал учитель, - ‘Храм Господень“ — что это значит? Я спрошу новенького. Что это значит?”
  - Не знаю, - безучастно ответил Джимми.
  Но тут самый талантливый профессионал в классе внезапно вспомнил о своих обязанностях. “Учитель, - воскликнул он, - это означает церковь, такую же, как эта”.
  “Совершенно верно”, - сказал учитель, глубоко удовлетворенный этим ответом. “Ты хорошо знаешь свой урок, Кларенс. Я очень доволен”.
  Другие мальчики, вместо того чтобы завидовать, смотрели с восхищением на Кларенса, в то время как он делал вид, что привык совершать подобные подвиги каждый день своей жизни. И все же он был не очень-то похож на мальчика. У него было то достоинство, что он мог ходить на очень высоких ходулях, но когда сезон ходулей прошел, у него не было никакого звания, кроме звания ученика воскресной школы, звания умного маленького Кларенса, знающего Библию и уроки лучше других мальчиков. Другие мальчики, иногда задумчиво смотревшие на него, на самом деле не решили поколотить его, как только он переступит порог церкви, но они определенно решили приставать к нему такими способами, которые восстановили бы их самоуважение. На спинке кресла суперинтенданта висела литография, изображающая мученичество святого Стефана.
  Джимми, чувствуя себя окоченевшим в своей лучшей одежде, ждал, когда закончится это испытание. Прозвенел звонок: толстая рука суперинтенданта позвонила в колокольчик. Постепенно шорохи и бормотание стихли. Доброжелательный человек повернулся лицом к школе. “ Я должен объявить, ” начал он, раскачиваясь из стороны в сторону в традиционных поклонах своего вида, “ что— ” Раздался звонок. “ Пожалуйста, уделите мне внимание, дети. Я должен объявить, что Правление решило, что в этом году рождественской елки не будет, но...
  Мгновенно комната наполнилась приглушенным шумом детей. Джимми потерял дар речи. Он угрюмо стоял во время исполнения заключительного гимна. Он вышел на улицу вместе с остальными, толкая их не больше, чем требовалось.
  Вскоре вся эта идея покинула его. Если он вообще помнил воскресную школу, то только для того, чтобы вспомнить, что она ему не нравилась.
  OceanofPDF.com
  МАЛЕНЬКИЙ ПОЛК
  Я.
  Из-за тумана одежда людей, стоявших в колонне на проезжей части, казалась светящейся. Это придало тяжелым пехотным шинелям новый цвет, разновидность синего, который был таким бледным, что полк казался просто длинной низкой тенью в тумане. Однако бормотание, состоящее из одной части ворчания и трех частей шутки, витало в воздухе над плотными рядами и сливалось с приглушенным ревом, который был голосом колонны.
  Город на южном берегу литтл-ривер вырисовывался призрачными очертаниями на фоне серых облачных масс, которые двигались в маслянистой истоме. Длинный ряд орудий на северном берегу был безжалостен в своей ненависти, но смутно виднелась небольшая разрушенная колокольня, все еще с непоколебимой решимостью устремленная в небеса.
  Окруженный облаками воздух вибрировал от звуков, издаваемых скрытыми колоссальными существами. Топот пехоты, тяжелый грохот артиллерии заставляли землю говорить о гигантской подготовке. Орудия на далеких высотах время от времени гремели внезапным нервным ревом, словно не в силах выносить в тишине известие о скоплении вражеских войск, о том, что другие орудия выдвигаются на позиции. Эти звуки, близкие и отдаленные, определяли огромное поле битвы, описывали огромную ширину сцены будущей драмы. Голоса орудий, слегка небрежные, невозмутимые в своих вызовах и предупреждениях, не могли разрушить невыразимое красноречие слова, витавшего в воздухе, означавшего надвигающуюся борьбу, от которой перехватывало дыхание.
  Колонна на проезжей части была по щиколотку в грязи. Мужчины благочестиво проклинали дождь, который моросил на них, заставляя их всегда стоять очень прямо, опасаясь, что капли попадут им под воротники пальто. Туман был холоден, как мокрая одежда. Мужчины засунули руки поглубже в карманы и сжали в руках мушкеты. Механизм приказов глубоко втоптал этих солдат в грязь, точно так же, как всемогущая природа втаптывает в землю стебли коровяка.
  Они слушали и размышляли, когда из сумрачного городка за рекой донесся шум сражения. Когда шум на некоторое время утих, они возобновили свои описания грязи и графически преувеличили количество часов, которые им пришлось ждать. Генерал, командовавший их дивизией, ехал вдоль рядов, и они восхищенно приветствовали его, выкрикивая радостные пророчества о грядущей битве. Каждый мужчина рассматривал его с особым личным интересом, а потом говорил о нем с беспрекословной преданностью и доверием, рассказывая анекдоты, которые в основном были неправдой.
  Когда шутники поднимали пронзительные голоса, которые неизменно принадлежали им, и отпускали остроты в адрес своих товарищей, громкий смех переходил от шеренги к шеренге, и солдаты, которые не слышали, наклонялись вперед и требовали повторения. Когда мимо них проносили нескольких раненых с серыми, измазанными кровью лицами и глазами, закатившимися в той беспомощной мольбе о помощи к небу, которая приходит с невыносимой болью, солдаты в грязи внимательно наблюдали и время от времени спрашивали у носильщиков отчет о случившемся. Часто они хвастались своим корпусом, своей дивизией, своей бригадой, своим полком. Иногда они упоминали грязь и холодный моросящий дождь. Короче говоря, на пороге дикой сцены смерти они бросили вызов событиям с тем великолепием беспечности, которое присуще только ветеранам.
  “Как куча деревянных солдатиков”, - выругался Билли Демпстер, переставляя ноги в густой массе и бросая неопределенный мстительный взгляд. “простоять в грязи сто лет”.
  “ О, заткнись! ” пробормотал его брат Дэн. Тон его слов подразумевал, что этот братский голос рядом с ним был неописуемо скучным.
  - Почему я должна заткнуться? - потребовала ответа Билли.
  - Потому что ты дурак, - закричал Дэн, не тратя времени на споры. - самый большой дурак в полку.
  Между ними был только один мужчина, и он был привычным. Эти оскорбления от брата к брату много раз перекатывались через его грудь, пролетали мимо его лица в течение двух долгих кампаний. В этот раз он просто ухмыльнулся сначала одному, потом другому.
  Образ жизни этих братьев не был неизвестной темой для полковых сплетен. Они записались в армию одновременно, и каждый громко насмехался над другим за это. Они покинули свой маленький городок и двинулись вперед с флагом, обмениваясь заверениями в вечной подозрительности. В лагерной жизни они так открыто презирали друг друга, что, когда не хватало занимательных ссор, их товарищи часто придумывали ситуации, рассчитанные на то, чтобы продемонстрировать эту братскую неприязнь.
  Оба были широкоплечими, сильными молодыми людьми и часто дрались с друзьями в лагере, если только один не оказывался поблизости и не мешал другому. Последнее случалось довольно часто, потому что Дэн, до нелепости готовый к любому виду боя, испытывал сильнейший ужас при виде Билли в драке; а Билли, сам почти отвратительно готовый, просто отказывался видеть Дэна раздетым до рубашки и с поднятыми кулаками. Это странным образом сказывалось на них и делало их объектами заговоров.
  Когда Дэн прорвался сквозь кольцо нетерпеливых солдат и потащил вперед своего беснующегося брата за руку, то, что часто предсказывали, почти сбылось. Когда Билли выполняла ту же работу для Дэна, предсказание снова не сбылось на дюйм. Но на самом деле они никогда не сражались вместе, хотя постоянно были на грани.
  Они выразили стремление к такому конфликту. По правде говоря, в свое время они полностью подготовились к этому, но даже при поддержке и заинтересованности половины полка им почему-то не удалось добиться столкновения.
  Если Дэн стал жертвой полицейского, то никакая насмешка не была столь разрушительной для его чувств, как комментарий Билли. Если бы Билли вызвали в штаб-квартиру, никто бы так добродушно не предсказал его полную гибель, как Дэн. Небольшие неудачи, случавшиеся с одним, по правде говоря, неизменно встречались с весельем другим, который, казалось, видел в них большое подтверждение своего мнения.
  Как солдаты, они выражали друг другу сильное и взрывное презрение. После определенного сражения Билли был произведен в капралы. Когда Дэну рассказали об этом, он, казалось, онемел от изумления и патриотического негодования. Он молча смотрел, пока темная кровь приливала ко лбу Билли, и переминался с ноги на ногу. Дэн наконец обрел дар речи и сказал: “Ну, будь я проклят!” Если бы он услышал, что на должность командира корпуса назначен армейский мул, в его тоне не было бы большей насмешки. Впоследствии он проявил яростное неповиновение, почти религиозное нежелание подчиняться приказам нового капрала, что едва не привело к желаемому конфликту.
  Здесь, наконец, следует отметить также, что Дэн, самый яростный богохульник в речи, очень редко ругался в присутствии своего брата; и что Билли, чьи ругательства срывались с его губ с грацией падающих камешков, редко выражался подобным образом рядом со своим братом Дэном.
  Наконец-то день стал напоминать вечер. Внезапно из конца в конец колонны раздались металлические крики. Они сразу же вызвали быструю, деловую перестройку. Длинный предмет зашевелился в грязи. Люди притихли и смотрели на другой берег реки. Мгновение спустя темная масса бледно-голубых фигур неуклонно двигалась к ручью. Из города доносились звуки быстрой борьбы и радостные крики. Шум стрельбы, доносившийся сквозь тяжелый воздух, утратил свою резкость и звучал глухими ударами.
  На берегу над понтонами произошла остановка. Когда колонна, петляя, спустилась по склону и устремилась к мосту, туман значительно рассеялся, и в сгустившихся сумерках орудия на дальнем гребне смогли разглядеть переправу. Протяжные свистящие разрывы снарядов раздавались в воздухе над людьми. Случайный мощный выстрел ударил в поверхность реки, и в поле зрения появилась внезапная вертикальная струя. Даль была слегка освещена молниями от грохочущих орудий. Одна за другой пробуждались батареи на северном берегу, бесчисленные орудия ревели в гневной речи на далеком гребне. Раскатистый гром грохотал и отдавался эхом, как шум дикого прибоя в тихую ночь, и под эту музыку колонна двинулась по понтонам.
  Воды мрачной реки, улыбаясь, отворачивались от бортов больших лодок и быстро скользили под настилом. Темные, изрешеченные стены города высились перед войсками, и из района, скрытого этими обшарпанными домами, непрерывно доносились крики и выстрелы затяжной и близкой перестрелки.
  Когда Дэн назвал своего брата дураком, его голос был таким решительным, таким ярко уверенным, что многие мужчины рассмеялись, сочтя это большим юмором в данных обстоятельствах. Случившийся инцидент глубоко ранил Билли. Не было ничего странного в том, что брат назвал его дураком. На самом деле, он часто называл его дураком с точно такой же веселой и быстрой убежденностью, причем перед большой аудиторией. Билли про себя недоумевал, почему он так глубоко оскорбился в этом случае; но, во всяком случае, спускаясь по берегу к мосту со своим полком, он перебирал свои знания в поисках чего-нибудь, что могло бы пронзить беспечный дух Дэна. Но в тот момент он ничего не мог придумать, и его бессилие сделало взгляд, который он когда-то смог бросить на своего брата, еще более злобным.
  Грохот орудий вдали и вблизи был устрашающим и величественным вступлением к этой колонне, маршировавшей по сцене смерти. Билли чувствовала это, но лишь смутно. Его сердце было заключено в оболочку из того странного диссонирующего металла, который в такие моменты скрывает эмоции человека. Ужасные голоса с холмов говорили ему, что в этом широком конфликте его жизнь была незначительным фактом, и что его смерть будет незначительным фактом. Они предвещали бурю, в которой он будет так же необходим, как взмах крыла бабочки. Торжественность, печаль этого были достаточно близки, чтобы заставить его задуматься, почему он не был ни торжественным, ни печальным. Когда его разум смутно сопоставил события в соответствии с их важностью для него, оказалось, что важнее всего было то, что накануне битвы в присутствии многих товарищей его брат назвал его дураком.
  Дэн был в особенно радостном настроении. “Ура! Смотрите, как они стреляют”, - сказал он, когда в воздухе раздался протяжный ведьмин свист снарядов. Билли пришел в ярость, когда почувствовал в себе маленькую занозу и в то же время увидел, что его брат совершенно забыл об этом.
  Колонна съехала с моста в еще большую грязь. На южном конце послышался хаос хриплых указаний и команд. На землю опускалась тьма, и полки спешно поднимались по скользкому берегу. Пока Билли барахтался в черной грязи среди ругающейся, скользящей толпы, он внезапно решил, что за неимением других способов причинить Дэну боль он будет избегать смотреть на него, воздерживаться от разговоров с ним, не обращать абсолютно никакого внимания на его существование; и если это будет сделано умело, как он предполагал, вскоре его брат станет крайне чувствительным.
  На вершине холма колонна снова остановилась и перестроилась, как человек после подъема переставляет свою одежду. Вскоре огромная, закованная в сталь бригада, бесконечно грациозная в ритме и непринужденности своего движения ветеранов, свернула на маленькую узкую, наклонную улочку.
  Вечер наступил так быстро, что о боях на отдаленных окраинах города можно было судить по тонким вспышкам пламени. Какое-то здание горело, и его отражение на облаках было овалом нежно-розового цвета.
  II.
  Все подобие сельской безмятежности было яростно сорвано с маленького городка пушками и людскими волнами, захлестнувшими его. Рука войны, наложенная на эту деревню, в одно мгновение превратила ее в развалины. Она напоминала место чудовищного сотрясения самой земли. Окна, превратившиеся теперь в неприглядные дыры, делали полуразрушенные и почерневшие жилища похожими на скелеты. Двери были разнесены на куски. Из печных труб повсюду были разбросаны кирпичи. Артиллерийский огонь не обошел вниманием ряды нежных тенистых деревьев, росших вдоль улиц. Ветви и тяжелые стволы загромождали грязь спутанными ветками, в то время как несколько раздробленных тел ухитрялись уныло оставаться в вертикальном положении. Они выражали невинность, беспомощность, которые волей-неволей вызывали жалость к тому, что они оказались в этом котле битвы. Более того, под ногами была обширная коллекция странных предметов, напоминающих о нападении, битве, отступлении. Там были ящики и бочки, наполненные землей, за которыми уютно устроились стрелки, и в этих маленьких траншеях лежали мертвые в синем и мертвые в сером - позы, красноречиво свидетельствующие о борьбе за овладение городом, пока история всего конфликта не была ясно написана на улицах.
  И все же дух этого маленького города, его причудливая индивидуальность витали в воздухе над руинами, бросая вызов пушкам, оглушительным залпам; презирая те алчные пожары, которые поразили многие жилища. Твердые земляные тротуары свидетельствовали об играх, в которые здесь играли долгими ленивыми днями, в бережной тени деревьев. “Универсальные товары”, написанное тусклыми буквами на длинной доске, приходилось читать, скосив взгляд, потому что вывеска болталась на одном конце; но крыльцо старого магазина представляло собой осязаемую легенду о курящих мужчинах в широкополых шляпах.
  Эта тонкая сущность, эта душа прежней жизни, словно невидимые крылья, касалась мыслей людей в стремительных колоннах, поднимавшихся от реки.
  В темноте громкое и нескончаемое гудение исходило от огромных синих толп, расположившихся бивуаками на улицах. Время от времени в этот басовый хор врывались резкие выстрелы с дальних позиций пикетов. Холодный ночной ветерок разносил запах тлеющих руин.
  Дэн, уныло сидя на пороге пробитого выстрелами дома, заявлял, что кампания плохо организована. Были отданы приказы, запрещающие разводить костры в лагере.
  Внезапно он прервал свою речь и, оглядев группу своих товарищей, спросил: “Где Билли? Ты знаешь?”
  “Вышел на пикет”.
  “ Убирайся! Неужели? ” спросил Дэн. “ Не дело выходить на пикет. Почему бы кому-нибудь из других капралов не занять свою очередь?
  Бородатый рядовой курил трубку из конфискованного табака, удобно устроившись на сундуке из конского волоса, который он притащил из дома. Он заметил: “Была его очередь”.
  “Ничего подобного! ” воскликнул Дэн. Он и человек на сундуке из конского волоса провели дискуссию, в ходе которой Дэн твердо настаивал на том, что если его брата отправили на пикет, это было несправедливо. Он прекратил свой спор, когда в круг вошел еще один солдат, на руках которого едва виднелись две нашивки капрала. - Хм, - сказал Дэн, - где ты был?
  Капрал ничего не ответил. Через некоторое время Дэн спросил: “Билли, где ты была?”
  Его брат, казалось, не слышал этих расспросов. Он взглянул на дом, возвышавшийся над ними, и небрежно заметил человеку на сундуке из конского волоса: “Забавно, не правда ли? После того, как этот город подвергся обстрелу, можно подумать, что здесь не останется ни одного кирпича на другом”.
  “О”, - сказал Дэн, сердито глядя в спину брата. “Становишься очень умным, не так ли?”
  Отсутствие лагерных костров позволило вечеру проявить свое свойство слабого серебристого света, в котором голубые одежды толпы становились черными, а лица - белыми просторами, лишенными выражения. Неподалеку от группы, собравшейся у порога, царило значительное оживление. Солдат случайно наткнулся на юбку с обручем и, одетый в нее, исполнял танец под аплодисменты своих товарищей. Билли и большая часть мужчин немедленно устремились туда, чтобы посмотреть на выставку.
  - Что случилось с Билли? - спросил Дэн у человека, сидевшего на сундуке из конского волоса.
  “Откуда я знаю?” - возразил другой с легким негодованием. Он встал и ушел. Вернувшись, он коротко сказал, что ночью будет дождь.
  Дэн сел на один конец сундука из конского волоса. Он оказался лицом к толпе, окружавшей танцовщицу, которая в своем веселье раскачивалась из стороны в сторону. Временами ему казалось, что он узнает лицо своего брата.
  Он и человек на другом конце багажника вдумчиво поговорили о положении армии. По их мнению, пехота и артиллерия находились в самом ненадежном беспорядке на улицах города; но они не нервничали из-за этого, потому что привыкли к тому, что армия представлялась им в самом ненадежном беспорядке. Они научились принимать такие запутанные ситуации как следствие своего положения в рядах, и теперь обычно обладали простой, но совершенно непоколебимой верой в то, что кто-то разбирается в этой неразберихе. Даже если бы они были убеждены, что армия - это безголовый монстр, они бы просто кивнули с присущим ветеранам цинизмом. Это было не их солдатское дело. Их обязанностью было при случае поспать и поесть и бодро сражаться, куда бы ни ступала их нога, пока не поступят новые приказы. Это была достаточно увлекательная задача.
  Они говорили о других корпусах, и поскольку этот разговор был конфиденциальным, их голоса понизились до благоговейных тонов. “Девятый” — “Первый” — “Пятый”— “Шестой”— “Третий” — простые цифры звучали красноречиво, каждая имела значение, которому предстояло проплыть через многие годы не как неосязаемый арифметический туман, но такое же наполненное индивидуальностью, как названия городов.
  О своем собственном корпусе они говорили с глубоким почтением, идолопоклонством, высочайшей уверенностью, которая, по-видимому, не побледнеет, если увидеть, что он противостоит всему.
  Складывалось впечатление, что их уважение к другим корпусам отчасти объяснялось удивлением, что организации, не наделенные собственной знаменитой цифрой, могут проявлять такой интерес к войне. Они могли доказать, что их дивизия была лучшей в корпусе, а их бригада - лучшей в дивизии. И их полк — было ясно, что никакая удача в жизни не сравнится со случаем, который заставил человека родиться, так сказать, в этом командовании, краеугольном камне оборонительной арки.
  Временами Дэн прикрывал оскорблениями личность расплывчатого, безымянного генерала, чьей раздражительности и напряженному характеру он приписывал приказ, из-за которого горячий кофе стал невозможен.
  Дэн сказал, что победа в предстоящем сражении несомненна. Собеседник казался довольно сомневающимся. Он обратил внимание на укрепленную линию холмов, которая произвела на него впечатление даже с другого берега реки. “Чушь собачья”, - сказал Дэн. “ Ну, мы— ” Он представил себе великолепные холмы, затопленные морем людей в синем. Во время этого разговора взгляд Дэна обшаривал веселую толпу, окружавшую танцовщицу. Сквозь гул голосов на улице иногда доносился далекий гром - очевидно, с самого края горизонта — неугомонный грохот орудий.
  III.
  Наконецночь стала темнее, приобретя оттенок черного бархата. Очертания лагеря без костров были похожи на слабые рисунки на древнем гобелене. Блеск винтовки, блеск пуговицы могли быть серебряными и золотыми нитями, нашитыми на ткань ночи. Зрению было мало что доступно, но для более тонкого восприятия в атмосфере было различимо нечто вроде пульса; мистическое биение, которое сказало бы постороннему человеку о присутствии гигантского существа — дремлющей массы полков и батарей.
  Поскольку разводить огонь было запрещено, пол старой сухой кухни считался хорошей заменой холодной декабрьской земле, даже если на нем разорвался снаряд и он настолько потерял форму, что, когда человек лежит, завернувшись в одеяло, его последней мыслью при пробуждении, вероятно, была стена, которая возвышалась над ним, словно сильно желая обрушиться на десятки солдат.
  Билли смотрел на кирпичи, готовые градом посыпаться ему на лицо, слушал, как трудолюбивые пикетчики стреляют из ружей на границе города, представлял себе шум приближающегося сражения, думал о Дэне и огорчении Дэна и, завернувшись в одеяло, удовлетворенно заснул.
  В неурочный час его разбудил скрип досок. Приподнявшись на локте, он увидел сержанта, крадущегося среди спящих фигур. Сержант нес свечу в старом медном подсвечнике. Он был бы похож на какого-нибудь старого фермера, отправившегося в необычную полуночную экскурсию, если бы не многозначительность его блестящих пуговиц и полосатых рукавов.
  Билли тупо моргал от яркого света, пока его разум не вернулся из странствий дремоты. Сержант наклонился к лежащим без сознания солдатам, поднося свечу поближе и вглядываясь в лица каждого.
  “ Привет, Хейнс, ” сказала Билли. - Облегчение?
  “ Привет, Билли, ” сказал сержант. - На особом дежурстве.
  - Дэну пора идти?
  “Джеймсон, Хантер, Маккормак, Д. Демпстер. ДА. Где он?”
  “ Вон там, у окна, - указала Билли. - Для чего это, Хейнс?
  “Вы думаете, я не знаю, не так ли?” - требовательно спросил сержант. Он начал резко, но весело трубить в людей, лежащих на полу. “Давай, Мак, поднимайся сюда. Это специально для тебя. Просыпайся, Джеймсон. Пойдем, Дэнни, мой мальчик”.
  Каждый мужчина сразу же воспринял этот призыв к исполнению долга как личное оскорбление. Они вылезли из-под одеял, протерли глаза и обругали того, кто был виноват. “ Это приказ, ” крикнул сержант. “ Пошли! Убирайся отсюда. Из-под одеяла высунулась нестриженая голова с растрепанными волосами, и сонный голос произнес: “Заткнись, Хейнс, и иди домой”.
  Когда из кухни с лязгом вылетела бригада, все оставшиеся мужчины, кроме одного, казалось, снова спали. Билли, опершись на локоть, вглядывался в темноту. Когда шаги стихли, он завернулся в одеяло.
  При первых прохладных сиреневых лучах рассвета он снова проснулся и оглядел своих лежащих товарищей. Увидев, что один из них бодрствует, он спросил: “Дэн еще не вернулся?”
  Мужчина сказал: “Я его не видел”.
  Билли заложил обе руки за голову и хмуро уставился в воздух. “Не вижу смысла в этих проклятых деталях в ночное время”, - пробормотал он самым неразумным тоном. “Чертовски неприятно. Почему они не могут... — Он долго и выразительно ворчал.
  Однако, когда Дэн вошел с командой, Билли убедительно спала.
  IV.
  Полкрысил по улице в удвоенном темпе, и полковник, казалось, ссорился из-за права проезда со многими артиллерийскими офицерами. Батареи ждали в грязи, и их бойцы, раздраженные суетой этой амбициозной пехоты, потрясали кулаками, сидя в седлах и кессонах, обмениваясь всевозможными колкостями. Наклоненные стволы продолжали задумчиво смотреть в землю.
  На окраине разрушенного города группа синих фигур стреляла в туман. Полк развернулся в боевые порядки, и группа синих фигур отошла, повернувшись спиной и радостно обойдя фланг.
  Пули с тихим стоном понеслись к хребту, который смутно вырисовывался в густом тумане. Когда стремительное крещендо достигло своей кульминации, ракеты пронеслись прямо над головой, словно пронзив невидимый занавес. Батарея на холме рушилась с таким грохотом, что казалось, будто орудия поссорились и обрушились друг на друга скопом, рыча друг на друга. Снаряды с воем неслись к городу. С близкого расстояния донеслась ружейная стрельба, пронесшаяся вдоль невидимой линии и создавшая слабые полосы оранжевого света.
  Некоторые в новых боевых порядках начали стрелять по различным теням, различимым в тумане, по человеческим фигурам, внезапно проявившимся из-за какого-то юмора в отстающих массах облаков. Треск мушкетной стрельбы начал заглушать свист вражеских пуль. Дэн, шедший в первой шеренге, держал винтовку наготове и вглядывался в туман остро, хладнокровно, с видом спортсмена. Его нервы были настолько крепки, что казалось, будто их вытянули из его тела, оставив его всего лишь мускульной машиной; но его оцепеневшее сердце каким-то образом билось в такт громогласному маршу битвы.
  Колышущаяся линия перестрелки ходила взад и вперед, перебегала то в одну, то в другую сторону. Люди терялись в тумане, и их находили снова. Однажды они подошли слишком близко к грозному хребту, и тварь вспыхнула, как будто отражая общую атаку. Однажды еще один синий полк был задержан на самом краю, когда по ним стреляли. Когда-то дружественная батарея начала тщательно продуманный научный процесс уничтожения. Всегда занятые, как брокеры, мужчины скользили туда-сюда по равнине, сражаясь со своими врагами, убегая от друзей, оставляя историю множества перемещений на мокром желтом газоне, проклиная атмосферу, вспыхивая каждый раз, когда им удавалось опознать врага.
  В одно мистическое изменение тумана, словно пальцы духов раздвинули эти занавеси, Дэну и тем, кто его окружал, внезапно открылась небольшая группа серых стрелков, молчаливых, величественных. Они были настолько живыми и близкими, что в этом откровении было что-то сверхъестественное.
  Возможно, была секунда взаимного разглядывания. Затем каждая винтовка в каждой группе была у плеча. Когда взгляд Дэна скользнул по стволу его оружия, фигура человека внезапно вырисовалась, как будто мушкет был подзорной трубой. Короткая черная борода, шляпа с опущенными полями, поза мужчины, когда он прицеливался, чтобы выстрелить, быстро сложились в голове Дэна. Похоже, в тот же миг он сам нажал на спусковой крючок, и пораженный мужчина качнулся вперед, в то время как его разорвавшаяся винтовка прочертила в воздухе косую багровую полосу, а широкополая шляпа упала перед телом. Волны тумана, управляемые странными импульсами, перекатывались между ними.
  “Ты точно прикончил этого парня”, - сказал Дэну товарищ. Дэн рассеянно посмотрел на него.
  V.
  Когда на следующее утро снова повалил туман, солдаты полка обменялись красноречивыми замечаниями; но они не стали долго злоупотреблять этим, потому что на улицах города теперь было достаточно скачущих адъютантов, чтобы составить три отряда кавалерии, и они знали, что подошли к краю большой битвы.
  Дэн разговорился с человеком, у которого когда-то был сундук из конского волоса; но они не упомянули о линии холмов, которая в более беззаботные моменты служила им приятной темой для разговора. Теперь они избегали этого, как осужденные избегают темы смерти, и все же мысль об этом оставалась в их глазах, когда они смотрели друг на друга и серьезно говорили о других вещах.
  Ожидающий полк испустил долгий вздох облегчения, когда на улицах раздался резкий клич: “Строиться”, повторявшийся бесконечно. Кровавая битва была неизбежна, и они хотели выбросить ее из головы. Однако они были снова обречены провести долгий период, прочно увязнув в грязи. Они вытягивали шеи и гадали, куда направляются другие полки.
  Наконец туманы рассеялись. Природа в это время сделала все возможное, чтобы враги могли видеть друг друга, и сразу же с каждого холма раздался грохот орудий. Бесконечная трескотня стрелков переросла в раскатистый грохот мушкетной стрельбы. Снаряды со свистом, похожим на визг пантеры, обрушивались на дома. Дэн посмотрел на мужчину с хоботом из конского волоса, и тот сказал: “Ну, вот и она идет!”
  Теноровые голоса младших офицеров и глубокие и хриплые голоса старших звенели на улицах. Эти крики кололи, как шпоры. Массы людей затрепетали от внезапности, с которой они оказались в положении войск, готовых вступить в бой. То, что приказы были долгожданными, не касалось эмоций.
  Всем этим плотным телам людей и лошадей, лежавшим в городе, было придано одновременное движение. Полк за полком быстро врывались на улицы, выходящие к зловещему хребту.
  Этот исход был театральным. Маленькая скромная деревушка была подобна плащу, скрывающему короля драмы. Теперь он был отложен в сторону, и великолепная армия из стали и синего цвета предстала на солнце.
  Даже солдаты в тяжелых колоннах глубоко вздохнули при виде этого зрелища, более величественного, чем они могли себе представить. Высоты вражеской позиции были запружены людьми, которые напоминали людей, пришедших посмотреть на какое-то грандиозное представление. Но по мере того, как колонна неуклонно продвигалась к своим позициям, орудий, настоящих воинов, стало вдвое больше, и снаряды разрывались с красным волнующим грохотом на запруженной людьми равнине. Один вошел в ряды полка, и после того, как дым и ярость его рассеялись, оставив неподвижные фигуры, каждый начал штурмовать в меру своего словарного запаса, ибо ветераны терпеть не могут, когда их убивают, когда они не заняты.
  Полк иногда искоса поглядывал на своих товарищей по бригаде, состоящих из людей, которые никогда не были в бою; но никакая застывшая кровь не могла устоять перед жаром великолепия этой армии, представшей перед глазами на равнине, этих линий, таких длинных, что фланги казались небольшими полосами, этой массы людей, объединенных одной целью. Новобранцы вели себя беспечно. В тылу бездействовала батарея, и трое артиллеристов в дурацком ряду на кессоне подталкивали друг друга локтями и ухмылялись новобранцам. “Вы очень скоро это поймаете”, - кричали они. Они были безлично радостны, как будто сами тоже вряд ли скоро это поймают. Но с этой картиной армии в своих сердцах новички, возможно, почувствовали преданность, которую капли могут испытывать к волне; они были частью ее силы и славы; они весело улыбнулись глупым рядам артиллеристов и сказали им идти ко всем чертям.
  Колонна рысью пересекла несколько небольших мостов и быстро выстроилась в боевые порядки. Перед ними был участок равнины, а за равниной - горный хребет. Времени на размышления не оставалось. Люди смотрели на равнину, сильно задаваясь вопросом, каково это - оказаться там, когда передовая бригада закричала и бросилась в атаку. Холм был весь в сером дыму и огневых точках.
  Этот неистовый восторг перед ужасами войны, захватывающий сердце человека и заставляющий его гореть с таким пылом, что он становится способным умереть, вспыхивал на лицах людей, как цветные огоньки, и делал их похожими на животных на привязи, нетерпеливых, свирепых, не боящихся ничего. Шеренга действительно совершила свой первый прыжок, прежде чем раздались дикие, хриплые выкрики приказов.
  Жажда ближнего боя, которая является эмоцией штыковой атаки, вошла тогда в умы людей и развивалась до тех пор, пока не превратилась в безумие. Поле с пожухлой травой южной зимы казалось этой фурии шириной в несколько миль.
  Высокие, медленно поднимающиеся клубы дыма с запахом горящего хлопка окутали леску до такой степени, что мужчины могли сойти за пловцов. Перед ними хребет, берег этого серого моря, был очерчен, пересечен и вновь пересечен полосами пламени. Вой битвы сливался с шумом бесчисленных демонов ветра.
  Шеренга, скачущая, карабкающаяся, ныряющая, как табун раненых лошадей, шла по полю, усеянному трупами, по записям других обвинений.
  Прямо перед чернолицым, вопящим Дэном, пьянствующим в этом стремительном броске, как новый вид дьявола, появился раненый человек, поднимающий свое изуродованное тело и смотрящий на эту толпу людей, обрушивающуюся на него. Казалось, ему пришло в голову, что его сейчас растопчут; он предпринял отчаянную, жалкую попытку вырваться; затем, наконец, сжался в ожидающую его кучу. Дэн и солдат рядом с ним увеличили расстояние между ними, не глядя вниз и, казалось, не обращая внимания на раненого. Этот маленький голубой комочек, казалось, проносился мимо них, как валуны проносятся мимо поезда.
  Прорываясь сквозь волну дыма, несущиеся бесформенные группы наткнулись на остатки бригады, которая шла перед ними, барахтающуюся массу, остановленную вдали от холма грохочущими залпами.
  Это было так, как если бы некромант внезапно показал им картину ожидающей их судьбы; но шеренга с мышечным спазмом бросилась через эти обломки и дальше, пока люди не споткнулись среди остатков других нападений, к месту, где поглотил огонь с гребня.
  Мужчины, тяжело дышащие, потные, с обезумевшими лицами, пытались протолкнуться сквозь него, но им показалось, что они наткнулись на стену. Волна остановилась, содрогнулась в агонии от быстрой борьбы двух своих желаний, затем опрокинулась и разбилась на фрагменты, которым нет названия.
  Теперь ветеранов, наконец, можно было отличить от новобранцев. Новые полки мгновенно исчезли, потерялись, рассеялись, как будто их никогда и не было. Но сокрушительный провал атаки, сражения не мог заставить ветеранов забыть о своих делах. В последней агонии банда маньяков выпрямилась и дала залп по холму, незначительный по сравнению с этими железными укреплениями, но, тем не менее, выражающий то особенное окончательное отчаяние, которое позволяет людям хладнокровно бросать вызов стенам города смерти.
  После этого эпизода солдаты переименовали свое командование. Они назвали его Маленьким полком.
  VI.
  - Я видел, каквчера Дэн застрелил парня. Да, сэр. Я уверен, что это сделал он. И, может быть, сейчас он думает о том парне и задается вопросом, не ли онупал примерно таким же образом. Такие вещи приходят в голову мужчине”.
  Костры бивуаков на тротуарах, на улицах, во дворах отбрасывали высоко вверх свои колеблющиеся отблески, которые, словно тонкие красные пальцы, изучали грязные, покрытые шрамами стены и груды обвалившегося кирпича. Из огромной синей толпы снова донесся гул голосов.
  Запах жарящегося бекона, аромат бесчисленных маленьких кофейничков витали среди руин. Ружья, сложенные в тени, испускали вспышки стального света. Везде, где горизонтально от одного штабеля до другого лежал флаг, было изображение орла, который привел людей в мистический дым.
  Мужчины, собравшиеся у конкретного костра, были заняты тем, что сдерживали свое веселое настроение. Они, перешептываясь, ходили вокруг костра, хотя и смотрели на него с некоторым удовлетворением, как чернорабочие после тяжелого трудового дня.
  Был один, который сидел отдельно. Они обращались к нему только внезапно изменившимся тоном. Они не смотрели на него прямо, но всегда бросали косые взгляды.
  Наконец в круг света от дальнего костра вошел солдат. Некоторое время он изучал человека, сидевшего в стороне. Затем он нерешительно подошел ближе и спросил: “Есть какие-нибудь новости, Дэн?”
  - Нет, - сказал Дэн.
  Вновь пришедший переступил с ноги на ногу. Он посмотрел на огонь, на небо, на других мужчин, на Дэна. Лицо его выражало странное отчаяние; язык явно бунтовал. Однако в конце концов он умудрился сказать: “Что ж, какой-то шанс еще есть, Дэн. Знаешь, многие раненые все еще лежат там. Какой-то шанс еще есть.
  - Да, - сказал Дэн.
  Солдат снова переступил с ноги на ногу и с несчастным видом уставился в воздух. После очередной борьбы он сказал: “Что ж, какой-то шанс еще есть, Дэн”. Он поспешно отошел.
  Один из бойцов отделения, возможно, воодушевленный этим примером, подошел к неподвижной фигуре. “Пока никаких новостей, а?” - спросил он, кашлянув в ладонь.
  - Нет, - сказал Дэн.
  “Ну, ” сказал мужчина, - я думал о том, как он беспокоился о тебе в ту ночь, когда ты отправился на особое дежурство. Ты помнишь? Что ж, сэр, я был удивлен. Он мало что мог сказать об этом. Я не верю, что он сомкнул глаза после того, как вы ушли, но просто лежал без сна, проклиная особые обязанности и беспокоясь. Я был удивлен. Но он лежал и ругался. Он...
  Дэн издал странный звук, как будто у него в горле застрял камень. Он сказал: “Заткнись, ладно?”
  Впоследствии мужчины не позволяли прерывать это угрюмое созерцание огня.
  - О, оставь его в покое, не можешь?
  “Уходи оттуда, Кейси!”
  - Послушай, а ты не можешь оставить его в покое?
  Они с благоговением двигались вокруг неподвижной фигуры с выражением неуязвимости, подобной маске.
  VII.
  После того, каккак красное круглое око солнца долго смотрело на маленькую равнину и несло свое бремя, темнота, словно соболиная милость, тяжело опустилась на нее, и бледные руки мертвецов больше не были видны в странных застывших жестах.,,
  Возвышенности перед равниной сияли крошечными лагерными кострами, а из города в тылу поднимались небольшие отблески пламени бивуака. Равнина представляла собой черное пространство, по которому время от времени тут и там медленно проплывали точки света - фонари. Эти поля издавна были окутаны мрачной тайной.
  Внезапно в одном темном пятне произошло воскрешение. Странное существо стонало там, распростершись ниц. Затем оно внезапно приняло сидячее положение и превратилось в человека.
  Мужчина некоторое время тупо смотрел на огни на холме, затем повернулся и стал разглядывать тусклые краски над городом. Несколько мгновений он оставался таким, уставившись тусклыми глазами, с бесстрастным, деревянным лицом.
  Наконец он огляделся вокруг, на едва различимые трупы. При виде этих людей в его лице не промелькнуло никакой перемены. Они, по-видимому, просто предполагали, что его информация о нем самом была не слишком полной. Он провел пальцами по рукам и груди, как всегда с видом идиота, сидящего на скамейке у дверей богадельни.
  Не обнаружив никаких ран ни на руках, ни на груди, он поднял руку к голове, и на пальцах появилась какая-то темная жидкость. Поднеся эти пальцы поближе к глазам, он тем же дурацким жестом осмотрел их, в то время как его тело мягко покачивалось.
  Солдат снова закатил глаза в сторону города. Когда он поднялся, его одежда оторвалась от мерзлой земли, как мокрая бумага. Услышав этот звук, он, казалось, увидел причину для раздумий. Он остановился и посмотрел на землю, затем на свои брюки, затем на землю.
  Наконец он медленно направился к смутному отражению, держа руки ладонями вперед перед собой и ступая как слепой.
  VIII.
  Неизменныйовабль Дэн снова сидел без внимания среди товарищей, которые не шутили вслух. Сырость обычного утреннего тумана, казалось, приводила в ярость маленькие лагерные костры.
  Внезапно на улицах раздался крик изумления и восторга. Мужчины, готовившие завтрак у костра, быстро подняли головы. Они разразились громкими восклицаниями: “Ну и ну! Из всех возможных! Dan! Dan! Смотри, кто идет! О, Дэн!”
  Дэн молчаливый поднял глаза и увидел человека с повязкой размером со шлем на голове, получающего яростную демонстрацию от компании. Он пожимал руки, объяснял и произносил высокопарные речи.
  Дэн вздрогнул. Его бронзовое лицо покраснело до висков. Казалось, он вот-вот вскочит с земли, но затем внезапно откинулся назад и снова принялся бесстрастно разглядывать происходящее.
  Мужчины были в замешательстве. Они переводили взгляд с одного на другого. “Dan! Смотрите! Смотрите, кто идет!” - снова закричали некоторые. “Dan! Смотрите!”
  Наконец он нахмурился и угрюмо повел плечами. - А разве я этого не знаю?
  Но они не могли быть уверены, что его глаза были на службе. “Dan! Почему ты не можешь посмотреть? Посмотри, кто идет!”
  Затем он сделал жест раздражения и ярости. “ Будь оно проклято! Разве я этого не знаю?
  Человек с повязкой размером со шлем вышел вперед, все время пожимая руки и что-то объясняя. Временами его взгляд блуждал по Дэну, который смотрел, не отрываясь.
  После серии перемещений, естественно, выяснилось, что человек с повязкой находился совсем рядом с человеком, который видел пламя. Он сделал паузу, и наступило короткое молчание. Наконец он сказал: “Привет, Дэн”.
  - Привет, Билли.
  OceanofPDF.com
  ТРИ ЧУДЕСНЫХСОЛДАТА.
  Я.
  Девушка стоялав гостиной на втором этаже, выглядывая сквозь жалюзи. Это была “лучшая комната”. На полу лежал совсем новый тряпичный ковер. По краям он был раскрашен чередующимися красными и зелеными полосами. На деревянной каминной полке стояли две маленькие пухлые фигурки из глины — вероятно, пастух и пастушка. С края этой полки аккуратно свисал треугольник из розовой и белой шерсти. На бюро не было вообще ничего, кроме развернутой газеты с загнутыми краями, превратившей ее в коврик. Одеяла и простыни были сняты с кровати и сложены стопкой на стуле. Подушки и огромный пуховый матрас были смяты и скомканы до тех пор, пока не стали похожи на огромные клецки. Фотография мужчины с ужасно свинцовым лицом висела в овальной рамке на одной из белых стен и была неподвижно обращена к бюро.
  Сквозь щели жалюзи ей была видна дорога, которая вела через луг к лесу, и снова там, где она снова появлялась, пересекая холм, в полумиле от нее. Он был желтым и теплым в лучах летнего солнца. В высокой траве луга раздавалось ритмичное щелканье насекомых. Время от времени лягушки в скрытом ручье издавали странный звук "чу-чу-чу", как будто кто-то душил их. Листья леса качались на легком ветру. Сквозь темно-зеленые ветви сосен, росших во дворе перед домом, были видны горы далеко на юго-востоке, невыразимо синие.
  Взгляд Мэри был прикован к узкой полоске дороги, видневшейся на далеком холме. Ее лицо раскраснелось от возбуждения, а рука, в напряженной позе лежавшая на подоконнике, дрожала из-за нервного подрагивания запястья. Сосны с мягким шипением обмахивали дом своими зелеными иголками.
  Наконец девушка отвернулась от окна и направилась к лестнице. “Ну, я просто знаю, что они все равно придут”, - убежденно воскликнула она до глубины души.
  Голос снизу сердито окликнул ее: “Они не здесь. Мы еще ни одного не видели. Они никогда не появляются в этом районе. Ты просто приходишь сюда и занимаешься своей работой, вместо того чтобы присматривать за солдатами”.
  - Ну, ма, я просто знаю, что они придут.
  Чей-то голос возразил с пронзительностью и механической жестокостью, свойственной случайным домохозяйкам. Девушка вызывающе взмахнула юбками и вернулась к окну.
  На желтой полоске дороги, пересекавшей склон холма, теперь виднелась горстка черных точек — всадники. Облако пыли унеслось прочь. Девушка взлетела на верхнюю площадку лестницы и юркнула на кухню.
  “ Они приближаются! Они приближаются!
  Это было так, словно она крикнула “Пожар!” Ее мать чистила картошку, удобно устроившись за столом. Она вскочила на ноги. “ Нет— Этого не может быть— Откуда ты знаешь, что это они— Откуда? Короткий нож выпал у нее из рук, и два или три завитка картофельной кожуры выпали из ее фартука на пол.
  Девочка повернулась и бросилась наверх. Ее мать последовала за ней, задыхаясь, но все же умудряясь наполнять воздух вопросами, упреками и протестами. Девушка уже была у окна, нетерпеливо показывая рукой. “Там! Там! Посмотри на них! Посмотри на них!”
  Подбежав к окну, мать на мгновение окинула взглядом дорогу на холме. Она со стоном откинулась назад. “Это они, это точно! Это они! Она замахала руками в отчаянии.
  Черные точки исчезли в лесу. Девушка у окна дрожала, и ее глаза блестели, как вода в лучах солнца. “Тише! Они в лесу! Они сейчас будут здесь. Она наклонилась и пристально смотрела на зеленую арку, из-за которой выходила дорога. “Тише! Я слышу, как они приближаются, ” быстро прошептала она матери, потому что пожилая женщина печально упала на матрас и всхлипывала. И действительно, девочка слышала быстрый, глухой топот лошадей. Она отступила в сторону с внезапным дурным предчувствием, но наклонила голову вперед, чтобы по-прежнему разглядывать дорогу.
  - Вот они! - крикнул я.
  Во внезапном появлении этих мужчин в глазах девушки было что-то очень театральное. Это было так, как будто сцена была изменена. Внезапно из леса показались они — дюжина загорелых солдат в синей форме, скачущих галопом.
  “ О, смотрите! ” выдохнула девушка. Ее губы сложились в гримасу странного восхищения, как будто она ожидала увидеть, как солдаты превращаются в демонов и злорадствуют над ней. Наконец—то она смотрела на тех странных существ, которые прискакали с Севера, — на этих людей из легенд и невероятных сказаний, - на тех, кто был одержим такими чудесными галлюцинациями.
  Маленький отряд ехал молча. Во главе его ехал молодой парень с несколькими тусклыми желтыми полосками на рукаве. В правой руке он держал карабин наклонным концом вверх, прикладом упираясь в колено. Он был поглощен изучением простиравшейся перед ним местности.
  По пятам за сержантом тонкой колонной двигалась остальная часть отделения, поскрипывая кожей и позвякивая сталью и жестью. Девушка вгляделась в лица всадников, казалось, слегка удивленная тем, что они принадлежат к тому типу, который она знала.
  Парень, шедший во главе отряда, оценил дом и его окружение с двух сторон. Он не замедлил широкого размашистого шага своей лошади. Солдаты оглянулись на мгновение, как случайные туристы, а затем вернулись к изучению местности впереди. Тяжелый топот копыт превратился в негромкий шум. Пыль, висевшая простынями, медленно оседала.
  Рыдания женщины на кровати оформились в слова, которые, хотя и были сильны по своей ноте бедствия, все же выражали недовольное ментальное стремление найти что-то близкое, в чем можно было бы обвинить. — И нам повезет, если нас обоих не зарежут во сне — грабили и уводили лошадей... Старый Санто исчез... Вот увидишь, если он не... грабил...
  - Но, мама, - сказала девочка, озадаченная и испуганная одновременно, - они ушли.
  “О, но они вернутся!” - воскликнула мать, не переставая причитать. “Они вернутся — поверь им на слово — загнав лошадей. О Джон, Джон! почему ты, почему ты? Она внезапно приподнялась и застыла, уставившись на дочь. “ Мэри, ” сказала она трагическим шепотом, “ кухонная дверь не заперта! Она уже наклонилась вперед, чтобы слушать, разинув рот и не сводя глаз с дочери.
  - Мама, - запинаясь, произнесла девочка.
  - Кухонная дверь не заперта, - снова прошептала ее мать.
  Неподвижные и безмолвные, они смотрели друг другу в глаза.
  Наконец девочка дрожащим голосом произнесла: “Нам лучше— нам лучше пойти и запереть ее”. Мать кивнула. Держась за руки, они прокрались по полу к началу лестницы. Скрипнула половица. Они остановились и обменялись взглядами, полными немой муки.
  Наконец они добрались до верхней площадки лестницы. Из кухни доносилось басовитое гудение чайника, частое шипение и потрескивание огня. Эти звуки были зловещими. Мать и девочка стояли, не в силах пошевелиться. “Там, внизу, кто-то есть!” - прошептала пожилая женщина.
  Наконец, девочка сделала решительный жест. Она вырвала руку из рук матери и спустилась на две ступеньки вниз. Она обратилась к кухне: “Кто там?” Ее тон должен был быть бесстрашным. Он прозвучал так драматично в тишине, что внезапная паника охватила их, как будто подозрительное присутствие на кухне окликнуло их. Но девушка рискнула спросить снова: “Там кто-нибудь есть?” Ответа не последовало, кроме шума чайника и огня.
  Крадучись девушка продолжила свой путь. Когда она приблизилась к последней ступеньке, огонь громко затрещал, и девушка закричала. Но мистическое присутствие не вынырнуло из-за угла, чтобы схватить ее, поэтому она опустилась на ступеньку и рассмеялась. — Это был... был всего лишь... пожар, — сказала она, истерически заикаясь.
  Затем она встала с неожиданной силой духа и воскликнула: “Да ведь там никого нет! Я знаю, что там никого нет”. Она спустилась на кухню. На ее лице был ужас, как будто она почти ожидала столкнуться с чем-то, но комната была пуста. Она радостно закричала: “Здесь никого нет! Спускайся, ма”. Она подбежала к кухонной двери и заперла ее.
  Мать спустилась на кухню. “О боже, как я испугалась! У меня от этого жутко разболелась голова. Я знаю, что так и было”.
  “О, ма”, - сказала девочка.
  “ Я знаю, что так... я знаю это. О, если бы только твой отец был здесь! Он бы очень быстро разделался с этими янки - он бы с ними разделался! Две бедные беспомощные женщины...
  “ Почему, ма, что заставляет тебя так себя вести? ”Янки" не...
  “ О, они вернутся, они вернутся. Две бедные беспомощные женщины! Твой отец, твой дядя Эйса и Билл слоняются без дела и дерутся, когда им следовало бы защищать свой дом! Вот что они за люди. Разве я не сказал твоему отцу перед самым отъездом...
  “ Ма, ” сказала девочка, внезапно отходя от окна, “ дверь сарая открыта. Интересно, они забрали старого Санто?
  “О, конечно, у них есть... Конечно... Мэри, я не понимаю, что мы собираемся делать ... Я не понимаю, что мы собираемся делать”.
  Девочка сказала: “Ма, я пойду посмотрю, не забрали ли они старого Санто”.
  “Мэри, - закричала мать, - не смей!”
  - Но подумай о бедном старом Санте, мама.
  “ Не обращай внимания на старину Санто. Говорю тебе, нам повезло, что мы сами в безопасности. Не обращай внимания на старину Санто. Не смей выходить туда, Мэри—Мэри!”
  Девочка отперла дверь и вышла на крыльцо. Мать в отчаянии закричала: “Мэри!”
  “ Да ведь здесь никого нет! ” крикнула девушка в ответ. Мгновение она стояла со странной улыбкой на лице, словно испытывая ликующее удовлетворение от своей смелости.
  Ветерок колыхал ветви яблонь. Петух с подчеркнуто вежливым видом вел трех кур, отправлявшихся на кормежку. На склоне холма за старым серым сараем среди летней листвы пылали красные листья вьющегося растения. Высоко в небе облака плыли на север. Девочка импульсивно спрыгнула с маленького крыльца и побежала к сараю.
  Большая дверь была открыта, и резной колышек, который обычно выполнял роль задвижки, лежал на земле. Девушка не могла заглянуть в сарай из-за густых теней. Она замерла, прислушиваясь, и услышала, как лошадь мирно жует. Она вскрикнула от восторга и переступила порог. Затем внезапно отпрянула назад и ахнула. Она стояла лицом к лицу с тремя мужчинами в сером, которые сидели на полу, вытянув ноги и прислонившись спинами к кормушке Санто. Их покрытые пылью лица расплылись в ухмылках.
  II.
  Когда Мэри отскочила назад и закричала, один изспокойных мужчин в сером, все еще ухмыляясь, объявил: “Я знал, что ты закричишь”. Удобно устроившись, все трое с интересом разглядывали ее.
  У Мэри перехватило дыхание, она схватилась рукой за горло. — О! - воскликнула она. - Ты... ты напугал меня!
  “Нам очень жаль, леди, но мы ничем не могли с этим поделать”, - жизнерадостно ответил другой. “Я знал, что ты закричишь, когда я увижу, что ты идешь сюда, но я подумал, что мы ничего не могли с этим поделать. Я думаю, мы не беспокоили этот твой сарай. Мы тут здорово выспались. Мы проснулись, когда эти янки проскакали мимо ”.
  “ Откуда вы пришли? Вы ... вы сбежали от — янки? Девушка все еще заикалась и дрожала. Трое солдат рассмеялись. “Нет, мам. Нет, мам. Они никогда нас не ловили. Мы попали в давку по дороге, примерно в двух милях отсюда. И Биллу Йере они вкололи это в руку, кепланк. И мне они тоже вкололи. Любопытно. И Сим йере, он ничего не получил, но они преследовали нас всех довольно долго, и мы потеряли след наших парней ”.
  “ Это были— это были те, кто только что проходил здесь? Они преследовали вас?
  Люди в сером снова рассмеялись. “ Что—они? Нет, действительно! Там был очень большой рой янки и очень большой рой наших парней тоже. Что — этот маленький пассажир? Нет, мэм.
  Она достаточно успокоилась, чтобы рассмотреть их более внимательно. Они были сильно перепачканы и очень пыльны. Их серая одежда была изодрана в клочья. Забрызганная грязь засохла на них красноватыми пятнами. Кроме того, оказалось, что мужчины не брились много дней. Шляпы отличались особым разнообразием. На одном солдате была маленькая синяя фуражка северной пехоты с эмблемой корпуса и номером полка; на другом была большая широкополая шляпа с широким отверстием в тулье; а другой вообще не носил шляпы. Левый рукав одного человека и правый рукав другого были разрезаны, а руки аккуратно перевязаны чистой тканью. “Это не более чем два небольших пореза”, - объяснил один из них. “Мы остановились у вас, чтобы попросить Ливиттов — она сказала, как ее зовут, — и она перевязала их для нас. Билл Йере, у него была жажда. И лихорадка тоже. Мы...”
  “ Вы когда-нибудь видели моего отца в армии? ” спросила Мэри. — Его зовут Джон Хинксон.
  Трое солдат снова ухмыльнулись, но ответили добродушно: “Нет, мэм. Нет, мэм, мы никогда. Он что — в кавалерии?”
  “ Нет, ” ответила девушка. “Он, мой дядя Эйза и мой двоюродный брат — его зовут Билл Паркер — они все с Лонгстритом — так они его называют”.
  “О”, - сказали солдаты. “Лонгстрит? О, они довольно далеко отсюда. ‘Далеко на северо-восток. Там внизу нет ничего, кроме кавалерии. Наверное, они в пехоте.
  “Мы уже много дней ничего о них не слышали”, - сказала Мэри.
  “О, с пехотой все в порядке”, - сказал один человек в утешение. “Пехота не часто воюет. Они с ревом сбиваются в большую стаю, и лишь немногие из них получают ранения. Но если бы они были в кавалерии... в кавалерии...
  Мэри прервала его без всякого намерения. “Ты голоден?” спросила она.
  Солдаты переглянулись, охваченные каким-то внезапным и странным чувством стыда. Они опустили головы. - Нет, мэм, - наконец ответил один из них.
  Санто в своем стойле безмятежно жевал. Иногда он благожелательно поглядывал на них. Это был старый конь, и что-то в его глазах и челке создавало впечатление, что он носит очки. Мэри подошла и потрепала его по носу. “Ну, если вы голодны, я могу вам что-нибудь приготовить”, - сказала она мужчинам. “Или вы могли бы зайти ко мне домой”.
  “Мы бы не посмели пойти в дом”, - сказал один. “Эта шайка янки, скорее всего, была всего лишь группой разведчиков. Просто аванс. Вероятно, их будет еще больше”.
  “Ну, я могу тебе что-нибудь принести”, - радостно воскликнула девушка. “Ты не позволишь мне тебе что-нибудь принести?”
  “Ну, ” смущенно сказал солдат, “ у нас было не так уж много еды. Если бы вы могли принести нам что-нибудь перекусить... ну, просто перекусить... Мы бы...
  Не дожидаясь, пока он умолкнет, девушка повернулась к двери. Но, не дойдя до нее, резко остановилась. “ Послушай! ” прошептала она. Ее фигура была наклонена вперед, голова повернута и опущена, рука протянута к мужчинам, призывая к тишине.
  Они могли слабо слышать топот множества копыт, лязг оружия и частые призывные голоса.
  “ Черт возьми, это янки! Солдаты вскочили на ноги и направились к двери. “Я знал, что та первая толпа была всего лишь авансом”.
  Девушка и трое мужчин выглянули из тени сарая. Дорогу пересекали стволы деревьев и маленький курятник. Однако они могли видеть множество всадников, мчавшихся по дороге. Всадники были в синем. — О, спрячься, спрячься, спрячься! — воскликнула девушка со всхлипом в голосе.
  “Подождите минутку”, - взволнованно прошептал серый солдат. “Может быть, они проходят мимо. Нет, клянусь громом, они не здесь! Они останавливаются. Бегите, ребята!”
  Они бесшумно метнулись в темный конец сарая. Девушка, стоявшая у двери, услышала, как мгновение спустя они громким шепотом вырвались наружу. “Где мы спрячемся? Где мы спрячемся? Здесь негде спрятаться!” Девушка повернулась и дико оглядела сарай. Это казалось правдой. Запас сена иссяк из-за бесконечного жевания Санто и случайных поборов со стороны проходящих солдат в сером. Жерди косилки были едва прикрыты, за исключением одного угла, где лежал небольшой пучок.
  Девочка заметила большую коробку с кормом. Она подбежала к ней и подняла крышку. “Сюда! сюда!” - позвала она. “Иди сюда”.
  Они бесшумно носились по задней части сарая. По ее тихому зову они подбежали и набросились на ящик. Они не все залезли внутрь одновременно, не сильно запутавшись. Раненые ахали и что-то бормотали, но в конце концов их уложили на слой корма, покрывавший дно. Быстро и мягко девушка опустила крышку, а затем молниеносно повернулась к двери.
  Там никого не было, поэтому она подошла поближе, чтобы оценить ситуацию. Солдаты спешились и молча стояли рядом со своими лошадьми. Седобородый мужчина, чьи красные щеки и нос ярко выделялись над бакенбардами, прогуливался с двумя или тремя другими. На них были двубортные мундиры, а выцветшие желтые пояса были затянуты под черные кожаные пояса для мечей. Седобородый солдат, по-видимому, отдавал приказы, указывая то туда, то сюда.
  Мэри на цыпочках подошла к ящику с кормом. “ Они все слезли с лошадей, ” сказала она ящику. Палец высунулся из отверстия для сучка наверху и очень ясно сказал ей: “Подойди ближе”. Она повиновалась, а затем послышался приглушенный голос: “Бегите в дом, леди, и если мы вас больше не увидим, что ж, премного благодарны за то, что вы сделали”.
  “До свидания”, - сказала она ящику с едой.
  Она предприняла две попытки бесстрашно выйти из сарая, но каждый раз спотыкалась и терпела неудачу как раз перед тем, как добраться до места, откуда ее могли увидеть солдаты в синих мундирах. В конце концов, однако, она сделала что-то вроде рывка вперед и вышла на яркий солнечный свет.
  В этот момент группа мужчин в двубортных пальто повернулась в ее сторону. Седобородый офицер забыл опустить руку, которая была вытянута вперед, отдавая приказ.
  Она почувствовала, что ее ноги касаются земли самым неестественным образом. Ее осанка, как ей показалось, внезапно стала неуклюжей. Ей показалось, что на ее лице была ясно написана эта фраза: “В ящике для корма прячутся трое мужчин”.
  Седобородый солдат направился к ней. Она остановилась; казалось, она собиралась убежать. Но солдат снял свою маленькую синюю фуражку и принял дружелюбный вид. “ Вы, я полагаю, живете здесь? - спросил он.
  - Да, - ответила она.
  - Ну, мы вынуждены разбить здесь лагерь на ночь, и поскольку с нами двое раненых, я полагаю, вы не будете возражать, если мы перенесем их в сарай.
  — В...в сарае?
  Он заметил, что она взволнована. Он ободряюще улыбнулся. “ Тебе не нужно бояться. Мы здесь никому не повредим. Вы все будете в достаточной безопасности.
  Девушка балансировала на одной ноге, а другой болтала взад-вперед в траве. Она смотрела на него сверху вниз. — Но... но я не думаю, что маме понравится, если... если ты заберешь сарай.
  Старый офицер рассмеялся. “А она бы не стала?” - спросил он. “Это так. Может, и не стала бы”. Он немного поразмыслил, а затем бодро решил: “Что ж, нам все равно придется пойти и спросить ее. Где она? В доме?”
  “Да, ” ответила девушка, “ она в доме. Она... она перепугается до смерти, когда увидит тебя!”
  “Ну, тогда пойди и спроси ее”, - сказал солдат, на лице которого всегда была доброжелательная улыбка. - Пойди спроси ее, а потом приди и скажи мне.
  Когда девочка толкнула дверь и вошла на кухню, она обнаружила, что там пусто. “ Мама! ” тихо позвала она. Ответа не последовало. Чайник все еще тихо жужжал. Нож и скрученная картофельная кожура лежали на полу.
  Она направилась в комнату матери и робко вошла. Новый, одинокий вид дома потряс ее. На кровати были в беспорядке разбросаны покрывала. “Ма!” - позвала девочка, дрожа от страха, что ее матери не было рядом, чтобы ответить. Но внезапно одеяла зашевелились, и из-за них высунулась голова ее матери. — Мэри! — воскликнула она, казалось, в величайшем изумлении. - Я думала... я думала...
  “О, ма, - выпалила девочка, - во дворе больше тысячи янки, а я спрятала троих наших людей в ящике для корма!”
  Однако пожилая женщина при появлении дочери начала истерически метаться по кровати и причитать.
  “ Ма, ” воскликнула девочка, “ и теперь они хотят воспользоваться сараем и нашими мужчинами в кормушке! Что мне делать, ма? Что мне делать?”
  Ее мать, казалось, не слышала, настолько она была поглощена своими горестными рыданиями. “ Мама! ” взмолилась девочка. “Ма!”
  Мгновение Мэри стояла молча, раздумывая, приоткрыв рот и не сводя глаз. Затем она подошла к кухонному окну и выглянула.
  Старый офицер и остальные смотрели на дорогу. Она подошла к другому окну, чтобы как следует рассмотреть дорогу, и увидела, что они смотрят на небольшую группу всадников, приближающихся рысью и поднимающих много пыли. Вскоре она узнала в них отряд, который ранее проезжал мимо дома, потому что молодой человек с тускло-желтым шевроном все еще ехал во главе. Их пристальное внимание привлек безоружный всадник в сером.
  Когда они подошли совсем близко к дому, она снова метнулась к первому окну. Седобородый офицер улыбался прекрасной широкой улыбкой удовлетворения. “ Так вы поймали его? ” крикнул он. Молодой сержант спрыгнул с лошади, и его смуглая рука взмахнула в приветствии. Девушка не расслышала его ответа. Она увидела безоружного всадника в сером, который поглаживал очень черные усы и холодно и заинтересованно оглядывался по сторонам. Он казался таким безразличным, что она не поняла, что он пленник, пока не услышала, как седобородый крикнул: “Что ж, отведите его в сарай. Думаю, там он будет в безопасности”. Группа солдат двинулась с пленным к сараю.
  Девушка сделала внезапный жест ужаса, вспомнив троих мужчин в ящике для корма.
  III.
  Солдаты в синей форме суетились вокруг длинных рядов бивших копытами лошадей. Мужчины сгибали спины и потели, чтобы натереть тряпками или пучками травы эти стройные лошадиные ноги, от великолепного механизма которых они так сильно зависели. Губы лошадей все еще были влажными и покрыты пеной от стальных прутьев, которые весь день зажимали им рты. За их спинами и около их носов несся мужской говор.
  “Посмотри, куда ступает твоя штучка, Файнерти! Держи меня за руку!”
  “Старый слон! Он расхаживает, как по школьному зданию”.
  “Малышка Билла — она была чертовски хороша, когда пришла с толпой Кроуфорда”.
  “Кроуфорд - самый выносливый кавалерист в армии. И лошадь он тоже почти не использует. Они остаются свежими, когда остальные больше всего падают духом.
  -Файнерти, ты оставишь эту корову своей?
  Среди суматохи сплетен и подшучиваний лошади сохраняли вид серьезных размышлений, поводя нижними челюстями из стороны в сторону и иногда мечтательно потирая носы.
  Перед сараем уютно беседовали трое солдат. Их карабины были прислонены к стене. Рядом с ними, вырисовываясь в черноте открытой двери, стоял часовой, его оружие покоилось на сгибе руки. Четыре лошади, оседланные и в доспехах, совещались, склонив головы друг к другу. Четыре уздечки были перекинуты через столб.
  На спокойной зелени земли, типичной во всех отношениях для мира, странно сияли оттенки войны, принесенные сюда войсками. Мэри, с любопытством вглядываясь, не чувствовала, что созерцает знакомую сцену. Это больше не были "хоум акрс". Новые синие, стальные и выцветшие желтые тона полностью доминировали над старыми зелеными и коричневыми. Она слышала голоса мужчин, и по их тону казалось, что они стояли лагерем здесь годами. У них все было как обычно. Они овладели ландшафтом таким образом, что даже старые отметины казались девушке странными и грозными.
  Мэри намеревалась пойти и сказать командиру в синем, что ее мать вообще не хотела, чтобы его люди пользовались сараем, но остановилась, услышав, как он разговаривает с сержантом. Ей показалось, что тогда она поняла, что для него мало имеет значения, чего хочет ее мать, и что возражения с ее стороны или с чьей-либо еще были бы бесполезны. Она видела, как солдаты повели заключенного в сером в сарай, и долгое время наблюдала за тремя болтающими охранниками и задумавшимся часовым. В ее голове безутешной тяжестью лежало воспоминание о трех мужчинах в ящике для корма.
  Ей казалось, что в случае, подобном описанию, ее долг - быть героиней. Во всех рассказах, которые она читала, когда училась в школе-интернате в Пенсильвании, героини-девочки, сталкиваясь с подобными трудностями, неизменно совершали поступки с размахом. Правда, обычно они были заняты спасением своих возлюбленных, и ни спокойный мужчина в сером, ни кто-либо из троих в коробке с кормом не были ее любовниками, но тогда настоящая героиня не стала бы задумываться над таким незначительным вопросом. Очевидно, что героиня приняла бы меры, чтобы спасти четверых мужчин. Если бы она не предприняла хотя бы этой попытки, то была бы неверна тем тщательно выстроенным идеалам, которые были накоплены за годы мечтаний.
  Но ситуация озадачила ее. Там был сарай только с одной дверью, и перед этой дверью стояли четверо вооруженных солдат, один из них стоял спиной к остальному миру, занятый, без сомнения, пристальным созерцанием спокойного человека и, между прочим, ящика с кормом. Она также знала, что, даже если она откроет кухонную дверь, три головы, а может быть, и четыре, небрежно повернутся в ее сторону. Их уши были настоящими ушами.
  Героини, как она знала, вели эти дела с бесконечной точностью и быстротой. Они разорвали путы героя, выкрикнули драматическую фразу и стояли между ним и его врагами до тех пор, пока он не отбежал достаточно далеко. Однако она хорошо понимала, что даже если она добьется всего, вплоть до того момента, когда сможет занять славную позицию между убегающими и преследователями, эти мрачные солдаты в синем не остановятся. Они бегали вокруг нее, делая круг. Она видела, как один за другим великолепные выдумки и приемы художественной литературы рушатся перед простыми, обыденными трудностями этой ситуации. От них не было никакой пользы. С грустью и унынием она подумала о спокойном мужчине и о содержимом коробки с кормом.
  Суть ее изобретения заключалась в том, что она могла совершить вылазку к командиру синей кавалерии и, признавшись ему, что в ящике для корма прячутся трое ее друзей и его врагов, молить его позволить им уйти целыми и невредимыми. Но она начинала верить, что седобородый старик - медведь. Было маловероятно, что он поддержит этот план. Было более вероятно, что он и несколько его людей немедленно спустятся к ящику с кормом и конфискуют трех ее друзей. Трудность ее идеи заключалась в том, что она не могла узнать ее ценность, не попробовав, и тогда в случае неудачи было бы слишком поздно искать средства правовой защиты и другие планы. Она размышляла о том, что война делает людей очень неразумными.
  Все, что она могла сделать, это стоять у окна и печально смотреть на сарай. Она призналась себе в этом с чувством глубокого унижения. Значит, она не была сделана из того тонкого материала, из того ментального атласа, который позволял некоторым другим существам оказывать такую могучую помощь страждущим. Ее победил сарай с одной дверью, четверо мужчин с восемью глазами и восемью ушами —мелочи, которые не помешали бы настоящей героине.
  Яркий белый свет средь бела дня начал медленно меркнуть. На поля легли серые тона, и тени стали свинцовыми. В этой более мрачной атмосфере костры, разведенные солдатами в дальнем конце сада, стали более яркими, превратившись в алые пятна в темной роще.
  Девочка услышала взволнованный голос из комнаты матери. “Мэри!” Она поспешно подчинилась зову. Она поняла, что в это волнующее время совершенно забыла о существовании своей матери.
  Пожилая женщина все еще лежала на кровати. Ее лицо раскраснелось, и пот выступил среди новых морщин на лбу. Бросая дикие взгляды из стороны в сторону, она начала хныкать. “О, я просто больна, я просто больна! Эти люди еще не ушли? Они ушли?”
  Девочка аккуратно разгладила подушку для головы матери. “ Нет, ма. Они уже здесь. Но они ничего не повредили — похоже, что нет. Принести тебе что-нибудь поесть?
  Мать жестом отослала ее прочь с нетерпением больного. “ Нет—нет, просто не приставай ко мне. У меня голова раскалывается, и ты прекрасно знаешь, что для меня ничего нельзя сделать, когда я получаю одно из этих заклинаний. Это неприятности — вот что их порождает. Когда эти люди уезжают? Послушай, не уходи далеко. Теперь держись поближе к дому.
  “Я останусь здесь”, - сказала девочка. Она сидела в темноте и слушала непрекращающиеся стоны своей матери. Когда она попыталась пошевелиться, ее мать закричала на нее. Когда она хотела спросить, может ли она попытаться облегчить боль, ее вскоре прервали. Каким-то образом то, что она сидела в пассивном молчании, услышав об этой болезни, казалось, способствовало облегчению ее матери. Она приняла позу покорности. Иногда ее мать задавала вопросы, касающиеся местных условий, и хотя она старалась быть наглядной и в то же время успокаивающей, беспристрастной, форма ее ответа всегда вызывала неудовольствие у больной женщины и вызывала возгласы гневного нетерпения.
  В конце концов женщина заснула, как человек, измученный страшными родами. Девушка медленно и осторожно прошла на кухню. Выглянув в окно, она увидела, что четверо солдат все еще стоят у двери сарая. На западе небо было желтым. Некоторые стволы деревьев, пересекавшие его, казались черными, как чернильные полосы. Солдаты синими облаками парили над ярким великолепием костров во фруктовом саду. Там поблескивала сталь.
  Девушка сидела в новом полумраке кухни и наблюдала. Солдаты зажгли фонарь и повесили его в сарае. В его лучах фигура часового казалась гигантской. Из сада донеслось ржание лошадей. Послышался низкий гул человеческих голосов. Иногда небольшие отряды солдат проезжали мимо фасада дома. Девушка слышала отрывистые оклики часовых. Она принесла немного еды и съела ее из рук, стоя у окна. Она так боялась, что что-нибудь произойдет, что ни на мгновение не покидала своего поста.
  В ее сознании живо всплыла картина интерьера сарая. Она вспомнила отверстия для сучков в досках сзади, но признала, что заключенные не могли сбежать через них. Она вспомнила о некоторых недостатках крыши, но они также ничего не значили. Столкнувшись с проблемой, она почувствовала, что ее амбиции, ее идеалы рушатся, как соломенные домики.
  Однажды она почувствовала, что решила во что бы то ни стало произвести разведку. Была ночь; фонарь в сарае и лагерные костры превращали все, что находилось за пределами их круга, в массы тяжелой мистической черноты. Она сделала два шага к двери. Но там остановилась. Бесчисленные возможности опасности проносились в ее голове. Она вернулась к окну и стояла, колеблясь. Наконец она быстро подошла к двери, открыла ее и бесшумно скользнула в темноту.
  Мгновение она вглядывалась в тени. Внизу, в саду, походные костры солдат выглядели точь-в-точь как на большой картине, все в красных тонах на черном полотне. Голоса солдат все еще гудели. Девушка медленно двинулась в противоположном направлении. Ее глаза были прикованы к чему-то пристальному; она мгновение изучала темноту впереди, прежде чем отважилась сделать шаг вперед. Бессознательно ее горло сжалось для внезапного пронзительного крика. Высоко в ветвях дерева она слышала голос ветра, мелодию ночи, низкую и печальную, жалобу бесконечной, непередаваемой печали. Ее собственное горе, участь людей в сером — все это было так близко, как и все, что она знала или представляла о горе, — все было выражено в этом мягком траурном шелесте ветра в деревьях. Сначала ей захотелось заплакать. Этот звук сказал ей о человеческом бессилии и обреченности. Позже деревья и ветер вдохнули в нее силу, воспели самопожертвование, бесстрашие, суровые резные лица, которые не бледнели, когда приходил Долг в полночь или в полдень.
  Она часто оборачивалась, чтобы разглядеть темные фигуры, которые время от времени двигались в свете у двери сарая. Однажды она наступила на палку, и та шлепнулась, затрещав самым невыносимым образом, как все палки. Однако при этом шуме стражники у сарая не подали виду. Наконец, она добралась до того места, где смогла разглядеть отверстия для сучков в задней части конструкции, поблескивающие, как куски металла, из-за эффекта внутреннего освещения. Едва дыша от волнения, она скользнула поближе и приложила глаз к отверстию для сучка. Едва успев взглянуть на внутренности, она, дрожа, отскочила назад.
  Потому что бессознательный и жизнерадостный часовой у двери разражался пламенными фразами, нагромождая одно великолепное ругательство на другое, превращая в пожар описание своей боевой лошади.
  “Да ведь, - заявлял он невозмутимому заключенному в сером, - в вашей чертовой армии нет ни одной лошади, которая могла бы пробежать сорок миль с этой маленькой лошадью!”
  Когда в кромешной тьме Мэри осторожно вернулась к дыре, трое охранников впереди вдруг тихо позвали: “Тсс!”
  “ Хватит, Пит, сюда идет лейтенант. Часовой, по-видимому, собирался возобновить свою декламацию, но, услышав эти предупреждения, внезапно принял солдатскую позу.
  В сарай вошел высокий и худощавый офицер с гладким лицом. Часовой чопорно отдал честь. Офицер обвел всех взглядом. - Все в порядке? - спросил я
  - Хорошо, сэр.
  У этого офицера были глаза, похожие на острия шпилек. Морщины, идущие от носа к уголкам рта, были глубокими и придавали ему несколько неприятный вид, но где-то в чертах его лица было что-то необычайно задумчивое, как у поглощенного общими рассуждениями студента, что совершенно противоречило хищной проницательности глаз, которые видели все.
  Внезапно он поднял длинный палец и указал. - Что это? - спросил я.
  “ Это? Я полагаю, это ящик для корма.
  - Что в нем? - спросил я.
  “ Я не знаю. Я...
  “Вы должны знать”, - резко сказал офицер. Он подошел к ящику с кормом и откинул крышку. Широким жестом он наклонился и зачерпнул пригоршню корма. “Ты должен знать, что есть во всем, когда у тебя на попечении заключенные”, - добавил он, нахмурившись.
  Во время этого инцидента девушка была на грани обморока. Ее руки слабо шарили по доскам в поисках чего-нибудь, за что можно было бы уцепиться. С бледностью умирающего она наблюдала за движением руки офицера, которая, в конце концов, принесла всего лишь пригоршню корма. Результатом стало помрачение ее рассудка. Она была вне себя от изумления, увидев, как трое крупных мужчин превратились в пригоршню корма.
  IV.
  Возможно, странно, что отсутствие троих мужчин в кормушке во времярасследования проницательного лейтенанта должно было напугать девушку больше, чем обрадовать. То, о чем она молилась, сбылось. Очевидно, спасение этих людей перед лицом всех невероятностей было даровано ей, но ее доминирующей эмоцией был страх. Кормушка была мистической и ужасной машиной, похожей на ловушку какого-то темного мага. Она чувствовала, что почти возможно, что она увидит трех странных мужчин, призрачно парящих в воздухе. Она с опаской оглянулась назад и, когда ослепительный свет фонаря рассеялся в ее глазах, увидела только тусклый склон холма, раскинувшийся в торжественной тишине.
  Интерьер сарая привлекал ее еще больше, потому что теперь он казался сверхъестественным. В нем был тот необычный ящик для корма. Когда она снова заглянула в отверстие для сучка, спокойный серый заключенный сидел на ящике для корма, небрежно постукивая по нему своими болтающимися пятками, как будто это ни в коем случае не соответствовало его представлению о замечательном ящике для корма. Часовой тоже стоял лицом к нему. Свой карабин он держал под мышкой. Его ноги были широко расставлены, и он размышлял. Снаружи донеслось тихое бормотание трех других солдат. Смышленый лейтенант исчез.
  Дрожащий желтый свет фонаря отбрасывал на фигуры мужчин чудовищные колеблющиеся тени. Были пространства мрака, которые окутывали обычные вещи впечатляющим одеянием. Крыша представляла собой непроницаемую черноту, за исключением небольших трещин в черепице, которые фосфоресцировали. Часто старый Санто с грохотом опускал копыта. Каблуки пленника издавали звук, похожий на бой дикого барабана. Когда мужчины поворачивали головы, их глаза сияли омерзительной белизной, а цвет их лиц всегда был восковым и нереальным. И еще там была эта глубоко странная кормушка, невозмутимая со своим грузом фантастической тайны.
  Внезапно откуда-то снизу, у своих ног, девушка услышала хруст, что-то вроде пощипывания, как будто какой-то тихий и очень осторожный терьер возился с дерном. Она отшатнулась; без сомнения, это была еще одна гротескная деталь этого самого неестественного эпизода. Она не побежала, потому что физически была во власти этих событий. Ноги приковали ее к земле, подчиняясь этому маршу ужаса за ужасом. Пока она смотрела на то место, откуда, казалось, доносился этот звук, в ее сознании всплыло смутное, сладостное видение — видение ее безопасной маленькой комнаты, в которой в этот час она обычно спала.
  Царапанье продолжалось негромко и с частыми паузами, как будто терьер прислушивался. Когда девушка впервые оторвала взгляд от отверстия для сучка, сцена предстала сплошной бархатной чернотой; затем постепенно предметы приобрели тусклый блеск. Теперь она могла видеть, где верхушки деревьев соединялись с небом, и очертания сарая были перед ней, окрашенные в густо-фиолетовый цвет. Она была готова закричать, но из ее сдавленного горла не вырвалось ни звука. Она уставилась в землю с выражением лица человека, который наблюдает за зловеще шевелящейся травой при приближении змеи.
  Смутно она увидела кусок дерна, вырванный из земли и затянутый под огромную фундаментную балку сарая. Однажды ей показалось, что она видит человеческие руки, совсем не очерченные, но достаточно яркие по цвету, форме или движению, чтобы сделать тонкий намек.
  Затем внезапно мысль, которая осветила всю ситуацию, вспыхнула в ее голове, как луч света. Трое мужчин, опоздавших с ящиком для корма, были под полом сарая и теперь пробирались под этой балкой. Она ни на мгновение не задумалась, как они могли туда забраться. Это были удивительные создания. От них следовало ожидать сверхъестественного. Она больше не дрожала, ибо в этот момент ею овладела самая неизменная убежденность. Представленные ей доказательства вообще не были доказательствами, но, тем не менее, ее мнение в одно мгновение превратилось из безответственного желудя в укоренившееся и недвижимое дерево. Это было так, как если бы она была членом жюри присяжных.
  Она поспешно наклонилась и осмотрела землю. Там она действительно увидела пару рук, разгребающих землю там, где был сдвинут дерн. Тихо, шепотом, похожим на дыхание, она сказала: “Эй!”
  Смутные руки поспешно потянулись под сарай. Девушка на мгновение задумалась. Затем она наклонилась и прошептала: “Эй! Это я!”
  Через некоторое время раскопки возобновились. Призрачные руки снова начали осторожную добычу. Она ждала. Глухим эхом из глубины сарая доносились частые звуки ленивых движений старого Санто. Часовой разговаривал с заключенным.
  Наконец девочка увидела, как из-под балки медленно высунулась голова. Она увидела лицо одного из чудесных солдат из кормушки. Пара глаз блеснула и заколебалась, затем, наконец, остановилась на ней, бледной статуе девушки. Глаза зажглись чем-то вроде юмористического приветствия. Чья-то рука указала на нее.
  Наклонившись, она выдохнула: “Хорошо”. Мужчина бесшумно вернулся под балку. Мгновение спустя пара рук возобновила свою осторожную работу. В конце концов, голова и руки мужчины странным образом торчали из земли. Он лежал на спине. Девушка подумала о грязи в его волосах. Медленно извиваясь и отталкиваясь от балки над головой, он выбрался из любопытного маленького прохода. Он изогнулся всем телом и приподнялся на руках. Он улыбнулся девушке и осторожно вытащил ноги из-под балки. Когда он, наконец, выпрямился рядом с ней, то сразу же начал машинально отряхивать грязь со своей одежды руками. В сарае часовой и его пленник, очевидно, были заняты спором.
  Девушка и первый чудесный солдат осторожно подали сигналы. Казалось, они боялись, что их руки будут издавать звуки, проходя по воздуху. Их губы шевелились, передавая смутные значения.
  На этом языке жестов девушка описала ситуацию в сарае. Осторожными движениями она рассказала ему о важности абсолютной тишины. Он кивнул, а затем в той же манере рассказал ей о двух своих товарищах под полом сарая. Он снова сообщил ей об их раненом состоянии и покачал головой, выражая свое отчаяние. Он скривил лицо, чтобы показать, как у них болят руки, и скорбно ткнул пальцем в воздух, чтобы выразить их отдаленное географическое положение.
  Эта сигнализация была прервана звуком тела, которое тащили или само тащилось с медленным шуршанием под сараем. Звук был слишком громким для безопасности. Они бросились к дыре и начали семафорить, пока не появилась лохматая голова с закатившимися глазами и быстрой ухмылкой.
  Судорожными движениями рук вниз они подавили эту ухмылку, а вместе с ней и свистящий звук. В драматической пантомиме они сообщили этому руководителю об ужасных последствиях такого большого шума. Голова кивнула, и второй мужчина с трудом, но с предельной осторожностью оттолкнулся и выбрался из ямы.
  Слабым шепотом первый мужчина спросил: “Где Сим?”
  Второй мужчина тихо ответил. “Он прямо здесь”. Он ободряюще указал на дыру.
  Когда появилась третья голова, мягкая радостная улыбка появилась на каждом лице, и немая группа обменялась выразительными взглядами.
  Когда они все вместе выбрались из этого трагического сарая, то испустили долгий вздох, который сопровождался еще одной улыбкой и еще одним обменом взглядами.
  Один из мужчин на цыпочках подошел к дыре в сучке и заглянул в сарай. В этот момент заговорил часовой. “ Да, мы их всех знаем. В этом районе нет дома, в котором мы не знали бы, кто находится в нем большую часть времени. Время от времени мы их обыскиваем — как вас. Так вот, вон тот дом, мы...
  Мужчина внезапно покинул нору и вернулся к остальным. На его смутно различимом лице было написано, что он сделал удивительное открытие. Остальные вопросительно посмотрели на него, но он просто махнул рукой, показывая, что не может говорить в этом месте. Он повел их обратно к холму, осторожно крадучись. На безопасном расстоянии от сарая он остановился, и когда они нетерпеливо столпились вокруг него, он взорвался напряженным шепотом: “Да ведь это ... это капитан Сойер, которого они посадили вон там”.
  - Капитан Сойер! - недоверчиво прошептали остальные мужчины.
  Но девочка хотела кое-что спросить. “ Как ты выбрался из коробки с кормом? Он улыбнулся. “Ну, когда вы поместили нас туда, у нас была всего минута, когда мы допустили, что это небезопасное место, и мы допустили, что выберемся. И мы это сделали. Мы носились круг за кругом, пока не стало казаться, что нас вот-вот схватят, а потом мы бросились на землю в стойлах для коров, где очень низко — просто земляной пол, - и тогда мы просто естественно забились под пол сарая, когда пришли Янки. И мы все равно не узнали капитана Сойера по голосу. Мы слышали, как он выступал, и допускали, что это был очень дерзкий человек, но мы не знали, что это был он. Нет, мэм.
  Эти трое мужчин, так недавно оказавшиеся в опасной ситуации, казалось, внезапно отбросили все мысли об этом. Они стояли с печальными лицами, глядя на сарай. Казалось, они вообще не строили планов по достижению более полного безопасного места. Они были остановлены и ошеломлены каким-то неизвестным бедствием.
  “Как ты думаешь, Сим, они поймают его?” - скорбно прошептал один из них.
  “Я не знаю”, - ответил другой таким же тоном.
  Другой с тихим рычанием выразил в двух словах свое мнение о методах Судьбы: “О, черт!”
  Трое мужчин вздрогнули, словно их одновременно ужалили, и уставились на молодую девушку, которая молча стояла рядом с ними. Человек, давший клятву, начал взволнованно извиняться: “Простите, мисс! ‘Клянусь душой, я совершенно забыл, что вы здесь". ‘Да, и я бы так не клялся, если бы знал. - Нет, я бы не стал.
  Девушка, казалось, не слышала его. Она смотрела на сарай. Внезапно она обернулась и прошептала: “Кто он?”
  “Он капитан Сойер, мэм”, - сказали они ей печально. “Он наш собственный капитан. Он командует нами здесь уже долгое время. У него есть люди, которые поддерживают тебя. Райкон, они схватили его, когда он был в гостях.
  Какое—то время она стояла неподвижно, а потом, охваченная благоговейным страхом, спросила: “Они ... они повесят его?”
  “Нет, м'м.". О, нет, м'м. Не делай райконов. Нет, м'м.”.
  Группа была поглощена созерцанием сарая. Некоторое время никто не двигался и не произносил ни слова. Наконец девушку разбудили легкие звуки, и, обернувшись, она увидела, что трое мужчин, которые так недавно сбежали из сарая, теперь приближаются к нему.
  V.
  Девушка, ожидавшая в темноте, ожидала услышать внезапный грохот драки, как только трое крадущихся мужчин доберутся до сарая. Она с болью размышляла о скорой катастрофе, которая постигла бы любое столь отчаянное предприятие. У нее возникло желание умолять их уехать. Трава шелковисто шелестела, когда она мчалась к сараю.
  Однако, когда она приехала, то растерянно огляделась. Мужчины ушли. Она поискала глазами, пытаясь обнаружить что-нибудь движущееся, но ничего не смогла разглядеть.
  Снова оставшись одна, она начала бояться ночи. Огромные промежутки темноты могли скрывать подкрадывающиеся опасности. Из чистого желания увидеть человека она была вынуждена снова заглянуть в дыру от сучка. Часовому, по-видимому, надоело разговаривать. Вместо этого он размышлял. Заключенная все еще сидела на ящике для корма, угрюмо уставившись в пол. Девушке казалось, что она смотрит на жуткую восковую фигуру. Она вздрогнула, когда старая лошадь опустила гулкое копыто. Ей хотелось, чтобы мужчины заговорили; их молчание придавало странный вид. Они были похожи на двух мертвецов.
  Девушка почувствовала непреодолимое желание взглянуть в угол помещения, где находились стойла для коров. Света там не было, если не считать странной серой дымки, обозначавшей путь тускнеющих лучей фонаря. Все остальное представляло собой мрачную тень. Наконец она увидела, как там что-то движется. Он мог быть размером с крысу или частью чего-то размером с человека. В любом случае, это свидетельствовало о том, что в этом месте было что-то живое. В одно время она видела это ясно, а в другое время оно исчезало, потому что из-за пристального взгляда она время от времени сильно запутывала и размывала эти странные тени и слабые огоньки. Наконец, однако, она разглядела человеческую голову. Она была чудовищно растрепанной и дикой. Она медленно продвигалась вперед, пока ее взгляд не упал на пленника, а затем на часового. Блуждающие лучи заставляли глаза блестеть, как серебро. Сердце девушки забилось так сильно, что она прикрыла его рукой.
  Часовой и пленник оставались неподвижными, как воск, и из темноты высунувшаяся из пола голова наблюдала за ними своими серебряными глазами.
  Наконец заключенный выскользнул из кормушки и, подняв руки, широко зевнул. “Ну что ж, ” заметил он, - вы, мальчики, получите хорошую взбучку, если будете дурачиться здесь еще немного. В любом случае, это некоторое удовлетворение, даже если вы меня трахнете. Ты получишь хорошую взбучку. Он на мгновение задумался и решил: “Я в некотором роде готов попасть в плен, если только вы, ребята, получите чертовски хорошую взбучку за то, что такие умные”.
  Часовой поднял голову и улыбнулся высокомерной улыбкой. “Лизать, эй? Никси!” Он раздраженно подмигнул заключенному. “ Вы, ребята, недостаточно быстры, мой мальчик. Почему вы не победили нас в —? и в—? и в...? Он назвал несколько великих сражений.
  На это пленный офицер выпалил в гневном изумлении: “Да ведь мы это сделали!”
  Часовой снова подмигнул с глубокой иронией. “ Да— я знаю, что ты это сделал. Конечно. Ты выпорол нас, не так ли? Отличная это была порка! Да ведь мы...
  Он внезапно умолк, пораженный звуком, нарушившим ночную тишину. Это был резкий треск далекого выстрела, который вызвал дикое эхо среди холмов. За этим немедленно последовал хриплый крик человеческого голоса, далекий предостерегающий вопль, пение об удивлении, опасности, страхе смерти. Мгновение спустя вдали раздался яростный треск выстрелов. Часовой и заключенный стояли лицом друг к другу, разомкнув губы, прислушиваясь.
  В этот момент сад проснулся от внезапного шума. Послышались глухой стук, возня и топот ног, мягкое, быстрое бряцание оружия, мужские голоса, ругательства, команды, торопливые и неторопливые, решительные и неистовые. Лошадь неслась по дороге бешеным галопом. Громкий голос крикнул: “В чем дело, Фергюсон?” Другой голос прокричал что-то бессвязное. Раздался резкий, нестройный хор команд. Внезапно из сада раздался оглушительный залп. Заключенный в сером изменил свою напряженную позу слушателя. Мгновенно глаза часового вспыхнули, и он сказал с новой и ужасающей суровостью: “Стой, где стоишь!”
  Заключенный дрожал от возбуждения. Выражения восторга и триумфа срывались с его губ. “Сюрприз, клянусь Богом! Сейчас—сейчас, ты увидишь!”
  Часовой невозмутимо вскинул карабин к плечу. Он тщательно прицелился вдоль ствола, пока тот не нацелился в голову заключенного, примерно в переносицу. “Ну, в любом случае, я с тобой. Помни это! Не двигайся!”
  Заключенный не мог удержаться от нервного жестикулирования руками. — Я не буду; но...
  “И закрой свой рот!”
  Трое товарищей часового показались в поле зрения. “ Пит, дьявольский скандалист!— ты можешь...
  “ Я поймал его, - спокойно сказал часовой, не двигаясь с места. Казалось, ствол карабина уперся в каменные опоры. Трое товарищей повернулись и нырнули в темноту.
  В саду казалось, что два гигантских животного сцепились в безумной схватке, барахтаясь, рыча, воя в вихревом хаосе шума и движения. В сарае заключенный и его охранник молча смотрели друг на друга.
  Что же касается девушки у сучковой норы, то в начале этого шума небо обрушилось как гром среди ясного неба. Она бы не удивилась, если бы увидела, как звезды покидают свои жилища, а растительность, сарай - все исчезло. Это был конец всему, грандиозное вселенское убийство. Когда двое из трех чудесных солдат, составлявших первоначальный корпус кормушек, во всех деталях вынырнули из отверстия под балкой и скользнули в темноту, она лишь мельком взглянула на них.
  Внезапно она вспомнила голову с серебристыми глазами. Она шагнула вперед и снова приникла взглядом к отверстию от сучка. Даже несмотря на шум, доносившийся из сада, с дороги вверх и вниз по дороге, с небес и из глубин земли, главной достопримечательностью была эта мистическая голова. Там, для нее, был темный бог трагедии.
  Заключенный в сером в этот момент разразился смехом, который был не более чем истерическим бульканьем. “Ну, ты не можешь вечно держать этот пистолет наготове! Очень скоро тебе придется его опустить.
  Голос часового звучал немного приглушенно, потому что он прижимался щекой к оружию. - Я еще некоторое время не буду уставать.
  Девушка увидела, как голова медленно поднялась, глаза остановились на лице часового. Высокая черная фигура прокралась между коровьими стойлами и исчезла за домом старого Санто. Она знала, что должно было произойти. Она знала, что это мрачное существо выполняет ужасную миссию и что оно снова появится в начале небольшого прохода между стойлом Санто и стеной, почти у локтя часового; и все же, когда она увидела слабый признак скорчившейся там фигуры, у нее чуть не вырвался крик совершенно новой тревоги.
  Руки часового, в конце концов, были не из гранита. Он беспокойно заерзал. Наконец он заговорил своим ровным, неизменным тоном: “Что ж, я думаю, тебе придется залезть в ящик для корма. Отойди назад и подними крышку”.
  — Но ты же не хочешь сказать...
  “Отойди!”
  Девушка почувствовала, как предостерегающий крик сорвался с ее губ, когда она посмотрела на этого часового. Она отметила каждую деталь выражения его лица. Более того, она увидела копну его каштановых волос, неприлично спадавших на уши, его ясные глаза, теперь горевшие жестким, холодным светом, нахмуренный лоб, кольцо на безымянном пальце левой руки. “О, они не убьют его! Конечно же, они не убьют его!” Шум драки в саду напоминал громкую музыку, раскаты грома и молнии, буйство бури, которые люди любят во время критической сцены трагедии.
  Когда заключенный неохотно подчинился, он на мгновение повернулся лицом ко входу в маленький проход, и то, что он там увидел, должно быть, было быстро и наглядно написано в его глазах. И часовой прочитал это и понял тогда, что он был на пороге своей смерти. За долю секунды определенная информация перешла от мрачного существа в коридоре к заключенному, а от заключенного - к часовому. Но в это мгновение черная грозная фигура поднялась, возвышаясь, и совершила прыжок. Новая тень промелькнула на полу, когда был нанесен удар.
  Что касается девушки у дыры в сучке, то, придя в себя, она обнаружила, что стоит, сцепив руки, и кричит изо всех сил.
  Словно рассудок снова покинул ее, она обежала сарай, вошла в дверь и, рыдая, бросилась рядом с телом солдата в синем.
  Шум драки наконец стал слаженным, поскольку одна сторона издавала крики высшего ликования. Стрельба больше не звучала грохотом; теперь она выражалась злобным треском, последними словами боя, произнесенными с женской мстительностью.
  Вскоре послышался топот летящих ног. Грязная, тяжело дышащая, краснолицая толпа солдат в синей форме ворвалась в сарай, мгновенно застыла в позах изумления и ярости, а затем взревела единым хором: “Он ушел!”
  Девушка, стоявшая на коленях рядом с распростертым на полу телом, обратила к ним свои полные скорби глаза и воскликнула: “Он ведь не умер, правда? Он не может быть мертв?”
  Они толпой двинулись вперед. Сообразительный лейтенант, который так тщательно следил за ящиком для корма, опустился на колени рядом с девушкой и положил голову на грудь распростертого солдата. “Ну, нет”, - сказал он, вставая и глядя на мужчину. “С ним все в порядке. Кто-нибудь из вас, мальчики, плесните на него водой”.
  “ Вы уверены? - спросила девушка лихорадочно.
  “ Конечно! Через некоторое время ему станет лучше.
  “ О! ” тихо сказала она, а затем посмотрела вниз на часового. Она начала подниматься, но лейтенант наклонился и довольно неловко ухватил ее за руку.
  “ Не беспокойся о нем. С ним все в порядке.
  Она снова повернула свое лицо с изогнутыми губами и сияющими глазами к лежащему на полу без сознания солдату. Солдаты направились к двери, лейтенант поклонился, девушка исчезла.
  “Странно”, - сказал молодой офицер. “Совершенно очевидно, что девушка - бунтарка худшего сорта, и все же она плачет и причитает как сумасшедшая по одному из своих врагов. Будь поблизости утром со всевозможными лекарствами — ты увидишь, что она не такая. Странная ”.
  Сметливый лейтенант пожал плечами. Поразмыслив, он снова пожал плечами. Он сказал: “Война меняет многое, но, слава Богу, не все!”
  OceanofPDF.com
  ТАЙНА ГЕРОИЗМА
  Темные мундиры солдат были так покрыты пылью от непрекращающейся борьбы двух армий,что полк казался почти частью глинистого берега, который защищал их от снарядов. На вершине холма батарея с оглушительным ревом спорила с какими-то другими орудиями, и взору пехоты артиллеристы, пушки, кессоны, лошади были отчетливо видны на фоне голубого неба. Когда стреляли, красная полоса, круглая, как бревно, вспыхивала низко в небесах, подобно чудовищной вспышке молнии. Бойцы батареи были одеты в белые утепленные брюки, которые каким-то образом подчеркивали их ноги; и когда они бегали и сбивались в небольшие группы по приказу кричащих офицеров, это производило на пехоту большее впечатление, чем обычно.
  Фред Коллинз из компании говорил: “Гром! Я бы хотел выпить. Здесь нет воды?” Затем кто-то крикнул: “Вон идет горнист!”
  Когда глаза половины полка охватило одно машинообразное движение, на мгновение возникла картинка лошади в большом конвульсивном прыжке, смертельно раненной, и всадника, откинувшегося назад со скрюченной рукой и растопыренными пальцами перед лицом. На земле лежал багровый ужас разорвавшегося снаряда, с волокнами пламени, похожими на копья. Сверкающий горн вылетел из-за спины всадника, и лошадь и человек упали ничком. В воздухе стоял запах, как от пожара.
  Иногда пехотинцы смотрели вниз на прекрасный маленький луг, раскинувшийся у их ног. Его длинная зеленая трава слегка колыхалась на ветру. За ним виднелись серые очертания дома, наполовину разнесенного на куски снарядами и деловитыми топорами солдат, которые ходили за дровами. Линия старого забора теперь была смутно обозначена длинными сорняками и случайным столбом. Снаряд разнес домик-колодец в щепки. Маленькие струйки серого дыма, поднимавшиеся вверх от нескольких тлеющих углей, указывали место, где раньше стоял сарай.
  Из-за завесы зеленого леса донеслись звуки какой-то чудовищной потасовки, как будто дрались два животного размером с остров. На расстоянии время от времени появлялись быстро движущиеся люди, лошади, батареи, флаги, и вместе с грохотом пехотных залпов часто слышались дикие и неистовые возгласы. Посреди всего этого Смит и Фергюсон, два рядовых Компании, были вовлечены в горячую дискуссию, которая касалась величайших вопросов существования страны.
  Батарея на холме вскоре вступила в страшную дуэль. Белые ноги артиллеристов заметались туда-сюда, а офицеры удвоили свои крики. Орудия, с их бесстрастным поведением и отвагой, были типичны для чего-то бесконечно уверенного в себе в этом крике смерти, который кружился вокруг холма.
  Один из команды “качелей” внезапно был сбит с ног, и его обезумевшие собратья потащили его растерзанное тело, пытаясь спастись от этой суматохи и опасности. Молодой солдат верхом на одном из предводителей ругался и кипел от злости в седле, яростно дергая за уздечку. Офицер выкрикнул приказ так яростно, что его голос сорвался, и он закончил фразу визгливым фальцетом.
  Передовая рота пехотного полка оказалась несколько незащищенной, и полковник приказал ей более полно отойти под прикрытие холма. Послышался лязг стали о сталь.
  Лейтенант батареи подъехал и проехал мимо них, осторожно держа правую руку в левой. И казалось, что эта рука вовсе не была его частью, а принадлежала другому человеку. Его трезвый и задумчивый конь шел медленно. Лицо офицера было грязным и потным, а его форма была взъерошена, как будто он участвовал в прямом бою с врагом. Он мрачно улыбнулся, когда солдаты уставились на него. Он повернул коня к лугу.
  Коллинз из Одной Компании сказал: “Я бы хотел чего-нибудь выпить. Держу пари, что вон в том старом колодце есть вода!”
  - Да, но как ты собираешься это получить?
  Потому что маленький луг, который находился между ними, теперь подвергался ужасному обстрелу снарядов. Его зеленое и прекрасное спокойствие полностью исчезло. Бурая земля разбрасывалась чудовищными пригоршнями. И была резня молодых травинок. Их рвали, сжигали, уничтожали. По какой-то странной случайности битвы этот нежный маленький луг стал объектом красной ненависти снарядов, и каждый разрыв казался проклятием в лицо девушке.
  Раненый офицер, ехавший верхом по этому пространству, сказал себе: “Да ведь они не могли бы стрелять сильнее, даже если бы здесь собралась вся армия!”
  Снаряд попал в серые руины дома, и когда после грохота разрушенная стена рассыпалась на куски, раздался шум, напоминающий хлопанье ставен во время сильного зимнего шторма. Действительно, пехота, остановившаяся в укрытии на берегу, выглядела как люди, стоящие на берегу и созерцающие безумие моря. "Ангел бедствия" имел в виду батарею на холме. Все меньше белоногих мужчин возилось с оружием. Снаряд пробил один из осколков, и после того, как вспышка, дым, пыль и ярость от этого удара рассеялись, можно было увидеть белые ноги, горизонтально вытянутые на земле. И в этот промежуток времени в тылу, где дело батарейных лошадей стоять носом к бою, ожидая команды вытащить свои орудия из руин, или в них самих, или куда угодно, чего требовали эти непонятные люди с кнутом и шпорами, — в этой шеренге пассивных и немых зрителей, чьи трепещущие сердца все же не позволяли им забыть о железных законах человеческого контроля над ними, - в этой шеренге грубых солдат происходила безжалостная и отвратительная резня. Из-за топота истекающих кровью и поверженных лошадей пехотинцы могли видеть, как одно животное приподняло свое израненное тело передними лапами и с мистическим и глубокомысленным красноречием подняло нос к небу.
  Некоторые товарищи подшучивали над Коллинзом по поводу его жажды. “Ну, если ты так сильно хочешь выпить, почему бы тебе не пойти и не выпить!”
  - Ну, я сделаю это через минуту, если ты не заткнешься!
  Лейтенант артиллерии направил свою лошадь прямо вниз по склону с таким беспокойством, словно это была ровная земля. Проскакивая галопом мимо полковника пехоты, он вскинул руку в быстром приветствии. “Мы должны выбираться из этого”, - сердито прорычал он. Это был чернобородый офицер, и его глаза, похожие на бусинки, сверкали, как у безумца. Его скачущий конь мчался вдоль колонны пехоты.
  Толстый майор, небрежно державший шпагу горизонтально за спиной и широко расставивший ноги, посмотрел вслед удаляющемуся всаднику и рассмеялся. “Он хочет вернуться с приказами как можно быстрее, иначе не останется ни одного батальона”, - заметил он.
  Мудрый молодой капитан второй роты высказал подполковнику предположение, что вражеская пехота, вероятно, скоро атакует холм, и подполковник пренебрежительно отмахнулся от него.
  Рядовой одной из тыловых рот выглянул на луг, а затем повернулся к товарищу и сказал: “Посмотри туда, Джим!” Это был раненый офицер с батареи, который некоторое время назад пустился скакать по лугу, осторожно поддерживая свою правую руку левой. Этот человек, по-видимому, наткнулся на снаряд в то время, когда его никто не заметил, и теперь его можно было увидеть лежащим лицом вниз, перекинув ногу в стремени через тело своей мертвой лошади. Нога заряжающего была наклонена вверх, точно такая же жесткая, как кол. Вокруг этой неподвижной пары все еще выли снаряды.
  В Компании произошла ссора. Коллинз тряс кулаком перед лицами смеющихся товарищей. “Черт возьми! Я не боюсь идти. Если ты будешь много говорить, я уйду!”
  “ Конечно, ты справишься! Ты справишься с этим вмешательством, не так ли?
  Коллинз сказал страшным голосом: “Теперь вы видите!” При этой зловещей угрозе его товарищи снова разразились насмешками.
  Коллинз бросил на них мрачный взгляд и отправился на поиски своего капитана. Тот разговаривал с полковником полка.
  — Капитан, — сказал Коллинз, отдавая честь и становясь по стойке смирно - в те дни у всех брюки были завязаны на коленях, -капитан, я хочу получить разрешение сходить за водой вон из того колодца!
  Полковник и капитан одновременно повернулись и уставились на луг. Капитан рассмеялся. - Тебе, должно быть, очень хочется пить, Коллинз?
  - Да, сэр, это я.
  “Ну—а”, - сказал капитан. Через мгновение он спросил: “Вы не можете подождать?”
  - Нет, сэр.
  Полковник наблюдал за лицом Коллинза. “Послушай, мой мальчик, — сказал он набожным голосом, — послушай, мой мальчик” — Коллинз не был мальчиком, - “тебе не кажется, что это слишком большой риск ради небольшого глотка воды?”
  “ Не знаю, ” неловко ответил Коллинз. Некоторая обида на своих товарищей, которая, возможно, и вынудила его ввязаться в это дело, начала угасать. “Я не знаю, так ли это”.
  Полковник и капитан некоторое время разглядывали его.
  - Что ж, - сказал наконец капитан.
  “Что ж, - сказал полковник, - если вы хотите идти, что ж, идите”.
  Коллинз отдал честь. - Премного благодарен.
  Когда он уходил, полковник крикнул ему вслед. - Возьми с собой фляжки других мальчиков и поскорее возвращайся.
  - Да, сэр, я так и сделаю.
  Тут полковник и капитан переглянулись, потому что им вдруг пришло в голову, что они ни за что на свете не смогут сказать, хочет ли Коллинз ехать или нет.
  Они повернулись, чтобы посмотреть на Коллинза, и, увидев его в окружении жестикулирующих товарищей, полковник сказал: “Ну, разрази меня гром! Я думаю, он уходит.
  Коллинз предстал в образе человека во сне. Посреди вопросов, советов, предостережений, всех взволнованных разговоров товарищей по роте он хранил странное молчание.
  Они были очень заняты подготовкой его к испытанию. Когда они внимательно осмотрели его, это было чем-то похоже на осмотр, который конюхи устраивают лошади перед скачками; и они были поражены, ошеломлены всем происходящим. Их изумление нашло выход в странных повторениях.
  “Ты уверен, что идешь?” они спрашивали снова и снова.
  - Конечно, я! - наконец яростно воскликнул Коллинз.
  Он угрюмо зашагал прочь от них. Он размахивал пятью или шестью флягами на шнурах. Казалось, что его кепка неплотно держится у него на голове, и часто он протягивал руку и натягивал ее на лоб.
  В компактной колонне произошло общее движение. Длинное существо, похожее на животное, слегка пошевелилось. Его четыреста глаз были устремлены на фигуру Коллинза.
  “ Что ж, сэр, если это не самое ужасное! Я никогда не думал, что у Фреда Коллинза хватит крови для такого рода бизнеса”.
  - И что же он все-таки собирается делать?
  - Он идет вон к тому колодцу за водой.
  “ Мы ведь не умираем от жажды, правда? Это глупость.
  “Ну, кто-то подтолкнул его к этому, и он это делает”.
  - Послушай, он, должно быть, отчаянный негодяй.
  Когда Коллинз вышел на луг и зашагал прочь от полка, он смутно сознавал, что между ним и его товарищами внезапно образовалась пропасть, глубокая долина всех гордостей. Это было временно, но условие состояло в том, что он вернется победителем. Он слепо поддался странным эмоциям и взял на себя обязательство идти прямо в лицо смерти.
  Но он не был уверен, что хотел бы сделать опровержение, даже если бы мог сделать это без стыда. По правде говоря, он был уверен очень мало. В основном он был удивлен.
  Ему казалось сверхъестественно странным, что он позволил своему разуму завести свое тело в такую ситуацию. Он понимал, что это можно было бы назвать драматически великим.
  Однако он ничего не понимал в полной мере, за исключением того, что на самом деле осознавал свое ошеломление. Он чувствовал, как его затуманенный разум нащупывает форму и цвет этого происшествия. Он удивлялся, почему не чувствует острой агонии страха, режущей его разум, как нож. Он удивился этому, потому что человеческое выражение веками громко говорило о том, что люди должны бояться определенных вещей, и что все люди, которые не испытывают этого страха, являются феноменами—героями.
  Значит, он был героем. Он испытал то разочарование, которое постигло бы всех нас, если бы мы обнаружили, что сами способны на те поступки, которыми больше всего восхищаемся в истории и легендах. Значит, это был герой. В конце концов, героев было немного.
  Нет, этого не могло быть. Он не был героем. В жизни героев не бывает стыда, а что касается его самого, то он вспомнил, как занял пятнадцать долларов у друга и пообещал вернуть их на следующий день, а затем избегал этого друга в течение десяти месяцев. Когда дома мать заставляла его в начале его жизни работать на ферме, у него часто была манера быть раздражительным, ребячливым, дьявольским; а его мать умерла после того, как он попал на войну.
  Он понял, что в этом вопросе с колодцем, флягами, раковинами он был незваным гостем в стране прекрасных поступков.
  Теперь он был примерно в тридцати шагах от своих товарищей. Полк только что повернул к нему свои многочисленные лица.
  Из леса ужасающих звуков внезапно появилась небольшая неровная шеренга людей. Они яростно и быстро стреляли по отдаленной листве, над которой появлялись маленькие клубы белого дыма. К грохоту орудий на холме добавился грохот перестрелки. Небольшая шеренга солдат побежала вперед. Сержант-знаменосец упал ничком со своим флагом, как будто поскользнулся на льду. С этого далекого поля донеслись хриплые радостные крики.
  Коллинз внезапно почувствовал, что два демонических пальца прижаты к его ушам. Он не видел ничего, кроме летящих стрел, пылающих красным. Он покачнулся от шока от этого взрыва, но бросился к дому, на который смотрел так, как человек, по шею погруженный в бурлящий прибой, смотрит на берег. В воздухе завывали маленькие осколки скорлупы, и взрывы при землетрясении сводили его с ума своим угрожающим ревом. Пока он бежал, фляги стукались друг о друга с ритмичным позвякиванием.
  По мере того, как он приближался к дому, каждая деталь происходящего становилась для него ярче. Он заметил несколько кирпичей от исчезнувшей трубы, лежащих на дерне. Там была дверь, которая висела на одной петле.
  Винтовочные пули, выпущенные настойчивыми застрельщиками, долетали из-за далекой листвы. Они смешивались со снарядами и осколками снарядов, пока воздух не разорвался во всех направлениях от улюлюканья, воплей, воя. Небо было полно демонов, которые направили всю свою дикую ярость на его голову.
  Подойдя к колодцу, он бросился лицом вниз и вгляделся в его темноту. В нескольких футах от поверхности мелькали серебристые отблески. Он схватил одну из фляжек и, отвинтив крышку, опустил ее за шнур. Вода медленно потекла внутрь с ленивым бульканьем.
  И теперь, когда он лежал, отвернувшись, его внезапно охватил ужас. Ужас сжал его сердце, как когти. Вся сила покинула его мышцы. На мгновение он стал всего лишь мертвецом.
  Фляга наполнялась с сводящей с ума медлительностью, как и все бутылки. Вскоре он собрался с силами и обратился к ней с громким ругательством. Он наклонился так, что казалось, будто он собирается затолкать в нее воду руками. Его глаза, когда он смотрел вниз, в колодец, сияли, как два куска металла, и в их выражении была великая мольба и великое проклятие. Глупая вода высмеяла его.
  Раздался оглушительный грохот снаряда. Багровый свет пробился сквозь быстро закипающий дым и отбросил розовый отблеск на часть стены колодца. Коллинз выдернул руку и флягу тем же движением, каким человек вытаскивает голову из печи.
  Он выпрямился, свирепо огляделся и заколебался. На земле рядом с ним лежало старое колодезное ведро с обрывком ржавой цепи. Он быстро опустил его в колодец. Ведро коснулось воды, а затем, лениво перевернувшись, утонуло. Когда, дрожащей рукой потянувшись за ней, он вытащил ее, она часто стучала о стенки колодца и часть своего содержимого пролилась.
  При беге с наполненным ведром человек может использовать только один тип походки. Итак, через это ужасное поле, над которым кричали практичные ангелы смерти, Коллинз бежал с манерой фермера, которого бык выгоняет с фермы.
  Его лицо побелело от предвкушения — предвкушения удара, который развернет его и повалит на землю. Он падал так, как падали другие люди, которых жизнь выбивала из них так внезапно, что их колени касались земли не быстрее, чем головы. Он увидел длинную синюю линию полка, но его товарищи стояли и смотрели на него с края невозможной звезды. Он заметил несколько глубоких колей от колес и отпечатков копыт на дерне у себя под ногами.
  Артиллерийский офицер, упавший на этом лугу, издавал стоны сквозь шумовую бурю. Эти тщетные крики, вырванные из него агонией, были слышны только снарядами, пулями. Когда прибежал Коллинз с дикими глазами, этот офицер поднялся. Его лицо исказилось и побледнело от боли, он был готов издать какой-нибудь громкий умоляющий крик. Но внезапно его лицо выпрямилось, и он позвал: “Послушайте, молодой человек, не дадите ли мне глоток воды?”
  Среди эмоций Коллинза не было места удивлению. Он обезумел от угрозы уничтожения.
  “Я не могу!” - закричал он, и в его ответе было полное описание охвативших его дурных предчувствий. Кепки на нем не было, а волосы растрепались. Из-за его одежды казалось, что его тащили по земле за пятки. Он побежал дальше.
  Голова офицера опустилась, один локоть согнулся. Его нога в окованном медью стремени все еще была перекинута через туловище лошади, а другая находилась под ней.
  Но Коллинз повернулся. Он бросился назад. Теперь его лицо посерело, а в глазах был ужас. “Вот оно! вот оно!”
  Офицер был похож на человека, напившегося. Его рука согнулась, как прутик. Голова поникла, как будто у него была ивовая шея. Он опускался на землю лицом вниз.
  Коллинз схватил его за плечо. “ Вот оно. Вот твой напиток. Перевернись. Перевернись, парень, ради бога!”
  С Коллинзом, держащим его за плечо, офицер изогнулся всем телом и упал, повернувшись лицом в ту область, откуда доносились невыразимые звуки вращающихся ракет. На его губах появилась едва заметная тень улыбки, когда он посмотрел на Коллинза. Он вздохнул, маленький примитивный вздох, похожий на детский.
  Коллинз старался держать ведро ровно, но из-за его трясущихся рук вода выплеснулась на лицо умирающего. Затем он отдернул его и побежал дальше.
  Полк приветственно взревел. Угрюмые лица сморщились от смеха.
  Его капитан отмахнулся от ведра. - Отдай его людям!
  Два добродушных молодых лейтенанта-жаворонка первыми завладели им. Они по-своему обыграли его.
  Когда один попытался выпить, другой, поддразнивая, толкнул его локтем. “Не надо, Билли! Я из-за тебя все разолью”, - сказал один. Тот рассмеялся.
  Внезапно раздались ругательства, глухой стук дерева о землю и быстрый ропот изумления среди рядов. Два лейтенанта уставились друг на друга. Ведро стояло на земле пустое.
  OceanofPDF.com
  КАМПАНИЯ В ИНДИАНЕ
  Я.
  Когда трудоспособные жители деревни сформировали роту и отправились маршем на войну, майор Том Болдин. в какой-то степени взял на себя бремя деревенских забот. Все бежали к нему, когда чувствовали себя обязанными обсудить свои дела. Перед ним предстали горести города. Его маленькая скамейка на солнечной стороне таверны Мигглсвилля стала чем-то вроде открытого двора, куда люди приходили, чтобы с негодованием высказать свои обиды. Он смирился со своим положением и мужественно боролся под бременем. Это было необходимо ему, как человеку, который видел красное небо над причудливыми городками Мексики и крепкие штыки северян, сверкающие на узких дорогах.
  Однажды теплым летним днем майор сидел и дремал на своей скамеечке. В буре дискуссий, которая обычно охватывала его, наступило затишье. Его трость, с помощью которой он мог совершать самые потрясающие жесты, лежала рядом с ним. Его шляпа лежала на скамейке, а старая лысая голова наклонилась далеко вперед, пока нос не коснулся первой пуговицы жилета.
  Воробьи отчаянно ссорились на дороге, не обращая внимания на пот. Однажды мимо с лязгом и скрипом проехала упряжка, подняв желтое пятно пыли на фоне мягких тонов поля и неба. В высокой траве луга через дорогу бесконечно стрекотали насекомые.
  Внезапно на проезжей части появился мальчик с взъерошенной головой, быстро топая босыми ногами. Он был чрезвычайно взволнован. Обнаружив спящего майора, он издал пронзительный вопль и бросился к нему. Он посеял ужасную панику среди нескольких цыплят, которые сосредоточенно скреблись у ног майора. Они кричали в безумном страхе и метались туда-сюда в поисках пути к спасению, тогда как на самом деле перед ними были явно открыты все пути.
  Этот шум заставил майора внезапно вскочить от изумления и дурных предчувствий. Он протер глаза и огляделся вокруг. Тем временем какая-то умная курица обнаружила проход в безопасное место и вывела стаю в сад, где они не переставая тревожно кудахтали.
  Задыхаясь от бега и задыхаясь от ужаса, маленький мальчик стоял перед майором, пытаясь придумать историю, которая всегда вертелась у него на кончике языка.
  “Майор—теперь—майор...”
  Старик, очнувшийся от сладостного сна, нетерпеливо посмотрел на маленького мальчика. “ Ну же, ну же! Что с тобой такое? ” требовательно спросил он. “ Что случилось? Не стой там и не трясись! Говори громче!
  “Многое имеет значение!” - отважно крикнул маленький мальчик с отвагой, порожденной важностью его рассказа. “Мы все цыплята моей мамы украли, и ... теперь... он в лесу!”
  “ Кто это? Кто там, в лесу? Вперед!
  “Теперь этот мятежник есть!”
  - Что? - взревел майор.
  - Мятежник! - закричал маленький мальчик на последнем издыхании.
  Майор вскочил со скамейки в сильном возбуждении. Он схватил маленького мальчика за воротник и сильно дернул. “ Куда? Ты уверен? Кто его видел? Как давно? Где он сейчас? Вы его видели?
  Маленький мальчик, испуганный яростью майора, начал всхлипывать. Через мгновение ему удалось пробормотать: “Он — сейчас — он в лесу. Я видел его. Он выглядит уродливее всего на свете.
  Майор отпустил мальчика и, помолчав некоторое время, предался чудесному сну. Затем он сказал: “Клянусь громом! мы разберемся с этим проклятием. Ты жди здесь, ” сказал он мальчику, “ и никому не говори ни слова. Ты слышишь?
  Мальчик, все еще плача, кивнул, и майор поспешно вошел в гостиницу. Он снял с крючков неуклюжее гладкоствольное ружье и внимательно осмотрел огромный капсюль, надетый на штуцер. Не доверяя капсюлю, он снял его и заменил новым. Он внимательно осмотрел пистолет, как будто таким образом мог судить о состоянии заряда. Все его движения были обдуманными и смертоносными.
  Когда он поднялся на крыльцо таверны, то увидел, что двор заполнен людьми. Питер Уизби, с закопченным лицом и ухмылкой, сидел в фургоне. Он посмотрел на майора. - Ну? - спросил он.
  - Ну? - переспросил майор, сдерживаясь.
  - Ну, что у тебя есть? - спросил старый Питер.
  “ ‘Поймали?’ Поймали мятежника в лесу! - взревел майор.
  При этих словах женщины и мальчики, нетерпеливо собравшиеся вокруг него, разразились испуганными криками. Женщины пришли из соседних домов, но маленькие мальчики представляли всю деревню. Они чудесным образом услышали первые слухи и совершили чудо, оказавшись на месте происшествия. Они столпились вокруг важной фигуры майора и смотрели в безмолвном благоговении. Женщины, однако, вырвались вперед. При слове “мятежник”, которое олицетворяло для них все ужасные вещи, они засыпали майора вопросами, на которые, очевидно, не было ответов.
  Он стряхнул их с себя с неистовым нетерпением. Тем временем Питер Уизби пытался донести до ушей майора назойливые расспросы сквозь шум. “Что? Нет! Да! Откуда я знаю? ” прорычал обезумевший ветеран, отбиваясь от своих друзей. “ Нет! Да! Что? Откуда, черт возьми, я знаю? На ступеньках таверны сидела хозяйка и горько плакала.
  Наконец майор пробился сквозь толпу и вышел на проезжую часть. Там, когда все устремились за ним, он повернулся к ним лицом. “А теперь послушайте, я знаю об этом не больше вашего”, - с нажимом сказал он им. “Все, что я знаю, это то, что в лесу Смита есть повстанец, и все, что я знаю, это то, что я преследую его”.
  “Но держись подальше от миннета”, - сказал старый Питер. “Откуда ты знаешь, что он мятежник?”
  “ Я знаю, что это он! - воскликнул майор. - Вы думаете, я не знаю, что такое мятежник?
  Затем, презрительно махнув рукой галдящей толпе, он решительно зашагал прочь, держа винтовку под мышкой. В этот героический момент поднялся новый шум, наполовину восхищенный, наполовину встревоженный. Старый Питер заковылял вслед за майором, беспрестанно повторяя: “Держись на мушке”.
  Маленький мальчик, поднявший тревогу, был в центре толпы ребят, которые смотрели на него с завистью и благоговением, обнаруживая в нем новое качество. Он красноречиво обратился к ним. Женщины смотрели вслед майору и старому Питеру, его преследователю. Джерозел Бронсон, слабоумный парень, который ничего не понимал, кроме случайных добродушных словечек, прислонился к забору и ухмыльнулся, как череп. Майор и преследователь скрылись из виду за поворотом дороги, где огромные клены лениво стряхивали пыль, лежавшую на их листьях.
  На мгновение маленькая группа женщин напряженно прислушалась, как будто ожидала услышать внезапный выстрел и крики вдалеке. Они посмотрели друг на друга, их губы слегка разошлись. Деревья тихо вздыхали в лучах летнего солнца. Насекомые на лугу продолжали монотонно жужжать, а где-то громко кудахтала перепуганная курица.
  Наконец миссис Гудвин сказала: “Ну, я все равно пойду к тому повороту на ту дорогу”. Миссис Уиллетс и миссис Гудвин Джо Петерсен, ее близкий друг, закричал от такой безрассудности, но она сказала: “Ну, я все равно ухожу”.
  Она позвонила Бронсону. “Давай, Джерозел. Ты мужчина, и если он погонится за нами, что ж, ты должен вмешаться в него. Эй?”
  Бронсон всегда всем подчинялся. Он улыбнулся в знак согласия и пошел с ней по дороге.
  Маленький мальчик попытался последовать за ними, но пронзительный крик матери заставил его остановиться.
  Остальные женщины стояли неподвижно, не сводя глаз с миссис Гудвин и Джерузела. Затем, наконец, одна из них торжествующе рассмеялась над своей победой над осторожностью и страхом и воскликнула: “Ну что ж, я тоже иду!”
  Другой тут же сказал: “Я тоже”. Началось общее движение. Некоторые из маленьких мальчиков уже отважились отойти на сотню футов от основных сил, и при таком единодушном продвижении они рассредоточились небольшими группами. Некоторые рассказывали ужасные истории о свирепости повстанцев. Их глаза расширились от возбуждения. Все это дело с его возможными опасностями имело для них восхитительный элемент. Джонни Питерсон, который мог выпороть любого присутствующего мальчика, объяснил, что он будет делать, если враг набросится на него.
  Знакомая сцена внезапно приобрела новый вид. Кукурузное поле, которое примыкало к дороге слева, больше не было просто кукурузным полем. Это было мрачное мистическое место, укромные уголки которого могли таить в себе всевозможные опасности. Длинные зеленые листья, колышущиеся на ветру, шелестели от проходящих людей. В пении насекомых теперь слышались предзнаменования, угрозы.
  В эмалевой синеве неба, в полосе желтой дороги, в самой атмосфере было предупреждение. Над верхушками кукурузы нависала далекая листва леса Смита, скрывая безмолвное действие трагедии, ужасы которой они воображали.
  Женщины и маленькие мальчики остановились, ошеломленные впечатляющим пейзажем. Они молча ждали.
  Миссис Гудвин вдруг сказала: “Я возвращаюсь”. Остальные, которые все хотели вернуться, тут же презрительно воскликнули:
  - Что ж, возвращайся, если хочешь!
  Сверчок на обочине дороги внезапно разразился своей пронзительной песней, и женщина, стоявшая рядом, испуганно вскрикнула. По группе женщин пробежало электрическое движение. Они подпрыгнули и внезапно закричали. Со страхом, все еще отражавшимся на их взволнованных лицах, они повернулись, чтобы отругать ту, которая закричала. “Боже! какая же ты дурочка, Салли! У меня перехватило дыхание. Ради бога, не ори так больше!”
  II.
  “Держи миннетку! - крикнул я. Питер Уизби что-то кричал майору, когда тот, преисполненный важности и достоинства своего положения защитникаили Мигглсвилля, быстро шагнул вперед. Ветеран уже чувствовал на своем челе венок, сделанный из цветов благодарности, и, шагая вперед, он был поглощен планированием спокойной и сдержанной манеры носить его. - Держи миннет! - пропищал старый Питер сзади.
  Наконец майор, очнувшийся от своих мечтаний о триумфе, гневно обернулся. - Ну и что?
  “ А теперь посмотри сюда, ” сказал Питер. - Что ты собираешься делать?
  Майор с жестом крайнего раздражения снова развернулся и поехал дальше. Добравшись до кукурузного поля, он остановился и подождал Питера. Он внезапно почувствовал эту неуловимую угрозу в окружающем пейзаже.
  “ Ну? - спросил Питер, тяжело дыша.
  Взгляд майора слегка дрогнул. “Хорошо, — повторил он, - хорошо, я пойду туда и вытащу вон того бунтаря”.
  Они оба остановились и стали разглядывать мягко колышущиеся заросли кукурузы, а за ними - вырисовывающийся лес, полный возможных тайн.
  - Ну что ж, - сказал старый Питер.
  Майор беспокойно пошевелился и приложил руку ко лбу. Питер ждал в явном ожидании.
  Майор прошел по траве у обочины и перелез через забор. Он перекинул обе ноги через верхнюю перекладину, а затем сел на нее лицом к лесу. Однажды он повернул голову и спросил: “Что?”
  - Я ничего не говорил, - ответил Питер.
  Майор слез с забора и медленно направился в кукурузу, держа ружье наготове. Питер стоял на дороге.
  Вскоре майор вернулся и сказал осторожным шепотом: “Если вы что-нибудь услышите, бегите сюда, хорошо?”
  - Ну, у меня нет ни ружья, ни вообще ничего, - сказал Питер тем же тихим тоном. - Какой от меня прок?
  “ Что ж, вы могли бы пойти со мной и понаблюдать, - предложил майор. - Четыре глаза лучше, чем два.
  — Если бы у меня был пистолет... - начал Питер.
  “ О, вам не нужно никакого оружия, ” перебил майор, махнув рукой. - Единственное, чего я боюсь, так это того, что я его не найду. Мои глаза уже не так хороши, как раньше.
  “Ну...”
  “ Пойдем, ” прошептал майор. - Ты не боишься, правда?
  — Нет, но...
  “ Ну, тогда пойдем. Что с тобой такое?
  Питер перелез через забор. Он остановился на верхней перекладине и долго смотрел на непроницаемый лес. Когда он присоединился к майору на кукурузном поле, тот сказал с оттенком гнева:
  “ Ну, пистолет у тебя. Помни об этом. Если он придет за мной, я не буду ни в чем виновата!
  “ Черт возьми! ” ответил майор. - Он еще не скоро придет за вами.
  Затем они вдвоем начали осторожное путешествие по кукурузе. Один за другим появились длинные проходы между рядами. Когда они окинули взглядом каждый из них, им показалось, что какое-то ужасное существо только что покинуло его. Старый Питер остановился и прошептал: “Послушай, посмотри сюда; предположим... предположим...”
  - Предположим, что? - спросил майор.
  “ Предположим— - начал Питер. - Ну, не забывай, что у тебя есть пистолет, а у меня ничего нет.
  - Гром! - воскликнул майор.
  Когда они добрались до места, где стебли были очень короткими из-за тени, отбрасываемой деревьями в лесу, они снова остановились. Листья мягко шелестели на ветру. Перед ними простиралась таинственная зеленая стена леса, и, казалось, в ней были глаза, которые следили за каждым их движением.
  Наконец Питер сказал: “Я не верю, что там кто-то есть”.
  “ Да, там тоже есть, ” сказал майор. - Готов поспорить на что угодно, что он там.
  “ Откуда ты знаешь? ” спросил Питер. - Держу пари, его нет отсюда и в миле.
  Внезапно майор воскликнул: “Послушайте!”
  Они наклонились вперед, едва дыша, разинув рты, сверкая глазами. Наконец майор повернул голову. - Ты это слышал? - хрипло спросил он.
  “ Нет, ” тихо ответил Питер. - Что это было?
  Майор с минуту прислушивался. Затем снова обернулся. - Мне показалось, я услышал чей-то крик! - осторожно объяснил он.
  Они оба наклонились вперед и снова прислушались. Питер в напряженной позе потерял равновесие и был вынужден поспешно и с шумом поднять ногу. - Ш-ш-ш! - прошипел майор.
  Через минуту Питер сказал довольно громко: “О, черт! Я не верю, что ты что-то слышал”.
  Майор сделал отчаянный жест рукой вниз. - Заткнись, ладно? - сказал он сердитым шепотом.
  Питер на мгновение замолчал, но вскоре сказал снова: “О, ты ничего не слышал”.
  Майор повернулся и с отчаянием и гневом посмотрел на своего спутника.
  “ Что с тобой такое? Ты не можешь успокоиться?
  “О, от этого здесь нет никакого толку. Если ты собираешься последовать за ним, почему бы тебе не последовать за ним?
  “ Ну, дай мне время, ладно? ” прорычал майор. И, словно в довершение к этому упреку, он перелез через забор, окружавший лес, обиженно оглядываясь на своего спутника.
  - Что ж, - сказал Питер, когда майор замолчал.
  Майор ступил на толстый ковер коричневых листьев, расстилавшийся под деревьями. Затем он повернулся и прошептал: “Вы подождете здесь, хорошо?” Его лицо покраснело от решимости.
  “ Что ж, отложи миннет! - сказал Питер. — Тебе... мне... нам лучше...
  “ Нет, ” сказал майор. - Подождите здесь.
  Он крадучись направился в заросли. Питер наблюдал за ним, пока тот не превратился в расплывчатую, медленно движущуюся тень. Время от времени он слышал, как хрустят листья и хрустят ветки под неуклюжей поступью майора. Питер, напряженный, затаив дыхание, ждал раскатов внезапной трагедии. Наконец, лес затих в торжественной и впечатляющей тишине, которая заставила Питера почувствовать, как бешено колотится его сердце. Он начал оглядываться по сторонам, чтобы убедиться, что ничто не выскочит на него из мрачных теней. Он внимательно вглядывался в этот прохладный мрак перед собой, и временами ему казалось, что он различает быстрые безмолвные фигуры. Он пришел к выводу, что ему лучше вернуться и попытаться оказать майору какую-нибудь помощь.
  Когда Питер пробирался через кукурузу, женщины на дороге заметили сверкающую фигуру и закричали. Многие из них бросились бежать. Маленькие мальчики, проявив всю свою отвагу, унеслись облаками. Миссис Джо Питерсон, однако, бросила взгляд через плечо, когда она, подобрав юбки, бежала изо всех сил. Она мгновенно остановилась и тоном глубочайшего презрения крикнула остальным: “Да это же он, Пит Уизби!” Тогда они отступали, спотыкаясь, те, кто от природы был самым быстрым в забеге, избегали смотреть в глаза тем, чьи конечности позволили им пробежать небольшое расстояние.
  Питер быстро подошел, заметив живой интерес в глазах женщин. Их молниеносным вопросам, которые обрушились на все стороны эпизода, он противопоставил новое спокойствие, обретенное благодаря его внезапному росту значимости. Он ничего не ответил на их крики. Добравшись до верха забора, он повелительно крикнул: “Эй, Джонни, ты и Джордж, бегите и возьмите мое ружье! Он висит на колышках над скамейкой в магазине.
  При этом ужасном предложении у женщин вырвался сдавленный крик. Названные мальчики помчались по дороге в сопровождении свиты завистливых товарищей.
  Питер перекинул ноги через перила и снова повернулся лицом к лесу. Он повернул голову, чтобы сказать: “Не дергайся, не можешь? Хватит суетиться!” По его поведению они поняли, что это был решающий момент. Группа застыла в неподвижности. Позже Питер повернулся, чтобы сказать “Ш-ш-ш!” неугомонному мальчику, и вид, с которым он это произнес, поверг их всех в благоговейный трепет.
  Маленькие мальчики, которые отправились за ружьем, торопливо топали вперед, держа оружие в руках. Каждому не терпелось разделить с ними эту честь. Тот, кому было поручено принести это, запугивал и руководил своими товарищами.
  Питер сказал: “Ш-ш-ш!” Он взял ружье и поднял его, готовый прочесать кукурузное поле. Он нахмурился на мальчиков и сердито прошептал: “Почему вы не принесли пороховницу и эту штуку с пулями внутри? Я сказал вам принести их. В следующий раз я пришлю кого-нибудь другого”.
  - Ты нам не сказал! - пронзительно закричали мальчики.
  “ Ш-ш-ш! Прекрати шуметь, - сказал Питер с яростным жестом.
  Однако этот упрек позволил другим мальчикам восстановить то душевное спокойствие, которое они потеряли, увидев своих друзей, осыпанных почестями.
  Женщины осторожно приблизились к ограде и время от времени шепотом задавали лихорадочные вопросы; но Питер яростно отталкивал их с таким видом, словно был бесконечно обеспокоен их вмешательством в его напряженное наблюдение. Они были вынуждены снова молча слушать странное и пророческое пение насекомых и мистический шелест кукурузы.
  Наконец до их ушей донесся топот торопливых ног по мягкой почве поля. К ним приближалась темная фигура. Волна могучего страха захлестнула группу, и крики женщин хрипло вырывались из их сдавленных глоток. Питер бешено спрыгнул со своего насеста и повернулся, чтобы использовать забор как оплот.
  Но это был майор. Его лицо пылало, а глаза сверкали. Он схватил винтовку за середину и бешено замахнулся ею. Он скакал с огромной скоростью для своего толстого, короткого тела.
  “Все в порядке! все в порядке!” - начал он кричать на некотором расстоянии. “Все в порядке! Это он, старина Милт Джейкоби!”
  Добравшись до верха забора, он остановился и вытер лоб.
  - Что? - прогремели они в агонии внезапного беспричинного разочарования.
  Миссис Джо Петерсен, которая была дальней родственницей Милтона Джейкоби, решила предотвратить любой ущерб своему социальному положению, сказав сразу же презрительно: “Пьян, я полагаю!”
  “ Ага, ” сказал майор, все еще стоя на заборе, и вытер лоб. “ Пьян как дурак. Гром! Я был удивлен. Я... я... конечно, подумал, что это бунтарь.
  Мысли всех этих женщин на какое-то время пришли в замешательство. Они не могли точно выразить свои эмоции. В конце концов, однако, они бросили майору эту высокомерную фразу:
  - Ну, ты мог бы и сам догадаться.
  OceanofPDF.com
  СЕРЫЙ РУКАВ
  Я.
  - Мнекажется, что сегодня днем может пойти дождь, - заметил лейтенант артиллерии.
  “Так оно и есть”, - согласился пехотный капитан. Он небрежно взглянул на небо. Когда его взгляд опустился на окруженный зелеными тенями пейзаж перед ним, он раздраженно сказал: “Я бы хотел, чтобы те парни вон там перестали в нас бросаться. Они занимаются этим с полудня.
  На опушке кленовой рощи, за широкими полями, в этом мрачном небе время от времени появлялись маленькие облачка дыма тусклого оттенка, предвещавшие надвигающийся дождь. Длинная волна синего и стального цвета на поле беспокойно колыхалась от вечного лая далеких снайперов, и мужчины, опершись на свои винтовки, смотрели на кленовую рощу. Однажды рядовой повернулся, чтобы одолжить немного табаку у товарища в заднем ряду, но, все еще протягивая руку, продолжал вертеть головой и смотреть на далекие деревья. Он боялся, что враг застрелит его в тот момент, когда он отвернется.
  Внезапно артиллерийский офицер сказал: “Смотрите, что надвигается!”
  В тылу пехотной бригады быстрым галопом неслась кавалерийская колонна. Лейтенант, ехавший в нескольких ярдах справа от колонны, яростно орал на четырех солдат, шедших в самом конце знамени. Они потеряли дистанцию и сделали небольшой отрыв, но по крикам лейтенанта погнали своих лошадей вперед. Горнист, мчавшийся за командиром отряда, боролся и дергался, как борец, чтобы не дать своему обезумевшему животному вырваться далеко вперед колонны.
  По пружинистому дерну бесчисленные копыта застучали стремительной бурей звуков. На коричневых лицах солдат их глаза были похожи на осколки сверкающей стали.
  Длинная шеренга пехотных полков, стоявших вольно, внезапно пришла в движение под натиском проходящего эскадрона. Пешие солдаты повернули головы, чтобы посмотреть на поток лошадей и людей.
  Желтые складки флага развевались шелковистыми, дрожащими волнами, словно это было нечто неохотное. Время от времени гигантская пружина заряжающего поднимала крепкую фигуру солдата, который внезапно оказывался на голову выше своих товарищей. Сквозь шум быстро бегущих копыт был слышен скрип кожаной сбруи, звон и лязг стали, а также напряженные, негромкие команды или обращения мужчин к своим лошадям. И лошади обезумели от стремительного размаха этого движения. Мощные нижние челюсти загибались назад и выпрямлялись так, что удила были зажаты на зубах так же жестко, как тиски, а блестящие шеи выгибались в отчаянном сопротивлении рукам, державшим поводья. Покачивая головами в гневе на гранитные законы своей жизни, которые направляли даже их гнев и пыл в избранные направления и на избранные лица, их бегство было подобно бегству запряженных демонов.
  Гнедой скакун капитана шел во главе эскадрона гибкими скачками чистокровного скакуна, и этот конь гордился, как вождь, ревущим топотом своих товарищей позади него. Взгляд капитана был спокойно устремлен на кленовую рощу, откуда вражеские стрелки прицеливались в синюю линию. Казалось, он размышлял. Он невозмутимо поднимался и опускался в такт ударам своей лошади со всем безразличием фигуры дьякона, грузно восседающего в церкви. И многим наблюдавшим за происходящим пехотинцам пришло в голову задаться вопросом, почему этот офицер мог оставаться невозмутимым и размышляющим, когда его эскадрилья грохотала и бурлила у него за спиной, как стремительный поток.
  Колонна, изогнувшись, как сабля, устремилась к пролому в заборе и выскочила на проезжую часть. Однажды попался небольшой дощатый мостик, и стук копыт по нему был подобен долгой дроби множества барабанов. Старый пехотный капитан повернулся к своему первому лейтенанту и сделал замечание, в котором сочетались горькое пренебрежение к кавалерии в целом и солдатское восхищение этим конкретным подразделением.
  Внезапно прозвучал горн, и колонна остановилась, содрогнувшись от резких, коротких криков. Мгновение спустя мужчины соскочили с лошадей и с карабинами в руках гурьбой помчались к кленовой роще. На дороге один из каждых четырех солдат стоял, поджав ноги, и тянул за уздечки четырех взбешенных лошадей.
  Капитан неуклюже бежал в своих сапогах. Он держал саблю низко, так что острие часто грозило зацепиться за дерн. Его желтые волосы взъерошились из-под выцветшей кепки. “ А теперь бей изо всех сил! ” взревел он хриплым от ярости голосом. Его лицо было сильно красным.
  Солдаты бросились на рощу, как волки на крупного зверя. По всему фронту леса раздавался сухой треск мушкетной стрельбы, с резкими, быстрыми вспышками и дымом, который корчился, как ужаленные призраки. Солдаты пронзительно кричали и посылали пули низко в листву.
  На мгновение, когда они приблизились к лесу, очередь почти остановилась. Какое-то время мужчины боролись, как пловцы, столкнувшиеся с мощным течением. Затем, сделав невероятное усилие, они снова двинулись дальше. Они бешено помчались к роще, чья листва в ярком свете поля была непроницаема, как стена.
  Затем внезапно стали видны все детали спокойных деревьев, и еще несколькими отчаянными прыжками мужчины оказались в прохладном сумраке леса. Стоял тяжелый запах, как от горелой бумаги. Кверху вились струйки серого дыма. Мужчины остановились и, чумазые, потные и отдувающиеся, они обшаривали лесные чащи нетерпеливыми, свирепыми взглядами. Вдалеке виднелись мелькающие фигуры. Дюжина карабинов обрушилась на них яростным залпом.
  Во время этой паузы капитан прошелся вдоль строя, его лицо озарилось широкой довольной улыбкой. “Когда он пошлет эту толпу что-нибудь делать, я думаю, он обнаружит, что мы делаем это довольно ловко”, - сказал он ухмыляющемуся лейтенанту.
  “ Послушайте, они ведь не выдержали такой наплыва ни минуты, не так ли? ” спросил младший офицер. Оба офицера были в сильно запыленной форме, а их лица были перепачканы, как у двух мальчишек.
  В траве позади них лежали три бесшумные фигуры.
  Вскоре шеренга снова двинулась вперед. Мужчины переходили от дерева к дереву, как охотники, выслеживающие дичь. Кое-кто слева от шеренги время от времени стрелял, а те, кто был справа, с любопытством смотрели в том направлении. Люди все еще тяжело дышали после бега по полю.
  Внезапно какой-то солдат остановился и сказал: “Привет! там дом!” Все замерли. Мужчины повернулись, чтобы посмотреть на своего предводителя.
  Капитан вытянул шею и покачал головой из стороны в сторону. - Клянусь Богом, это дом! - воскликнул он.
  Сквозь густую листву смутно вырисовывались очертания большого белого дома. Эти солдаты, с загорелыми от многодневной кампании лицами, каждая черта которых говорила об их спокойной уверенности и мужестве, были внезапно остановлены появлением этого дома. Был какой-то тонкий намек — какая-то история о неизвестном существе, — которое наблюдало за ними неизвестно откуда.
  Забор из жердей окружал широкую лужайку со спутанной травой. Семь сосен росли вдоль подъездной дорожки, которая вела от двух дальних столбов исчезнувших ворот. Одетые в синее солдаты двинулись вперед, пока не остановились у забора, заглядывая через него.
  Капитан положил руку на верхнюю перекладину и, казалось, собирался перелезть через ограждение, как вдруг заколебался и тихо спросил: “Ватсон, что вы об этом думаете?”
  Лейтенант уставился на дом. - Будь я проклят, если знаю! - ответил он.
  Капитан задумался. Случилось так, что вся компания обратила взор, полный глубокого благоговения и сомнения, на это сооружение, стоявшее перед ними. Мужчины были очень молчаливы.
  Наконец капитан выругался и сказал: “Мы, конечно, сборище дураков. Проклятый старый заброшенный дом, остановивший роту кавалерии Союза и заставивший нас разевать рты, как младенцев!”
  — Да, но есть что—то... что-то... - настаивал младший офицер, слегка заикаясь.
  “Ну, если там есть "что—то...что-то", я достану это”, - сказал капитан. — Отправь Шарпа на ту сторону примерно с двенадцатью людьми, чтобы мы наверняка упаковали твое “кое-что”, а я возьму нескольких парней и выясню, что в этой чертовой старой штуковине!
  Он выбрал ближайших восемь человек для своего “штурмового отряда”, как назвал его лейтенант. Подождав несколько минут, пока остальные займут позиции, он сказал “Вперед" своим восьми людям и перелез через забор.
  Более яркий свет, падавший на заросшую лужайку, заставил его внезапно почувствовать себя невероятно очевидным, и он задался вопросом, не могло ли быть в доме чего-то мистического, связанного с таким подходом. Его люди молча тащились за ним по пятам. Они уставились на окна и погрузились в глубокие размышления о вероятности того, что за жалюзи, возможно, скрываются глаза — злобные глаза, пронзительные глаза.
  Внезапно один из капралов в отряде издал испуганный возглас и наполовину вскинул свой карабин. Капитан быстро обернулся, и капрал сказал: “Я видел руку, раздвигающую жалюзи. Рука в сером рукаве!”
  - Не валяй дурака, Джонс! - резко сказал капитан.
  — Клянусь... - начал капрал, но капитан заставил его замолчать.
  Подойдя к парадному входу в дом, солдаты остановились, пока капитан осторожно поднимался по ступенькам. Он стоял перед большой входной дверью и изучал ее. В высокой траве стрекотали сверчки, и было слышно, как нескончаемо вздыхает ближайшая сосна. Один из рядовых неловко пошевелился, и под его ногой захрустел гравий. Внезапно капитан сердито выругался и с громким треском пнул дверь. Она распахнулась.
  II.
  Яркий свет дня озарил старый дом, когда капитан сердито пинком распахнул дверь. Он заметил широкий коридор, устланный циновками и уходящий вглубь жилища. Здесь также стояли старая вешалка для шляп из орехового дерева и маленький столик с мраморной столешницей, на котором стояли ваза и две книги. В глубине находился огромный, почтенный камин с унылой золой.
  Но прямо перед капитаном стояла молодая девушка. Распахнувшаяся дверь, очевидно, была для нее крайним изумлением, и она застыла посреди комнаты, уставившись на капитана широко раскрытыми глазами.
  Она была похожа на ребенка, застигнутого во время набега на торт. Она раскачивалась взад-вперед на ногах и держала руки за спиной. В ее глазах были две искорки ужаса, когда она смотрела на молодого капитана в пыльно-синем, с его красновато-бронзовым цветом лица, желтыми волосами и сверкающей саблей, которую он угрожающе держал.
  Эти двое оставались неподвижными и безмолвными, просто глядя друг на друга в течение нескольких мгновений.
  Капитан почувствовал, как ярость покидает его, оставляя разум вялым. Он был неистово зол, потому что этот дом заставил его почувствовать нерешительность, настороженность. Он не любил осторожничать. Ему нравилось чувствовать себя уверенным. Поэтому он пинком распахнул дверь и был готов войти, как солдат гнева.
  Но теперь он начал, во-первых, задаваться вопросом, неужели его форма такая пыльная и старая на вид. Более того, у него было ощущение, что его лицо покрыто смесью пыли, копоти и пота. Он сделал шаг вперед и сказал: “Я не хотел тебя напугать”. Но его голос был грубым из-за боевого воя. Ему показалось, что в нем были волокна конопли.
  Дыхание девушки стало прерывистым, и она посмотрела на него так, как посмотрела бы на змею.
  - Я не хотел тебя напугать, - повторил он.
  Девушка, все еще держа руки за спиной, начала пятиться.
  “ В доме есть кто-нибудь еще? он пошел дальше, медленно следуя за ней. “Я не хочу вас беспокоить, но у нас был бой с несколькими повстанческими стрелками в лесу, и я подумал, что, возможно, кто-то из них мог прийти сюда. На самом деле, я был почти уверен в этом. Здесь есть кто-нибудь из них?
  Девушка посмотрела на него и сказала: “Нет!” Он удивился, почему от сильного волнения глаза некоторых женщин становятся такими прозрачными и блестящими.
  -Кто здесь, кроме тебя? - спросил я.
  К этому времени его погоня загнала ее в конец коридора, и она осталась там, прислонившись спиной к стене и все еще держа руки за спиной. Отвечая на этот вопрос, она смотрела не на него, а в пол. Она прокашлялась, а затем сказала: “Здесь никого нет”.
  - Никто?
  Она подняла на него глаза с той мольбой, которую человеческое существо должно обращать даже к падающим деревьям, разбивающимся боулдерам, морю во время шторма, и сказала: “Нет, нет, здесь никого нет”. Он ясно видел, как она дрожит.
  Внезапно ему пришло в голову, что она постоянно прячет руки за спину. Вспоминая ее вид, когда ее впервые обнаружили, он вспомнил, что она выглядела точно так же, как ребенок, уличенный в одном из детских преступлений. Более того, она всегда отступала от него. Теперь он думал, что она скрывает что-то, свидетельствующее о присутствии врага в доме.
  - Что ты держишь за спиной? - внезапно спросил он.
  Она коротко застонала, как будто чья-то зловещая рука душила ее.
  - Что ты держишь за спиной? - спросил я.
  “О, ничего, пожалуйста. Я ничего не держу за спиной; действительно, нет”.
  “ Очень хорошо. Тогда вытяни руки перед собой.
  “О, действительно, я ничего не держу за собой. Действительно, нет”.
  “ Ну, ” начал он. Затем он сделал паузу и на мгновение засомневался. Наконец, он рассмеялся. “ Что ж, я все равно прикажу своим людям обыскать дом. Извините, что беспокою вас, но я уверен, что здесь есть тот, кто нам нужен. Он повернулся к капралу, который вместе с другими солдатами молча пялился в дверь, и сказал: “Джонс, пройдись по дому”.
  Что касается его самого, то он остался стоять прямо перед девушкой, потому что она, очевидно, не осмеливалась пошевелиться и позволить ему увидеть то, что она так тщательно прятала за спиной. Значит, она была его пленницей.
  Мужчины рылись на первом этаже дома. Иногда капитан окликал их: “Поищите в том чулане”, “Здесь есть какой-нибудь подвал?” Но они никого не нашли и, наконец, гурьбой направились к лестнице, ведущей на второй этаж.
  Но при этом движении мужчин девушка вскрикнула — в крике был такой испуг и мольба, что мужчины остановились. “О, не ходите туда! Пожалуйста, не ходите туда!—пожалуйста— успокойтесь! Там никого нет! В самом деле — в самом деле нет! О, пожалуйста!”
  - Продолжайте, Джонс, - спокойно сказал капитан.
  Послушный капрал сделал первый шаг, и девушка с новым криком бросилась к лестнице.
  Когда она проходила мимо него, капитан заметил то, что она прятала за спиной и о чем забыла в этот решающий момент. Это был пистолет.
  Она подбежала к первой ступеньке и встала там лицом к мужчинам, вытянув одну руку с перпендикулярной ладонью, а другой держа пистолет на боку. “О, пожалуйста, не ходите туда! Там никого нет — действительно, нет! П-л-е-а-с-е!” Затем внезапно она стремительно опустилась на ступеньку и, одиноко съежившись, заплакала от боли и конвульсивной дрожи младенца. Пистолет выпал у нее из пальцев и с грохотом упал на пол.
  Изумленные солдаты посмотрели на своего изумленного капитана. Наступило короткое молчание.
  Наконец капитан наклонился и поднял пистолет. Это было тяжелое оружие армейского образца. Он убедился, что она пуста.
  Он наклонился к дрожащей девушке и мягко спросил: “Не могли бы вы сказать мне, что вы собирались делать с этим пистолетом?”
  Ему пришлось повторить вопрос несколько раз, но наконец приглушенный голос ответил: “Ничего”.
  “ Ничего! Он спокойно настаивал на дальнейшем ответе. Услышав нежные нотки в голосе капитана, флегматичный капрал обернулся и серьезно подмигнул мужчине, стоявшему рядом с ним.
  - А ты мне не скажешь?
  Девушка покачала головой.
  “Пожалуйста, скажи мне!”
  Молчаливые рядовые беспокойно переступали с ноги на ногу, гадая, долго ли им еще ждать.
  Капитан сказал: “Пожалуйста, не скажете ли вы мне?”
  Затем голос этой девочки зазвучал сдавленно, наполовину внятно, на фоне яростных рыданий: “Это принадлежало дедушке. Он— он— он сказал, что застрелит любого, кто войдет сюда — ему было все равно, даже если их будут тысячи. И— и я знаю, что он бы это сделал, и я боялся, что они убьют его. И такой—то я украл его пистолет — и собирался спрятать его, когда ты... ты... ты пинком распахнул дверь.
  Мужчины выпрямились и посмотрели друг на друга. Девушка снова заплакала.
  Капитан вытер лоб. Он посмотрел на девушку сверху вниз. Он снова вытер лоб. Внезапно он сказал: “Ах, не плачь так”.
  Он беспокойно заерзал и опустил взгляд на свои ботинки. Он снова вытер лоб.
  Затем он схватил капрала за руку и оттащил его на несколько ярдов назад от остальных. - Джонс, - сказал он чрезвычайно серьезным голосом, - ты можешь сказать мне, что, черт возьми, я собираюсь делать?
  Лицо капрала озарилось удовлетворением оттого, что его таким образом попросили дать совет вышестоящему офицеру. Он напустил на себя вид глубокомысленного человека и наконец сказал: “Ну, конечно, парень с серым рукавом должен быть наверху, и мы должны каким-то образом пройти мимо девушки и подняться туда. Предположим, я возьму ее за руку и поведу...
  “ Что?! - перебил капитан сквозь стиснутые зубы. Отвернувшись от капрала, он яростно бросил через плечо: “Только тронь эту девушку, и я раскрою тебе череп!”
  III.
  Капрал посмотрел вслед своему капитану с выражением смешанного изумления, горя и философии. Казалось, он говорил себе, что, к сожалению, в конце концов, бывают времена, когда нельзя положиться на самого надежного из людей. Когда он вернулся к группе, то обнаружил, что капитан склонился над девушкой и спрашивает: “Почему вы не хотите, чтобы мы искали наверху?”
  Голова девушки была спрятана в скрещенных руках. Пряди ее волос выбились из прически и упали на плечо.
  - А ты мне не скажешь?
  Капрал снова подмигнул мужчине рядом с ним.
  —Потому что, — простонала девушка, - потому что... там наверху никого нет.
  Капитан наконец робко произнес: “Ну, я боюсь... Я боюсь, что нам придется...”
  Девушка снова вскочила на ноги и умоляюще протянула к нему руки. Она заглянула ему глубоко в глаза своим взглядом, который в это время был подобен взгляду олененка, когда он говорит охотнику: “Сжалься надо мной!”
  Эти двое стояли, глядя друг на друга. Нога капитана была на нижней ступеньке, но он, казалось, съежился. Вид у него был глубоко несчастный и пристыженный. Воцарилось молчание.
  Внезапно капрал быстро и тихо сказал: “Берегись, капитан!”
  Все быстро перевели взгляды на верхнюю площадку лестницы. Там появился юноша в серой униформе. Он стоял, холодно глядя на них сверху вниз. Солдаты не произнесли ни слова. Девушка издала тихий вопль отчаяния: “О Гарри!”
  Он начал медленно спускаться по лестнице. Его правая рука была на белой перевязи, и на ткани виднелись свежие пятна крови. Его лицо было застывшим и смертельно бледным, но глаза сверкали, как огоньки. Девушка снова жалобно застонала, а юноша медленно спустился к молчаливым мужчинам в синем.
  За шесть шагов до конца пролета он остановился и сказал: “Я думаю, вы ищете меня”.
  Солдаты немного выдвинулись вперед и, приняв гибкие, нервные позы, наблюдали за ним, как кошки. Капитан оставался невозмутимым. На вопрос юноши он просто кивнул головой и сказал: “Да”.
  Молодой человек в сером посмотрел сверху вниз на девушку, а затем тем же ровным тоном, который теперь, однако, казалось, вибрировал от сдерживаемой ярости, спросил: “И это какая-то причина, по которой вы должны оскорблять мою сестру?”
  При этих словах девушка отчаянно встала между молодым человеком в сером и офицером в синем. “ О, не надо, Гарри, не надо! Он был добр ко мне! Он был добр ко мне, Гарри, действительно был!
  Юноша шел своим спокойным, прямым шагом, пока девушка не смогла дотронуться рукой до любого из мужчин, потому что капитан все еще стоял, поставив ногу на первую ступеньку. Она постоянно повторяла: “О Гарри! О Гарри!”
  Юноша в сером повернулся, чтобы взглянуть в лицо капитану, сначала поверх одного плеча девушки, а затем поверх другого. Голосом, звенящим, как металл, он сказал: “Вы вооружены и не ранены, в то время как у меня нет оружия, и я ранен; но—”
  Капитан отступил назад и вложил саблю в ножны. Глаза этих двоих мужчин горели огнем, но в остальном лицо капитана оставалось невозмутимым. Он сказал: “Вы ошибаетесь. У вас нет причин...”
  “Ты лжешь!”
  Все, кроме капитана и юноши в сером, пришли в возбужденное движение. Эти два слова затрещали в воздухе, как разбитое стекло. Воцарилась затаившая дыхание тишина.
  Капитан откашлялся. В его взгляде, обращенном на юношу, была странная и ужасающая свирепость, но он сказал своим невозмутимым тоном: “Я не думаю, что ты имеешь в виду то, что сейчас говоришь”.
  На своей руке он почувствовал давление чьих-то бессознательных маленьких пальчиков. Девушка прислонилась к стене, как будто больше не знала, как сохранять равновесие, но эти пальцы— Он держал руку совершенно неподвижно. Она прошептала: “О Гарри, не надо! Он был добр ко мне — действительно добр!”
  Капрал выступил вперед, пока не столкнулся лицом к лицу с юношей в сером, потому что увидел эти пальцы на руке капитана и понял, что иногда очень сильные люди не могут пошевелить ни рукой, ни ногой в таких условиях.
  Юноша, казалось, внезапно ослабел. Он тяжело дышал и вцепился в поручень. Он свирепо смотрел на капитана и, по-видимому, собирал всю свою силу воли, чтобы побороть слабость. Капрал обратился к нему с глубокой прямотой: “Не будь чертовым дураком!” Юноша повернулся к нему с такой яростью, что капрал вскинул колено и локоть, как мальчишка, ожидающий, что его надерут.
  Девушка умоляла капитана. “ Ты же не причинишь ему вреда, правда? Он не понимает, что говорит. Он ранен, ты знаешь. Пожалуйста, не обращайте на него внимания!”
  “ Я не прикоснусь к нему, ” сказал капитан с необычайной серьезностью. “ Вы вообще о нем не беспокойтесь. Я не прикоснусь к нему!”
  Затем он посмотрел на нее, и девушка внезапно убрала пальцы с его руки.
  Капрал посмотрел на верхнюю площадку лестницы и без удивления заметил: “Вон еще один из них приближается!”
  Старик с огромной скоростью спускался по лестнице. Он дико размахивал тростью. “Убирайтесь из моего дома, воры! Убирайтесь! Я не позволю тебе переступать мой порог! Убирайся! Он пробормотал что-то и покачал головой в ярости старика. Было очевидно, что он намеревался напасть на них.
  И вот случилось так, что юной девушке пришлось защищать рослого капитана в полном вооружении и с восемью суровыми солдатами за спиной от нападения старика с тростью!
  Румянец выступил на висках и лбу капитана, и вид у него стал особенно свирепый и усталый. Несмотря на усилия девушки, он внезапно повернулся лицом к старику.
  “ Послушайте, - отчетливо произнес он, - мы пришли сюда, потому что сражались вон там, в лесу, и пришли к выводу, что кто-то из врагов находится в этом доме, особенно когда увидели серый рукав в окне. Но этот молодой человек ранен, и мне нечего ему сказать. Я даже приму как должное, что наверху нет других таких, как он. Мы уйдем, оставив твой старый дом таким, каким мы его нашли! И мы не большие воры и негодяи, чем ты!”
  Старик просто взревел: “У меня в доме нет ни коровы, ни свиньи, ни курицы! Ваши солдаты украли все, что смогли унести. Они снесли половину моих заборов на дрова. Сегодня днем несколько ваших проклятых пуль даже разбили мои оконные стекла!”
  Девочка запиналась: “Дедушка! О дедушка!”
  Капитан посмотрел на девушку. Она ответила ему взглядом из тени за плеча старика. Мгновение изучая ее лицо, он сказал: “Ну, теперь мы пойдем”. Он направился к двери, и его люди послушно последовали за ним.
  В это время снаружи послышались резкие крики и торопливые шаги. Дверь распахнулась, и вихрь, состоящий из солдат в синих мундирах, стремительно ворвался внутрь. Его возглавлял лейтенант. “А, вот и ты!” - воскликнул он, переводя дыхание. “Мы подумали ... О, посмотри на девушку!”
  Капитан напряженно сказал: “Заткнись, дурак!”
  Мужчины остановились с лязгом и грохотом. Снаружи дома был слышен приглушенный стук множества копыт.
  - Вы приказали подать лошадей? - осведомился капитан.
  “ Да. Мы думали...
  - Ну, тогда давайте убираться отсюда, - угрюмо перебил капитан.
  Мужчины начали просачиваться на свежий воздух. Юноша в сером уныло висел, вцепившись в перила лестницы. Теперь он медленно поднимался на второй этаж. Старик обращался непосредственно к невозмутимому капралу.
  - Здесь нет ни одной курицы! - воскликнул он.
  - Ну, я же не брал твоих цыплят, не так ли?
  — Нет, может быть, ты и не знал, но...
  Капитан пересек холл и встал перед девушкой с видом преступника. - Ты ведь не сердишься на меня? - робко спросил он.
  “ Нет, ” сказала она. Она мгновение колебалась, а затем внезапно протянула руку. — Вы были добры ко мне, и я... очень признателен.
  Капитан взял ее за руку и тут же покраснел, потому что обнаружил, что не в состоянии сформулировать фразу, которая хоть как-то подходила бы к данной ситуации.
  Какое-то время она, казалось, не обращала внимания на эту руку.
  Вскоре он ослабил хватку, потому что ему было стыдно держать ее так долго, не сказав ничего умного. Наконец, с видом человека, атакующего укрепленную бригаду, он умудрился сказать: “Я предпочел бы сделать что угодно, только не пугать и не беспокоить вас”.
  На лбу у него выступил обильный пот. Он казался себе отвратительным в своей пыльной форме и с чумазым лицом.
  Она сказала: “О, я так рада, что это был ты, а не кто—то, кто мог бы... мог причинить боль брату Гарри и дедушке!”
  Он сказал ей: “Я бы ни за что не причинил им вреда!”
  На некоторое время воцарилось молчание.
  - Ну, до свидания! - сказал он наконец.
  “Досвидания!”
  Он направился к двери мимо старика, который ругал исчезающую фигуру капрала. Капитан оглянулся. Она оставалась там, наблюдая за ним.
  По приказу горна солдаты, стоявшие рядом со своими лошадьми, быстро вскочили в седла. Лейтенант сказал первому сержанту:
  - Уильямс, они когда-нибудь встречались раньше?
  “Будь я повешен, если узнаю!”
  —Ну, скажи...
  Капитан увидел, как на одном из окон шевельнулась занавеска. Он легким галопом покинул свое место во главе колонны и направил коня между двумя цветочными клумбами.
  “Ну, до свидания!”
  Эскадрон медленно протопал мимо.
  “Досвидания!”
  Они пожали друг другу руки.
  Он, очевидно, хотел сказать ей что-то чрезвычайно важное, но, похоже, не смог этого сделать. Он героически боролся. Гнедой конь своими большими загадочно-серьезными глазами посмотрел на девушку из-за плеча.
  Капитан рассматривал сосну. Девушка осмотрела траву под окном. “ Я не думаю— я не думаю... что когда—нибудь снова увижу вас! ” хрипло произнес капитан.
  Она испуганно посмотрела на него и отпрянула от окна. Казалось, он с прискорбием ожидал подобного ответа на свой вопрос. Он тут же бросил на нее умоляющий взгляд.
  Она сказала: “Ну, нет, я не думаю, что мы это сделаем”.
  -Никогда?
  “ Ну, нет, это невозможно. Ты... ты янки!
  “О, я знаю это, но...” В конце концов он продолжил: “Ну, знаешь, когда—нибудь, когда больше не будет ссор, мы могли бы...” Он заметил, что она снова внезапно отошла в тень, поэтому сказал: “Ну, до свидания!”
  Когда он сжал ее пальцы, она склонила голову, и он увидел, как розовый румянец залил изгибы ее щек и шеи.
  - Я что, больше никогда тебя не увижу?
  Она ничего не ответила.
  “ Никогда? - повторил он.
  Спустя долгое время он наклонился, чтобы расслышать слабый ответ: “Иногда ... когда поблизости нет войск... дедушка не возражает, если я... днем... дойду вон до того старого дуба”.
  Оказалось, что хватка капитана была очень сильной, потому что она издала восклицание и посмотрела на свои пальцы так, словно ожидала увидеть на них лишь обломки. Он ускакал прочь.
  Гнедой конь перепрыгнул цветочную клумбу. Они были почти у подъездной аллеи, когда девушка издала панический крик.
  Капитан резко развернул лошадь и на обратном пути проехал прямо через цветочную клумбу.
  Девушка всплеснула руками. Она дико умоляла его глазами. “О, пожалуйста, не верьте этому! Я никогда не хожу к старому дубу. Действительно, не хожу! Я никогда—никогда—никогда не хожу туда”.
  Уздечка обвисла на шее гнедого скакуна. Фигура капитана казалась обмякшей. С выражением глубокого уныния на лице он уставился туда, где свинцовое небо встречалось с темно-зеленой линией леса. Давно назревавший дождь начал падать с заунывным стуком, капля за каплей. Наступила тишина.
  Наконец тихий голос произнес: “Ну... я мог бы... иногда я мог бы... возможно, но только изредка... Я мог бы прогуляться к старому дереву... днем”.
  OceanofPDF.com
  ВЕТЕРАН
  Из низкого окна были видны три дерева гикори, беспорядочно расположенных на лугу, который был ослепителен весенней зеленью. Вдалеке над соснами возвышалась старая, унылая колокольня деревенской церкви. Лошадь, медитирующая в тени одного из гикори, лениво помахивала хвостом. Теплые солнечные лучи оставили на полу продуктового магазина ярко-желтый прямоугольник.
  “Вы видели белки их глаз?” - спросил мужчина, сидевший на ящике из-под мыла.
  “Ничего подобного”, - тепло ответил старина Генри. “Просто множество мелькающих фигурок, и я отпустил их там, где они казались самыми толстыми. Бах!”
  “ Мистер Флеминг, — сказал бакалейщик - его почтительный голос каким-то образом точно отражал социальный вес старика, “ мистер Флеминг, ты ведь никогда особо не боялся в тех битвах, не так ли?
  Ветеран посмотрел вниз и ухмыльнулся. Наблюдая за его поведением, вся группа захихикала. “Ну, думаю, так и было”, - ответил он наконец. “ Иногда мне было очень страшно. Ну, в моей первой битве мне казалось, что небо рушится. Я думал, что миру приходит конец. Держу пари, я был напуган.
  Все рассмеялись. Возможно, им показалось странным и даже удивительным, что мужчина признался в этом, и в тоне их смеха было, вероятно, больше восхищения, чем если бы старый Флеминг заявил, что он всегда был львом. Более того, они знали, что он дослужился до сержанта-санитара, и поэтому их мнение о его героизме устоялось. Никто, конечно, не знал, какое звание у ординарца-сержанта, но тогда считалось, что оно едва дотягивает до звезд генерал-майора. Итак, когда старый Генри признался, что был напуган, раздался смех.
  “Проблема была в том, - сказал старик, - что я думал, они все стреляют в меня. Да, сэр, я думал, что каждый солдат другой армии целился в меня конкретно, и только в меня. И знаете, это казалось чертовски неразумным. Я хотел объяснить им, какой я всемогущий и хороший парень, потому что думал, что тогда они перестанут пытаться меня ударить. Но я не мог объяснить, а они продолжали вести себя неразумно —бам!—бам!—бах! Поэтому я бегу!”
  В уголках его глаз появились два маленьких треугольника морщинок. Очевидно, он оценил некоторую комичность этого рассказа. Однако внизу, у его ног, маленький Джим, его внук, был явно охвачен ужасом. Его руки были нервно сжаты, а глаза широко раскрыты от изумления при виде этого ужасного скандала, когда его самый великолепный дедушка рассказывал о таких вещах.
  “ Это было в Чанселорсвилле. Конечно, потом я к этому вроде как привык. Мужчина привыкает. Однако многие мужчины, кажется, чувствуют себя хорошо с самого начала. Я почувствовал, как только ‘взялся за дело’, как теперь говорят; но сначала я был довольно взволнован. Так вот, был молодой Джим Конклин, сын старого Си Конклина, который раньше держал кожевенный завод — никто из вас его не помнит — что ж, он с самого начала занялся этим делом, как будто был для этого рожден. Но со мной все было по-другому. Мне пришлось привыкнуть к этому”.
  Когда маленький Джим гулял со своим дедушкой, у него была привычка прыгать по каменному тротуару перед тремя магазинами и отелем в городе и держать пари, что ему удастся избежать трещин. Но в тот день он шел спокойно, сжимая в руке два дедушкиных пальца. Иногда он рассеянно пинал одуванчики, которые изгибались над дорожкой. Любой мог видеть, что он сильно встревожен.
  “ Джимми, там, в середине, жеребенок Сиклза, ” сказал старик. - Разве ты не хотел бы, чтобы у тебя был такой же, как у него?
  “Гм”, - сказал мальчик со странным отсутствием интереса. Он продолжил свои размышления. Наконец он отважился спросить: “Дедушка, это правда— что ты говорил тем людям?”
  “Что?” - спросил дедушка. “Что я им говорил?”
  - А, насчет твоего бега.
  “ Ну да, это была чистая правда, Джимми. Это был мой первый бой, и, знаете ли, было ужасно много шума”.
  Джимми казался ошеломленным тем, что этот идол по собственной воле так пошатнулся. Его стойкий мальчишеский идеализм был уязвлен.
  Вскоре дедушка сказал: “Жеребенок Сиклза пошел попить. Разве ты не жалеешь, что у тебя нет ”кольта Сиклза", Джимми?
  Мальчик просто ответил: “Он не такой милый, как наш”. Затем он снова погрузился в угрюмое молчание.
  * * * *
  Один из наемных работников, швед, пожелал съездить в центр графства по своим делам. Старик одолжил лошадь и немытую коляску. Позже выяснилось, что одной из целей шведа было напиться.
  После того, как старик немного утихомирил неистовую резвость фермерских работников и мальчишек на чердаке, он в ту ночь мирно уснул, когда его разбудил шум у кухонной двери. Он схватил свои брюки, и они развевались позади, когда он бросился вперед. Он мог слышать голос шведа, кричащего и рыдающего. Он нажал деревянную кнопку, и, когда дверь распахнулась, швед, маньяк, ввалился внутрь, бормоча, плача, не переставая кричать: “Пожар в амбаре! Пожар! Пожар! Пожар в амбаре! Пожар! Пожар! Пожар!”
  В старике произошла быстрая и неописуемая перемена. Его лицо мгновенно перестало быть лицом; оно превратилось в маску, серое нечто, на губах и глазах которого был написан ужас. Он хрипло крикнул у подножия маленькой шаткой лестницы, и тут же, казалось, вниз обрушилась целая лавина людей. Никто не знал, что в это время пожилая леди стояла в ночной рубашке у двери спальни и кричала: “Что с тобой? Что с тобой? В чем дело?”
  Когда они бросились к сараю, он предстал их взорам в своем обычном виде, торжественный, немного мистический в черной ночи. Фонарь шведа был опрокинут в нескольких ярдах от дверей сарая. Там сам по себе бушевал небольшой пожар, и даже в своем возбуждении некоторые из тех, кто бежал, почувствовали легкую вторичную вибрацию бережливой части своего разума при виде этого опрокинутого фонаря. При обычных обстоятельствах это было бы катастрофой.
  Но скот в хлеву топтался, топтался, топтался, и над этим шумом слышалось жужжание, похожее на песню бесчисленных пчел. Старик отшвырнул в сторону огромные двери, и желтое пламя вырвалось из одного угла и бешено поползло вверх по старой серой стене. Оно было радостным и ужасным, это единственное пламя, подобное дикому знамени смертоносных и торжествующих врагов.
  Разношерстная толпа с чердака притащила все ведра, какие были на ферме. Они бросились к колодцу. Это была неторопливая старая машина, долгое время пребывавшая в бездействии. У нее была привычка выдавать воду с некоторой неохотой. Матросы набросились на него, проклиная; но он продолжал наполнять ведра только после того, как хриплый брашпиль не раз протестующе выл в адрес обезумевших матросов.
  С раскрытым ножом в руке старый Флеминг сам стремглав бросился в сарай, где удушливый дым клубился вместе с воздушными потоками и где во всей полноте можно было услышать ужасный хор пламени, наполненный тонами ненависти и смерти, гимн удивительной свирепости.
  Он набросил одеяло на голову старой кобылы, обрезал недоуздок поближе к яслям, подвел кобылу к двери и буквально пинками отправил ее в безопасное место. Он вернулся с тем же одеялом и спас одну из рабочих лошадей. Он вывел пятерых лошадей, а затем выбрался сам, и его одежда храбро горела. У него не было усов и очень мало волос на голове. Они вылили на него пять ведер воды. Его старший сын допустил чистый промах с шестым ведром, потому что старик повернулся и побежал вниз по склону к подвалу сарая, где находились стойла для коров. Кто-то тогда заметил, что он бежал очень неуклюже, как будто одна из взбесившихся лошадей раздробила ему бедро.
  Коровы, держась головами за тяжелые стойки, кидались, душили себя, путались - делали все, что только могло подсказать им изобретательность, вызванная их безудержным страхом.
  Здесь, как и у колодца, то же самое произошло со всеми, кроме одного. Их руки обезумели. Они стали неспособны ни на что, кроме умения бросаться в опасные ситуации.
  Старик отпустил ближайшую к двери корову, и она, ослепшая от ужаса, врезалась в Шведа. Швед бегал взад и вперед, что-то бормоча. Он нес пустое молочное ведро, за которое цеплялся с бессознательным, яростным энтузиазмом. Он завизжал, как потерявшийся, когда попал под копыта коровы, и ведро с молоком, покатившись по полу, сверкнуло серебром в полумраке.
  Старый Флеминг взял вилку, отбил коровку и выволок парализованного Шведа на свежий воздух. Когда они спасли всех коров, кроме одной, которая так привязалась, что ее нельзя было сдвинуть ни на дюйм, они вернулись к передней части сарая и печально замерли, тяжело дыша, как люди, достигшие высшей точки человеческих усилий.
  Сбежалось много людей. Кто-то даже зашел в церковь, и теперь издалека доносился набат старого колокола. В небе появилась длинная багровая вспышка, которая заставила отдаленных людей гадать о местонахождении пожара.
  Длинные языки пламени пели свой барабанный хор голосами самого тяжелого баса. Ветер швырял клубы дыма и золы в лица зрителей. Очертания старого сарая выделялись черным на фоне этих масс оранжевого пламени.
  А потом снова появился этот швед, кричащий как тот, кто является орудием зловещей судьбы. “Де кольтс! Де кольтс! Вы забыли де кольтса!”
  Старый Флеминг пошатнулся. Это была правда: они забыли двух жеребят в стойлах в задней части сарая. “Мальчики, ” сказал он, “ я должен попытаться вытащить их”. Тогда они засуетились вокруг него, боясь за него, боясь того, что им предстоит увидеть. Потом они что-то бурно обсуждали друг с другом. “Да ведь это верная смерть!” “Он бы никогда не выбрался!” “Да ведь это самоубийство для человека - войти туда!” Старый Флеминг рассеянно уставился на открытые двери. “ Бедняжки! ” сказал он. Он бросился в сарай.
  Когда обрушилась крыша, к небу поднялся огромный столб дыма, как будто могучий дух старика, выпущенный из своего тела — маленькой бутылочки, — раздулся, как джинн из сказки. Дым от пламени был окрашен в розовый цвет, и, возможно, невыразимые полуночи Вселенной не смогут поколебать цвет этой души.
  OceanofPDF.com
  ЧУДОВИЩЕ
  Я
  В то время Малыш Джим был локомотивом № 36, и он совершал рейс между Сиракузами и Рочестером. Он опоздал на четырнадцать минут, и дроссель был широко открыт. В результате, когда он поворачивал у клумбы, колесо его тележки сбило пион. Номер 36 тут же притормозил и виновато посмотрел на своего отца, который подстригал газон. Доктор стоял спиной к этому несчастному случаю и продолжал медленно расхаживать взад и вперед, толкая газонокосилку.
  Джим опустил язычок тележки. Он посмотрел на отца и на сломанный цветок. Наконец он подошел к пиону и попытался поднять его на шпильки, но у него был поврежден корешок, и он только безвольно свисал с его руки. Джим ничего не мог поделать. Он снова посмотрел на своего отца.
  Он очень медленно вышел на лужайку, отчаянно пиная дерн. Вскоре появился его отец с жужжащей машиной, а с ножей срывались свежие травинки. Джим тихо сказал: “Папа!”
  Доктор брил эту лужайку, как подбородок священника. Весь сезон он работал над ней в прохладе и покое вечеров после ужина. Даже в тени вишневых деревьев трава была крепкой и здоровой. Джим слегка повысил голос. - Папа!
  Доктор сделал паузу, и когда вой машины перестал занимать разум, стало слышно, как малиновки на вишневых деревьях устраивают свои дела. Руки Джима были заложены за спину, и иногда его пальцы сжимались и разжимались. Он снова сказал: “Папа!” Свежие и розовые губки ребенка были опущены.
  Доктор пристально посмотрел на своего сына, наклонив голову вперед и внимательно нахмурившись. - В чем дело, Джимми?
  “ Папа! ” наконец повторил ребенок. Затем он поднял палец и указал на клумбу. - Там!
  “ Что? ” переспросил доктор, еще больше нахмурившись. - В чем дело, Джим?
  После периода молчания, в течение которого ребенок, возможно, переживал сильное душевное смятение, он поднял палец и повторил свое прежнее слово — “Там!” Отец с безупречной вежливостью соблюдал это молчание. Потом его взгляд внимательно проследил направление, указанное пальцем ребенка, но он не увидел ничего, что могло бы ему что-то объяснить. - Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Джимми, - сказал он.
  Казалось, важность всего происходящего лишила мальчика словарного запаса. Он мог только повторить: “Вот!”
  Доктор обдумал ситуацию, но ничего не смог с ней поделать. Наконец он сказал: “Пойдем, покажи мне”.
  Они вместе пересекли лужайку по направлению к клумбе. В нескольких ярдах от сломанного пиона Джимми начал отставать. “ Вот! Это слово прозвучало почти затаив дыхание.
  - Где? - спросил доктор.
  Джимми пнул траву. - Вот! - ответил он.
  Доктору пришлось идти вперед одному. После некоторых хлопот он нашел причину происшествия - сломанный цветок. Затем, обернувшись, он увидел ребенка, притаившегося сзади и изучающего его лицо.
  Отец задумался. Через некоторое время он сказал: “Джимми, иди сюда”. С бесконечной скромностью ребенок вышел вперед. - Джимми, как это случилось? - спросил я.
  Ребенок ответил: “Так вот, я играл в паровозик, а теперь переехал его”.
  - Что ты делал? - спросил я.
  “Я играл в поезд”.
  Отец снова задумался. “ Что ж, Джимми, - медленно произнес он, - думаю, тебе сегодня лучше больше не играть в поезд. Как ты думаешь, тебе было бы лучше?
  - Нет, сэр, - ответил Джимми.
  Во время оглашения приговора ребенок не смотрел в лицо отцу, а после этого он ушел, опустив голову и шаркая ногами.
  II
  По поведению Джимми было ясно, что он испытывает какое-то желание исчезнуть. Он спустился в конюшню. Генри Джонсон, негр, ухаживавший за лошадьми доктора, протирал коляску. Он по-братски улыбнулся, когда увидел приближающегося Джимми. Эти двое были приятелями. Почти во всем в жизни у них, казалось, были совершенно одинаковые взгляды. Конечно, были моменты, в которых они сильно расходились. Например, из разговоров Генри было ясно, что он был очень красивым негром, и он был известен как светило, весомость и возвышение в пригороде города, где жило большее количество негров, и, очевидно, эта слава была за пределами горизонта Джимми; но он смутно ценил это и уважал за это Генри, главным образом потому, что Генри ценил это и уважал себя. Однако по всем пунктам поведения, связанным с доктором, которым была луна, у них было полное, но невысказанное взаимопонимание. Всякий раз, когда Джимми становился жертвой солнечного затмения, он шел в конюшню, чтобы утешиться преступлениями Генри. Генри, с эластичностью своей расы, обычно мог найти грех, чтобы встать вровень с опозоренным. Возможно, он вспомнит, что в какой-то недавний раз забыл пристегнуть коновязь сзади коляски, за что получил выговор от врача. Затем эти двое тонко и без слов общались о своей луне, держась сочувственно как люди, совершившие подобные предательства. С другой стороны, Генри иногда предпочитал полностью отвергать эту идею, и когда Джимми появлялся в позоре, он самым добродетельным образом запугивал его, уверенно проповедуя принципы вероучения доктора и указывая Джимми на все его мерзости. Джимми не обнаружил в своем товарище ничего отвратительного. Он принял это и смиренно жил в его тени, просто пытаясь умиротворить святого Генри проявлениями почтения. Покоренный таким отношением, Генри иногда позволял ребенку наслаждаться блаженством выжимания губки над колесом детской коляски, даже когда Джимми все еще был в крови от невыразимых поступков.
  Всякий раз, когда Генри какое-то время ходил во вретище, Джимми совсем не относился к нему снисходительно. Это соответствовало его возрасту, его положению. Он не знал. Кроме того, Генри умел управлять лошадью, и Джимми в полной мере ощущал это величие. Генри лично сопровождал луну во время великолепных путешествий по проселочным дорогам, где со всех сторон раскинулись фермы с изобилием овец, коров и других чудес.
  “ Привет, Джим! ” сказал Генри, вытирая губку. С коляски капала вода. Иногда лошади в стойлах громко топали по сосновому полу. Там царила атмосфера сена и упряжи.
  С минуту Джимми ни к чему не проявлял интереса. Он был очень подавлен. Он даже не мог ощутить чудес мытья фургонов. Генри, занятый своей работой, внимательно наблюдал за ним.
  - Твой папаша здорово тебя поколотил, да? - спросил он наконец.
  - Нет, - защищаясь, сказал Джимми. - он этого не делал.
  После этого небрежного замечания Генри с хмурым видом продолжил свою работу. Наконец он сказал: “Я уже много раз говорил вам, чтобы вы не дурачились и не забавлялись с этими цветами. Твоему папе это все равно не нравится. ” На самом деле Генри никогда не упоминал о цветах при мальчике.
  Джимми хранил мрачное молчание, поэтому Генри начал прибегать к соблазнительным уловкам в деле мытья фургона. Только когда он начал вращать колесо на дереве, и разбрызгивающаяся вода разлетелась во все стороны, мальчик заметно растрогался. Он сидел на пороге каретного сарая, но в начале церемонии встал и направился к коляске с интересом, который постепенно вытеснил воспоминание о недавнем позоре.
  Тогда Джонсон смог проявить все достоинство человека, чьим долгом было защищать Джимми от брызг. “ Берегись, мальчик! берегись! Ты только что испачкал свои штаны. Я уверен, что твоя мама не одобряет эту глупость, она это знает. Я не собираюсь водить тебя за нос, когда ты натягиваешь штаны, и давить на меня этим Трескоттом лайтом. "На самом деле, нет ”. Он говорил с видом сильного раздражения, но он вовсе не был раздражен. Этот тон был просто частью его важности. На самом деле он всегда радовался присутствию ребенка, который мог наблюдать за работой конюшни. Во-первых, Джимми неизменно преисполнялся благоговения, когда ему рассказывали, как красиво начищена сбруя или ухожена лошадь. Генри со знанием дела объяснял каждую деталь такого рода, получая огромную радость от восхищения ребенка.
  III
  После того как Джонсон поужинал на кухне, он поднялся к себе на чердак в каретном сарае и с особой тщательностью оделся. Ни одна красавица придворного круга не могла уделить туалету больше внимания, чем Джонсон. Если подумать, он больше походил на священника, готовящегося к какому-нибудь церковному параду. Когда он вышел из своей комнаты и неторопливо зашагал по подъездной аллее, никто бы не заподозрил, что он когда-либо мыл коляску.
  Делоне только в лавандовых брюках или соломенной шляпе с яркой шелковой лентой. Перемена произошла где-то далеко внутри Генри. Но в ней не было гиперболы, напоминающей прогулку по торту. Он был просто тихим, хорошо воспитанным джентльменом с положением, богатством и другими необходимыми достижениями, вышедшим на вечернюю прогулку, и он никогда в жизни не мыл повозку.
  Утром, переодевшись в рабочую одежду, он встретил друга: “Привет, Пит!” “Привет, Генри!” Теперь, в своем сиянии, он встретил того же самого друга. Его поклон вовсе не был надменным. Если это что-то и выражало, так это непревзойденную щедрость — “Добрый вечер, мистер Вашингтон”. Пит, который был очень грязным, работая на картофельной грядке, ответил со смесью унижения и признательности: ”Добрый вечер, мистер Джонсинг".
  На главной улице города ярко горел голубой свет дуговых электрических ламп. Во многих местах он был покорен оранжевым сиянием многочисленных газовых фонарей в витринах магазинов. По этому сияющему переулку двигалась толпа, кульминацией которой стала толпа перед почтовым отделением, ожидающая раздачи вечерней почты. Время от времени в него въезжал пронзительный электрический трамвай, мотор которого пел, как клетка, полная кузнечиков, и обладал огромным гонгом, который издавал как предупреждения, так и простой шум. В маленьком театре, который представлял собой миниатюрную копию одного из знаменитых нью-йоркских театров, отделанную лаком и красным плюшем, труппа бродяг должна была играть ”Ист Линн". Молодые люди города в основном собирались по углам, в своеобразные группы, которые выражали различные оттенки и линии дружеских отношений и имели мало общего с какими-либо социальными градациями. Там они все обсудили с критическим пониманием, представив на обозрение весь город, кишащий на улице. Когда гудки электромобилей на мгновение перестали резать слух, послышался топот ног неторопливой толпы по голубому булыжнику тротуара, и это было похоже на мирный вечер, плещущийся на берегу озера. У подножия холма, где дорогу охраняли два ряда кленов, высоко среди нависающих ветвей горел электрический фонарь, отбрасывая на дорогу под ним чудесные тени.
  Когда Джонсон появился в толпе, член одной из светских группировок на углу немедленно телеграфировал своим товарищам об этом необычном прибытии. Они приветствовали его. “Привет, Генри! Пойдешь сегодня за тортом?”
  “Разве он не гладкий?”
  - Да ведь этот торт у тебя прямо в кармане, Генри!
  “Выпяти грудь еще немного”.
  Генри нисколько не смутили эти тихие увещевания и комплименты. В ответ он рассмеялся в высшей степени добродушным, хихикающим смехом, который, тем не менее, выражал скрытое самодовольство превосходного металла.
  Молодой Гриском, юрист, как раз выходил из парикмахерской Райфснайдера, удовлетворенно потирая подбородок. На ступеньках он опустил руку и широко раскрытыми глазами вгляделся в толпу. Внезапно он влетел обратно в магазин. “Ух ты!” - крикнул он парламенту. “Видели бы вы енота, который приближается!”
  Райфснайдер и его ассистент мгновенно занесли бритвы и повернулись к окну. Две опоясанные головы приподнялись над стульями. Электрическое сияние на улице производило эффект воды на тех, кто смотрел сквозь желтое гламурное стекло магазина Райфснайдера. На самом деле, люди снаружи напоминали обитателей огромного аквариума с квадратным стеклом. Вскоре в кадр вплыла грациозная фигура Генри Джонсона.
  “Чи! ” воскликнул Райфснайдер. Он и его помощник единодушно отбросили свои обязательства на ветер и, оставив своих взмыленных жертв беспомощными, подошли к окну. “Разве он не тайзи?” - изумленно спросил Райфснайдер.
  Но человек на первом стуле, недовольный собой, нашел оружие. “Да ведь это всего лишь Генри Джонсон, вы обвинили идиотов! Ну же, Рейф, побрей меня. За кого ты меня принимаешь — за мумию?”
  Райфснайдер обернулся в сильном возбуждении. “Я дам вам любые деньги, если это не Генри Джонсон! Генри Джонсон! Крысы!” Презрение, вложенное в последнее слово, вызвало взрыв. “Этот человек был носильщиком пульмановского вагона или кем-то в этом роде. Как это мог быть Генри Джонсон?” - возмущенно спросил он. “Ты сошел с ума”.
  Мужчина в первом кресле повернулся к парикмахеру в порыве негодования. “ Разве не я подарил ему эти брюки лавандового цвета? он взревел.
  И молодой Гриском, внимательно стоявший у окна, сказал: “Да, я думаю, это был Генри. Это было похоже на него.
  “О, здорово, ” сказал Райфснайдер, возвращаясь к своим делам, “ если ты так думаешь! О, здорово!” Он подразумевал, что подчиняется из вежливости.
  Наконец мужчина во втором кресле, что-то бормоча ртом, ставшим робким из-за соседней пены, сказал: “Это был Генри Джонсон, все в порядке. Да он всегда так одевается, когда хочет выделиться! Он самый крутой чувак в городе — это все знают ”.
  - Чинджер! - воскликнул Райфснайдер.
  Генри вовсе не забыл о волне удивленных восклицаний, раздавшихся у него за спиной. В других случаях он испытывал такую же радость, и у него всегда был глаз на демонстрацию. С сияющим от счастья лицом он свернул со сцены своих побед на узкую боковую улочку, где электрический свет все еще висел высоко, но только для того, чтобы показать ряд полуразрушенных домов, склонившихся друг к другу, как паралитики.
  Шафрановая мисс Белла Фаррагат в ситцевом платье сидела на корточках на крыльце, сплетничая с большого расстояния, но она заметила приближающегося посетителя издалека. Она бросилась за угол дома галопом, как лошадь. Генри все это видел, но сохранил вежливую манеру гостя, когда официант проливает кларет ему на манжету. В этой неловкой ситуации он был просто идеален.
  Обязанность принимать мистера Джонсона легла на миссис Фаррагат, потому что Белла в соседней комнате лихорадочно натягивала свое лучшее платье. Толстая старуха встретила его широкой улыбкой цвета слоновой кости, распахнула дверь и низко поклонилась. “ Входите, Мистех Джонсон, входите. Как поживаешь, Мистех Джонсон, как ты?
  Лицо Генри светилось, как отражатель, когда он кланялся и кланялся, сгибаясь почти от головы до лодыжек: “Добрый вечер, мисс Фагут; добрый вечер. Как у вас вечер? Ребята, у вас все в порядке, мистер Фагут?
  После долгих поклонов их усадили на два стула друг напротив друга в гостиной. Здесь они обменялись самыми потрясающими любезностями, пока в комнату не ворвалась мисс Белла, после чего со всех сторон последовали новые поклоны и показ зубов в улыбке, которая была подобна иллюминации.
  Кухонная плита, конечно же, находилась в этой гостиной, и на огне варилось какое-то тушеное мясо. Миссис Фаррагат была вынуждена время от времени вставать и заниматься этим. Пришел и молодой Сим и лег спать на свой тюфяк в углу. Но по отношению ко всем этим домашним делам все трое сохраняли абсолютную немоту. Они кланялись, улыбались, игнорировали друг друга и подражали друг другу до позднего часа, и если бы они были посетителями самого роскошного салона в мире, они не могли бы быть более похожи на трех обезьян.
  После того, как Генри ушел, Белла, подбадривавшая себя подбором фраз, сказала: “О, ма, разве он не божественен?”
  IV
  Субботний вечер всегда был признаком того, что большая толпа собиралась на главной улице. Летом оркестр играл до десяти часов в маленьком парке. Большинство молодых людей городка делали вид, что превосходят этот оркестр, даже презирали его; но тихими и благоухающими вечерами они неизменно выступали в полную силу, потому что девушки обязательно посещали этот концерт, медленно прогуливаясь по траве, тесно связанные парами, а лучше по трое, в странной зависимости друг от друга, которая была их наследием. В этом собрании не было особого социального аспекта, за исключением того, что группа рассматривала группу с интересом, но в основном молча. Возможно, одна девушка толкала локтем другую девушку и внезапно говорила: “Смотрите! вон идет Герти Ходжсон и ее сестра!” И они, похоже, расценивают это как важное событие.
  В один из вечеров на тротуаре, окаймлявшем парк, собралась довольно большая компания молодых людей. Таким образом, они оставались за пределами празднеств из-за своего достоинства, которое точно не позволило бы им появиться ни в чем, что доставляло столько удовольствия младшим ребятам. Эти последние бешено мчались сквозь толпу, время от времени устраивая мелкие аварии, но обычно убегали, как туман, уносимый ветром, прежде чем возмездие успевало настичь их.
  Оркестр заиграл вальс, в котором особое внимание уделялось басовому рожку, и один из молодых людей на тротуаре сказал, что музыка напомнила ему о новых двигателях на холме, качающих воду в водохранилище. Сходство такого рода не было чем-то невероятным, но молодой человек сказал это не потому, что ему не нравилась игра группы. Он сказал это потому, что было модно говорить подобные вещи о группе. Однако на трибуне Билли Харрис, игравший на малом барабане, всегда был окружен толпой мальчишек, которые восхищались каждым его ударом.
  После того, как письма из Нью-Йорка и Рочестера были наконец розданы, толпа из почтового отделения присоединилась к толпе, уже собравшейся в парке. Ветер трепал листья кленов, а высоко в воздухе голубоватые шары дуговых ламп отбрасывали на землю чудесные узоры теней от листьев. Когда свет падал на запрокинутое лицо девочки, оно отливало удивительной бледностью. Внезапно из темноты появился полицейский и погнался за бандой буйных мальчишек. Они приветствовали его издалека. Лидер группы обладал некоторыми манерами великих музыкантов, и во время периода молчания толпа улыбнулась, увидев, как он поднес руку ко лбу, сентиментально погладил его и поднял взгляд, полный поэтической тоски. В дрожащем свете, придававшем парку вид огромного сводчатого зала, кишела толпа, слышался легкий шелест платьев, шуршащих по газону, и ровный гул голосов.
  Внезапно, без предварительных тактов, издалека донесся мощный хриплый рев заводского гудка. Он поднялся и разросся до зловещей ноты, а затем пропел на ночном ветру один долгий клич, который заставил толпу в парке замереть, лишившись дара речи. Дирижер уже был готов яростно опустить руку, чтобы дать группе старт в стремительной карьере с помощью популярного марша, но, сраженный этим могучим голосом из ночи, его рука медленно опустилась на колено, и, разинув рот, он молча посмотрел на своих людей. Крик перешел в вопль, а затем в тишину. Это расслабило мускулы компании молодых людей на тротуаре, которые были похожи на статуи, стоявшие нетерпеливо, гибко, навострив уши. А затем они одновременно повернулись друг к другу и в едином порыве закричали: “Один!”
  В ночи снова раздался протяжный зловещий вопль, и когда он затих, толпа молодых людей бросилась друг на друга и хором завопила: “Двое!”
  На мгновение воцарилось затаенное ожидание. Затем они заорали: “Второй округ!” В мгновение ока компания ленивых и циничных молодых людей исчезла, как снежный ком, разорванный динамитом.
  V
  Джейк Роджерс был первым человеком, добравшимся до дома Шестой компании по производству шлангов в Тускароре. Выбегая на улицу, он выхватил ключ из кармана и, как демон, ухватился за пружинный замок. Когда двери распахнулись перед его руками, он подпрыгнул и выбил клинья из пары колес, отвинтил язычок от застежки, и в ярком электрическом свете, который город установил перед каждым из своих водопроводных домов, ближайшие посетители увидели зрелище: Джейк Роджерс, согнувшийся, как орех, от мужества, с которым он тянул, а тяжелая тележка медленно двигалась к дверям. В это время к нему присоединились четверо мужчин, и когда они выехали с тележкой на улицу, темные фигуры устремились к ним из тяжелых теней за электрическими фонарями. Некоторые задают неизбежный вопрос: “В каком районе?”
  “ Второй, ” раздался им в ответ сдавленный вой. Шестая шланговая компания Тускароры на опасном колесе выехала на Ниагара-авеню, и когда мужчины, привязанные к тележке веревкой, протянутой от лебедки под язычком, бешено потянули в своем рвении и самозабвении, гонг под осью провоцирующе зазвенел. И иногда раздавался тот же крик: “В каком районе?”
  “Второй”.
  На повороте Джонни Торп упал и, проявив исключительную мускульную силу, вовремя выкатился из колеи приближающегося колеса и поднялся, растрепанный и обиженный, бросив взгляд скорбного разочарования на черную толпу, хлынувшую вслед за машиной. Повозка казалась вершиной темной волны, которая бурлила, словно прорванная плотина. За парнишкой тянулись лужайки, и в том направлении хлопали парадные двери мужчин, которые хрипло выкрикивали на шумную улицу: “В каком районе?”
  В дверь одного из таких домов вошла женщина с лампой в руках, прикрывая лицо от ее лучей руками. По подстриженной траве аллея представлялась ей чем-то вроде черного потока, по которому, тем не менее, неслись многочисленные чудесные фигуры на велосипедах. Она не знала, что высокий фонарь на углу продолжает свой ночной вой.
  Внезапно маленький мальчик кувыркнулся за угол дома, как будто его сбросили с лестничного пролета катапультируемым ботинком. Он остановился перед домом благодаря довольно необычной эволюции своих ног. “ О, ма, - выдохнул он, - можно мне идти? Можно мне, ма?”
  Она выпрямилась с холодной рассудительностью матери, хотя рука, державшая лампу, слегка дрожала. - Нет, Вилли, тебе лучше пойти в постель.
  Он тут же начал брыкаться и дымиться, как мустанг. “ О, ма, ” закричал он, корчась от боли, — о, ма, я не могу пойти? Пожалуйста, ма, разве я не могу пойти? Разве я не могу пойти, ма?”
  - Сейчас половина десятого, Вилли.
  В конце концов он предложил компромисс: “Ну, просто до угла, ма? Просто до угла?”
  С проспекта донеслись звуки бегущих людей, которые дико кричали. Кто-то ухватился за веревку колокола в методистской церкви, и теперь над городом разносился этот торжественный и ужасный голос, говоривший с облаков. Оторванный от своих мирных дел, этот колокол обрел новый дух в зловещую ночь, и с каждым его ударом сердце раскачивалось взад-вперед, вверх-вниз.
  - Прямо до угла, ма?
  - Вилли, сейчас половина десятого.
  VI
  Очертания дома доктора Трескотта тихо растаяли в сумерках, скрывая фигуру, которую мы называем королевой Анной, на фоне почерневшего неба. Район был в это время таким тихим и казался таким безлюдным, что собака Ханнигана сочла это хорошей возможностью побродить в запретных местах, а потому подошла и принялась рыть лужайку Трескотта, рыча и считая себя грозным зверем. Позже Питер Вашингтон прогуливался мимо дома и насвистывал, но на чердаке Генри не горел тусклый свет, и вскоре Питер пошел своей дорогой. Лучи с улицы серебристыми волнами ложились на траву, из-за чего кустарники вдоль дорожки отбрасывали четкую, смелую тень.
  Струйка дыма вырвалась из одного из окон в торце дома и тихо уплыла в ветви вишневого дерева. Его спутники последовали за ним в постепенно увеличивающемся количестве, и, наконец, появилось течение, контролируемое невидимыми берегами, которое вливалось в усыпанные плодами ветви вишневого дерева. На это можно было обратить внимание не больше, чем если бы стая тусклых и молчаливых серых обезьян взбиралась по виноградной лозе в облака.
  Через мгновение окно просветлело, как будто все четыре его стекла были залиты кровью, и чуткий слух мог бы вообразить, как огненные бесы взывают и взывают, клан присоединяется к клану, собираясь под знамена. С улицы, однако, дом сохранял свою мрачную тишину, убеждая прохожего в том, что это безопасное жилище людей, которые решили пораньше отойти к спокойным снам. Никто не мог услышать этого низкого гула собирающихся кланов.
  Внезапно стекла красного окна зазвенели и упали на землю, а в других окнах внезапно вспыхнули другие языки пламени, похожие на кровавые призраки в проемах дома с привидениями. Эта вспышка была хорошо спланирована, как будто профессиональными революционерами.
  Внезапно мужской голос крикнул: “Пожар! Пожар! Пожар!” Ханниган в бешенстве отшвырнул от себя трубку, потому что его легким требовался простор. Он слетел со своего насеста, перемахнул через забор и с криками побежал к парадной двери Трескоттов. Затем он забарабанил в дверь кулаками, как молотками. Миссис Трескотт мгновенно подошла к одному из окон на втором этаже. Позже она поняла, что собиралась сказать: “Доктора нет дома, но если вы назовете свое имя, я дам ему знать, как только он придет”.
  С минуту вопли Ханниган были бессвязными, но она поняла, что дело не в крупе.
  - Что? - спросила она, быстро поднимая окно.
  “ Твой дом в огне! Ты весь в огне! Двигайся быстрее, если... — Его крики отдавались эхом на улице, словно в пещере. Множество ног быстро топало по камням. Один мужчина бежал с почти невероятной скоростью. На нем были брюки лавандового цвета. В руке он держал наполовину скомканную соломенную шляпу с яркой шелковой лентой.
  Когда Генри подошел к входной двери, Ханниган как раз выломал замок ударом ноги. Над ними поднялось густое облако дыма, и Генри, пригнув голову, бросился в него. Из криков Ханнигана он понял только одно, но от этого он посинел от ужаса. В холле язычок пламени коснулся шнура, на котором висела надпись “Подписание декларации”. Гравюра внезапно осела на одном конце, а затем упала на пол, где взорвалась со звуком бомбы. Огонь уже ревел, как зимний ветер среди сосен.
  Наверху лестницы миссис Трескотт размахивала руками, как двумя тростинками.
  “ Джимми! Спаси Джимми! ” закричала она в лицо Генри. Он пронесся мимо нее и исчез, следуя давно знакомыми маршрутами по этим верхним комнатам, где когда-то занимал должность что-то вроде второго помощника горничной.
  Ханниган последовал за ним вверх по лестнице и схватил за руку маниакальную женщину. Его лицо почернело от ярости. - Ты должен спуститься, - проревел он.
  В ответ она только кричала ему: “Джимми! Джимми! Спаси Джимми!” Но он потащил ее вперед, пока она что-то лепетала ему.
  Когда они выскочили на свежий воздух, какой-то человек пробежал по лужайке и, схватив ставню, сорвал ее с петель и далеко отбросил в траву. Затем он яростно атаковал другие ставни одну за другой. Это было своего рода временное помешательство.
  — Эй, вы, — взвыл Ханниган, - держите миссис Трескотт... И прекратите...
  Новость была передана по телеграфу соседом, который пошел к топке на углу, и в тот момент, когда Ханниган и его подопечный с трудом выбрались из дома, раздался хриплый ночной клич свистка, поразивший толпу в парке, заставив лидера оркестра, который собирался отдать первый триумфальный гром военного марша, медленно опустить руку на колени.
  VII
  Генри неуклюже пробирался сквозь дым в верхних залах. Он пытался ориентироваться по стенам, но они были слишком горячими. Бумага сминалась, и он ожидал, что в любой момент из-под его рук вырвется пламя.
  - Джимми! - позвал я.
  Он звал не очень громко, словно опасаясь, что гудящее пламя внизу услышит его.
  “ Джимми! О, Джимми!
  Спотыкаясь и тяжело дыша, он быстро добрался до комнаты Джимми и распахнул дверь. В маленькой комнате совсем не было дыма. Он был слабо освещен красивым розовым светом, отражавшимся от пламени, пожиравшего дом. Мальчик, по-видимому, только что проснулся от шума. Он сидел в своей постели, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, в то время как на его маленькой фигурке в белом одеянии ласково играли отблески камина. Когда дверь распахнулась, перед ним предстал его приятель, охваченный ужасом негр, весь взъерошенный, с опаленной шерстью, который прыгнул на него и поднял, завернув в одеяло, как будто все это дело было похищением ужасным главарем разбойников. Не дожидаясь обычного короткого, но завершенного процесса сморщивания лица, Джимми издал великолепный вопль, который напоминал выражение глубочайшего ужаса теленка. Когда Джонсон, неся его на руках, ввалился в задымленный холл, он обхватил его руками за шею и зарылся лицом в одеяло. Он дважды позвал приглушенным голосом: “Мам-ма! Mam-ma!” Когда Джонсон добрался со своей ношей до верха лестницы, он быстро отступил назад. Сквозь клубящийся дым он увидел, что нижний холл весь объят пламенем. Затем он издал вопль, напоминающий прежнее достижение Джимми. Его ноги приобрели ужасающую способность сгибаться в стороны. Неуверенно покачиваясь на своих тонких ногах, он медленно побрел обратно, обратно по верхнему коридору. Судя по тому, как он вел себя тогда, он отказался почти от всякой идеи сбежать из горящего дома, а вместе с ней и от желания. Он подчинялся, подчинялся из-за своих отцов, подчиняя свой разум в совершенном рабстве этому пожару.
  Теперь он прижимал Джимми к себе так же бессознательно, как тогда, когда, подбегая к дому, сжимал шляпу с яркой шелковой лентой.
  Внезапно он вспомнил маленькую отдельную лестницу, которая вела из спальни в квартиру, которую доктор оборудовал как лабораторию и рабочий дом, где он проводил часть своего досуга, а также часы, когда мог спать, посвящая себя экспериментам, которые мешали его учебе и вызывали интерес.
  Когда Джонсон вспомнил об этой лестнице, покорность пламени мгновенно исчезла. Он был прекрасно знаком с этим, но его замешательство стерло воспоминание об этом.
  В его внезапной минутной апатии было мало похожего на страх, но теперь, когда к нему пришел путь к спасению, им овладел прежний неистовый ужас. Он больше не был существом для пламени, и он боялся битвы с ним. Это была необычная и быстрая череда чередований, в которых он дважды испугался, не подчиняясь, и один раз без страха покорился.
  “ Джимми! ” причитал он, продолжая свой путь. Ему хотелось, чтобы это маленькое неодушевленное тельце у его груди разделяло его трепет. Но ребенок лежал безвольно и неподвижно во время этих безудержных обвинений и контробвинений, и от него не поступало никаких признаков.
  Джонсон прошел через две комнаты и оказался на верхней площадке лестницы. Когда он открыл дверь, оттуда повалили огромные клубы дыма, но, крепче прижав Джимми к себе, он нырнул сквозь них вниз. Во время полета его преследовали всевозможные запахи. Казалось, они были полны зависти, ненависти и злобы. У входа в лабораторию он столкнулся со странным зрелищем. Комната была похожа на сад, где могли расти горящие цветы. Повсюду цвели языки фиолетового, малинового, зеленого, синего, оранжевого и пурпурного пламени. Одно пламя в точности соответствовало оттенку нежного коралла. В другом месте была масса, которая лежала просто в фосфоресцирующем бездействии, как груда изумрудов. Но все эти чудеса были смутно видны сквозь клубы вздымающегося, вращающегося смертоносного дыма.
  Джонсон на мгновение остановился на пороге. Он снова издал негритянский вопль, в котором звучала печаль болот. Затем он бросился через комнату. Оранжевое пламя, как пантера, прыгнуло на лавандовые брюки. Это животное глубоко укусило Джонсона. Сбоку раздался взрыв, и внезапно перед ним возникла изящная, дрожащая сапфировая фигура, похожая на волшебную даму. Со спокойной улыбкой она преградила ему путь и обрекла на гибель его и Джимми. Джонсон взвизгнул, а затем пригнулся в манере своей расы в драках. Он стремился пройти под левым щитком сапфировой леди. Но она была быстрее орлов, и ее когти вцепились в него, когда он проносился мимо нее. Наклонив голову, как будто ему ударили по шее, Джонсон рванулся вперед, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Он упал на спину. Неподвижное тело в одеяле выпало из его рук, перекатилось на край пола и оказалось под окном.
  Джонсон ударился головой о основание старомодного письменного стола. На столе в ряд стояли банки. По большей части они хранили молчание среди этого бунта, но был один, который, казалось, держал в руках сверкающую и извивающуюся змею.
  Внезапно стекло разлетелось вдребезги, и на крышку старого письменного стола высыпалось что-то рубиново-красное, похожее на змею. Он свернулся кольцом и заколебался, а затем начал лениво плыть вниз по склону из красного дерева. Под таким углом оно покачивало своей шипящей расплавленной головой туда-сюда над закрытыми глазами человека под ним. Затем, через мгновение, повинуясь мистическому порыву, она снова двинулась, и красная змея потекла прямо в запрокинутое лицо Джонсона.
  После этого след этого существа, казалось, источал зловоние, и среди пламени и низких взрывов капли, похожие на раскаленные драгоценные камни, мягко падали по нему с неторопливыми интервалами.
  VIII
  Внезапно все дороги привели к доктору Трескотту. Весь город устремился к одной точке. Первая компания по производству шлангов Chippeway отчаянно трудилась на холме Бридж-стрит, даже когда "Тускарорас" стремительно неслись по Ниагара-авеню. Тем временем машина специалистов по монтажу крючьев и лестниц с другого берега ручья, вращаясь, двигалась своим ходом. Начальник пожарной охраны играл в покер в задней комнате сигарного магазина Уайтли, но при первом звуке тревоги выскочил за дверь, как человек, спасающийся бегством с котенком.
  В Вайломвилле в таких случаях всегда находилось много людей, которые немедленно обращали свое внимание на звон колоколов в церквях и школьных зданиях. Колокола не только усиливали сигнал тревоги, но и вошло в привычку посылать эти звуки, прокатывающиеся по небу волнующим медным ревом, пока пламя практически не погасло. Существовало также своего рода соперничество относительно того, какой колокол следует сделать таким, чтобы он производил наибольший шум. Даже Церковь Вэлли, расположенная в четырех милях отсюда, среди ферм, услышала голоса своих собратьев и немедленно издала странный визгливый звук.
  Доктор Трескотт ехал домой, медленно покуривая сигару и радуясь тому, что этот последний случай теперь полностью повинуется ему, как дикое животное, которого он усмирил, когда услышал протяжный свисток и чирикнул своей лошади, испытывая нелицензионное, но совершенно отчетливое ощущение, что в Окхерсте, новом и довольно престижном пригороде города, который находился по меньшей мере в двух милях от его собственного дома, вспыхнул пожар. Но при втором взрыве и в наступившей тишине он прочел название своего района. Тогда он был всего в нескольких кварталах от своего дома. Он достал хлыст и легонько стегнул им кобылу. Удивленная и напуганная этим экстраординарным поступком, она прыгнула вперед, и когда поводья натянулись, как стальные ленты, доктор слегка откинулся назад. Когда кобыла подогнала его к закрытым воротам, он гадал, чей дом мог гореть. Человек, позвонивший в сигнальную будку, что-то крикнул ему, но он уже знал. Он предоставил кобылу ее воле.
  Перед его дверью стояла сумасшедшая женщина в халате. “Нед!” - закричала она, увидев его. “Джимми! Спасите Джимми!”
  Трескотт окаменел. “ Где? - спросил он. - Где? - спросил он. - Где?
  Голос миссис Трескотт начал срываться. — Вверх—вверх—вверх... - Она указала на окна второго этажа.
  Ханниган уже кричал: “Не входите туда! Вы не можете войти этим путем!”
  Трескотт забежал за угол дома и скрылся от них. По виду главного холла, который он увидел, он понял, что подняться оттуда будет невозможно. Теперь его надежды были прикованы к лестнице, ведущей из лаборатории. Дверь, которая выходила из этой комнаты на лужайку, была заперта на засов, но он пнул сначала замок, а потом и засов. Дверь с громким треском отлетела назад. Доктор отшатнулся от клубящегося дыма, а затем, низко наклонившись, ступил в сад горящих цветов. На полу его воспаленные глаза смогли различить фигуру на тлеющем одеяле возле окна. Затем, когда он нес своего сына к двери, он увидел, что теперь вся лужайка, казалось, кишела мужчинами и мальчиками, лидерами великой атаки, которую предпринимал весь город. Они схватили его вместе с ношей и обложили мокрыми одеялами и водой.
  Но Ханниган вопил: “Джонсон все еще там! Генри Джонсон все еще там! Он пошел за ребенком! Джонсон все еще там!”
  Эти крики пробудили сонные чувства Трескотта, и он стал бороться со своими похитителями, ругаясь, неведомо для него и для них, всеми самыми страшными богохульствами, какие были у него в студенческие годы, когда он был студентом-медиком. Он поднялся на ноги и снова направился к двери лаборатории. Они попытались удержать его, хотя и были очень напуганы.
  Но молодой человек, который был железнодорожным кондуктором и жил на одной из задних улиц близ Трескоттов, зашел в лабораторию и достал оттуда предмет, который положил на траву.
  IX
  Из передней части дома раздались хриплые команды. “Включи воду, Пятый!” “Отпусти ее, Первый!” Собирающаяся толпа раскачивалась из стороны в сторону. Языки пламени, вздымавшиеся высоко, отбрасывали дикий красный свет на их лица. С какой-то соседней улицы донесся звон гонга. Толпа закричала при этом. “А вот и Третий Номер!” “Уже Третий идет!” Запыхавшаяся нерегулярная толпа ворвалась в поле зрения, волоча тележку со шлангами. У маленьких мальчиков вырвался крик ликования. “А вот и трое!” Ребята приветствовали "Никогда не умиравшую шланговую роту номер три" так, словно она состояла из колесницы, которую тащил отряд богов. Вспотевшие горожане бросились в драку. Мальчишки танцевали в озорной радости от демонстрации доблести. Они приветствовали приближение Номера Два. Они приветствовали Номер Четыре радостными криками. Они были так глубоко тронуты всем этим событием, что с горечью сожалели о запоздалом появлении компании hook and ladder company, тяжелая техника которой едва не остановила их на холме Бридж-стрит. Ребята, конечно, ненавидели и боялись пожара. Они не особенно хотели, чтобы горел чей-то дом, но все же было приятно наблюдать за сборищем компаний и среди большого шума наблюдать, как их герои демонстрируют всевозможные чудеса.
  Они разделились на партии из-за ценности различных компаний и поддерживали свои вероучения с немалым насилием. Например, в той части маленького города, где жил Номер Четыре, для мальчика было бы большой смелостью оспаривать превосходство любой другой компании. Точно так же в другом квартале, когда незнакомого мальчика спросили, какая пожарная команда лучшая в Вайломвилле, от него ожидали ответа “Номер один”. Вражда, о которой мальчики забывали и вспоминали по случайности или из-за важности какого-то недавнего события, существовала по всему городу.
  Им было наплевать на Джона Шипли, начальника отдела. Это правда, что он направлялся к пожару со скоростью падающего ангела, но там он неизменно впадал в некое спокойное настроение, которое было почти озабоченностью, неторопливо обходя горящее строение и осматривая его, покуривая тем временем сигару. Этот тихий человек, который даже когда жизнь была в опасности, редко повышал голос, не слишком им нравился. Так вот, старый Сайкс Хантингтон, когда он был вождем, постоянно мычал, как бык, и жестикулировал в каком-то бреду. Он был гораздо лучшим зрелищем, чем этот Шипли, который смотрел на пожар с такой же невозмутимостью, с какой смотрел на рейз в большом джек-поте. Большинство мальчиков никогда не могли понять, почему члены этих компаний настаивали на переизбрании Шипли, хотя они часто притворялись, что понимают это, потому что “Мой отец говорит” было очень грозной фразой в споре, и отцы, казалось, были почти единодушны в защите Шипли.
  В это время разгорелась бурная дискуссия о том, какая компания первой пролила воду на пожар. Большинство мальчиков утверждали, что это отличие принадлежит Пятому номеру, но было решительное меньшинство, которое боролось за Первое место. Мальчикам, которые были кровными приверженцами других компаний, в этот раз пришлось выбирать между ними, и беседа стала более теплой.
  Но в толпе разнесся громкий слух. Об этом рассказывали приглушенными голосами. После этого благоговейная тишина воцарилась даже среди мальчиков. Джимми Трескотт и Генри Джонсон сгорели заживо, а сам доктор Трескотт был жестоко ранен. Толпа даже не почувствовала, что на них давит полиция. Они подняли глаза, теперь сияющие благоговением, к высокому пламени.
  Человек, у которого была информация, был на высоте. Вполголоса он описал все произошедшее. “Это была детская комната — вон там, в углу. У него была корь или что—то в этом роде, и этот енот—Джонсон - сидел с ним, и Джонсону захотелось спать или что-то в этом роде, и он опрокинул лампу, а доктор был внизу, в своем кабинете, и он прибежал, и они все вместе обжигались, пока их не вытащили.
  Другой человек, которого всегда берегли для свершения страшного суда, говорил: “О, они наверняка умрут. Сгорели дотла. Шансов нет. Их так много. Любой может увидеть”. Толпа еще пристальнее сосредоточила свой взгляд на этих огненных флагах, которые радостно развевались на фоне черного неба. Городские колокола звонили не переставая.
  Небольшая процессия пересекла лужайку и направилась к улице. Двенадцать пожарных несли три койки. Полиция действовала строго, но им не потребовалось никаких усилий, чтобы освободить дорогу для этого медленного кортежа. Люди, несшие койки, были хорошо знакомы толпе, но на этом торжественном параде, под звон колоколов и крики, при красном зареве на небе, они казались совершенно чужими, и В Вилиомвилле отнеслись к ним с глубоким уважением. Каждый человек в этой группе с носилками обрел отраженное величие. Они были лакеями смерти, и толпа слегка поклонилась этому величественному достоинству, исходящему от трех предполагаемых могил. Одна женщина с криком отвернулась при виде накрытого тела на первых носилках, и люди внезапно повернулись к ней в безмолвном и скорбном негодовании. В остальном было почти не слышно, как эти двенадцать важных людей размеренной поступью несли свою ношу сквозь толпу.
  Маленькие мальчики больше не обсуждали достоинства различных пожарных команд. По большей части их разгромили. Только самые отважные внимательно рассматривали три фигуры, закутанные в желтые одеяла.
  X
  Старый судья Деннинг Хагенторп, живший почти напротив Трескоттов, широко распахнул дверь своего дома, чтобы принять пострадавшую семью. Когда публично стало известно, что доктор, его сын и негр все еще живы, потребовался специально выделенный полицейский, чтобы помешать людям взобраться на крыльцо и опросить этих тяжелораненых. Появилась одна пожилая леди с чудодейственной припаркой и процитировала офицеру самые ужасные места Писания, когда он сказал, что она не может пройти мимо него. В течение всей ночи несколько мальчиков, достаточно взрослых, чтобы получить привилегии или вынудить их у своих матерей, бдительно стояли на обочине в ожидании смерти или еще какого-нибудь подобного события. Репортер "Морнинг Трибюн" ездил туда на велосипеде каждый час до трех часов.
  Шесть из десяти врачей в Вайломвилле посетили дом судьи Хагенторпа.
  Почти сразу стало известно, что ожоги Трескотта не были жизненно важными. У ребенка, возможно, останутся серьезные шрамы, но его жизни, несомненно, ничто не угрожает. Что касается негра Генри Джонсона, он не мог жить. Его тело было ужасно иссушено, но более того, теперь у него не было лица. Его лицо было просто сожжено дотла.
  Трескотт постоянно интересовался новостями о двух других пациентах. Утром он выглядел свежим и окрепшим, поэтому ему сказали, что Джонсон обречен. Затем они увидели, что он пошевелился на кровати, и быстро подскочили, чтобы посмотреть, не нужно ли поправить бинты. Внезапным взглядом, который он бросал с одного на другого, он производил на них впечатление одновременно львиных и непрактичных.
  Утренняя газета сообщила о смерти Генри Джонсона. В ней содержалось длинное интервью с Эдвардом Дж. Ханниганом, в котором последний полностью описал поведение Джонсона на пожаре. Была также передовица, составленная из лучших слов, имевшихся в лексиконе сотрудников. Город остановился на своем привычном пути размышлений и с благоговением почтил память этого конюха. В груди многих людей было сожаление о том, что они не знали достаточно, чтобы протянуть ему руку помощи, когда он был жив, и они считали себя глупыми и неблагодарными за эту неудачу.
  Имя Генри Джонсона внезапно стало для маленьких мальчиков титулом святого. Тот, кто первым додумался до этого, мог, процитировав это в аргументации, сразу же опровергнуть своего оппонента, независимо от того, применимо это к предмету или нет.
  “Ниггер, ниггер, никогда не умирай.
  Черное лицо и блестящие глаза”.
  Мальчики, которые произнесли это одиозное двустишие в конце марша Джонсона, похоронили этот факт в глубине своих сердец.
  Позже в тот же день мисс Белла Фаррагат из дома № 7 по Арбузной аллее объявила, что она помолвлена и выходит замуж за мистера Генри Джонсона.
  XI
  У старого судьи была трость с набалдашником из слоновой кости. Он никогда не мог думать наилучшим образом, пока слегка не опирался на эту трость и не разглаживал белый набалдашник медленными движениями рук. Это также было для него своего рода наркотиком. Если он случайно терял его, то сразу же становился очень раздражительным и, скорее всего, резко разговаривал со своей сестрой, чью умственную отсталость он терпеливо терпел в течение тридцати лет в старом особняке на Онтарио-стрит. Она совершенно не знала мнения своего брата о ее способностях, и поэтому можно сказать, что судья успешно лицемерил более четверти века, рискуя сказать правду только в те моменты, когда терялась его трость.
  В определенный день судья сидел в своем кресле на веранде. Солнечные лучи пробивались сквозь кусты сирени и высыпали на доски крупные монеты. Воробьи спорили на деревьях, росших вдоль тротуаров. Судья глубоко задумался, в то время как его руки нежно поглаживали набалдашник трости из слоновой кости.
  Наконец он встал и вошел в дом, его лоб все еще был задумчиво нахмурен. Его трость торжественно отбивала равномерные удары. На втором этаже он вошел в комнату, где доктор Трескотт работал у постели Генри Джонсона. Бинты на голове негра позволяли видеть только один предмет - глаз, который, не мигая, смотрел на судью. Позже Трескотт рассказал о состоянии пациента. После этого он, очевидно, хотел еще что-то сказать, но, казалось, его удерживал от этого пристальный немигающий взгляд, на который он время от времени украдкой поглядывал.
  Когда Джимми Трескотт достаточно поправился, мать отвезла его навестить бабушку с дедушкой в Коннектикут. Доктор остался ухаживать за своими пациентами, но, по правде говоря, большую часть времени он проводил в доме судьи Хагенторпа, где лежал Генри Джонсон. Здесь он спал и ел почти каждую трапезу в течение долгих ночей и дней своего бдения.
  За ужином, вдали от магии немигающего глаза, судья внезапно спросил: “Трескотт, вы думаете, это —” Когда Трескотт выжидательно замолчал, судья потрогал свой нож. Он задумчиво произнес: “Никто не хочет продвигать подобные идеи, но почему-то я думаю, что этот бедняга должен умереть”.
  На лице Трескотта сразу появилось выражение узнавания, как будто в этом касании судьи он увидел старую проблему. Он просто вздохнул и ответил: “Кто знает?” Слова были произнесены глубоким тоном, который придавал им неуловимую многозначительность.
  Судья вернулся к своим холодным манерам скамьи подсудимых. “Возможно, мы неуместно говорим о такого рода действиях, но я вынужден сказать, что вы оказываете сомнительную благотворительность, сохраняя жизнь этому негру. Насколько я могу понять, отныне он будет монстром, совершенным монстром, и, вероятно, с пораженным мозгом. Ни один мужчина не может наблюдать за вами так, как наблюдал я, и не знать, что для вас это был вопрос совести, но я боюсь, мой друг, что это одна из ошибок добродетели. Судья изложил свою точку зрения со своим обычным красноречием. Последние три слова он произнес с особым ударением, как будто эта фраза была его открытием.
  Доктор устало развел руками. - Он спас жизнь моему мальчику.
  — Да, - быстро ответил судья, -да, я знаю!
  “ И что же мне делать? ” спросил Трескотт, и глаза его внезапно вспыхнули, как вспышка тлеющего торфа. “ Что мне делать? Он отдал себя за— за Джимми. Что мне для него сделать?
  Судья полностью унизился перед этими словами. Он на мгновение опустил глаза. Он ковырялся в своих огурцах.
  Вскоре он выпрямился в кресле. “ Он будет вашим творением, вы понимаете. Он исключительно ваше творение. Природа, очевидно, отказалась от него. Он мертв. Вы возвращаете его к жизни. Вы создаете его, и он будет монстром, лишенным разума.
  “ Он будет таким, каким вы захотите, судья! ” воскликнул Трескотт с внезапной вежливой яростью. “ Он будет кем угодно, но, клянусь Богом! он спас моего мальчика.
  Судья прервал его дрожащим от волнения голосом: “Трескотт! Трескотт! Разве я не знаю?”
  Трескотт впал в угрюмое настроение. “Да, вы знаете, ” язвительно ответил он, “ но вы не знаете всего о том, что вашего собственного сына спасли от смерти”. Это был совершенно детский намек на холостяцкую жизнь судьи. Трескотт знал, что это замечание было инфантильным, но, казалось, оно доставило ему отчаянное удовольствие.
  Но это полностью прошло мимо судьи. Это было не его место.
  “Я озадачен”, - сказал он в глубокой задумчивости. “Я не знаю, что сказать”.
  Трескотт раскаялся. “ Не думайте, что я не ценю то, что вы говорите, судья. Но...
  “Конечно!” - быстро ответил судья. “Конечно”.
  — Это... - начал Трескотт.
  “Конечно”, - сказал судья.
  В молчании они продолжили ужин.
  “Что ж, - сказал судья в конце концов, - человеку трудно понять, что делать”.
  - Так и есть, - горячо подтвердил доктор.
  Снова наступило молчание. Его нарушил судья:
  — Послушайте, Трескотт, я не хочу, чтобы вы думали...
  “Нет, конечно, нет”, - серьезно ответил доктор.
  — Ну, я не хочу, чтобы вы думали, что я стал бы что—то говорить ... Просто я подумал, что смогу намекнуть вам, что ... возможно... это дело было немного сомнительным.
  С таким видом, словно внезапно обнаружил свое истинное душевное смятение, доктор сказал: “Ну, и что бы вы сделали? Ты бы убил его? - спросил он резко и сурово.
  - Трескотт, ты дурак, - мягко сказал старик.
  “ О, хорошо, я знаю, судья, но тогда— ” Он покраснел и заговорил с новой силой: “ Послушайте, он спас моего мальчика — Вы понимаете? Он спас моего мальчика.
  “Держу пари, что он это сделал”, - с энтузиазмом воскликнул судья. “Держу пари, что он это сделал”. И некоторое время они стояли, глядя друг на друга, их лица были озарены воспоминаниями о некоем поступке.
  После очередного молчания судья сказал: “Мужчине трудно понять, что делать”.
  XII
  Однажды поздно вечером Трескотт, возвращаясь с профессионального визита, остановил свою коляску у ворот Хагенторпа. Он привязал кобылу к старому, обитому жестью столбу и вошел в дом. В конце концов он появился со спутником — мужчиной, который шел медленно и осторожно, как будто учился. Он был до пят закутан в старомодный плащ. Они сели в багги и уехали.
  После молчания, нарушаемого лишь быстрым музыкальным стуком колес по гладкой дороге, Трескотт заговорил: “Генри, ” сказал он, - я нашел тебе дом здесь, у старого Алека Уильямса. У тебя будет все, что захочешь, еда и хорошее место для сна, и я надеюсь, что у тебя там все будет хорошо. Я оплачу все ваши расходы и буду навещать вас так часто, как смогу. Если у вас что-то не ладится, я хочу, чтобы ты дал мне знать как можно скорее, и тогда мы сделаем все, что в наших силах, чтобы улучшить ситуацию ”.
  Темная фигура рядом с доктором ответила веселым смехом. “Эти колеса от багги выглядят так, будто я мыл их вчера, доктор”, - сказал он.
  Трескотт на мгновение заколебался, а затем настойчиво продолжил: — Я отвезу вас к Алеку Уильямсу, Генри, и я...
  Фигура снова усмехнулась. “ Нет, дид! Нет, сэх! Алек Уильямс не знает ни одной лошади! "Дид он не знает. Он не отличит лошадь от свиньи. Последовавший за этим смех был похож на стук камешков.
  Трескотт повернулся и сурово и холодно посмотрел с крыши багги на неясную фигуру в полумраке. “ Генри, ” сказал он, - я ничего не говорил о лошадях. Я говорил...
  “Хозяин? Хозяин?” - произнес дрожащий голос из ближних теней. “Хозяин? ‘Неужели я ничего не знаю о боссе! ‘А я нет”. Раздался сатирический смешок.
  Через три мили кобыла сбавила ход, и доктор наклонился вперед, вглядываясь, крепко держа поводья. Колеса багги часто натыкались на выступающие из земли валуны. Светилось окно - простой квадрат топаза на огромном черном склоне холма. Четыре собаки яростно атаковали багги, и когда он не отступил, они храбро обошли его с флангов, заливаясь лаем. Рядом с окном на склоне холма открылась дверь, вошел человек и встал на полосу желтого света.
  “Да! да! Ты Бродяга! Ты Сьюзи! Давай, да! Кончай сию минуту!”
  Трескотт крикнул через темное море травы: “Привет, Алек!”
  “Привет!”
  - Спускайся сюда и покажи мне, куда ехать.
  Мужчина бросился с пляжа в волны прибоя, и Трескотт мог проследить его путь только по пылким и вежливым восклицаниям хозяина, который где-то приближался. Вскоре Уильямс взял кобылу за голову и, издавая приветственные крики и ругая кишащих собак, повел экипаж к огням. Когда они остановились у двери и Трескотт вылезал из машины, Уильямс крикнул: “Она встанет, доктор?”
  “ Она встанет, но тебе лучше подержать ее минутку. Сейчас, Генри. Доктор повернулся и протянул обе руки к темной фигуре. Оно ползло к нему с трудом, как человек, спускающийся по лестнице. Уильямс отвел кобылу, чтобы привязать ее к небольшому дереву, а когда вернулся, то обнаружил, что они ждут его в полумраке, за пределами лучей, падающих из двери.
  Затем он взорвался, как сифон, на который нервно нажимают большим пальцем. “ Хеннери! Хеннери, мой старый друг. Ну, если я не глэйд. Если я не глэйд!”
  Трескотт взял безмолвную фигуру за руку и повел ее вперед, к полному проявлению света. — Ну, а теперь, Алек, ты можешь взять Генри и уложить его спать, а утром я...
  Ближе к концу этой фразы старина Уильямс оказался лицом к лицу с Джонсоном. На секунду у него перехватило дыхание, а затем он издал вопль человека, получившего удар ножом в сердце.
  На долю секунды Трескотт, казалось, подыскивал эпитеты. Затем он взревел: “Ты, старый черный болван! Ты, старый черный, заткнись! Заткнись! Ты слышишь?”
  Уильямс немедленно подчинился в том, что касалось его криков, но продолжал, понизив голос: “Мама, я очень веселая! Кто бы мог подумать? Мама, живи весело!”
  Трескотт снова заговорил тоном командира батальона. - Алек!
  Старый негр снова сдался, но про себя повторил шепотом: “Ma Lode!” Он был ошеломлен и дрожал.
  Когда эти три точки расширяющихся теней приблизились к золоченому дверному проему, там с поклоном появилась крепкая пожилая негритянка. “ Добрый вечер, доктор! Добрый вечер! Входите! входите! Она, очевидно, только что отошла от бурной борьбы за наведение порядка в комнате, но теперь быстро кланялась. Она прилагала усилия плывущего человека.
  “ Не утруждай себя, Мэри, ” сказал Трескотт, входя. “Я привел Генри, чтобы ты позаботился о нем, и все, что тебе нужно сделать, это выполнить то, что я тебе скажу”. Узнав, что за ним никто не следит, он повернулся к двери и сказал: “Входи, Генри”.
  Вошел Джонсон. “ Уи-уи! ” взвизгнула миссис Уильямс. Она чуть не сделала сальто назад. Шестеро молодых членов племени Уильямсов одновременно нырнули за печку и образовали вопящую кучу.
  XIII
  “ Вы прекрасно знаете, что обычно вы и ваша семья жили менее чем на три доллара в неделю, а теперь, когда доктор Трескотт платит вам пять долларов в неделю за содержание Джонсона, вы живете как миллионеры. Ты ни черта не сделал с тех пор, как Джонсон начал работать с тобой — это все знают, — так из-за чего же ты пинаешься?”
  Судья сидел в своем кресле на веранде, поглаживая трость и глядя сверху вниз на старого Уильямса, стоявшего под кустами сирени. “Да, я знаю, джедж”, - сказал негр, озадаченно качая головой. “ Мне не нравится, что я не оценил того, что сделал доктор, но — но— ну, видишь ли, джедж, ” добавил он, обретая новый импульс, “ это — это тяжело. Этот старина Нев так сильно отделал вука. Лоуд, нет.”
  “ Не говори такой чепухи, Алек, ” резко произнес судья. “Ты никогда в своей жизни по—настоящему не работал - во всяком случае, настолько, чтобы прокормить семью спарроу, а теперь, когда ты в более благополучном состоянии, чем когда-либо прежде, ты рассуждаешь как старый дурак”.
  Негр начал чесать в затылке. “Видишь ли, Джедж, - сказал он наконец, - моя старая женщина все равно не встретит никакой леди Каллахс”.
  “Вешать посетительниц”, - раздраженно сказал судья. “Если у вас есть мука в бочонке и мясо в горшочке, ваша жена может обойтись без визитов леди, не так ли?”
  “ Но они все равно не придут, джедж, ” возразил уильямс с видом еще более глубокого изумления. “Ни один друг моей жены, ни один друг моей матери не приблизится к моему жилью”.
  “Ну, пусть они остаются дома, если они такие глупые люди”.
  Старый негр, казалось, искал способ уклониться от этого спора, но, очевидно, не найдя его, он уже собирался покорно зашаркать прочь. Однако он остановился. “Джедж, - сказал он, - моя старая уманка почти отвлечена”.
  “Ваша старуха - идиотка”, - ответил судья.
  Уильямс подошел совсем близко и с серьезным видом заглянул сквозь ветку сирени. - Судья, - прошептал он, - чиллены.
  - А что с ними? - спросил я.
  Понизив голос до похоронной глубины, Уильямс сказал: “Они... они не могут есть”.
  “Не могу есть!” - громко фыркнул судья. “Не могу есть! Вы, должно быть, думаете, что я такой же старый дурак, как и вы. Не могут есть — маленькие негодяи! Что мешает им есть?”
  В ответ Уильямс произнес со скорбным ударением: “Хеннери”. Тронутый своего рода удовлетворением от трагического употребления этого имени, он продолжал смотреть на судью, ожидая увидеть, как оно подействовало.
  Судья сделал раздраженный жест. “ Ну же, старый негодяй, не ходи больше вокруг да около. Что ты задумал? Чего ты хочешь? Говори как мужчина и не устраивай мне больше этой утомительной болтовни.
  “Я не собираюсь э-э-э... бить кого попало, джедж”, - возмущенно ответил уильямс. “Нет, сэх; Я говорю то, что должен сказать прямо. ”То, что я делаю".
  - Ну, тогда скажи это.
  “ Джедж, - начал негр, снимая шляпу и похлопывая ею по колену, - никто не знает, что я бы делал это за пять доллех в неделю не меньше, чем любой нормальный человек, но— но ваше дело ужасное, джедж. Я, райкон, давно не спал — в моем доме за ним приходил доктор.
  - Ну, и что ты предлагаешь с этим делать?
  Уильямс оторвал взгляд от земли и посмотрел вдаль, за деревья. “Райкон, у меня хороший аппетит, и я сплю как собака, но он — он меня совсем выбил из колеи. Все равно ничего хорошего. Я просыпаюсь ночью; я слышу, как он, может быть, э-э-хнычет и э-э-хнычет, и я крадусь, и я крадусь, пока не попробую что-нибудь сделать, чтобы посмотреть, заперся ли он. И он заставил меня э-э-ломать голову и э-э-дрожать всю ночь напролет. Не знаю, как я справлюсь зимой. Не могу выпустить его туда, где холодно. Он просто замерзнет там, где сейчас находится”. Уильямс произнес эти фразы так, словно разговаривал сам с собой. После глубокого раздумья он продолжил: “Люди ходят и говорят, что он вовсе не Хеннери Джонсон. Они говорят, что он... э-э... дьявол!”
  - Что? - воскликнул судья.
  “ Да, ” повторил Уильямс обиженным тоном, как будто его правдивость была оспорена. - Да, да. Я э-э... говорю тебе это прямо, Джедж. Множество крутых людей на моем пути говорят, что это дьявол.
  - Ну, ты сам так не думаешь, не так ли?
  “ Нет. Это не дьявол. Это Хеннери Джонсон.
  “Ну, тогда что с тобой такое? Тебе все равно, что говорят глупые люди. Продолжайте заниматься своим делом и не обращайте внимания на подобную праздную чепуху”.
  - Это чепуха, джедж, но он выглядит как дьявол.
  “Какая вам разница, как он выглядит?” потребовал ответа судья.
  - Арендная плата составляет две с половиной доллы в месяц, - медленно произнес Уильямс.
  “С таким же успехом это могло бы быть и десять тысяч долларов в месяц”, - ответил судья. “Вы все равно никогда их не платите”.
  “ Тогда еще кое-что, ” продолжал Уильямс своим задумчивым тоном. “ Если бы с ним все было в порядке, я бы мог это вынести; но, Джедж, он еще более сумасшедший, чем псих. Потом, когда он выглядит как дьявол, и все его друзья разъезжаются, и мама чилленс не может есть, и мама, старина, все время поджаривает Каина, и мама берет напрокат две порции на полмесяца, и у него не все в порядке с головой, кажется, что пять порций в неделю...
  Судейская трость резко и внезапно опустилась на пол веранды. “Ну вот, - сказал он, - я так и думал, что ты к этому клонишь”.
  Уильямс начал раскачивать головой из стороны в сторону в странной расовой манере. “Теперь держи миннет, джедж”, - сказал он, защищаясь. - “Не похоже, что я не оценил то, что сделал доктор". ’Не в этом дело. Доктор Трескотт — добрый человек, и мне не нравится, что я не оценил того, что он сделал, но... но...
  “ Но что? Ты становишься болезненным, Алек. А теперь скажи мне вот что: получал ли ты когда-нибудь в своей жизни регулярно пять долларов в неделю?”
  Уильямс сразу же выпрямился с большим достоинством, но в паузе после этого вопроса постепенно сменил позу. В конце концов он героически ответил: “Нет, джедж, это не так. И не похоже, что я... э-э... говорил, что пять доллех - это не э-э... большие деньги для такого человека, как я. Но, джедж, что мужчине следовало бы получить за эту добрую работу, так это свою зарплату. Да, джедж, ” повторил он с большим выразительным жестом. “ За этого более доброго человека следовало бы получать больше жалованья”. Он сделал ужасное ударение на последнем слове.
  Судья рассмеялся. “Я знаю мнение доктора Трескотта по этому поводу, Алек; и если ты недоволен своим жильцом, он вполне готов перевести его в какое-нибудь другое место; так что, если ты потрудишься сказать мне, что устал от этого соглашения и хочешь его изменить, он приедет и заберет Джонсона”.
  Уильямс снова почесал затылок в глубоком замешательстве. “Пять долек - это большая цена за парня, но не такая уж большая цена за бо этого сумасшедшего”, - сказал он, наконец.
  “Как вы думаете, что вы должны получить?” - спросил судья.
  — Ну, - ответил Алек с видом человека, увлеченного балансированием на чашах весов, - он выглядит как дьявол, и все вокруг трусы, и мама чилленс не может есть, и я не могу спать, и с головой у него не в порядке, и...
  - Ты мне все это рассказывал.
  Почесав шерсть, постучав шляпой по колену и посмотрев вдаль сквозь деревья и вниз, на землю, Уильямс сказал, нервно пиная гравий: “Ну, джедж, я думаю, что это вут ...” Он запнулся.
  -Чего стоит?
  - Шесть долек, - ответил Уильямс в порыве отчаяния.
  Судья откинулся в своем огромном кресле и проделал все движения человека, который от души смеется, но при этом не издал ни звука, если не считать легкого покашливания. Уильямс наблюдал за ним с опаской.
  “Ну, - сказал судья, - шесть долларов вы называете зарплатой?”
  “Нет, сэр”, - быстро ответил Уильямс. “Это не зарплата. Нет, деид! ’Это не зарплата”. Он с некоторым гневом посмотрел на человека, который таким образом усомнился в его интеллекте.
  “Ну, а если предположить, что ваши дети не смогут есть?”
  —Я...
  “ А если предположить, что он похож на дьявола? И если предположить, что все это продолжится? Вас устроили бы шесть долларов в неделю?
  Воспоминания, казалось, теснились в голове Уильямса во время этих допросов, и он отвечал с сомнением. “Конечно, человек, у которого не все в порядке с головой, и он похож на дьявола, Но шесть долек —” После этих двух попыток произнести фразу Уильямс внезапно предстал в роли оратора, размахивая в воздухе огромной блестящей ладонью. “Говорю тебе, Джедж, шесть доллох - это шесть доллох, но если я получу шесть доллох за то, чтобы сразиться с Хеннери Джонсоном, я выиграю! Я ухожу от этого!”
  “Я не сомневаюсь, что вы зарабатываете шесть долларов за каждую неделю своей работы”, - сказал судья.
  “Ну, если бы я брал Хеннери Джонсона по шесть доллех в неделю, я бы сделал это! Я ухожу! - дико закричал Уильямс.
  XIV
  Помощник Райфснайдера ушел ужинать, а владелец магазина пытался успокоить четырех мужчин, пожелавших немедленно побриться. Райфснайдер был очень словоохотлив — факт, который делал его весьма примечательным среди парикмахеров, которые, как класс, строго лишены дара речи, поскольку были приучены к молчанию повторением традиции. Это клиенты, которые разговаривают на обычном мероприятии.
  Когда Райфснайдер водил бритвой по щеке человека в кресле, он часто оборачивался, чтобы охладить нетерпение остальных приятной беседой, на которую они не особенно обращали внимания.
  “О, он должен был позволить ему умереть”, - сказал Бейнбридж, инженер-железнодорожник, наконец отвечая на одну из речей парикмахера. “Заткнись, Рейф, и занимайся своим делом!”
  Вместо этого Райфснайдер полностью прекратил бритье и повернулся лицом к говорившему. “Позволить ему умереть?” - потребовал он. “Как это? Как ты можешь позволить человеку умереть?”
  “Позволив ему умереть, болван”, - сказал инженер. Остальные негромко рассмеялись, и Райфснайдер сразу же вернулся к своей работе, угрюмо, как человек, подавленный насмешкой над цифрами.
  “Как тебе это?” - проворчал он позже. - Как ты можешь позволить человеку умереть, когда он так много для тебя сделал?
  “Когда он так много для тебя сделал?’ ” повторил Бейнбридж. “Тебе лучше побрить кого-нибудь. Как это? Может, это не парикмахерская?”
  Человек, до сих пор хранивший молчание, сказал: “Если бы я был врачом, я бы сделал то же самое”.
  “Конечно”, - сказал Райфснайдер. “Любой мужчина сделал бы это. Любой мужчина, который не похож на тебя, ты, старая кремень с твердым сердцем”. Он с болезненной тщательностью подбирал последние слова и с триумфом доставил коллекцию в Бейнбридж. Инженер рассмеялся.
  Человек в кресле теперь приподнялся еще выше, в то время как Райфснайдер приступил к сложной церемонии помазания и расчесывания его волос. Теперь, когда можно было спокойно присоединиться к разговору, мужчина сказал: “Говорят, он самое ужасное существо в мире. Юный Джонни Бернард, который водит фургон с продуктами, видел его в лачуге Алека Уильямса и говорит, что два дня ничего не мог есть.
  - Чи! - воскликнул Райфснайдер.
  “Ну и что же делает его таким ужасным?” - спросил другой.
  “Потому что у него нет лица”, - ответили парикмахер и инженер по воздуховоду.
  “ У него нет лица! - повторил мужчина. - Как он может обходиться без лица?
  - У него нет лица в передней части головы.
  В том месте, где должно было бы расти его лицо.
  Бейнбридж трогательно пропел эти строки, вставая и вешая шляпу на крючок. Человек в кресле был готов отречься от престола в его пользу. “Теперь научись ходить”, - сказал он Райфснайдеру. “Я выхожу в 7.31”.
  Пока парикмахер взбивал пену на щеках инженера, тот, казалось, о чем-то напряженно думал. Затем внезапно его прорвало. “Как бы вам понравилось остаться без лица?” - крикнул он собравшимся.
  “О, если бы у меня было такое лицо, как у вас ...” — ответил один покупатель.
  Голос Бейнбридж донесся из моря пены. “Ты брыкаешься, потому что, если бы ”Потеря лиц" стала популярной, тебе пришлось бы уйти из бизнеса".
  “Я не думаю, что это станет настолько популярным”, - сказал Райфснайдер.
  “Нет, если это нужно будет снять так, как сняли его”, - сказал другой мужчина. - Я бы предпочел оставить свой, если ты не возражаешь.
  “ Наверное, да! - воскликнул парикмахер. - Подумать только!
  Бритье Бейнбриджа пришлось на время относительной свободы для него. “Интересно, что доктор говорит сам с собой?” он заметил. - Возможно, он сожалеет, что оставил его в живых.
  “Это было единственное, что он мог сделать”, - ответил мужчина. Остальные, казалось, согласились с ним.
  “Предположим, вы были бы на его месте, - сказал один из них, - и Джонсон спас бы вашего ребенка. Что бы вы сделали?”
  -Разумеется!
  “ Конечно! Ты сделаешь для него все на свете. Ты возьмешь на себя все проблемы в мире ради него. И потратишь на него свой последний доллар. Ну, а потом?
  “Интересно, каково это - быть без лица?” - задумчиво произнес Райфснайдер.
  Человек, который говорил ранее, чувствуя, что он хорошо выразился, повторил все это. “Вы сделали бы для него все на свете. Ты бы ради него взяла на себя все неприятности в мире. И потратила бы на него свой последний доллар. Ну что дальше?
  “Нет, но посмотрите, - сказал Райфснайдер, - а если у вас нет лица?”
  XV
  Как только Уильямс скрылся из виду старого судьи, он начал жестикулировать и разговаривать сам с собой. Восторг, очевидно, проник в его жизненно важные органы и заставил его расшириться, как будто его наполнили газом. Он щелкнул пальцами в воздухе и засвистел фрагменты триумфальной музыки. Время от времени, продвигаясь к своей лачуге, он позволял себе шаркающие движения, которые на самом деле были танцем. Из промежуточного монолога можно было понять, что он вышел из своих испытаний с лаврами и гордостью. Он был непобедимым Александром Уильямсом. Ничто не могло превзойти смелую уверенность в себе, присущую его поведению. Его царственная походка, его героическая песня, насмешливый взмах рук — все свидетельствовало о человеке, успешно бросившем вызов миру.
  По дороге он увидел Зика Патерсона, направлявшегося в город. Они поздоровались на расстоянии пятидесяти ярдов.
  -Как поживаешь, брат Патерсон?
  -Как поживаете, брат Уильямс?
  Они оба были дьяконами.
  - “Ребята, с вами все в порядке, брат Патерсон”?
  “ Посредственный, посредственный. Как поживает ”Брат Уильямс"?
  Ни один из них ни в малейшей степени не замедлил шаг. Они просто начали этот разговор, когда их разделяло значительное пространство, продолжили его, проходя мимо, и добавили вежливые вопросы, когда они постепенно отдалялись друг от друга. Разум Уильямса казался воздушным шаром. Он был так взвинчен, что не заметил, что Патерсон определенно шарахнулся в сухую канаву, когда они подошли к месту обычного контакта.
  Потом, когда он шел одиноким путем, он снова разразился песнями и пантомимическим прославлением своего поместья. Его ноги двигались гарцующими шагами.
  Когда он увидел свою хижину, поля были погружены в синие сумерки, а свет в окне был бледным. Прыгая и жестикулируя, он несколько мгновений радостно взирал на этот свет. Затем внезапно другая идея, казалось, пришла ему в голову, и он остановился с таким видом, словно внезапно обессилел. В конце концов он приблизился к своему дому так, словно это была крепость врага.
  Несколько собак некоторое время громко оспаривали его приближение, а затем, обнаружив своего хозяина, смущенно убрались восвояси. Его упреки были адресованы им приглушенным тоном.
  Подойдя к двери, он толкнул ее с робостью начинающего вора. Он осторожно склонил голову набок, и его глаза встретились с глазами жены, которая сидела у стола, и свет лампы освещал половину ее лица. ”Ш-ш!” - сказал он, но без толку. Его взгляд быстро переместился на внутреннюю дверь, за которой находилась единственная спальня. Пиканини, разбросанные по полу гостиной, тихо похрапывали. После сытного ужина они быстро разбрелись по квартире и отправились спать. “Ш-ш-ш!” - снова сказал Уильямс своей неподвижной и безмолвной жене. Он позволил появиться только своей голове. Его жена, положив одну руку на край стола, а другую на колено, смотрела на него широко раскрытыми глазами и приоткрытыми губами, словно он был призраком. Она выглядела как человек, живущий в ужасе, и даже знакомое лицо в дверях взволновало ее, потому что оно появилось внезапно.
  Напряженное молчание нарушил Уильямс. “ С ним все в порядке? - прошептал он, указывая глазами на внутреннюю дверь. Робко проследив за его взглядом, его жена кивнула и тихо ответила:
  - Я думаю, он уже лег спать.
  Затем Уильямс бесшумно переступил порог своего дома.
  Он поднял стул и с бесконечной осторожностью поставил его так, чтобы он был обращен к страшной внутренней двери. Его жена слегка подвинулась, чтобы тоже оказаться лицом к нему. На них опустилась тишина, в которой они, казалось, ждали катастрофы, оглушительной и смертоносной.
  Уильямс, наконец, кашлянул, прикрывшись рукой. Его жена вздрогнула и посмотрела на него с тревогой. “Груши, как он это сделал, должны молчать третью ночь”, - выдохнул он. Они постоянно обращали свои речи и взгляды на внутреннюю дверь, отдавая ей дань уважения, подобающую трупу или призраку. За этой фразой последовала еще одна долгая тишина. Их глаза сияли белизной и были широко раскрыты. Вдалеке по дороге прогрохотала повозка. Сидя в креслах, они смотрели в окно, и свет в салоне создавал впечатление очень черной и торжественной ночи. Пожилая женщина приняла позу, которая всегда используется в церкви на похоронах. Временами казалось, что она вот-вот разразится молитвой.
  “ Он был очень тихим прошлой ночью, - прошептал Уильямс. “ Он был хорошим вчера? Вместо ответа его жена возвела глаза к потолку в мольбе Иова. Уильямс беспокойно заерзал. Наконец он на цыпочках подошел к двери. Он медленно и бесшумно опустился на колени и приложил ухо к замочной скважине. Услышав шум за спиной, он быстро обернулся. Его жена в ужасе смотрела на него. Она стояла перед плитой, раскинув руки естественным движением, чтобы защитить всех своих спящих утят.
  Но Уильямс встал, даже не притронувшись к двери. “ Я собираюсь... э-э...поспать, - сказал он, перебирая пальцами шерсть. Некоторое время он спорил сам с собой. В течение этого промежутка времени оставалась его жена - огромная толстая статуя матери, прикрывающей своих детей.
  Было ясно, что его разум внезапно захлестнула волна безрассудства. Звучными шагами он направился к двери. Его пальцы были почти на ручке, когда он быстро пригнулся и увернулся, схватившись руками за затылок. Это было так, как будто портал угрожал ему. У плиты, куда миссис Уильямс в отчаянии бросилась бежать, возникла небольшая суматоха, и ее ноги соприкоснулись с распростертыми детьми.
  После паники Уильямс почувствовал следы стыда. Он вернулся к атаке. Он крепко взялся за ручку левой рукой, а другой рукой повернул ключ в замке. Он толкнул дверь, и когда она зловеще распахнулась, он проворно отпрыгнул в сторону, как испуганный раб, освобождающий льва. Возле плиты образовалась группа: охваченная ужасом мать с протянутыми руками и возбужденные дети, исступленно цепляющиеся за ее юбки.
  Свет струился из-за вращающейся двери и освещал комнату шести футов в одну сторону и шести футов в другую. Она была достаточно маленькой, чтобы при ярком освещении ее можно было разглядеть. Уильямс осторожно выглянул из-за угла, образованного дверным косяком.
  Внезапно он двинулся вперед, отступил и с воем двинулся снова. Его парализованная семья ожидала, что он отскочит назад, и, услышав его вой, они чудесным образом сбились в кучу. Но Уильямс просто стоял в маленькой комнате, испуская свои вопли, перед открытым окном. “Он ушел! Он ушел! Он ушел!” Его взгляд и рука быстро подтвердили этот факт. Он даже распахнул маленький шкафчик.
  Вскоре он вылетел наружу. Он схватил шляпу и сорвал наружную дверь с петель. Затем он кубарем полетел в ночь. Он кричал: “Доктор Трескотт! Доктор Трескотт!” Он бешено помчался по полям и галопом помчался в направлении города. Он продолжал звать Трескотта, как будто тот находился в пределах легкой слышимости. Казалось, Трескотт парил в задумчивом небе над бегущим негром и мог услышать этот доносящийся голос— “Доктор Трескотт!”
  В каюте миссис Уильямс, поддерживаемая ребятами из детского батальона, стояла, дрожа, на страже, пока правда дневного света не пришла в качестве подкрепления и не сделала высокомерных, напыщенных, удалых детей и мать, которая провозгласила свою безграничную храбрость.
  XVI
  Тереза Пейдж устраивала вечеринку. Это стало результатом длинной серии споров, адресованных ее матери, которые частично были подслушаны ее отцом. Наконец он произнес пять слов: “О, пусть она это получит”. Тогда мать с радостью капитулировала.
  Тереза написала девятнадцать приглашений и раздала их на перемене своим одноклассникам. Позже ее мать испекла пять больших пирожных, а еще позже - огромное количество лимонада.
  Итак, девять маленьких девочек и десять маленьких мальчиков чинно сидели в столовой, а Тереза и ее мать угощали их тортом и лимонадом, а также мороженым. Эта чопорность теперь странным образом сидела на них. Это было связано с присутствием миссис Пейдж. Ранее, оставшись наедине со своими играми в гостиной, они опрокинули стул; мальчики в большей или меньшей степени проявили свой хулиганский дух. Но когда обстоятельства, возможно, усиливались, чтобы оправдать это, девочки делали мальчиков жертвами невыносимой гордыни, безжалостно пренебрегая ими. Так что в столовой они напоминали класс воскресной школы, если бы не затаенные улыбки, жесты, отповеди и надувание губ, которые выдавали происходящее за детский праздник.
  Две маленькие девочки из этого приглушенного сборища были посажены на скамейку спиной к широкому окну. Они с любовью смотрели друг на друга, словно презирая мальчиков.
  Услышав шум у окна позади себя, одна маленькая девочка обернулась. Она тут же вскрикнула и отскочила, закрыв лицо руками. “Что это было? Что это было?” - воскликнули все в один голос. Легкое движение глаз плачущей и дрожащей девочки сообщило присутствующим, что она была напугана появлением в окне. Все они сразу повернулись к невозмутимому окну, и на мгновение воцарилась тишина. Проницательный парень немедленно произвел перепись других парней. Выходка с выскальзыванием и призрачным появлением в окне была слишком почтенной. Но все маленькие мальчики присутствовали и были поражены.
  Придя в себя, они издали воинственные кличи и через боковую дверь быстро вышли навстречу ужасу. Они соперничали друг с другом в смелости.
  Никому особенно не хотелось столкнуться с драконом в темноте сада, но когда в столовой присутствовали красавицы, колебаний быть не могло. Перекликаясь суровыми голосами, они пронеслись по лужайке, нападая на тени со свирепостью, но все же с осторожностью разумных существ. Однако они не обнаружили ничего нового в тишине ночи. Конечно, нашелся парень, который сказал ужасную ложь. Он описал мрачную фигуру, низко пригнувшуюся и крадущуюся вдоль забора. Он привел ряд деталей, сделав свою ложь более великолепной за счет повторения определенных форм, которые он вспомнил из романов. Например, он настаивал на том, что слышал, как это существо издало глухой смешок.
  Внутри дома маленькая девочка, поднявшая тревогу, все еще дрожала и плакала. Миссис Пейдж с огромным трудом привела ее в состояние, приближенное к спокойствию. Потом ей захотелось немедленно вернуться домой.
  В это время в дом вошел Пейдж. Он был в изгнании до тех пор, пока не решил, что детская вечеринка закончена, и не ушел. Ему пришлось сопроводить маленькую девочку домой, потому что она снова закричала, когда они открыли дверь и она увидела ночь.
  Она не могла объяснить этого даже своей матери. Был ли это мужчина? Она не знала. Это была просто вещь, ужасная вещь.
  XVII
  В Арбузной аллее Фаррагаты, как обычно, проводили вечер на маленьком шатком крыльце. Иногда они делились сплетнями с другими людьми на других шатких крыльцах. Из ближайшего дома донесся тонкий плач ребенка. У мужчины произошла ужасная ссора со своей женой, на которую в переулке вообще не обратили внимания.
  Внезапно перед фаррагутами появилось чудовище, отвесившее низкий и размашистый поклон. Последовала секундная пауза, а затем произошло нечто, напоминающее эффект поднятия земной поверхности. Старуха с ужасным криком отшатнулась назад. Юный Сим грациозно примостился на перилах. При виде монстра он просто свалился через него на землю. Он не издал ни звука, его глаза выпучились, онемевшие руки попытались ухватиться за перила, чтобы не упасть, а затем он исчез. Белла, всхлипывая, с внезапно и таинственно растрепавшимися волосами, устрашающе ползла на четвереньках вверх по ступенькам.
  Стоя перед этим подобием семейного собрания, монстр продолжал кланяться. Он даже поднял лапу в знак протеста. “Не беспокойтесь обо мне, мисс Фа'гат”, - вежливо сказало оно. “Нет’, деид. Я просто загляну сюда, если вы будете хорошо себя чувствовать этим вечером, мисс Фа'гат. Не беспокойтесь. Нет, дид. Я хочу, чтобы вы пошли со мной в ресторан, мисс Фа'гат. Я хотел бы поблагодарить вас за ”компанию" в этом деле, мисс Фагат.
  Девушка бросила несчастный взгляд назад. Она все еще ползла прочь. Лежавший на земле у крыльца юный Сим издал странное блеяние, которое выражало как его испуг, так и отсутствие ветра. Вскоре чудовище модной походкой поднялось по ступенькам вслед за девушкой.
  Она пресмыкалась в углу комнаты, когда существо взяло стул. Оно очень элегантно уселось на краешек. Обеими руками оно держало старую кепку. “ Не утруждайте себя, мисс Фа'гат. Не утруждайте себя. Нет, Дид. Я буду рада видеть вас, если вы окажете мне честь, приняв мое скромное приглашение на ваше лакомство, мисс Фа'гат.
  Она прикрыла глаза руками и попыталась проползти мимо него, но добродушное чудовище преградило путь. “ Я просто хотел спросить вас насчет ее изящества, мисс Фа'гат. Я надеюсь, что смогу выразить вам огромную благодарность за вашу ”компанию в этом " случае, мисс Фагат.
  В последней вспышке отчаяния девушка, дрожа и причитая, бросилась лицом вниз на пол, в то время как чудовище сидело на краешке стула, бормоча вежливые приглашения и изящно прижимая старую шляпу к животу.
  В задней части дома миссис Фаррагат, отличавшаяся огромным весом и в течение восьми лет занимавшаяся немногим больше, чем сидением в кресле и описанием различных своих недугов, быстро и ловко перелезла через высокий дощатый забор.
  XVIII
  Черной массе посреди участка Трескотта едва дали остыть, как строители приступили к работе над другим домом. Она поднималась вверх с невероятной скоростью. Это было похоже на волшебную композицию, рожденную из пепла. Кабинет врача был первой завершенной частью, и он уже перевез свои новые книги, инструменты и лекарства.
  Трескотт сидел за своим столом, когда прибыл начальник полиции. “Ну, мы нашли его”, - сказал тот.
  “ Неужели? ” воскликнул доктор. - Где?
  “ Шатался по улицам при свете дня этим утром. Будь я проклят, если смогу выяснить, где он провел ночь.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  “ О, мы надули его. Я не знал, что еще с ним делать. Это то, что я хочу, чтобы ты мне сказал. Конечно, мы не можем оставить его. Вы же знаете, что никаких обвинений выдвинуть было нельзя.
  - Я спущусь и заберу его.
  Чиновник усмехнулся, вспоминая прошлое. “Должен сказать, что у него была прекрасная карьера, пока он был на свободе. Первое, что он сделал, это разогнал детскую вечеринку у Пейджа. Затем он отправился на Арбузную аллею. Ух ты! Он обратил в паническое бегство весь отряд. Мужчины, женщины и дети носились врассыпную и вопили. Говорят, одна пожилая женщина сломала ногу или что-то в этом роде, перелезая через забор. Потом он вышел прямо на главную улицу, и ирландская девушка закатила истерику, и там было что-то вроде бунта. Он бросился бежать, и большая толпа погналась за ним, забрасывая камнями. Но он каким-то образом ускользнул от них там, у литейного цеха и на железнодорожной станции. Мы искали его всю ночь, но так и не смогли найти.
  “ Он не пострадал? Кто-нибудь бил его камнем?
  “ Полагаю, ему больше не о чем беспокоиться, не так ли? Полагаю, ему было больно до предела. Нет. Они его так и не тронули. Конечно, никто на самом деле не хотел его ударить, но вы же знаете, как заводит толпа. Это как ... это как...
  - Да, я знаю.
  На мгновение шеф полиции задумчиво уставился в пол. Затем нерешительно заговорил: “Ты знаешь, что маленькая девочка Джейка Винтера была той, кого он напугал на вечеринке. Говорят, она очень больна”.
  “ Это она? Почему, они мне не позвонили. Я всегда посещаю семью Уинтер.
  “ Нет? Разве не так? ” медленно спросил шеф. “ Ну— вы знаете— Уинтер— ну, Уинтер просто сошел с ума из-за этого дела. Он хотел... он хотел, чтобы тебя арестовали.
  “ Арестовать меня? Идиот! За что, во имя всего святого, он мог меня арестовать?
  “ Конечно. Он дурак. Я сказал ему держать язык за зубами. Но тогда ты знаешь, как он будет трепаться об этом по всему городу. Я подумал, что лучше дать тебе чаевые.
  - О, он не имеет никакого значения; но тогда, конечно, я обязан тебе, Сэм.
  “ Все в порядке. Что ж, ты спустишься сегодня вечером и заберешь его, а? Тюремщик тебя хорошо примет. Ему ни на грош не нравится его работа. Он говорит, что ты можешь забрать своего мужчину, когда захочешь. Он ему ни к чему.
  - Но что это за дело Уинтера насчет моего ареста?
  “О, здесь много шума из-за того, что ты не имеешь права позволять этому — этому—этому человеку разгуливать на свободе. Но я сказал ему, чтобы он занимался своими делами. Просто я подумал, что лучше дать вам знать. И я мог бы сказать прямо сейчас, доктор, что об этом много говорят. На вашем месте я бы пришел в тюрьму довольно поздно ночью, потому что у дверей, скорее всего, будет толпа, и я бы все равно захватил с собой ... э—э... маску или что—то вроде вуали ”.
  XIX
  Марта Гудвин была одинока и доживала последние годы. Она жила со своей замужней сестрой в Вайломвилле. Она выполняла почти всю работу по дому в обмен на привилегию существования. Все молчаливо рассматривали ее труд как форму покаяния за раннюю кончину ее жениха, умершего от оспы, которой он заразился не от нее.
  Но, несмотря на напряженный и непрекращающийся рабочий день своей жизни, она была женщиной большого ума. У нее были непреклонные мнения о ситуации в Армении, положении женщин в Китае, флирте между миссис Минстер с Ниагара-авеню и молодым Гриском, конфликте на уроке Библии баптистской воскресной школы, долге Соединенных Штатов по отношению к кубинским повстанцам и многих других колоссальных вопросах. Наиболее полный опыт насилия она приобрела, когда увидела, как избили собаку дубинкой, но в разработанном ею плане реформирования мира она выступала за радикальные меры. Например, она утверждала, что всех турок следует столкнуть в море и утопить, а миссис Минстер и юного Грискома следует повесить бок о бок на двойной виселице. На самом деле, эта миролюбивая женщина, видевшая только мир, постоянно отстаивала кредо безграничной свирепости. Она была неуязвима в этих вопросах, потому что в конце концов она одолела всех противников одним ударом. Этот удар был активной силой. Для ее противников это было как удар по голове, и никто, как известно, не оправился от этого выражения возвышенного презрения. Это оставило их безучастными и покоренными. Они больше никогда не выступали в качестве кандидатов на подавление. И Марта ходила по своей кухне с суровым выражением лица, непобедимая, как Наполеон.
  Тем не менее ее знакомые, страдая от своих поражений, давно были в тайном бунте. Это ни в коем случае не было заговором, потому что они не хотели заявлять о своем открытом бунте, но, тем не менее, было понятно, что любая женщина, которая не могла согласиться с одним из утверждений Марты, имела право на поддержку других членов узкого круга. Это сводилось к соглашению, по которому все должны были не верить ни в одну теорию, за которую боролась Марта. Это, однако, не мешало им отзываться о ее уме с глубоким уважением.
  Два человека приняли на себя основную тяжесть ее способностей. Ее сестра Кейт явно боялась ее, в то время как Кэрри Данген выплыла из кухни, чтобы почтительно сесть у ног Марты и узнать, как устроен мир. Конечно, впоследствии, под другим солнцем, она всегда смеялась над Мартой и делала вид, что высмеивает ее идеи, но в присутствии государя она всегда хранила молчание или восхищалась. Кейт, сестра, вообще не имела никакого значения. Ее основным заблуждением было то, что она выполняла всю работу в комнатах верхнего этажа дома, в то время как Марта делала это внизу. Правду видел только муж, который относился к Марте с добротой, которая была наполовину шуткой, наполовину почтением. Сама Марта и не подозревала, что она была единственной опорой домашнего здания. Ситуация была без определений. Марта давала определения, но она полностью посвятила их армянам, Грискому, китайскому языку и другим предметам. Ее мечты, которые в первые дни были о любви к лугам и тени деревьев, к лицу мужчины, теперь были связаны иначе, и они странным образом дополняли друг друга на кухне: Куба, чайник с горячей водой, Армения, мытье посуды, и все это перемешивалось. Что касается общественных проступков, то она, которая была просто мавзолеем умершей страсти, была, вероятно, самым яростным критиком в городе. Эта неизвестная женщина, спрятавшаяся на кухне, как в колодце, несомненно, оказала значительное влияние в той или иной степени на жизнь города. Каждый раз, когда дверь сдвигалась на ярд, она лично вносила свой вклад на дюйм. Она могла так сильно колотить в дверь предложения, что та срывалась с петель и падала на нее, но, во всяком случае, дверь сдвигалась. Она была двигателем, и тот факт, что она не знала, что она двигатель, во многом способствовал этому эффекту. Одна из причин, по которой она была грозной, заключалась в том, что она даже не представляла, что она была грозной. Она оставалась слабым, невинным и упрямым созданием, которое в одиночку бросило бы вызов вселенной, если бы считало, что вселенная заслуживает такого поступка.
  Однажды Кэрри Данген стремительно вышла из своей кухни. У нее было много муки. “О, - воскликнула она, - Генри Джонсон сбежал оттуда, где его держали, и приехал в город прошлой ночью, напугав всех почти до смерти”.
  Марта безумно полировала сковороду. Ни один здравомыслящий человек не мог понять, зачем понадобилась эта операция, потому что сковорода уже блестела, как серебряная. “Ну что ж!” - воскликнула она. Она придала этому слову глубокий смысл. “Это, мое пророчество, сбылось”. Это вошло у меня в привычку.
  Избыток информации душил Кэрри. Прежде чем она смогла продолжить, ей пришлось какое-то время бороться. “И, о, малышка Сэди Винтер ужасно больна, и они говорят, что Джейк Винтер был поблизости сегодня утром, пытаясь добиться ареста доктора Трескотта. А бедная старая миссис Фаррагат вывихнула лодыжку, пытаясь перелезть через забор. И вокруг тюрьмы все время толпа. Я думаю, они посадили Генри в тюрьму, потому что не знали, что еще с ним делать. Они говорят, что он совершенно ужасен ”.
  Марта наконец выпустила из рук кастрюлю и повернулась лицом к напористому оратору. “ Ну! ” повторила она, поднимая большую коричневую тряпку. Кейт услышала взволнованный голос новоприбывшей и оторвалась от романа в своей комнате. Она была маленькой дрожащей женщиной. Ее лопатки казались двумя кусками льда, потому что она постоянно пожимала плечами. “ Так ему и надо, если он потеряет всех своих пациентов, ” внезапно сказала она кровожадным тоном. Она выговаривала слова так, словно ее губы были ножницами.
  “Что ж, скорее всего, так и будет”, - воскликнула Кэрри Данген. “Разве не многие люди говорят, что они больше не хотят его видеть? Если ты болен и нервничаешь, доктор Трескотт напугал бы тебя до смерти, не так ли? Он напугал бы меня. Я бы продолжал думать.”
  Марта, расхаживая взад-вперед, иногда задумчиво хмурилась, поглядывая на двух других женщин.
  XX
  После возвращения из Коннектикута маленький Джимми сначала очень боялся чудовища, которое жило в комнате над каретным сараем. Он никак не мог опознать его. Постепенно, однако, его страх уменьшился под влиянием странного очарования. Он постепенно вступал с ним во все более тесные отношения.
  Однажды чудовище сидело на ящике за конюшней, греясь в лучах послеполуденного солнца. Вокруг его головы была накинута тяжелая креповая вуаль.
  Маленький Джимми и множество его товарищей вышли из-за угла конюшни. Все они были в так называемом детском классе и, следовательно, сбежали из школы на полчаса раньше других детей. Они резко остановились, увидев фигурку на коробке. Джимми взмахнул рукой с видом собственника.
  - Вот и он, - сказал он.
  “О-о-о!” - пробормотали все маленькие мальчики. — “О-о-о!” Они отпрянули и сгруппировались в соответствии с храбростью или опытом, когда на звук чудовище медленно повернуло голову. Джимми остался в фургоне один. “Не бойся! Я не позволю ему причинить тебе боль, - сказал он в восторге.
  “Ха!” - презрительно ответили они. “Мы не боимся”.
  Джимми, казалось, наслаждался всеми радостями владельца и экспонента одного из чудес света, в то время как его аудитория оставалась на расстоянии — благоговейная и очарованная, испуганная и завистливая.
  Один из них мрачно обратился к Джимми: “Держу пари, ты не подойдешь прямо к нему”. Он был мальчиком постарше Джимми и обычно немного притеснял его. Это новое социальное возвышение младшего мальчика, вероятно, казалось ему революционным.
  “ Ха! ” сказал Джимми с глубоким презрением. “ Дассент И? Дассент И, эй? Согласен ли я?”
  Группа была чрезвычайно взволнована. Все обратили свои взоры на мальчика, к которому обращался Джимми. “Нет, ты дурак”, - флегматично сказал он, потерпев моральное поражение. Он видел, что Джимми настроен решительно. - Нет, ты дассент, - упрямо повторил он.
  “ Эй! ” воскликнул Джимми. “ Ты только смотри!— ты только смотри!
  В наступившей тишине он повернулся и направился к чудовищу. Но, возможно, ощутимая настороженность его спутников подействовала на него сильнее, чем его предыдущий опыт, потому что внезапно, оказавшись рядом с чудовищем, он с сомнением остановился. Но его товарищи по играм тут же издали насмешливый возглас, и это, казалось, подтолкнуло его вперед. Он подошел к чудовищу и осторожно положил руку ему на плечо. “ Привет, Генри, ” сказал он слегка дрожащим голосом. Монстр напевал странную негритянскую мелодию, которая была едва ли больше, чем обрывок звука, и не обращал на мальчика никакого внимания.
  Джимми: важно вернулся к своим товарищам. Они приветствовали его и освистывали его противника. Среди этого шума старший мальчик с трудом сохранял достоинство.
  - Я согласен, согласен? - спросил Джимми.
  “Ну вот, ты такой умный, давай посмотрим, как ты это сделаешь!”
  Этот вызов вызвал новые насмешки со стороны остальных. Парень покрупнее выпятил щеки. “Ну, я не боюсь”, - угрюмо объяснил он. Он допустил дипломатическую ошибку, и теперь его мелкие враги поставили его престиж на уши. Они кукарекали, как петухи, и блеяли, как ягнята, и издавали множество других звуков, которые, как предполагалось, должны были выставить его на посмешище. “Ну, я не боюсь”, - продолжал он объяснять сквозь шум.
  Джимми, герой мафии, был безжалостен. “Ты не боишься, эй?” - усмехнулся он. “Если ты не боишься, тогда иди и сделай это”.
  “Ну, я бы сделал это, если бы захотел”, - возразил другой. В его глазах застыло выражение глубокого страдания, но он стойко сохранял другие черты мужественного вида. Внезапно он столкнулся лицом к лицу с одним из своих преследователей. “Если ты такой умный, почему бы тебе не пойти и не сделать это?” Этот преследователь быстро просочился сквозь группу в тыл. Этот инцидент дал затравленному передышку и на мгновение даже перевел насмешки в другое русло. Он воспользовался паузой. “Я сделаю это, если это сделает кто-нибудь другой”, - объявил он, расхаживая взад и вперед.
  Кандидаты на участие в приключении не вышли вперед. Чтобы защититься от этой контратаки, другие мальчики снова принялись кукарекать и блеять. Некоторое время они ничего от него не слышали. Каждый раз, когда он открывал рот, их хор звуков делал ораторское искусство невозможным. Но, наконец, он смог повторить, что добровольно проявит такую же смелость в этом деле, как и любой другой мальчик.
  “Ну, ты иди первым”, - кричали они.
  Но Джимми вмешался, чтобы еще раз повести население против большого мальчика. “Ты очень храбрый, не так ли?” - сказал он ему. “ Ты подзадоривал меня сделать это, и я сделал — не так ли? ” Теперь кто боится? Остальные громко приветствовали это зрелище и немедленно возобновили травлю большого мальчика.
  Он смущенно почесал левую голень правой ногой. “ Ну, я не боюсь. Он бросил взгляд на чудовище. “Ну, я не боюсь”. Бросив полный ненависти взгляд на своих визжащих мучителей, он, наконец, объявил о своем мрачном намерении. “Что ж, тогда я сделаю это, раз ты такой свежий. Сейчас же!”
  Толпа утихла, когда он с грозным выражением лица повернулся к бесстрастной фигуре на ложе. Наступление также было закономерным переходом от высокой отваги к трусливым колебаниям. Наконец, когда до чудовища оставалось несколько ярдов, мальчик резко остановился, как будто наткнулся на каменную стену. Наблюдательные маленькие мальчики вдалеке тут же заулюлюкали. Снова уязвленный этими криками, парень прокрался на два ярда вперед. Он пригнулся, как молодой кот, готовый к прыжку назад. Толпа сзади, начиная уважать это зрелище, издала несколько ободряющих криков. Внезапно юноша собрался с духом, побелел и отчаянно рванулся вперед, дотронулся до плеча чудовища вытянутым пальцем и умчался прочь, при этом его смех звучал дико, пронзительно и ликующе.
  Толпа мальчишек сразу же преклонилась перед ним и начала стекаться в его лагерь, смотреть на него и быть его почитателями. Джимми на мгновение растерялся, но он и более крупный мальчик, не сговариваясь и не произнося ни слова, казалось, признали перемирие, и они быстро объединились и начали шествовать впереди остальных.
  “ Ну, это же проще простого, - пыхтел мальчик постарше. - Правда, Джим?
  “ Конечно, ” выдохнул Джимми. - Ну, это же э-э-эпросто.
  Они были людьми другого класса. Если бы они были награждены за мужество на двенадцати полях сражений, они не смогли бы заставить других мальчиков стыдиться этой ситуации сильнее.
  Тем временем они снизошли до объяснения эмоций, вызванных экскурсией, выразив безоговорочное презрение к любому, кто мог остаться в стороне. “Да ведь это же ерунда. Он ничего вам не сделает”, - сказали они остальным раздраженным тоном.
  Один из самых маленьких мальчиков в группе проявил признаки страстного желания отличиться, и они обратили на него свое внимание, подталкивая его за плечи, пока он отворачивался от них и мечтательно колебался. В конце концов его убедили совершить тайную вылазку, но это было всего на несколько ярдов. Затем он остановился, не двигаясь, уставившись на меня с открытым ртом. Громогласные мольбы Джимми и большого мальчика не имели над ним власти.
  Миссис Ханниган вышла на заднее крыльцо с ведром воды. Отсюда открывался вид на уединенную часть территории Трескоттов, которая находилась за конюшней. Она увидела группу мальчиков и чудовище на козлах. Она прикрыла глаза рукой, чтобы лучше видеть. Затем она завизжала, как будто ее убивали. “Эдди! Эдди! Возвращайся домой сию же минуту!”
  Ее сын ворчливо спросил: “О, зачем?”
  “ Возвращайся домой сию же минуту. Ты слышишь?
  Другие мальчики, казалось, решили, что такое посещение одного из них требует, чтобы они какое-то время сохраняли вид повесы, сборища преступников, и они хранили виноватое молчание, пока маленького Ханнигана, гневно протестующего, не втолкнули в дверь его дома. Миссис Ханниган окинула собравшихся пронзительным взглядом, с горечью посмотрела на дом Трескоттов, как будто это новое и красивое здание оскорбляло ее, а затем последовала за сыном.
  В группе были колебания. Вторжение одной матери всегда заставляло их внимательно осматривать горизонт, чтобы увидеть, не появятся ли еще. “Это мой двор”, - гордо заявил Джимми. “Нам не обязательно возвращаться домой”.
  Чудовище на ящике обратило свою затянутую черным крепом морду к небу и размахивало руками в такт религиозному песнопению. “Посмотрите на него сейчас”, - воскликнул маленький мальчик. Они обернулись и были поражены торжественностью и таинственностью неопределенных жестов. Завывание мелодии было печальным и медленным. Они отступили. Это, казалось, околдовало их силой похорон. Они были так поглощены, что не услышали, как к конюшне подъехала докторская коляска. Трескотт вышел, привязал лошадь и приблизился к группе. Джимми увидел его первым, и при виде его встревоженного вида остальные обернулись.
  - Что все это значит, Джимми? - удивленно спросил Трескотт.
  Парень подошел к своим товарищам, остановился и ничего не сказал. Лицо Трескотта слегка помрачнело, когда он оглядел сцену.
  - Что ты делал, Джимми? - спросил я.
  - Мы играли, - хрипло ответил Джимми.
  - Играешь во что?
  “Просто играю”.
  Трескотт серьезно посмотрел на других мальчиков и попросил их, пожалуйста, разойтись по домам. Они вышли на улицу с видом разочарованных и разоблаченных убийц. Нарушение границ жилища другого мальчика все еще считалось преступлением, когда они всего лишь принимали сердечное приглашение другого мальчика, и они привыкли к тому, что их выгоняли из любых садов при внезапном появлении отца или матери. Джимми с несчастным видом наблюдал за уходом своих спутников. Это означало потерю его положения мальчика, который контролировал привилегии на землях своего отца, но потом он понял, что поначалу не имел права приглашать к себе в гости столько мальчиков.
  Однако, оказавшись на тротуаре, они быстро забыли о своем позоре нарушителей границы, и большой мальчик пустился в описание своего успеха в недавнем испытании на храбрость. Когда они быстро поднимались по улице, маленький мальчик, совершивший тайную вылазку, уверенно крикнул сзади: “Да, и я почти догнал его, не так ли, Вилли?”
  Большой мальчик сокрушил его несколькими словами. “Ха!” - усмехнулся он. “Ты продвинулся совсем немного. Я подошел прямо к нему.
  Поступь других мальчиков была такой мужественной, что крошке пришлось бежать рысью, и он оставался сзади, путаясь в их ногах в своих попытках пробиться в переднюю шеренгу и стать хоть сколько-нибудь значимым, уворачиваясь то туда, то сюда и всегда выкрикивая свои маленькие претензии на славу.
  XXI
  - Кстати, Грейс, - сказал Трескотт, заглядывая в столовую из дверей своего кабинета, - я бы хотел, чтобы ты прислала ко мне Джимми до начала занятий в школе.
  Когда Джимми подошел, он двигался так тихо, что Трескотт сначала не заметил его. “О, - сказал он, выкатываясь из шкафа, - вот и вы, молодой человек”.
  - Да, сэр.
  Трескотт опустился в кресло и задумчиво постучал пальцем по столу. — Джимми, что ты делал вчера в саду за домом — ты и другие мальчики - с Генри?
  - Мы ничего не делали, папа.
  Трескотт строго посмотрел в поднятые на него глаза сына. “ Ты уверен, что не раздражал его каким-либо образом? Итак, что именно ты делал?
  “Ну, мы... ну, мы... сейчас... Вилли Далзел сказал, что я не должен подходить прямо к нему, и я подошел; а потом он подошел; а потом ... другие мальчики испугались; а потом ... появился ты”.
  Трескотт глубоко застонал. Лицо его было так омрачено горем, что юноша, сбитый с толку его таинственностью, внезапно разразился унылыми причитаниями. “ Ну, ну. Не плачь, Джим, ” сказал Трескотт, обходя стол. “ Только— ” Он сел в большое кожаное кресло для чтения и посадил мальчика к себе на колени. — Только я хочу объяснить тебе...
  После того, как Джимми ушел в школу, и Трескотт собирался приступить к своим утренним визитам, пришло сообщение от доктора Мозера. В нем говорилось, что сестра последнего умирает в старой усадьбе, в двадцати милях отсюда, выше по долине, и просила Трескотта поухаживать за его пациентами хотя бы день. В конверте также была краткая история каждого случая и того, что уже было сделано. Трескотт ответил посыльному, что с радостью согласится на такое соглашение.
  Он отметил, что первой фамилией в списке Мозера была Винтер, но, похоже, это не показалось ему важным фактом. Когда подошла очередь, он позвонил в зимний колокол. “ Доброе утро, миссис Винтер, ” жизнерадостно поздоровался он, когда дверь открылась. “ Доктор Мозер был вынужден сегодня уехать из города, и он попросил меня приехать вместо него. Как себя чувствует маленькая девочка сегодня утром?”
  Миссис Винтер смотрела на него с каменным удивлением. Наконец она сказала: “Войдите! Я увижу своего мужа”. Она бросилась в дом. Трескотт вошел в холл и повернул налево, в гостиную.
  Вскоре в Дверь, шаркая, вошел Уинтер. Его глаза метнулись в сторону Трескотта. Он не выказал ни малейшего желания углубляться в комнату. “Чего ты хочешь?” - спросил он.
  “ Чего я хочу? Чего я хочу? ” повторил Трескотт, внезапно поднимая голову. В ночи джунглей он услышал совершенно новый вызов.
  “ Да, именно это я и хочу знать, ” отрезал Уинтер. - Чего ты хочешь?
  Трескотт на мгновение замолчал. Он сверился с записями Мозера. “Я вижу, что случай с вашей маленькой девочкой несколько серьезен”, - заметил он. “Я бы посоветовал вам как можно скорее вызвать врача. Я оставлю вам копию истории болезни доктора Мозера, чтобы вы могли передать ее любому, кому вы позвоните”. Он сделал паузу, чтобы записать запись на странице своей записной книжки. Вырвав листок, он протянул его Винтеру, направляясь к двери. Тот вжался в стену. Его голова была опущена, когда он потянулся за бумагой. Это заставило его хватать ртом воздух, и Трескотт просто позволил бумаге упасть к ногам другого мужчины.
  “ Доброе утро, ” поздоровался Трескотт из холла. Это безмятежное уединение, казалось, внезапно взбесило Уинтера. Это было так, как если бы он вспомнил все истины, которые сформулировал, чтобы обрушить на Трескотта. Поэтому он последовал за ним в холл, потом по коридору к двери и через дверь на крыльцо, заливаясь яростным лаем с почтительного расстояния. Когда Трескотт невозмутимо повернул кобылу к дороге, Уинтер стоял на крыльце, все еще повизгивая. Он был похож на маленькую собачку.
  XXII
  “Вы слышали новости?” - крикнула Кэрри Данген, устремляясь к кухне Марты. “Вы слышали новости?” Ее глаза сияли от восторга.
  “Нет”, - ответила сестра Марты Кейт, нетерпеливо наклоняясь вперед. “Что это было? Что это было?”
  Кэрри торжествующе появилась в открытой двери. “ О, между доктором Трескоттом и Джейком Уинтером произошла ужасная сцена. Я никогда не думал, что у Джейка Уинтера вообще есть хоть капля мужества, но сегодня утром он сказал доктору все, что о нем думает.
  - Ну, и что он о нем думал? - спросила Марта.
  “О, он называл его как угодно. Миссис Ховарт слышала это через жалюзи на фасаде. По ее словам, это было ужасно. Теперь об этом говорит весь город. Все это знают”.
  - А доктор вам ничего не ответил?
  “ Нет! Миссис Ховарт — она говорит, что он не сказал ни слова. Он просто подошел к своему багги, сел в него и уехал как ни в чем не бывало. Но Джейк, судя по всему, подшутил над ним ”.
  “ Но что он сказал? ” взволнованно воскликнула Кейт. Очевидно, она была на каком-то празднике.
  — О, он сказал ему, что Сэди плохо себя чувствовала с той ночи, когда Генри Джонсон напугал ее на вечеринке у Терезы Пейдж, и он считает его виноватым, и как он посмел переступить его порог... и...и...и...
  - И что? - спросила Марта.
  - Он что, ругался на него? - спросила Кейт со страшным ликованием.
  “ Нет— не очень. Он немного ругался на него, но не больше, чем это делает мужчина, когда он по-настоящему зол, миссис. Ховарт говорит.”
  “ О-о-о! ” выдохнула Кейт. - А он его как-нибудь обзывал?
  Марта, занятая работой, какое-то время пребывала в глубокой задумчивости. Теперь она прервала остальных. “Не похоже, чтобы Сэйди Уинтер болела с тех пор, как Генри Джонсон вышел на свободу. С тех пор она почти все время была в школе, не так ли?”
  Они накинулись на нее с немедленным негодованием. “Школа? Школа? Я бы сказал, что нет. Не думай ни на секунду. Школа!”
  Марта резко повернулась от раковины. В руках у нее была железная ложка, и казалось, что она собирается напасть на них. С тех пор Сэди Винтер часто проводила здесь утро со своей школьной сумкой. Куда она направлялась? На свадьбу?”
  Остальные, давно привыкшие к ментальной тирании, быстро сдались.
  “ Неужели? ” пробормотала Кейт. - Я никогда ее не видела.
  Кэрри Данген сделала слабый жест.
  - Если бы я была доктором Трескоттом, - громко воскликнула Марта, - я бы снесла голову этому несчастному Джейку Винтеру.
  Кейт и Кэрри, обменявшись взглядами, заключили союз в воздухе. “Я не понимаю, почему ты так говоришь, Марта”, - ответила Кэрри с заметной смелостью, получив поддержку и сочувствие от улыбки Кейт. “Я не понимаю, как кого-то можно обвинять в том, что он разозлился, когда его маленькая девочка напугана почти до смерти и ее тошнит от этого, и все такое. Кроме того, все говорят...”
  “О, меня не волнует, что все говорят”, - сказала Марта.
  - Ну, ты не можешь пойти против всего города, - ответила Кэрри с внезапным резким вызовом.
  - Нет, Марта, ты не можешь пойти против всего города, - пропищала Кейт, быстро следуя за своим лидером.
  “ ‘Весь город’! ” воскликнула Марта. - Хотела бы я знать, что вы называете ‘весь город’. Ты называешь этих глупых людей, которые боятся Генри Джонсона, "всем городом’?
  - Ну, Марта, - сказала Кэрри рассудительным тоном, - ты говоришь так, словно не испугалась бы его!
  - Я бы тоже этого не сделала, - возразила Марта.
  “ О-о, Марта, как ты говоришь! - воскликнула Кейт. “ Ну и идея! Все его боятся.
  Кэрри ухмыльнулась. - Ты никогда его не видел, не так ли? - соблазнительно спросила она.
  - Нет, - призналась Марта.
  - Ну, тогда откуда ты знаешь, что тебе не было бы страшно?
  Марта остановила ее. “ Ты когда-нибудь видела его? Нет? Ну, тогда откуда ты знаешь, что бы тебе было страшно?”
  Союзные войска хором воскликнули: “Но, Марта, все так говорят. Все так говорят”.
  “Что все говорят?”
  Все, кто его видел, говорят, что были напуганы почти до смерти. Это касается не только женщин, но и мужчин. Это ужасно”.
  Марта торжественно покачала головой. - Я бы постаралась его не бояться.
  - А если предположить, что вы ничего не могли с этим поделать? - спросила Кейт.
  “ Да, и послушайте! ” воскликнула Кэрри. “ Я скажу вам еще кое-что. Ханниганы собираются переехать из соседнего дома.
  - Из-за него? - спросила Марта.
  Кэрри кивнула. “ Миссис Ханниган сама так говорит.
  “Ну, из всех возможных!” - воскликнула Марта. “Собираешься переезжать, да? Ты так не говоришь! Куда они собираются переезжать?”
  - Вниз по Орчард-авеню.
  “ Ну, из всех возможных! Хороший дом?
  “Я не знаю об этом. Я не слышал. Но на Орчард много хороших домов”.
  “ Да, но все они заняты, ” сказала Кейт. - На Орчард-авеню нет ни одного свободного дома.
  “ О да, есть, ” сказала Марта. - Старый дом в Хэмпстеде пустует.
  “О, конечно”, - сказала Кейт. “Но тогда я не верю, что миссис Ханниган там понравится. Интересно, куда они могут переехать?”
  “ Уверена, что не знаю, ” вздохнула Марта. - Должно быть, в какое-то место, о котором мы не знаем.
  “Что ж. - сказала Кэрри Данген после общего задумчивого молчания. - Во всяком случае, это достаточно легко выяснить”.
  — Кто знает ... здесь поблизости? - спросила Кейт.
  “ Ах, миссис Смит, и вот она в своем саду! - воскликнула Кэрри, вскакивая на ноги. Когда она выбежала за дверь, Кейт и Марта столпились у окна. Со ступенек раздался голос Кэрри. “Миссис Смит! Миссис Смит! Ты знаешь, куда собираются переехать Ханниганы?
  XXIII
  Осень сбросила листву, и деревья Вайломвилля окрасились в малиновый и желтый цвета. Ветер крепчал, и в меланхоличном пурпуре ночей домашний блеск окна становился еще прекраснее. Маленькие мальчики, наблюдая за пожухлыми и печальными листьями, опадающими с кленов, мечтали о близком времени, когда они смогут складывать их бушелями на улицах и сжигать холодными вечерами.
  Трое мужчин шли по Ниагарской авеню. Когда они приблизились к дому судьи Хагенторпа, он спустился по дорожке, чтобы встретить их с видом человека, который давно ждал.
  - Вы готовы, судья? - спросил один из них.
  - Все готово, - ответил он.
  Затем все четверо направились к дому Трескотта. Он принял их в своем кабинете, где читал. Казалось, он был удивлен визитом четырех очень активных и влиятельных граждан, но ему нечего было сказать по этому поводу.
  После того, как все расселись, Трескотт выжидающе переводил взгляд с одного лица на другое. На некоторое время воцарилось молчание. Его нарушил Джон Твел, бакалейщик-оптовик, который стоил 400 000 долларов и, по слухам, стоил более миллиона.
  - Что ж, доктор, - сказал он с коротким смешком, - полагаю, нам лучше сразу признать, что мы пришли вмешаться в то, что нас не касается.
  “ Почему, в чем дело? ” спросил Трескотт, снова переводя взгляд с одного лица на другое. Казалось, он особенно нравился судье Хагенторпу, но старик задумчиво опустил подбородок на трость и не смотрел на него.
  “Это о том, о чем никто не говорит — много”, - сказал Двенадцатый. “Это о Генри Джонсоне”.
  Трескотт выпрямился в кресле. - Да? - сказал он.
  Избавившись от титула, Двенадцатый, казалось, стал более легким. “Да, - вежливо ответил он, - мы хотели поговорить с вами об этом”.
  - Да? - переспросил Трескотт.
  Двенадцатый внезапно перешел в главную атаку. “ Послушайте, Трескотт, вы нам нравитесь, и мы пришли прямо поговорить об этом деле. Может быть, это и не наше дело и все такое, а что касается меня, я не возражаю, если ты мне так и скажешь; но я не собираюсь молчать и смотреть, как ты губишь себя. И это то, что мы все чувствуем”.
  - Я не разоряю себя, - ответил Трескотт.
  “ Нет, может быть, ты и не совсем губишь себя, ” медленно сказал Двенадцатый, “ но ты причиняешь себе большой вред. Вы превратились из ведущего врача в городе практически в последнего. Это, конечно, главным образом потому, что всегда есть большое количество людей, которые являются очень легкомысленными дураками, но это не меняет ситуации ”.
  Мужчина, который до сих пор молчал, торжественно произнес: “Это из-за женщин”.
  “ Ну, вот что я хочу сказать, ” продолжил Двенадцатый. - Даже если в мире много дураков, мы не видим никаких причин, по которым вы должны губить себя, выступая против них. Ты же знаешь, ты ничему не можешь их научить.
  “ Я ничему не пытаюсь их научить. Трескотт устало улыбнулся. — Я... это вопрос... ну...
  - И многие из нас безмерно восхищаются тобой за это, - перебил Двенадцатый, - но это не изменит мнения всех этих простаков.
  “Все дело в женщинах”, - снова заявил сторонник этой точки зрения.
  “Ну, вот что я хочу сказать”, - сказал Двенадцатый. “Мы хотим, чтобы ты выбрался из этой передряги и снова вернулся к своей прежней походке. Вы просто убиваете свою практику своим адским упрямством. Сейчас это необычно, но, видите ли, должны быть способы как—то победить в игре. Итак, мы обсудили это — примерно с дюжиной человек — и, как я уже сказал, если вы хотите посоветовать нам не совать нос не в свое дело, что ж, валяйте; но мы обсудили это и пришли к выводу, что единственный выход — это найти Джонсону жилье где-нибудь в долине, и...
  Трескотт устало махнул рукой. “ Ты не знаешь, друг мой. Все его так боятся, что даже не могут обеспечить ему хороший уход. Никто не может ухаживать за ним так, как я сам”.
  “ Но у меня есть маленькая никуда не годная ферма за горой Кларенс, которую я собирался отдать Генри, ” обиженно воскликнул Двенадцатый. “И если ты... и если ты... если ты... из—за того, что твой дом сгорел дотла, или что—нибудь в этом роде ... ну, все мальчики были готовы забрать его прямо у тебя из рук, и... и...”
  Трескотт встал и подошел к окну. Он повернулся к ним спиной. Они молча ждали. Когда он вернулся, его лицо оставалось в тени. “Нет, Двенадцатый Джон, - сказал он, - это невозможно”.
  Снова воцарилась тишина. Внезапно мужчина пошевелился на своем стуле.
  — Ну, тогда государственное учреждение... - начал он.
  “Нет, - сказал Трескотт, - все государственные учреждения очень хороши, но он не пойдет ни в одно”.
  На заднем плане группы старый судья Хагенторп задумчиво поглаживал полированный набалдашник своей трости из слоновой кости.
  XXIV
  Трескотт громко топнул ногами по снегу и стряхнул хлопья с плеч. Войдя в дом, он сразу направился в столовую, а затем в гостиную. Джимми был там, мучительно вчитываясь в большую книгу о жирафах, тиграх и крокодилах.
  - Где твоя мама, Джимми? - спросил Трескотт.
  “Я не знаю, папа”, - ответил мальчик. “Я думаю, она наверху”.
  Трескотт подошел к подножию лестницы и позвал, но ответа не последовало. Увидев, что дверь в маленькую гостиную открыта, он вошел. Комната была залита полумраком, исходившим от четырех тусклых слюдяных стекол в передней части огромной печи. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел свою жену, свернувшуюся калачиком в кресле. Он подошел к ней. “Почему, Грейс?” - спросил он. “Разве ты не слышала, как я звал тебя?”
  Она ничего не ответила, и, склонившись над креслом, он услышал, как она пытается подавить рыдания в подушку.
  “ Грейс! ” воскликнул он. - Ты плачешь!
  Она подняла лицо. - У меня болит голова, ужасно болит голова, Нед.
  - Болит голова? - повторил он удивленно и недоверчиво.
  Он придвинул стул поближе к ней. Позже, когда он окинул взглядом зону света, падавшего через тускло-красные стекла, он увидел, что низкий столик был придвинут вплотную к плите и что он был заставлен множеством маленьких чашечек и тарелочек с неразрезанным кексом к чаю. Он вспомнил, что сегодня среда и что его жена принимает по средам.
  - Кто был здесь сегодня, Грейси? - спросил он.
  Из-за его плеча донеслось бормотание: “Миссис Двенадцать”.
  “ Она была— гм, ” сказал он. — Почему... Анна Хагенторп не пришла?
  Бормотание из-за его плеча продолжалось: “Она была недостаточно здорова”.
  Взглянув на чашки, Трескотт машинально пересчитал их. Их было пятнадцать. “ Ну-ну, - сказал он. “ Не плачь, Грейс. Не плачь”.
  Ветер завывал вокруг дома, и снег косо барабанил по окнам. Иногда уголь в печке оседал с треском, и четыре слюдяных стекла внезапно вспыхивали новым малиновым цветом. Сидя, держа ее голову у себя на плече, Трескотт поймал себя на том, что время от времени пытается сосчитать чашки. Их было пятнадцать.
  OceanofPDF.com
  ГОЛУБОЙ ОТЕЛЬ
  Я
  Отель Palace в Форт-Ромпере был выкрашен в светло-голубой цвет - оттенок, который бывает на ногах у разновидности цапли, благодаря чему птица четко определяет свое местоположение на любом фоне. Отель "Палас", таким образом, всегда кричал и выл так, что ослепительный зимний пейзаж Небраски казался всего лишь серой болотистой тишиной. Он стоял одиноко в прерии, и когда шел снег, города, находившегося в двухстах ярдах от него, не было видно. Но когда путешественник выходил на железнодорожной станции, ему приходилось проезжать мимо отеля "Палас", прежде чем он мог наткнуться на группу низких, обшитых вагонкой домиков, составлявших Форт Ромпер, и нельзя было подумать, что какой-нибудь путешественник мог пройти мимо отеля "Палас", не взглянув на него. Пэт Скалли, владелец магазина, проявил себя мастером стратегии, когда выбирал краски. Это правда, что в ясные дни, когда огромные трансконтинентальные экспрессы, длинные вереницы покачивающихся Пуллманов, проезжали через Форт Ромпер, пассажиры были потрясены их видом, и культ, знающий коричнево-красные цвета и оттенки темно-зеленых на Востоке, выражал стыд, жалость, ужас в смехе. Но для жителей этого городка в прериях и для людей, которые, естественно, остановились бы там, Пэт Скалли совершила подвиг. С этим богатством и великолепием, с этими вероучениями, классами, эгоизмом, которые изо дня в день проносились сквозь Romper on rails, у них не было ничего общего.
  Как будто выставленные напоказ прелести такого голубого отеля были недостаточно соблазнительны, у Скалли вошло в привычку каждое утро и вечер встречать неторопливые поезда, останавливающиеся в Ромпере, и соблазнять любого мужчину, которого он мог увидеть колеблющимся с рюкзаком в руке.
  Однажды утром, когда покрытый снежной коркой паровоз тащил свою длинную вереницу товарных вагонов и единственный пассажирский вагон к станции, Скалли совершила чудо - поймала троих мужчин. Один был трясущийся швед с быстрыми глазами, с большим блестящим дешевым саквояжем; другой был высокий загорелый ковбой, направлявшийся на ранчо недалеко от границы с Дакотой; третий был маленький молчаливый человек с Востока, который не выглядел таковым и не объявил об этом. Скалли практически сделала их пленниками. Он был таким проворным, веселым и добрым, что каждый, вероятно, чувствовал, что попытка сбежать была бы верхом жестокости. Они поплелись по скрипучим дощатым тротуарам вслед за энергичным маленьким ирландцем. На голове у него была тяжелая меховая шапка, плотно надвинутая на лоб. Из-за этого его два красных уха сильно оттопырились, как будто они были сделаны из жести.
  Наконец Скалли, изысканно, с шумным гостеприимством, провела их через ворота отеля "Блю". Комната, в которую они вошли, была маленькой. Казалось, это был просто подходящий храм для огромной печи, которая в центре гудела с божественной яростью. В разных местах ее поверхности железо раскалилось и стало желтым от жара. У плиты сын Скалли, Джонни, играл в "Дай пять" со старым фермером, у которого были седые бакенбарды песочного цвета. Они ссорились. Старый фермер часто поворачивал лицо к коробке с опилками, коричневыми от табачного сока, которая стояла за печкой, и сплевывал с видом крайнего нетерпения и раздражения. Громким ругательством Скалли положил конец игре в карты и поспешил за сыном наверх с частью багажа новых гостей. Он сам подвел их к трем бассейнам с самой холодной водой в мире. Ковбой и человек с Востока полировали себя этой водой до огненно-красного цвета, пока она не стала похожа на полироль для металла. Швед, однако, лишь осторожно и с трепетом окунул пальцы. Примечательно, что на протяжении всей этой серии небольших церемоний трое путешественников чувствовали, что Скалли очень доброжелательна. Он оказывал им великие милости. Он передавал полотенце от одного к другому с видом филантропического порыва.
  Потом они перешли в первую комнату и, усевшись у плиты, слушали, как Скалли назойливо кричит на своих дочерей, которые готовили ужин к полудню. Они отражались в молчании опытных людей, которые осторожно ведут себя среди новых людей. Тем не менее старый фермер, неподвижный, непобедимый в своем кресле у самой теплой части печи, часто отворачивал лицо от ящика с опилками и обращался к незнакомцам с пылкой банальностью. Обычно либо ковбой, либо человек с Востока отвечали ему короткими, но адекватными предложениями. Швед ничего не сказал. Казалось, он был занят тем, что украдкой оценивал каждого человека в комнате. Можно было подумать, что у него было чувство глупой подозрительности, которое приводит к чувству вины. Он напоминал сильно напуганного человека.
  Позже, за ужином, он немного поговорил, полностью адресуя свой разговор Скалли. Он добровольно признался, что приехал из Нью-Йорка, где десять лет проработал портным. Эти факты, казалось, поразили Скалли, и впоследствии он добровольно признался, что прожил в "Ромпере" четырнадцать лет. Швед спросил об урожае и ценах на рабочую силу. Казалось, он едва слушал пространные ответы Скалли. Его глаза продолжали переходить от человека к человеку.
  Наконец, со смехом и подмигиванием он сказал, что некоторые из этих западных сообществ очень опасны; и после своего заявления он выпрямил ноги под столом, запрокинул голову и снова громко рассмеялся. Было ясно, что демонстрация ничего не значила для остальных. Они молча смотрели на него с удивлением.
  II
  Когда мужчины тяжелой толпой вернулись в гостиную, из двух маленьких окон открылся вид на бушующее море снега. Огромные руки ветра предпринимали попытки — могучие, круглые, тщетные — обхватить летящие хлопья. Столб ворот, похожий на неподвижного человека с побелевшим лицом, застыл в ужасе посреди этой расточительной ярости. Бодрым голосом Скалли объявила о приближении снежной бури. Постояльцы отеля "Блю", раскуривая трубки, соглашались с ленивым мужским довольством. Ни один морской остров не мог сравниться по размерам с этой маленькой комнатой с гудящей плитой. Джонни, сын Скалли, тоном, который определял его мнение о своих способностях карточного игрока, вызвал старого фермера с седыми и песочного цвета бакенбардами на игру в "Дай пять". Фермер согласился с презрительной и горькой усмешкой. Они сели поближе к печке и поджали колени под широкую доску. Ковбой и человек с Востока с интересом наблюдали за игрой. Швед оставался у окна, держась в стороне, но с выражением необъяснимого волнения на лице.
  Игра Джонни и седобородого внезапно закончилась очередной ссорой. Старик встал, бросив на своего противника взгляд, полный жгучего презрения. Он медленно застегнул пальто, а затем с невероятным достоинством вышел из комнаты. При сдержанном молчании всех остальных мужчин швед рассмеялся. Его смех прозвучал как-то по-детски. Мужчины к этому времени начали косо поглядывать на него, как будто хотели спросить, что его беспокоит.
  Новая игра была создана в шутку. Ковбой вызвался стать партнером Джонни, и тогда все они повернулись к шведу, чтобы попросить его связать свою судьбу с маленьким выходцем с Востока. Он задал несколько вопросов об игре и, узнав, что у нее было много названий и что он играл в нее, когда она была под псевдонимом, принял приглашение. Он нервно зашагал к мужчинам, как будто ожидал нападения. Наконец, усевшись, он перевел взгляд с одного лица на другое и пронзительно рассмеялся. Этот смех был таким странным, что человек с Востока быстро поднял глаза, ковбой сидел напряженный с открытым ртом, а Джонни замер, держа карты неподвижными пальцами.
  После этого наступило короткое молчание. Затем Джонни сказал: “Что ж, давайте приступим к делу. Ну же!” Они придвинули стулья так, что их колени оказались под доской. Они начали играть, и их интерес к игре заставил остальных забыть о манерах шведа.
  Ковбой умел бить по доске. Каждый раз, когда у него были лучшие карты, он с невероятной силой бросал их одну за другой на импровизированный стол и брал взятки с сияющим видом мастерства и гордости, которые вызывали трепет негодования в сердцах его противников. Игра с участием бьющего по доске обязательно станет напряженной. Лица выходца с Востока и шведа становились несчастными всякий раз, когда ковбой с грохотом выкладывал своих тузов и королей, в то время как Джонни, с сияющими от радости глазами, все хихикал и хихикал.
  Из-за захватывающей игры никто не обратил внимания на странности шведа. Они внимательно следили за игрой. Наконец, во время затишья, вызванного новой сделкой, швед внезапно обратился к Джонни: “Я полагаю, в этой комнате погибло немало людей”. У остальных отвисла челюсть, и они посмотрели на него.
  - О чем, черт возьми, ты говоришь? - спросил Джонни.
  Швед снова рассмеялся своим наглым смехом, полным какой-то фальшивой храбрости и вызова. “О, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду”, - ответил он.
  “Я лжец, если так сделаю!” Джонни запротестовал. Карточку остановили, и мужчины уставились на шведа. Джонни, очевидно, чувствовал, что как сын владельца, он должен задать прямой вопрос. “Итак, к чему вы клоните, мистер?” он спросил. Швед подмигнул ему. Это было хитрое подмигивание. Его пальцы дрожали на краю доски. “О, может быть, ты думаешь, что я нигде не был. Может быть, ты считаешь меня занудой?
  “ Я ничего о тебе не знаю, ” ответил Джонни, - и мне наплевать, где ты был. Все, что я должен сказать, это то, что я не понимаю, к чему вы клоните. В этой комнате никогда никого не убивали ”.
  Ковбой, пристально смотревший на шведа, затем спросил: “Что с вами не так, мистер?”
  Очевидно, шведу показалось, что ему угрожают. Он вздрогнул и побелел в уголках рта. Он бросил умоляющий взгляд в сторону маленького выходца с Востока. В эти моменты он не забывал напускать на себя вид продвинутого военного. “Они говорят, что не понимают, что я имею в виду”, - насмешливо заметил он выходцу с Востока.
  Тот ответил после долгого и осторожного раздумья. - Я вас не понимаю, - сказал он бесстрастно.
  Затем швед сделал движение, которое говорило о том, что, по его мнению, он столкнулся с предательством со стороны единственной стороны, где он ожидал сочувствия, если не помощи. “ О, я вижу, вы все против меня. Я вижу...
  Ковбой пребывал в состоянии глубокого оцепенения. — Эй! - крикнул он, яростно швыряя колоду на доску. - Эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй, эй!
  Швед вскочил с проворством человека, спасающегося от змеи на полу. “Я не хочу драться!” - крикнул он. “Я не хочу драться!”
  Ковбой лениво и неторопливо вытянул свои длинные ноги. Руки он держал в карманах. Он сплюнул в ящик с опилками. “Ну, а кто, черт возьми, думал, что ты это сделал?” поинтересовался он.
  Швед быстро попятился в угол комнаты. Его руки были прижаты к груди, словно защищаясь, но он явно пытался справиться со своим испугом. “Джентльмены, ” дрожащим голосом произнес он, - я полагаю, меня убьют, прежде чем я смогу покинуть этот дом! Я полагаю, меня убьют, прежде чем я смогу покинуть этот дом!” В его глазах был взгляд умирающего лебедя. Через окна было видно, как снег синеет в предрассветных сумерках. Ветер рвал дом, и что-то незакрепленное регулярно билось о вагонку, словно дух постукивал.
  Открылась дверь, и вошел Скалли собственной персоной. Он остановился в удивлении, заметив трагическое отношение шведа. Затем он спросил: “В чем здесь дело?”
  Швед ответил ему быстро и горячо: “Эти люди собираются убить меня”.
  “ Убью тебя! ” воскликнула Скалли. “ Убью тебя! О чем ты говоришь?
  Швед сделал жест мученика.
  Скалли сурово повернулся к сыну. - Что это, Джонни? - спросил я.
  Парень помрачнел. “ Будь я проклят, если знаю, - ответил он. “ Я не могу найти в этом никакого смысла. ” Он начал тасовать карты, с сердитым щелчком складывая их вместе. “ Он говорит, что в этой комнате было убито много людей или что-то в этом роде. И он говорит, что его тоже здесь убьют. Я не знаю, что с ним. Неудивительно, что он сумасшедший.
  Затем Скалли обратилась за объяснениями к ковбою, но тот просто пожал плечами.
  “ Убить тебя? ” снова обратилась Скалли к шведу. “ Убить тебя? Чувак, ты спятил.
  “ О, я знаю. ” вырвалось у шведа. - Я знаю, что произойдет. Да, я сумасшедший — да. Да, конечно, я сумасшедший — да. Но я знаю одно— - На его лице выступил пот страдания и ужаса. “Я знаю, что не выберусь отсюда живым”.
  Ковбой глубоко вздохнул, как будто его разум переходил на последнюю стадию растворения. “Что ж, я в упрямстве”, - прошептал он себе под нос.
  Скалли внезапно повернулся и посмотрел в лицо сыну. - Ты доставлял неприятности этому человеку!
  Голос Джонни звучал громко от обиды. - Боже милостивый, я же ему ничего не сделал.
  Вмешался швед. “ Джентльмены, не беспокойтесь. Я покину этот дом. Я уйду, потому что, — он драматично обвинил их взглядом, — потому что я не хочу, чтобы меня убили.
  Скалли был в ярости на своего сына. “Ты можешь сказать мне, в чем дело, юный дьяволенок? В любом случае, в чем дело? Высказывайся!”
  “ Виноват! ” в отчаянии воскликнул Джонни. - Разве я не говорю вам, что не знаю. Он... он говорит, что мы хотим его убить, и это все, что я знаю. Я не могу сказать, что с ним.
  Швед продолжал повторять: “Неважно, мистер Скалли; неважно. Я покину этот дом. Я уйду, потому что не хочу, чтобы меня убили. Да, конечно, я сумасшедший — да. Но я знаю одно! Я уйду. Я покину этот дом. Не берите в голову, мистер Скалли, не берите в голову. Я уйду.
  “Ты никуда не уйдешь”, - сказала Скалли. “Ты никуда не уйдешь, пока я не услышу причину этого дела. Если кто-то побеспокоил вас, я позабочусь о нем. Это мой дом. Вы под моей крышей, и я не позволю беспокоить здесь ни одного мирного человека ”. Он бросил грозный взгляд на Джонни, ковбоя и выходца с Востока.
  “ Не обращайте внимания, мистер Скалли, не обращайте внимания. Я уйду. Я не хочу, чтобы меня убивали. Швед направился к двери, которая вела на лестницу. Очевидно, он намеревался немедленно отправиться за своим багажом.
  “ Нет, нет! ” безапелляционно крикнул Скалли, но бледнолицый мужчина проскользнул мимо него и исчез. “Итак, - строго сказала Скалли, - что означает эта грива?”
  Джонни и ковбой закричали вместе: “Да ведь мы ему ничего не сделали!”
  Глаза Скалли были холодны. - Нет, - сказал он, - ты этого не делала?
  Джонни выругался. “ Да это же самый дикий псих, которого я когда-либо видел. Мы вообще ничего не делали. Мы просто шутили, сидели здесь и играли в карты, а он...
  Отец внезапно обратился к выходцу с Востока. “Мистер Бланк, - спросил он, - чем занимались эти мальчики?”
  Человек с Востока снова задумался. - Я вообще не заметил ничего плохого, - медленно произнес он наконец.
  Скалли начала выть. “ Но что это значит? Он свирепо уставился на своего сына. - Я собираюсь намылить тебя за это, дружище.
  Джонни был вне себя. “Ну, что я наделал?” он заорал на своего отца.
  III
  “Я думаю, у тебя язык заплетается”, - сказал наконец Скалли своему сыну, ковбою и выходцу с Востока; и в конце этой презрительной фразы он вышел из комнаты.
  Наверху швед быстро застегивал ремни своего огромного саквояжа. Однажды он оказался наполовину повернутым спиной к двери и, услышав там шум, развернулся и вскочил, издав громкий крик. Морщинистое лицо Скалли мрачно вырисовывалось в свете маленькой лампы, которую он нес. Это желтое сияние, струящееся вверх, окрашивало только его выдающиеся черты и оставляло, например, глаза в таинственной тени. Он походил на убийцу.
  “ Мужик! мужик! - воскликнул он. - Ты что, рехнулся?
  “ О нет! О нет! ” возразил другой. — В этом мире есть люди, которые знают почти столько же, сколько и ты, понимаешь?
  Мгновение они стояли, пристально глядя друг на друга. На мертвенно-бледных щеках шведа выделялись два ярко-красных пятна с острыми краями, как будто их тщательно нарисовали. Скалли поставил лампу на стол и присел на край кровати. Он говорил задумчиво. “Клянусь крэки, я никогда в жизни не слышал ни о чем подобном. Это полная неразбериха. Я не могу, ни за что на свете, понять, как тебе вообще пришла в голову эта идея.” Вскоре он поднял глаза и спросил: “А ты точно думал, что они собирались тебя убить?”
  Швед пристально посмотрел на старика, словно хотел заглянуть в его мысли. “ Да, ” сказал он наконец. Он, очевидно, подозревал, что этот ответ может спровоцировать вспышку. Когда он натягивал ремень, вся его рука дрожала, локоть трясся, как лист бумаги.
  Скалли выразительно хлопнул ладонью по изножью кровати. “Ну, чувак, следующей весной у нас в городе появится линейка трамваев ilictric”.
  - “Линия электрических трамваев”, - тупо повторил швед.
  “ И еще, - добавила Скалли, - от Сломанной Руки сюда собираются построить новую железную дорогу. Не говоря уже о четырех церквях и потрясающем кирпичном здании школы. А еще есть большой завод. Да ведь через два года Ромпер станет мегаполисом.
  Закончив подготовку своего багажа, швед выпрямился. “Мистер Скалли, - сказал он с неожиданной твердостью, - сколько я тебе должен?
  - Ты мне ничего не должен, - сердито сказал старик.
  “ Да, знаю, ” возразил швед. Он достал из кармана семьдесят пять центов и протянул их Скалли, но тот презрительно щелкнул пальцами в знак отказа. Однако случилось так, что они оба как-то странно уставились на три серебряные монеты на раскрытой ладони шведа.
  “Я не возьму твоих денег”, - сказал наконец Скалли. “Только не после того, что здесь происходит”. Затем у него, казалось, созрел план. “ Сюда, ” крикнул он, подхватывая лампу и направляясь к двери. “ Сюда! Пройдемте со мной на минутку.
  - Нет, - сказал швед с непреодолимой тревогой.
  “Да”, - настаивал старик. “Давай! Я хочу, чтобы ты пришел и посмотрел картину — прямо через коридор — в моей комнате.
  Швед, должно быть, решил, что его час настал. У него отвисла челюсть и обнажились зубы, как у мертвеца. В конце концов он последовал за Скалли через коридор, но у него была походка человека, закованного в цепи.
  Скалли направил луч фонаря высоко на стену своей комнаты. Там была обнаружена нелепая фотография маленькой девочки. Она стояла, прислонившись к великолепно украшенной балюстраде, и огромная челка на ее волосах была заметна. Фигура была изящна, как стоящий торчком кол, и, кроме того, имела свинцовый оттенок. “Вот, ” нежно сказала Скалли, “ это фотография моей маленькой девочки, которая умерла. Ее звали Кэрри. У нее были самые красивые волосы, которые вы когда-либо видели! Я так любил ее, что она...
  Обернувшись, он увидел, что швед вовсе не созерцает картину, а вместо этого пристально вглядывается во мрак сзади.
  “ Смотри, чувак! ” искренне воскликнул Скалли. “ Это фотография моей маленькой девочки, которая умерла. Ее звали Кэрри. А вот фотография моего старшего сына, Майкла. Он юрист в Линкольне, и у него все хорошо. Я устроил этому мальчику грандиозное увлечение, и сейчас я рад этому. Он прекрасный мальчик. Посмотри на него сейчас. Разве он не храбр, как черт, он там, в Линкольне, заслуженный и уважаемый гинтлмен. Заслуженный и уважаемый гинтлмен, ” торжественно заключила Скалли. И с этими словами он весело хлопнул шведа по спине.
  Швед слабо улыбнулся.
  “Теперь, - сказал старик, - осталось только одно”. Внезапно он спрыгнул на пол и сунул голову под кровать. Швед слышал его приглушенный голос. “Я бы держал это при себе, Пиллер, если бы не этот мальчик Джонни. Потом есть старая женщина — где она сейчас? Я никогда не кладу его дважды в одно и то же место. А теперь пойдем отсюда!”
  Вскоре он неуклюже выбрался из-под кровати, волоча за собой старое пальто, свернутое в узел. “ Я привел его, ” пробормотал он. Опустившись на колени, он развернул пальто и извлек из его глубины большую желто-коричневую бутылку виски.
  Его первым маневром было поднести бутылку к свету. Очевидно, убедившись, что никто к нему не прикасался, он щедрым движением протянул его шведу.
  Слабохарактерный швед уже собирался жадно ухватиться за этот элемент силы, но внезапно отдернул руку и бросил на Скалли полный ужаса взгляд.
  “ Выпейте, ” ласково сказал старик. Он поднялся на ноги и теперь стоял лицом к лицу со шведом.
  Наступило молчание. Затем Скалли снова сказала: “Пей!”
  Швед дико расхохотался. Он схватил бутылку, поднес ее ко рту, и пока его губы нелепо изгибались вокруг горлышка, а горлышко двигалось, он не сводил горящего ненавистью взгляда с лица старика.
  IV
  После ухода Скалли трое мужчин, все еще держа на коленях картонную доску, долгое время хранили изумленное молчание. Потом Джонни сказал: “Это самый опасный швед, которого я когда-либо видел”.
  - Никакой он не швед, - презрительно сказал ковбой.
  “ Ну и кто же он тогда? ” воскликнул Джонни. - Кто же он тогда?
  “По-моему, - неторопливо ответил ковбой, “ он в некотором роде голландец”. В этой стране существовал почтенный обычай называть шведами всех светловолосых мужчин, которые говорили тяжелым языком. Следовательно, идея ковбоя была не лишена смелости. “Да, сэр”, - повторил он. “По-моему, этот парень что-то вроде голландца”.
  “ Ну, во всяком случае, он говорит, что он швед, ” угрюмо пробормотал Джонни. Он повернулся к выходцу с Востока: “Что вы думаете, мистер Бланк?”
  “О, я не знаю”, - ответил Человек с Востока.
  “Как ты думаешь, что заставляет его так себя вести?” - спросил ковбой.
  “ Да ведь он напуган. Человек с Востока выбил трубку о край плиты. - Он явно перепуган до смерти.
  - В чем дело? - хором воскликнули Джонни и ковбой.
  Человек с Востока задумался над своим ответом.
  - В чем дело? - снова закричали остальные.
  “О, я не знаю, но мне кажется, этот человек начитался дешевых романов и думает, что он прямо в центре событий - стрельба, поножовщина и все такое”.
  “Но, ” сказал глубоко шокированный ковбой, “ это не Вайоминг, ни одно из этих мест. Это Небраскер”.
  - Да, - добавил Джонни, - и почему бы ему не подождать, пока он не уберется на Запад?”
  Путешественник с Востока рассмеялся. “Даже там ничего не изменилось — по крайней мере, в наши дни. Но он думает, что находится прямо в центре ада.
  Джонни и ковбой долго размышляли.
  - Это ужасно забавно, - заметил наконец Джонни.
  “Да”, - сказал ковбой. “Это странная игра. Надеюсь, нас не занесет снегом, потому что тогда нам пришлось бы терпеть, чтобы этот человек все время был с нами. В этом не было бы ничего хорошего.
  - Лучше бы папа его выгнал, - сказал Джонни.
  Вскоре они услышали громкий топот на лестнице, сопровождаемый звонкими шутками старого Скалли и смехом, очевидно, шведа. Мужчины, стоявшие у плиты, бессмысленно уставились друг на друга. “Черт возьми!” - сказал ковбой. Дверь распахнулась, и в комнату вошел старина Скалли, раскрасневшийся и забавный. Он что-то бормотал шведу, который последовал за ним, храбро смеясь. Это вошли двое гуляк из банкетного зала.
  “ А теперь, ” резко сказала Скалли трем сидящим мужчинам, “ подвиньтесь и дайте нам возможность подойти к плите. Ковбой и человек с Востока послушно подвинули свои стулья, освобождая место для вновь прибывших. Джонни, однако, просто принял более ленивую позу и остался неподвижен.
  “ Иди сюда! Иди сюда, - сказала Скалли.
  - По ту сторону плиты полно места, - сказал Джонни.
  - Ты думаешь, мы хотим сидеть на сквозняке? - взревел отец.
  Но тут вмешался швед с напускной уверенностью. “ Нет, нет. Пусть мальчик сидит, где ему нравится”, - крикнул он отцу издевательским голосом.
  “ Хорошо! Хорошо! - почтительно сказала Скалли. Ковбой и человек с Востока обменялись удивленными взглядами.
  Пять стульев были расставлены полумесяцем по одну сторону плиты. Швед начал говорить; он говорил высокомерно, непристойно, сердито. Джонни, ковбой и Человек с Востока хранили угрюмое молчание, в то время как старина Скалли казался восприимчивым и нетерпеливым, постоянно прерывая разговор сочувственными восклицаниями.
  Наконец швед объявил, что хочет пить. Он поерзал на стуле и сказал, что хотел бы выпить воды.
  “Я достану это для тебя”, - тут же воскликнула Скалли.
  “ Нет, ” презрительно сказал швед. “ Я сам достану. Он встал и с видом собственника направился в служебные помещения отеля.
  Как только швед оказался вне пределов слышимости, Скалли вскочил на ноги и напряженно прошептал остальным: “Наверху он подумал, что я пытаюсь его отравить”.
  “ Послушай, - сказал Джонни, “ меня от этого тошнит. Почему бы тебе не выкинуть его на снег?
  “ Ну, теперь с ним все в порядке, ” заявила Скалли. “ Просто он был с Востока и считал, что это трудное место. Вот и все. Сейчас с ним все в порядке.
  Ковбой с восхищением посмотрел на человека с Востока. “Ты был натуралом”, - сказал он. - Ты напал на след того голландца.
  “Ну, ” сказал Джонни своему отцу, - может, сейчас с ним и все в порядке, но я этого не вижу. В другой раз он был напуган, но сейчас он слишком свеж”.
  Речь Скалли всегда представляла собой сочетание ирландского акцента и идиомы, западного гнусавого наречия и идиоматических оборотов, а также обрывков странно формальной дикции, взятых из сборников рассказов и газет. Теперь он обрушил на голову своего сына странную ругань.
  “ Что мне оставить? Что мне оставить? Что мне оставить? - требовательно спросил он громовым голосом. Он выразительно хлопнул себя по колену, показывая, что сам собирается ответить и что всем следует прислушаться. “Я держу отель”, - крикнул он. “Отель, вы не возражаете? Гость под моей крышей имеет священные привилегии. Его никто не должен запугивать. Он не услышит ни единого слова, которое заставило бы его уехать. Я этого не потерплю. В этом городе нет места, где они могли бы сказать, что приютили моего гостя, потому что он побоялся оставаться здесь. Он внезапно повернулся к ковбою и выходцу с Востока. “Я прав?”
  “Да, мистер Скалли, - сказал ковбой, - я думаю, вы правы”.
  “Да, мистер Скалли, - сказал человек с Востока, - я думаю, вы правы”.
  V
  За шестичасовым ужином швед кипел, как огненное колесо. Иногда казалось, что он вот-вот разразится буйной песней, и во всем своем безумии старина Скалли подбадривал его. Выходец с Востока был заперт в резерве; ковбой сидел, разинув рот от изумления, забыв о еде, в то время как Джонни в ярости уничтожал огромные тарелки с едой. Хозяйские дочери, когда им нужно было пополнить запасы печенья, приближались так же осторожно, как индейцы, и, преуспев в своей цели, убегали с плохо скрываемым трепетом. Швед доминировал над всем застольем, придавая ему вид жестокой вакханалии. Казалось, он внезапно стал выше ростом; он с жестоким презрением вглядывался в каждое лицо. Его голос прозвенел по комнате. Однажды, когда он ткнул вилкой на манер гарпуна, чтобы наколоть бисквит, оружие чуть не проткнуло руку выходца с Востока, которая спокойно тянулась за тем же самым бисквитом.
  После ужина, когда мужчины гуськом направились в другую комнату, швед безжалостно хлопнул Скалли по плечу. “Ну, старина, это был хороший, сытный обед”. Джонни с надеждой посмотрел на отца; он знал, что плечо у того болит после давнего падения; и действительно, на мгновение показалось, что Скалли вот-вот разгорится по этому поводу, но в конце концов он слабо улыбнулся и промолчал. По его поведению остальные поняли, что он признает свою ответственность за новую точку зрения шведа.
  Джонни, однако, обратился к своему родителю в сторону. “Почему бы вам не разрешить кому-нибудь столкнуть вас с лестницы?” Скалли мрачно нахмурилась вместо ответа.
  Когда они собрались у плиты, швед настоял на еще одной игре в "Дай пять". Сначала Скалли мягко осудил этот план, но швед бросил на него волчий взгляд. Старик утих, и швед обратился к остальным. В его тоне всегда слышалась большая угроза. И ковбой, и Человек с Востока равнодушно заметили, что они будут играть. Скалли сказал, что ему сейчас нужно идти встречать поезд, отходящий в 6.58, и швед угрожающе повернулся к Джонни. На мгновение их взгляды скрестились, как клинки, а затем Джонни улыбнулся и сказал: “Да, я сыграю”.
  Они встали в каре, положив дощечку на колени. Человек с Востока и швед снова были партнерами. По ходу пьесы было заметно, что ковбой не бил по доске, как обычно. Тем временем Скалли, стоявший у лампы, надел очки и, удивительно похожий на старого священника, читал газету. Вовремя он вышел встречать поезд, отходящий в 6.58, и, несмотря на все предосторожности, когда он открыл дверь, в комнату ворвался порыв полярного ветра. Помимо того, что карты рассыпались, это притупило внимание игроков до мозга костей. Швед страшно выругался. Когда Скалли вернулся, его появление нарушило уютную и дружелюбную сцену. Швед снова выругался. Но вскоре они снова стали сосредоточенными, их головы были наклонены вперед, а руки быстро двигались. Швед перенял манеру бить доской.
  Скалли взял свою газету и долгое время оставался погруженным в дела, которые были чрезвычайно далеки от него. Лампа горела плохо, и однажды он остановился, чтобы поправить фитиль. Газета, которую он переворачивал со страницы на страницу, шелестела с медленным и приятным звуком. И вдруг он услышал три ужасных слова: “Ты жульничаешь!”
  Такие сцены часто доказывают, что в окружающей обстановке может быть мало драматического. Любая комната может представлять собой трагический фасад; любая комната может быть комичной. Эта маленькая берлога была теперь отвратительна, как камера пыток. Новые лица самих людей мгновенно изменили ее. Швед держал огромный кулак перед лицом Джонни, в то время как тот пристально смотрел поверх него в пылающие глаза своего обвинителя. Человек с Востока побледнел; у ковбоя отвисла челюсть в том выражении бычьего изумления, которое было одной из важных его манер. После этих трех слов первым звуком в комнате была газета Скалли, которая, забытая, упала к его ногам. Очки у него тоже упали с носа, но, ухватившись за них, он удержал их в воздухе. Его рука, сжимавшая очки, теперь неловко повисла у плеча. Он уставился на игроков в карты.
  Вероятно, тишина длилась секунду. Затем, если бы пол внезапно ушел из-под ног мужчин, они не смогли бы двигаться быстрее. Все пятеро стремглав устремились к общей точке. Случилось так, что Джонни, поднимаясь, чтобы броситься на шведа, слегка споткнулся из-за своей удивительно инстинктивной заботы о картах и доске. Упущенный момент дал время для прибытия Скалли, а также ковбою дать шведу сильный толчок, от которого тот отшатнулся назад. Мужчины нашли общий язык, и хриплые крики ярости, мольбы или страха вырвались из каждого горла. Ковбой лихорадочно толкал шведа, а выходец с Востока и Скалли дико вцепились в Джонни; но в дымном воздухе, над раскачивающимися телами сторонников мира, глаза двух воинов постоянно искали друг друга во взглядах вызова, которые были одновременно горячими и стальными.
  Конечно, доска была перевернута, и теперь вся компания карт была разбросана по полу, где сапоги мужчин топтали жирных и раскрашенных королей и королев, которые глупыми глазами смотрели на войну, развернувшуюся над ними.
  Голос Скалли перекрывал крики. “ Прекратите сейчас же? Остановитесь, я говорю! Остановитесь, сейчас же...
  Джонни, пытаясь прорваться сквозь шеренгу, образованную Скалли и Человеком с Востока, кричал: “Ну, он говорит, что я жульничал! Он говорит, что я жульничала! Я никому не позволю говорить, что я жульничала! Если он говорит, что я жульничала, он немного...!”
  Ковбой говорил шведу: “Прекрати сейчас же! Прекрати, слышишь...”
  Крики шведа не прекращались: “Он жульничал! Я видел его! Я видел его...”
  Что касается выходца с Востока, то он настойчиво требовал голосом, на который никто не обращал внимания: “Подождите минутку, не так ли? О, подождите минутку. Какой смысл ссориться из-за игры в карты? Подожди минутку...”
  В этой суматохе не было слышно ни одного законченного предложения. “Обманывать“, ”Уходить", “Он говорит" — эти фрагменты пронзили шум и прозвучали резко. Примечательно, что, хотя Скалли, несомненно, производил больше всего шума, его было слышно меньше всех в этой буйной группе.
  Затем внезапно наступило великое прекращение. Это было так, как будто каждый человек остановился перевести дух; и хотя комната все еще была полна гнева людей, было видно, что опасности немедленного конфликта не было, и Джонни сразу же, протиснувшись вперед, почти преуспел в противостоянии со шведом. “Для чего, ты сказал, я жульничал? Для чего, ты сказал, я жульничал? Я не жульничаю и не позволю никому говорить, что я это делаю!”
  Швед сказал: “Я видел тебя! Я видел тебя!”
  - Что ж, - воскликнул Джонни, - я подерусь с любым, кто скажет, что я жульничаю!
  “Нет, ты этого не сделаешь”, - сказал ковбой. “Не здесь”.
  - Ах, успокойся, ты не можешь? - сказала Скалли, вставая между ними.
  Тишины было достаточно, чтобы можно было расслышать голос человека с Востока. Он повторял: “О, подождите минутку, не могли бы вы? Какой смысл ссориться из-за игры в карты? Подождите минутку!”
  Джонни, красное лицо которого показалось из-за плеча отца, снова окликнул шведа. - Ты сказал, я жульничал?
  Швед оскалил зубы. - Да.
  “Тогда, - сказал Джонни, - мы должны сражаться”.
  “Да, дерись”, - взревел швед. Он был похож на одержимого. “Да, дерись! Я покажу тебе, что я за человек! Я покажу тебе, с кем ты хочешь драться! Может быть, ты думаешь, что я не умею драться! Может быть, ты думаешь, что я не умею! Я покажу тебе, ты, шкура, ты, карточный шулер! Да, ты жульничал! Ты жульничал! Ты жульничал!”
  - Что ж, тогда приступим к делу, мистер, - холодно сказал Джонни.
  На лбу ковбоя выступили капельки пота от его усилий по пресечению всевозможных рейдов. Он в отчаянии повернулся к Скалли. - И что ты теперь собираешься делать?
  В кельтском облике старика произошла перемена. Теперь он казался полным энтузиазма; его глаза горели.
  “Мы позволим им сражаться”, - твердо ответил он. “Я больше не могу с этим мириться. Я терпел этого проклятого шведа, пока меня не стошнило. Мы позволим им сражаться”.
  VI
  Мужчины приготовились выходить на улицу. Человек с Востока так нервничал, что ему было очень трудно просунуть руки в рукава своего нового кожаного пальто. Когда ковбой натягивал меховую шапку поверх своих машин, его руки дрожали. На самом деле, Джонни и старина Скалли были единственными, кто не выказывал волнения. Эти предварительные переговоры проводились без слов.
  Скалли распахнула дверь. “ Ну, пошли, - сказал он. Тотчас же сильный ветер заставил пламя лампы затрепетать у фитиля, а из трубы повалил клуб черного дыма. Плита находилась в эпицентре взрыва, и ее голос усилился, сравнявшись с ревом бури. Несколько измятых карт были подобраны с пола и беспомощно разбиты о дальнюю стену. Мужчины опустили головы и нырнули в бурю, как в море.
  Снега не было, но огромные вихри и тучи хлопьев, поднятые с земли неистовым ветром, неслись на юг со скоростью пули. Покрытая снегом земля была синей, отливающей неземным атласом, и не было другого оттенка, кроме того, что на низкой черной железнодорожной станции — которая казалась невероятно далекой — один огонек мерцал, как крошечный драгоценный камень. Когда мужчины провалились в сугроб глубиной по бедро, стало известно, что швед что-то выкрикивал. Скалли подошла к нему, положила руку ему на плечо и приблизила ухо. - Что это ты говоришь? - крикнул он.
  “ Послушайте, ” снова заорал швед, “ я не выстою против этой банды. Я знаю, что вы все наброситесь на меня”.
  Скалли укоризненно хлопнула его по руке. “ Эй, парень! ” заорал он. Ветер сорвал слова с губ Скалли и разнес их далеко в стороны.
  — Вы все банда... - прогремел швед, но буря подхватила и остаток фразы.
  Немедленно повернувшись спиной к ветру, мужчины свернули за угол, к защищенной стороне отеля. Функцией маленького домика было сохранить здесь, среди этого огромного снежного опустошения, неправильную V-образную форму сильно покрытой коркой травы, которая хрустела под ногами. Можно было представить себе огромные сугробы, наваленные с наветренной стороны. Когда отряд достиг этого относительно спокойного места, оказалось, что швед все еще ревет.
  “О, я знаю, что это за штука! Я знаю, что вы все наброситесь на меня. Я не могу облизать вас всех!”
  Скалли повернулась к нему, как пантера. “Тебе не придется пороть всех нас. Тебе придется пороть моего сына Джонни. И человек, который беспокоит тебя все это время, будет иметь дело со мной.
  Приготовления были сделаны быстро. Двое мужчин смотрели друг на друга, повинуясь резким командам Скалли, чье лицо в слегка светящемся полумраке можно было разглядеть в строгих безличных чертах, которые изображены на лицах римских ветеранов. Зубы человека с Востока стучали, и он подпрыгивал вверх-вниз, как механическая игрушка. Ковбой стоял, как скала.
  Участники не сняли никакой одежды. Каждый был в своей обычной одежде. Их кулаки были подняты, и они смотрели друг на друга со спокойствием, в котором были элементы львиной жестокости.
  Во время этой паузы разум человека с Востока, словно кинопленка, запечатлел в памяти неизгладимые образы трех мужчин — ведущего церемонии с железными нервами; шведа, бледного, неподвижного, ужасного; и Джонни, безмятежного, но свирепого, грубого, но героического. Вся прелюдия содержала в себе трагедию большую, чем трагедия действия, и этот аспект подчеркивался долгим, сочным воем снежной бури, уносившей кувыркающиеся и воющие хлопья в черную бездну юга.
  - Сейчас! - сказала Скалли.
  Двое сражающихся прыгнули вперед и врезались друг в друга, как быки. Послышались приглушенные звуки ударов и ругательства, вырывающиеся из стиснутых зубов одного из них.
  Что касается зрителей, то сдерживаемое дыхание выходца с Востока вырвалось у него со звуком облегчения, абсолютного облегчения от напряжения предварительных выступлений. Ковбой с воплем подпрыгнул в воздух. Скалли был неподвижен, словно охваченный величайшим изумлением и страхом перед яростью боя, который он сам разрешил и организовал.
  Какое-то время столкновение в темноте было настолько запутанным из-за летящих рук, что в нем было не больше деталей, чем в быстро вращающемся колесе. Время от времени оттуда, словно озаренное вспышкой света, выглядывало лицо, жуткое и покрытое розовыми пятнами. Мгновение спустя этих людей можно было бы назвать тенями, если бы не непроизвольное произнесение ругательств шепотом.
  Внезапно волна воинственного желания охватила ковбоя, и он бросился вперед со скоростью брончо. “ Давай, Джонни! давай! Убей его! Убей его!”
  Скалли повернулся к нему. - Отойди, - сказал он, и по его взгляду ковбой понял, что этот человек был отцом Джонни.
  Для человека с Востока монотонность неизменяемых боев была отвратительна. Это запутанное смешение было вечным для его чувства, которое было сосредоточено в стремлении к концу, бесценному концу. Как только бойцы приблизились к нему, он поспешно отполз назад и услышал, как они дышат, как люди на дыбе.
  “ Убей его, Джонни! Убей его! Убей его! Убей его! Лицо ковбоя было искажено, как одна из тех агонизирующих масок в музеях.
  - Не шевелись, - ледяным тоном сказала Скалли.
  Затем внезапно раздалось громкое хрюканье, неполное, оборвавшееся, и тело Джонни отлетело от Шведа и с тошнотворной тяжестью рухнуло на траву. Ковбой едва успел помешать взбешенному шведу броситься на своего лежащего противника. “Нет, ты этого не сделаешь”, - сказал ковбой, подставляя руку. “Подожди секунду”.
  Скалли был рядом с сыном. “Джонни! Джонни, мальчик мой! В его голосе звучала меланхолическая нежность. “Джонни! Ты можешь продолжать? Он с тревогой посмотрел на окровавленное, мясистое лицо своего сына.
  На мгновение воцарилось молчание, а затем Джонни ответил своим обычным голосом: “Да, я... это... да”.
  С помощью отца он с трудом поднялся на ноги. - Подожди немного, пока отдышишься, - сказал старик.
  В нескольких шагах от него ковбой отчитывал шведа. “Нет, ты не должен! Подожди секунду!”
  Человек с Востока дергал Скалли за рукав. “ О, этого достаточно, ” взмолился он. “ Этого достаточно! Оставь все как есть. Этого достаточно!”
  “ Билл, ” сказала Скалли, “ убирайся с дороги. Ковбой отступил в сторону. “ Сейчас. ” Бойцы проявили новую осторожность, приближаясь к столкновению. Они свирепо посмотрели друг на друга, а затем швед нанес молниеносный удар, в который был вложен весь его вес. Джонни, очевидно, был наполовину глуп от слабости, но он чудом увернулся, и его кулак отправил потерявшего равновесие шведа растянуться на земле.
  Ковбой, Скалли и выходец с Востока разразились радостным криком, похожим на хор торжествующих солдат, но прежде чем он закончился, швед ловко вскочил на ноги и с неистовой яростью бросился на своего врага. Последовала еще одна путаница с взметнувшимися руками, и тело Джонни снова качнулось в сторону и упало, подобно тому, как может упасть с крыши сверток. Швед, пошатываясь, мгновенно добрался до небольшого раскачиваемого ветром дерева и прислонился к нему, дыша как паровоз, в то время как его дикие, горящие пламенем глаза перебегали с лица на лицо мужчин, склонившихся над Джонни. В его положении в то время было великолепие одиночества, которое человек с Востока почувствовал однажды, когда, подняв глаза от человека, лежащего на земле, он увидел эту таинственную и одинокую фигуру, ожидающую.
  - Ты уже в порядке, Джонни? - спросила Скалли прерывающимся голосом.
  Сын ахнул и томно открыл глаза. Через мгновение он ответил: “Нет — я... больше не... гожусь”. Затем, от стыда и телесных недомоганий, он начал плакать, слезы катились по кровавым пятнам на его лице. “Он был слишком—слишком—слишком тяжелым для меня”.
  Скалли выпрямилась и обратилась к ожидающей фигуре. “ Незнакомец, ” сказал он ровным голосом, “ с нашей стороны все кончено. Затем его голос изменился на ту вибрирующую хрипотцу, которая обычно бывает в самых простых и смертоносных объявлениях. “Джонни выпорот”.
  Не ответив, победитель направился к входной двери отеля.
  Ковбой формулировал новые, неписаные богохульства. Человек с Востока был поражен, обнаружив, что они вышли на ветер, который, казалось, дул прямо с затененных арктических льдин. Он снова услышал завывание снега, когда его сбрасывали в могилу на юге. Теперь он знал, что все это время холод проникал в него все глубже и глубже, и удивлялся, что не погиб. Ему было безразлично состояние побежденного человека.
  - Джонни, ты можешь идти? - спросила Скалли.
  “Я причинил ему... какую—нибудь боль?” - спросил сын.
  “ Ты можешь идти, мальчик? Ты можешь идти?
  Голос Джонни неожиданно стал сильным. В нем слышалось явное нетерпение. - Я спросил тебя, причинил ли я ему боль!
  - Да, да, Джонни, - утешал его ковбой. - он сильно пострадал.
  Они подняли его с земли, и как только он встал на ноги, то, пошатываясь, пошел прочь, отвергая все попытки оказать помощь. Когда компания завернула за угол, они были совершенно ослеплены падающим снегом. Он обжигал их лица, как огонь. Ковбой понес Джонни через сугроб к двери. Когда они вошли, несколько карточек снова поднялись с пола и ударились о стену.
  Человек с Востока бросился к плите. Он так сильно продрог, что едва не осмелился обнять раскаленный утюг. Шведа в комнате не было. Джонни опустился в кресло и, сложив руки на коленях, уткнулся в них лицом. Скалли, грея сначала одну, потом другую ногу у края плиты, что-то бормотал себе под нос с кельтской печалью. Ковбой снял свою меховую шапку и с ошеломленным и печальным видом проводил рукой по своим взъерошенным локонам. Откуда-то сверху доносился скрип досок - швед расхаживал туда-сюда по своей комнате.
  Печальная тишина была нарушена внезапным распахиванием двери, ведущей на кухню. За этим немедленно последовал поток женщин. Они набросились на Джонни под хор причитаний. Прежде чем они унесли свою добычу на кухню, где ее искупали и произнесли речь со смесью сочувствия и оскорблений, что является подвигом их пола, мать выпрямилась и устремила на старую Скалли взгляд, полный сурового упрека. “Как тебе не стыдно, Патрик Скалли!” - воскликнула она. “И твоему собственному сыну тоже. Как тебе не стыдно!”
  “ Ну-ка, ну-ка! Ну-ка, замолчи! - слабым голосом сказал старик.
  “ Да будет тебе стыдно, Патрик Скалли!” Девушки, сплотившись под этим лозунгом, презрительно фыркнули в сторону этих дрожащих сообщников, ковбоя и выходца с Востока. Вскоре они унесли Джонни и оставили троих мужчин предаваться мрачным размышлениям.
  VII
  - Я бы сам хотел сразиться с этим голландцем, - сказал ковбой, нарушая долгое молчание.
  Скалли печально покачал головой. “ Нет, так не пойдет. Это было бы неправильно. Это было бы неправильно.
  “ А почему бы и нет? ” возразил ковбой. - Не вижу в этом ничего плохого.
  “Нет”, - ответила Скалли со скорбным героизмом. “Это было бы неправильно. Это была драка Джонни, и теперь мы не должны пороть этого человека только потому, что он ударил Джонни”.
  — Да, это правда, - сказал ковбой, - но... лучше бы он не приставал ко мне, потому что я больше этого не вынесу.
  “ Ты не скажешь ему ни слова, ” приказала Скалли, и даже тогда они услышали шаги шведа на лестнице. Его появление было обставлено театрально. Он с грохотом распахнул дверь и с важным видом вышел на середину комнаты. Никто не взглянул на него. - Ну, - дерзко крикнул он Скалли, - полагаю, теперь ты скажешь мне, сколько я тебе должен?
  Старик оставался невозмутимым. - Ты мне ничего не должен.
  “ Ха! ” сказал швед. “ Ха! Я ему ничего не должен.
  Ковбой обратился к шведу. “Незнакомец, я не понимаю, как ты умудряешься быть здесь таким веселым”.
  Старина Скалли мгновенно насторожился. “Стой!” - крикнул он, вытягивая руку пальцами вверх. “Билл, ты заткнись!”
  Ковбой небрежно сплюнул в ящик с опилками. - Я ведь ни слова не сказал, правда? - спросил он.
  “ Мистер Скалли, ” позвал швед, “ сколько я вам должен? Было видно, что он одет для отъезда и что в руке у него саквояж.
  - Ты мне ничего не должен, - повторил Скалли все тем же невозмутимым тоном.
  “ Ха! ” сказал швед. “ Наверное, ты прав. Думаю, если бы это вообще было возможно, ты был бы мне кое-что должен. Вот и я так думаю. Он повернулся к ковбою. “Убей его! Убей его! Убей его!’ - передразнил он, а затем победоносно захохотал. “”Убей его!" - Его передернуло от ироничного юмора.
  Но, возможно, он глумился над мертвыми. Трое мужчин были неподвижны и молчали, уставившись остекленевшими глазами на плиту.
  Швед открыл дверь и вышел в шторм, бросив насмешливый взгляд на притихшую группу.
  Как только дверь закрылась, Скалли и ковбой вскочили на ноги и принялись ругаться. Они топтались взад и вперед, размахивая руками и молотя кулаками по воздуху. “О, но это была тяжелая минута!” - причитала Скалли. “Это была тяжелая минута! Он там ухмыляется и глумится! Один удар по его носу стоил мне в ту минуту сорока долларов! Как ты это выдержал, Билл?”
  “ Как я это выдержал? ” воскликнул ковбой дрожащим голосом. “ Как я это выдержал? О!
  Старик внезапно заговорил с резким акцентом. “Я бы с удовольствием взял этот Мяч, - причитал он, - и бросил бы его на корточки и превратил в желе с палочкой!”
  Ковбой сочувственно застонал. - Я бы хотел схватить его за шею и ха—аммерить, - он опустил руку на стул со звуком, похожим на пистолетный выстрел, — забить этого голландца до тех пор, пока он не перестанет отличать себя от дохлого койота!
  — Я буду терпеть его, пока он...
  — Я бы показал ему кое-что...
  И затем они вместе издали страстный, фанатичный крик— “О-о-о! если бы мы только могли...”
  “Да!”
  “Да!”
  — И тогда я бы...
  “О-о-о!”
  VIII
  Швед, крепко сжимая свой саквояж, лавировал по направлению к шторму, как будто у него были паруса. Он шел вдоль ряда маленьких голых, задыхающихся деревьев, которые, как он знал, должны были отмечать направление дороги. Его лицо, свежее от ударов кулаков Джонни, испытывало больше удовольствия, чем боли от ветра и падающего снега. Наконец перед ним вырисовалось несколько квадратных очертаний, и он узнал в них дома основной части города. Он нашел улицу и двинулся по ней, тяжело опираясь на ветер всякий раз, когда на углу его настигал ужасающий порыв ветра.
  Он мог бы находиться в заброшенной деревне. Мы представляем мир переполненным победоносным и ликующим человечеством, но здесь, под звуки горнов "бури", было трудно представить населенную землю. Тогда на существование человека смотрели как на чудо и придавали очарование чуда этим вшам, которые были вынуждены присосаться к вращающейся, охваченной огнем, скованной льдом, пораженной болезнью, потерянной в космосе лампочке. Тщеславие человека объяснялось тем, что эта буря была самим двигателем жизни. Нужно было быть нахалом, чтобы не умереть в ней. Однако швед нашел салун.
  Перед ним горел неукротимый красный свет, и хлопья снега приобрели кровавый цвет, когда они пролетали по ограниченной территории, освещаемой лампой. Швед толкнул дверь салуна и вошел. Перед ним открылось посыпанное песком пространство, в конце которого четверо мужчин сидели за столом и пили. Вдоль одной из стен комнаты тянулся сияющий бар, и его страж, облокотившись на него, прислушивался к разговору мужчин за столом. Швед поставил свой саквояж на пол и, дружески улыбнувшись хозяину бара, сказал: “Не Нальете ли мне немного виски?” Мужчина поставил на стойку бутылку, стакан для виски и стакан воды со льдом. Швед налил себе непомерную порцию виски и выпил ее тремя глотками. “Довольно скверная ночка”, - равнодушно заметил бармен. Он притворялся слепым, что обычно является отличительной чертой его класса; но было видно, что он украдкой изучает полустертые пятна крови на лице шведа. - Плохая ночь, - повторил он.
  “О, для меня этого вполне достаточно”, - твердо ответил швед, наливая себе еще виски. Бармен взял свою монету и пропустил ее через банкомат с дорогим никелем. Прозвенел звонок; появилась карточка с надписью “20 cts”. появился.
  “Нет, - продолжал швед, “ погода не такая уж плохая. Для меня она достаточно хороша”.
  - И что? - томно пробормотал хозяин бара.
  От обильного приема драже у шведа заслезились глаза, и он задышал немного тяжелее. “Да, мне нравится такая погода. Мне это нравится. Это мне подходит”. Очевидно, он хотел придать глубокий смысл этим словам.
  “ И что? - снова пробормотал бармен. Он повернулся и мечтательно уставился на птиц, похожих на завитки, которые были нарисованы мылом на зеркалах с обратной стороны бара.
  “ Что ж, пожалуй, я выпью еще, - сказал швед через некоторое время. - Будете что-нибудь?
  “Нет, спасибо, я не пью”, - ответил бармен. Позже он спросил: “Как ты повредил свое лицо?”
  Швед тут же начал громко хвастаться. “ Ну, в драке. Я выбил душу из человека здесь, в отеле Скалли.
  Интерес четырех мужчин за столом наконец-то пробудился.
  “Кто это был?” - спросил один.
  “ Джонни Скалли, ” взревел швед. - Сын того, кто всем этим заправляет. Могу вам сказать, что несколько недель он будет при смерти. Я сделал ему приятное, правда. Он не мог встать. Они внесли его в дом. Хочешь выпить?”
  Мгновенно мужчины каким-то неуловимым образом заняли позицию в резерве. “Нет, спасибо”, - сказал один. Группа была любопытного формирования. Двое были известными местными бизнесменами; один был окружным прокурором; и еще один был профессиональным игроком, известным как “скверный”. Но тщательное изучение группы не позволило бы наблюдателю отличить игрока от людей с более уважаемыми занятиями. На самом деле он был человеком настолько деликатных манер, когда находился среди людей из благородного сословия, и настолько рассудительным в выборе жертв, что в сугубо мужской части жизни города ему явно доверяли и им восхищались. Люди называли его чистокровным скакуном. Страх и презрение, с которыми относились к его ремеслу, несомненно, были причиной того, что его спокойное достоинство выделялось среди спокойного достоинства людей, которые могли быть просто шляпниками, бильярдистами или продавцами бакалеи. Предполагалось, что помимо случайного неосторожного путешественника, приехавшего по железной дороге, этот игрок охотится исключительно на безрассудных и дряхлых фермеров, которые, получив хороший урожай, въезжают в город со всей гордостью и уверенностью в своей абсолютно неуязвимой глупости. Временами, окольными путями узнавая о разграблении такого фермера, влиятельные люди Ромпера неизменно презрительно посмеивались над жертвой, и если они вообще думали о волке, то с некоторой гордостью от сознания того, что он никогда не посмеет покуситься на их мудрость и мужество. Кроме того, было популярно, что у этого игрока была настоящая жена и двое настоящих детей в аккуратном коттедже в пригороде, где он вел образцовую домашнюю жизнь; и когда кто-нибудь хотя бы намекал на несоответствие в его характере, толпа немедленно разражалась описаниями этого добродетельного семейного круга. Затем мужчины, которые вели образцовую домашнюю жизнь, и мужчины, которые не вели образцовую домашнюю жизнь, все разом замолчали, заметив, что больше сказать нечего.
  Однако, когда на него было наложено ограничение — как, например, когда сильная группа членов нового клуба Pollywog отказалась разрешить ему появляться в помещениях организации даже в качестве зрителя, — искренность и мягкость, с которыми он принял решение суда, обезоружили многих его врагов и сделали его друзей более отчаянными сторонниками. Он неизменно отличал себя от респектабельного мужчины в Комбинезонах так быстро и откровенно, что его манеры на самом деле казались постоянным широковещательным комплиментом.
  И нельзя забывать заявлять о фундаментальном факте всей своей позиции в Romper. Неопровержимо, что во всех делах, не связанных с его бизнесом, во всех делах, которые вечно и обыденно происходят между людьми, этот вороватый карточный игрок был таким великодушным, таким справедливым, таким нравственным, что в состязании он мог бы обратить в бегство совесть девяти десятых граждан Ромпера.
  Так случилось, что он сидел в этом салоне с двумя известными местными торговцами и окружным прокурором.
  Швед продолжал пить неразбавленное виски, тем временем болтая с хозяином бара и пытаясь склонить его к выпивке. “Давай. Выпей. Давай. Что—нет? Что ж, тогда выпей немного. Клянусь богом, я сегодня выпорол человека и хочу отпраздновать. Я тоже хорошенько выпорол его. Джентльмены, - обратился швед к мужчинам за столом, - хотите чего-нибудь выпить?
  - Тсс! - сказал бармен.
  Группа за столом, хотя и проявляла скрытое внимание, делала вид, что увлечена разговором, но теперь мужчина поднял глаза на шведа и коротко сказал: “Спасибо. Мы больше ничего не хотим”.
  Услышав этот ответ, швед выпятил грудь, как петух. “Что ж, ” взорвался он, - похоже, я не могу заставить никого выпить со мной в этом городе. Похоже на то, не так ли? Что ж!”
  - Тсс! - сказал бармен.
  “ Послушайте, ” прорычал швед, “ не пытайтесь заткнуть мне рот. Я этого не потерплю. Я джентльмен, и я хочу, чтобы люди пили со мной. И я хочу, чтобы они пили со мной сейчас. Теперьты понимаешь? Он постучал костяшками пальцев по стойке.
  Годы опыта сделали бармена черствым. Он просто надулся. “Я вас понял”, - ответил он.
  “Ну, - воскликнул швед, “ тогда слушай внимательно. Видишь вон тех мужчин? Что ж, они собираются выпить со мной, и не забывай об этом. Теперь ты смотри”.
  - Эй! - заорал бармен. - Так не пойдет!
  “ Почему бы и нет? ” спросил швед. Он подошел к столу и случайно положил руку на плечо игрока. “Как насчет этого?” - спросил он сердито. “Я попросил тебя выпить со мной”.
  Игрок просто повернул голову и сказал через плечо: “Друг мой, я тебя не знаю”.
  “О черт! - ответил швед. - Пойдем, выпьем”.
  “ А теперь, мой мальчик, ” добродушно посоветовал игрок, - убери руку с моего плеча, иди своей дорогой и занимайся своими делами. Он был маленьким, худощавым человеком, и казалось странным слышать, как он обращается с таким героическим покровительственным тоном к дородному шведу. Другие мужчины за столом ничего не сказали.
  “ Что! Ты не хочешь выпить со мной, маленький чувак? Тогда я тебя заставлю! Я тебя заставлю! Швед яростно вцепился игроку в горло и стаскивал его со стула. Остальные мужчины вскочили. Бармен бросился за угол своего бара. Поднялась большая суматоха, а затем в руке игрока показался длинный клинок. Он рванулся вперед, и человеческое тело, эта цитадель добродетели, мудрости, силы, было проткнуто так же легко, как если бы это была дыня. Швед упал с криком крайнего изумления.
  Видные торговцы и окружной прокурор, должно быть, сразу же вылетели из этого места задом наперед. Бармен обнаружил, что безвольно повис на подлокотнике кресла и смотрит в глаза убийце.
  “ Генри, - сказал тот, вытирая нож об одно из полотенец, висевших под перекладиной, - скажи им, где меня найти. Я буду дома, буду ждать их. Затем он исчез. Мгновение спустя хозяин бара был уже на улице, ужиная в непогоду в поисках помощи и, более того, общения.
  Труп шведа, оставшегося одного в салуне, был прикован к ужасной надписи, красовавшейся на банкомате: “Здесь регистрируется сумма вашей покупки”.
  IX
  Несколько месяцев спустя ковбой жарил свинину на плите небольшого ранчо недалеко от границы с Дакотой, когда снаружи послышался быстрый стук копыт, и вскоре вошел Человек с Востока с письмами и бумагами.
  “ Что ж, ” сразу же сказал человек с Востока, - парень, убивший шведа, получил три года. Это было не так уж много, не так ли?
  “ У него есть? Три года? Ковбой покачал сковородкой со свининой, обдумывая новость. “ Три года. Это не так уж много”.
  “ Нет. Это был мягкий приговор, ” ответил человек с Востока, отстегивая шпоры. “Кажется, в Ромпере к нему было много сочувствия”.
  - Если бы бармен был хоть немного хорош, - задумчиво заметил ковбой, - он бы вошел и треснул того голландца бутылкой по голове в самом начале и прекратил все эти убийства.
  - Да, могло случиться тысяча вещей, - едко сказал Человек с Востока.
  Ковбой вернул сковородку со свининой на огонь, но философствовать продолжил. “ Забавно, не правда ли? Если бы он не сказал, что Джонни жульничает, он был бы сейчас жив. Он был ужасным дураком. В игру тоже играли ради удовольствия. Не ради денег. Я думаю, он был сумасшедшим”.
  - Мне жаль этого игрока, - сказал человек с Востока.
  “О, я тоже”, - сказал ковбой. “Он ничего этого не заслуживает за то, что убил того, кого убил”.
  - Швед, возможно, и не погиб бы, если бы все было по-честному.
  “ Могли и не погибнуть? - воскликнул ковбой. “ Все в порядке? Почему, когда он сказал, что Джонни жульничал и вел себя как последний придурок? А потом в салуне он просто подошел и обижал мерзавца?” Этими аргументами ковбой запугал выходца с Востока и довел его до бешенства.
  “ Ты дурак! ” злобно воскликнул выходец с Востока. “ Ты еще больший осел, чем швед, на миллион голосов больше. Теперь позволь мне сказать тебе одну вещь. Позволь мне сказать тебе кое-что. Послушай! Джонни жульничал!”
  “ ‘Джонни”, ’ безучастно ответил ковбой. На минуту воцарилось молчание, а затем он решительно сказал: “Ну, нет. Игра была только для развлечения”.
  “ Весело это или нет, ” сказал человек с Востока, - но Джонни жульничал. Я видел его. Я знаю это. Я видел его. И я отказался встать и быть мужчиной. Я позволил шведу сражаться одному. А ты — ты просто пыхтел вокруг да около и хотел подраться. А потом и сам старина Скалли! Мы все в этом замешаны! Этот бедный игрок - даже не существительное. Он своего рода наречие. Каждый грех - результат сотрудничества. Мы, пятеро из нас, участвовали в убийстве этого шведа. Обычно в каждом убийстве действительно замешано от дюжины до сорока женщин, но в данном случае, похоже, всего пятеро мужчин — ты, я, Джонни, старина Скалли и этот дурак-неудачливый игрок, пришедший просто как кульминация, вершина человеческого движения, и получивший полное наказание.
  Ковбой, оскорбленный и непокорный, слепо закричал в этот туман таинственной теории: “Ну, я же ничего не сделал, не так ли?”
  OceanofPDF.com
  ЕГО НОВЫЕ РУКАВИЦЫ
  Я
  Маленький Гораций шел домой из школы, ослепительно украшенный парой новых красных варежек. Несколько мальчишек радостно играли в снежки на поле. Они окликнули его. “Давай, Гораций! У нас битва”.
  Гораций был опечален. “Нет, - сказал он, “ я не могу. Мне нужно домой”. В полдень мать сделала ему выговор: “Теперь, Гораций, возвращайся сразу домой, как только закончатся занятия в школе. Слышишь? И смотри, чтобы твои новые красивые варежки тоже не промокли. Ты слышишь? Также его тетя сказала: “Я заявляю, Эмили, это позор, что ты позволяешь этому ребенку портить свои вещи”. Она имела в виду варежки. Своей матери Гораций послушно ответил: “Да”. Но теперь он слонялся поблизости от группы шумных мальчишек, которые орали, как ястребы, когда летели белые мячи.
  Некоторые из них немедленно проанализировали эту необычную нерешительность. “Ха!” - они сделали паузу, чтобы посмеяться. “Ты боишься своих новых варежек, не так ли?” Несколько мальчиков помладше, которые еще не были настолько мудры в распознавании мотивов, аплодировали этому нападению с неоправданной горячностью. “А-дрался-эд со своими руками! А-дрался-эд со своими десятками. Они пели эти строки под жестокую и монотонную музыку, которая, возможно, так же стара, как американское детство, и полностью забыть которую - привилегия эмансипированного взрослого. “Боится своих mit-десятков!”
  Гораций бросил страдальческий взгляд на своих товарищей по играм, а затем опустил глаза на снег у своих ног. Вскоре он повернулся к стволу одного из огромных кленов, росших вдоль тротуара. Он сделал вид, что внимательно рассматривает грубую и крепкую кору. По его мнению, эта знакомая улица Вайломвилля, казалось, потемнела в густой тени позора. Деревья и дома теперь были окрашены в фиолетовый цвет.
  “А-дрался-эд со своими десятками!” Ужасная музыка несла в себе смысл залитых лунным светом боевых барабанов поющих каннибалов.
  Наконец Гораций с огромным усилием поднял голову. “ Не о них я забочусь, ” сказал он хрипло. “ Мне нужно домой. Вот и все.
  После чего каждый мальчик держал указательный палец левой руки так, словно это был карандаш, и насмешливо затачивал его указательным пальцем правой руки. Они подошли ближе и запели, как натренированный хор: “А-порвал-эд свои рукавицы!”
  Когда он повысил голос, чтобы опровергнуть обвинение, он просто потонул в криках толпы. Он был одинок, противостоя всем традициям детства, которые несли перед ним неумолимые представители. Он пал до такого низкого состояния, что один парень, совсем младенец, обошел его с фланга, а затем ударил по щеке тяжелым снежком. Этот поступок был встречен громкими насмешками. Гораций повернулся, чтобы броситься на нападавшего, но тут же последовала демонстрация с другого фланга, и он обнаружил, что вынужден смотреть в лицо веселой команде мучителей. Младенец благополучно отошел в тыл толпы, где его встретили бурными комплиментами по поводу его смелости. Гораций медленно удалился по дорожке. Он постоянно пытался заставить их прислушаться к нему, но единственным звуком было пение: “А-фрей-эд из своих mit-tens!” В этом отчаянном отступлении измученный мальчик страдал больше, чем это свойственно обычному мужчине.
  Будучи сам мальчиком, он вообще не понимал мальчиков. У него, конечно, было мрачное убеждение, что они будут преследовать его до могилы. Но ближе к краю поля они, казалось, внезапно забыли обо всем. На самом деле, они обладали лишь злобой множества трепещущих воробьев. Интерес капризно переключился на что-то другое. Через мгновение они снова были в поле, пьянствуя среди снега. Какой-нибудь авторитетный мальчик, вероятно, сказал бы: “Да ладно тебе!”
  Когда преследование прекратилось, Гораций прекратил отступление. Он потратил некоторое время на то, что, очевидно, было попыткой восстановить свое самоуважение, а затем начал украдкой спускаться к группе. Он тоже претерпел важную перемену. Возможно, его острая агония была столь же продолжительной, как и злоба остальных. В этой мальчишеской жизни повиновение какому-то неоформленному символу веры в хорошие манеры навязывалось с капризной, но беспощадной строгостью. Однако, в конце концов, они были его товарищами, его друзьями.
  Они не обратили внимания на его возвращение. Они были вовлечены в перебранку. Очевидно, было запланировано, что это сражение будет между индейцами и солдатами. Маленьких и более слабых мальчиков заставили переодеться индейцами в первоначальной стычке, но теперь им это очень надоело, и они неохотно, но упорно заявляли о своем желании сменить касту. Все мальчики постарше отличились, нанеся материальный урон индейцам, и они хотели, чтобы война продолжалась по плану. Они громогласно объясняли, что солдатам подобает всегда бить индейцев. Маленькие мальчики не пытались отрицать истинность этого аргумента; они ограничились простым заявлением, что в таком случае они хотели бы быть солдатами. Каждый маленький мальчик охотно призывал других оставаться индейцами, но что касается его самого, то он повторил свое желание записаться в солдаты. Мальчики постарше были в отчаянии от недостатка энтузиазма у маленьких индейцев. Они попеременно подлизывались и запугивали, но не могли убедить маленьких мальчиков, которые действительно терпели ужасное унижение, вместо того чтобы подчиниться очередному натиску солдат. Их называли всеми детскими именами, которые могли глубоко уязвить их гордость, но они оставались непреклонными.
  Затем грозный парень, лидер с репутацией, тот, кто мог отхлестать многих мальчишек, носивших длинные брюки, внезапно выпустил чеки и крикнул: “Ну, тогда все в порядке. Я сам стану индейцем. Сейчас.” Маленькие мальчики приветствовали радостными криками это пополнение в своих уставших рядах и, казалось, были тогда довольны. Но положение нисколько не улучшилось, потому что все личные последователи грозного парня, а также все посторонние спонтанно отказались от флага и объявили себя индейцами. Теперь солдат не было. Индейцы все выполнили единогласно. Грозный парень использовал свое влияние, но его влияние не смогло поколебать верность его друзей, которые отказались сражаться под любыми знаменами, кроме его.
  Очевидно, ничего другого не оставалось, как принуждать малышей. Грозный юноша снова стал солдатом, а затем милостиво позволил присоединиться к нему всей реальной боевой силе толпы, оставив позади самую жалкую группу маленьких индейцев. Затем солдаты напали на индейцев, одновременно призывая их к сопротивлению.
  Сначала индейцы придерживались политики поспешной капитуляции, но это не имело успеха, поскольку ни одна из капитуляций не была принята. Затем они повернулись, чтобы бежать, выкрикивая протесты. Свирепые солдаты преследовали их с криками. Битва разрасталась, приобретая всевозможные удивительные детали.
  Гораций несколько раз поворачивал к дому, но, по правде говоря, эта сцена заворожила его. Это было настолько захватывающе, что взрослому человеку и не понять. В глубине души у него всегда было чувство вины, даже неминуемого наказания за непослушание, но они не могли сравниться с бредом этой снежной битвы.
  II
  Один из нападавших солдат, заметив Горация, мимоходом крикнул: “А-фрей-эд из его mit-tens!” Гораций вздрогнул от этого продолжения, и другой парень остановился, чтобы снова подразнить его. Гораций зачерпнул немного снега, скатал его в шарик и бросил в другого. “Эй!” - воскликнул мальчик. “Вы индеец, не так ли? Эй, ребята, вот индеец, которого еще не убили”. Он и Гораций вступили в дуэль, в ходе которой оба так спешили лепить снежки, что у них не было времени прицелиться.
  Однажды Гораций ударил своего противника прямо в грудь. “Эй, - крикнул он, “ ты мертв. Ты больше не можешь драться, Пит. Я убил тебя. Ты мертв.
  Другой мальчик покраснел, но продолжал лихорадочно готовить боеприпасы. “Ты никогда не прикасался ко мне!” - сердито возразил он. “Ты никогда не прикасался ко мне! Куда, сейчас? ” с вызовом добавил он. - Куда ты меня ударила?
  “ На куртке! Прямо у тебя на груди! Ты больше не можешь драться! Ты мертв!
  “Ты никогда!”
  “ Я тоже! Эй, ребята, он еще не умер? Я попал точно в цель!
  “Он никогда!”
  Никто не видел этого дела, но некоторые мальчики приняли чью-либо сторону в полном соответствии со своей дружбой с одной из заинтересованных сторон. Оппонент Горация продолжал утверждать: “Он никогда не прикасался ко мне! Он никогда не приближался ко мне! Он никогда не приближался ко мне!”
  Грозный вождь вышел вперед и обратился к Горацию. “Кем ты был? Индейцем? Что ж, тогда ты мертв — вот и все. Он ударил тебя. Я видел его.
  “ Я? ” взвизгнул Гораций. — Он не подходил ко мне и на милю...
  В этот момент он услышал, как его по имени произносят знакомую мелодию из двух нот, причем последняя нота была пронзительной и протяжной. Он посмотрел на тротуар и увидел свою мать, стоявшую там в своем вдовьем плаще с двумя свертками из оберточной бумаги под мышкой. Все мальчики замолчали. Гораций медленно подошел к матери. Казалось, она не заметила его приближения; она сурово смотрела сквозь голые ветви кленов туда, где на темно-синем небе лежали две багровые полосы заката.
  На расстоянии десяти шагов Гораций решился на отчаянную авантюру. “О, ма, - захныкал он, - нельзя ли мне ненадолго выйти?”
  “Нет, ” серьезно ответила она, “ ты пойдешь со мной”. Гораций знал этот профиль; это был неумолимый профиль. Но он продолжал умолять, потому что ему не приходило в голову, что сильное проявление страданий сейчас может уменьшить его страдания позже.
  Он не осмеливался оглянуться на своих товарищей по играм. То, что он не мог оставаться на улице допоздна, как другие мальчики, уже стало публичным скандалом, и он мог представить себе свое положение теперь, когда мать снова утащила его на глазах у всего мира. Он был глубоко несчастным человеком.
  Тетя Марта открыла им дверь. Свет упал на ее прямую юбку. “ О, - сказала она, “ так вы нашли его на дороге, да? Что ж, я заявляю! Это было как раз вовремя!”
  Гораций прокрался на кухню. Плита, раскачивающаяся на четырех железных ножках, тихо гудела. Тетя Марта, очевидно, только что зажгла лампу, потому что подошла к ней и начала на пробу подкручивать фитиль.
  “А теперь, - сказала мать, - давай посмотрим на эти варежки”.
  Подбородок Горация опустился. Стремление преступника, страстное желание укрыться от возмездия, от правосудия пылало в его сердце. — Я... я... не... не знаю, где они. — наконец выдохнул он, обшаривая карманы.
  - Гораций, - нараспев произнесла его мать, - ты рассказываешь мне сказку!
  “ Это не история, ” ответил он чуть слышно. Он был похож на похитителя овец.
  Мать взяла его за руку и начала обыскивать карманы. Почти сразу же ей удалось достать пару очень мокрых варежек. “Ну, я заявляю!” - воскликнула тетя Марта. Обе женщины подошли поближе к лампе и внимательно осмотрели рукавицы, поворачивая их снова и снова. Позже, когда Гораций поднял глаза, к нему было обращено печальное, домашнее лицо его матери. Он разрыдался.
  Его мать придвинула стул поближе к плите. “ Просто посиди здесь, пока я не скажу тебе убираться. Он покорно опустился на стул. Его мать и тетя быстро занялись приготовлением ужина. Они не подавали виду, что знают о его существовании; на них было такое впечатление забвения, что они даже не разговаривали друг с другом. Вскоре они перешли в столовую и гостиную; Гораций слышал, как гремит посуда. Его тетя Марта принесла тарелку с едой, поставила ее на стул рядом с ним и ушла, не сказав ни слова.
  Гораций тут же решил, что не притронется ни к одному кусочку еды. Он часто прибегал к этой уловке, общаясь со своей матерью. Он не знал, почему это заставляло ее смиряться, но, конечно, иногда это случалось.
  Мать подняла глаза, когда тетя вернулась в другую комнату. “Он ест свой ужин?” спросила она.
  Незамужняя тетушка, пребывавшая в полном неведении, с жалостью и презрением взирала на этот интерес. “Ну, Эмили, откуда я знаю?” - спросила она. “ Я собирался стоять над ним? И это при том, что ты так беспокоишься об этом ребенке! Мне стыдно за то, как ты воспитываешь этого ребенка”.
  “ Ну, ему следовало бы что-нибудь съесть. Не годится, чтобы он остался без еды, ” слабо возразила мать.
  Тетя Марта, глубоко презиравшая политику уступок, которую подразумевали эти слова, испустила долгий презрительный вздох.
  III
  Оставшись один на кухне, Гораций мрачным взглядом уставился на тарелку с едой. Долгое время он не проявлял никаких признаков уступчивости. Его настроение было непреклонным. Он твердо решил не продавать свою месть за хлеб, холодную ветчину и маринованный огурец, и все же следует знать, что их вид произвел на него сильное впечатление. Пикули, в частности, отличались своим соблазнительным очарованием. Он мрачно оглядел их.
  Но, наконец, не в силах больше выносить свое состояние, свое отношение к маринованному огурцу, он с любопытством протянул палец и дотронулся до него, он был прохладным, зеленым и пухлым. Затем полное осознание жестокости его положения внезапно нахлынуло на него, и его глаза наполнились слезами, которые потекли по щекам. Он шмыгнул носом. Его сердце почернело от ненависти. Он рисовал в своем воображении сцены смертельного возмездия. Его мать научат, что он не из тех, кто безропотно переносит преследования, не поднимая руки в свою защиту. И поэтому его сны были о резне чувств, и ближе к концу их он представил себе, как его мать, согнувшись от боли, припадает к его ногам. Плача, она умоляла его о милосердии. Простит ли он ее? Нет; его некогда нежное сердце превратилось в камень из-за ее несправедливости. Он не мог простить ее. Она должна понести неумолимое наказание.
  Первым пунктом этого ужасного плана был отказ от еды. Он знал по опыту, что это произведет опустошение в сердце его матери. И поэтому он мрачно ждал.
  Но внезапно ему пришло в голову, что первая часть его мести находится под угрозой провала. Его поразила мысль, что его мать, возможно, не капитулирует обычным способом. По его воспоминаниям, наступило более чем подходящее время, когда она должна была прийти, взволнованная, печально ласковая, и спросить его, не заболел ли он. Тогда у него вошло в привычку покорно намекать, что он стал жертвой тайной болезни, но предпочитает страдать в тишине и одиночестве. Если она упрямилась в своем беспокойстве, он всегда мрачным, тихим голосом просил ее уйти и оставить его страдать в тишине и одиночестве, в темноте, без еды. Он знал, что этот маневр приведет даже к проигрышу.
  Но что означали долгая пауза и неподвижность? Неужели его старая и ценимая уловка предала его? Когда правда дошла до его сознания, он возненавидел жизнь, мир, свою мать. Ее сердце билось в ответ осаждающим; он был побежденным ребенком.
  Он некоторое время плакал, прежде чем решиться на последний удар. Он убежит. В отдаленном уголке мира он станет кем-то вроде человека с окровавленными руками, которого варварство его матери вынудит к преступной жизни. Она никогда не должна узнать о его судьбе. Он долгие годы будет мучить ее сомнениями и неумолимо сведет в могилу для покаяния. Не сбежит и тетя Марта. Когда-нибудь, столетие спустя, когда его мать умрет, он напишет своей тете Марте и укажет на ее роль в разрушении его жизни. За один удар, нанесенный ему сейчас, он со временем нанесет ответный тысячу — да,десять тысяч.
  Он встал и взял пальто и кепку. Крадучись направляясь к двери, он оглянулся на пикуль. Его так и подмывало взять ее, но он знал, что если оставит тарелку нетронутой, его матери будет еще хуже.
  Падал голубой снег. Люди, наклонившись вперед, бодро двигались по дорожкам. Электрические лампы гудели под градом хлопьев. Когда Гораций вышел из кухни, пронзительный шквал загнал снежинки за угол дома. Он съежился от него, и его ярость смутно прояснила его разум в новых направлениях. Он обдумывал выбор отдаленных уголков земного шара. Он обнаружил, что у него нет достаточно определенных планов в географическом отношении, но, не теряя времени, остановил свой выбор на Калифорнии. Он быстро добрался до ворот дома своей матери по дороге в Калифорнию. Наконец-то он тронулся в путь. Его успех был немного ужасен; у него перехватило горло.
  Но у ворот он остановился. Он не знал, сократится ли его путешествие в Калифорнию, если он пойдет по Ниагара-авеню или через Хоган-стрит. Поскольку гроза была очень холодной, а дело было очень важным, он решил удалиться для размышлений в дровяной сарай. Он вошел в темную лачугу и сел на старую разделочную доску, на которой ему полагалось каждый день по нескольку минут упражняться, возвращаясь из школы. Ветер завывал и визжал в расшатанных досках, а с подветренной стороны от трещины на полу лежал слой снега.
  Тут мысль о том, чтобы отправиться в Калифорнию в такую ночь, вылетела у него из головы, оставив его с горечью размышлять о своем мученичестве. Ему ничего не оставалось, как проспать всю ночь в дровяном сарае и отправиться в Калифорнию ясным ранним утром. Подумав о своей кровати, он пнул ногой пол и обнаружил, что все бесчисленные щепки были намертво заморожены, покрыты льдом.
  Позже он с радостью заметил некоторые признаки оживления в доме. Отблеск лампы быстро перемещался от окна к окну. Затем громко хлопнула кухонная дверь, и фигура в шали устремилась к воротам. Наконец-то он дал им почувствовать свою силу. Лицо дрожащего ребенка светилось мрачным ликованием, когда в темноте дровяного сарая он злорадствовал, наблюдая за беспорядками в своем доме. Закутанная в шаль фигура была его тетей Мартой, бросившейся с тревогой к соседям.
  Холод дровяного сарая мучил его. Он терпел только из-за ужаса, который сам вызывал. Но потом ему пришло в голову, что, если его начнут разыскивать, они, вероятно, обыщут дровяной сарай. Он знал, что быть пойманным так скоро будет не по-мужски. Теперь он не был уверен, что собирается оставаться в стороне навсегда, но в любом случае он был обязан нанести еще какой-нибудь урон, прежде чем позволить схватить себя. Если бы ему просто удалось разозлить свою мать, она бы отлупила его на месте. Он должен продлить время, чтобы быть в безопасности. Если бы он держался должным образом, то был уверен в том, что его встретят с любовью, даже если бы он был запятнан преступлениями.
  Очевидно, буря усилилась, потому что, когда он вышел на улицу, она сильно раскачала его со своей грубой и безжалостной силой. Задыхающийся, ужаленный, наполовину ослепший от летящих снежных хлопьев, он был теперь беспризорником, изгнанником, одиноким и бедным. С разрывающимся сердцем он думал о своем доме и своей матери. Для его печального взора они были так же далеки, как небеса.
  IV
  Чувства Горация менялись так быстро, что он просто метался туда-сюда, как воздушный змей. Теперь он был ошеломлен беспощадной свирепостью своей матери. Это она втянула его в эту дикую бурю, и ей была совершенно безразлична его судьба, совершенно безразлична. Несчастный странник больше не мог плакать. Сильные рыдания перехватили ему горло, дыхание стало прерывистым, с хрипами. Все в нем было побеждено, кроме загадочного детского идеала формы, манер. Этот принцип все еще сохранялся, и это было единственное, что отделяло его от подчинения. Когда он сдается, он должен сдаться таким образом, чтобы подчиняться неопределенному кодексу. Ему очень хотелось просто пойти на кухню и ввалиться туда, спотыкаясь, но его непостижимое чувство физической формы запрещало ему это.
  Вскоре он очутился в начале Ниагара-авеню, глядя сквозь снег на сверкающие витрины мясной лавки Стикни. Стикни был семейным мясником не столько из-за превосходства над другими мясниками Вайломвилля, сколько потому, что он жил по соседству и был близким другом отца Горация. Ряды светящихся поросят висели головами вниз за столами, на которых лежали огромные куски красной говядины. Тут и там были подвешены куски ослабленной индейки. Стикни, здоровый и улыбающийся, подшучивал над женщиной в плаще, которая с огромной корзинкой в руке торговалась за какую-то вещь стоимостью в восемь центов. Гораций наблюдал за ними через покрытое коркой стекло. Когда женщина вышла и прошла мимо него, он направился к двери. Он коснулся пальцем щеколды, но внезапно снова отступил на тротуар. Внутри Стикни весело насвистывал и разбирал свои ножи.
  Наконец Гораций в отчаянии шагнул вперед, открыл дверь и вошел в лавку. Он низко опустил голову. Стикни перестал насвистывать. - Привет, молодой человек, - крикнул он. - что привело тебя сюда?
  Гораций остановился, но ничего не сказал. Он покачал ногой взад-вперед по усыпанному опилками полу.
  Стикни положил свои толстые руки ладонями вниз и широко расставил их на стол в позе мясника перед покупателем, но теперь выпрямился.
  “Эй, - сказал он, “ что случилось? Что случилось, малыш?”
  “ Ничего, ” хрипло ответил Гораций. Какое—то время он боролся с комком в горле, а потом добавил: “О'Нил... я... я убежал и...”
  “ Убегайте! ” заорал Стикни. “ Убегайте от чего? От кого?
  “Из дома”, - ответил Гораций. “Мне там больше не нравится. Я— ” Он произнес речь, чтобы завоевать симпатии мясника; он подготовил таблицу, в которой самым логичным образом излагал существо своего дела, но у него словно ветер вылетел из головы. “Я сбежал. Я...”
  Стикни протянул огромную руку над куском говядины и крепко ухватил эмигранта. Затем он подскочил к Горацию. Его лицо растянулось от смеха, и он игриво встряхнул своего пленника. “Давай—давай-давай. Что это за чертовщина? Убегай, эй? Убегай?” После чего долго испытываемый дух ребенка нашел выход в воплях.
  “ Идем, идем, ” деловито сказал Стикни. “ Сейчас неважно, неважно. Просто пойдем со мной. Все будет в порядке. Я все исправлю. Не обращай внимания.
  Пять минут спустя мясник в широком плаще поверх фартука вел мальчика домой.
  У самого порога Гораций поднял свой последний флаг гордости. “ Нет—нет, - всхлипнул он. “ Я не хочу. Я не хочу туда заходить. Он уперся ногой в ступеньку и оказал очень достойное сопротивление.
  “ Ну, Гораций, ” крикнул мясник. Он с грохотом распахнул дверь. - Привет! - крикнул я. На другом конце темной кухни открылась дверь в гостиную, и появилась тетя Марта. - Вы нашли его! - закричала она.
  “ Мы пришли позвонить, ” взревел мясник. У входа в гостиную воцарилось молчание. Гораций увидел свою мать, безвольно лежащую на кушетке, бледную как смерть, с глазами, блестящими от боли. Последовала напряженная пауза, прежде чем она протянула восковую руку к Горацию. “Дитя мое”, - дрожащим голосом прошептала она. После чего зловещая личность, к которой обращались, с протяжным воплем горя и радости быстро подбежала к ней. “Mam-ma! Mam-ma! О, мам-ма! Она не могла говорить на известном языке, когда обнимала его своими слабыми руками.
  Тетя Марта вызывающе повернулась к мяснику, потому что лицо выдавало ее. Она плакала. Она сделала жест наполовину военный, наполовину женский. “ Не хотите ли стаканчик нашего рутбира, мистер Стикни? Мы готовим его сами.
  OceanofPDF.com
  ВОЙНА ДОБРА
  Не плачь, дева, ибо война добра.
  Потому что твой возлюбленный вскинул руки к небу
  И испуганный конь бежал дальше один,
  Не плачь.
  Война добра.
  Хриплые, гулкие барабаны полка,
  Маленькие души, жаждущие борьбы,
  Эти люди были рождены, чтобы тренироваться и умереть.
  Файлы необъяснимой славы над ними,
  Велик бог битвы, велик и его царство...;
  Поле, на котором лежат тысячи трупов.
  Не плачь, детка, потому что война добра.
  Потому что твой отец погиб в желтых окопах,
  Бушевал у него в груди, сглотнул и умер,
  Не плачь.
  Война добра.
  Стремительный пылающий флаг полка,
  Орел с красно-золотым гербом,
  Эти люди были рождены, чтобы тренироваться и умереть.
  Укажи им на ценность резни,
  Разъясните им превосходство убийства
  И поле, на котором лежат тысячи трупов.
  Мать , чье сердце было смиренным, как пуговица
  На ярком великолепном саване твоего сына,
  Не плачь.
  Война добра.
  * * * *
  Что говорит море, маленькая ракушка?
  “Что говорит море?
  “Долго наш брат молчал для нас,
  “Сохранил свое послание для кораблей,
  “Неуклюжие корабли, глупые корабли”.
  “Море зовет вас скорбеть, о Сосны,
  “Тихо пой в лунном свете.
  “Он посылает рассказ о стране рока,
  “О месте , где бесконечный водопад
  “Дождь из женских слез,
  “И люди в серых одеждах —
  “Люди в серых одеждах" —
  “Воспевай неизведанную боль”.
  * * * *
  - Что говорит море, маленькая ракушка?
  “Что говорит море?
  “Долго наш брат молчал для нас,
  “Сообщение для кораблей сохранено,
  “Жалкие кораблики, глупые кораблики”.
  “Море зовет вас учить, о Сосны,
  “Тихо пой в лунном свете;
  “Научи золотому терпению,
  “Вопиющее евангелие нежных рук,
  “Взывайте о братстве сердец.
  “Море зовет вас учить, о Сосны”.
  - И где же награда, маленькая ракушка?
  “Что говорит море?
  “Долго наш брат молчал для нас,
  “Сохранил свое послание для кораблей,
  “Жалкие кораблики, глупые кораблики”.
  * * * *
  “Ни одно слово не говорит о море, о Сосны,
  “Море не произносит ни слова.
  “Долго еще твой брат будет молчать по отношению к тебе,
  - Передайте его сообщение кораблям,
  “О жалкие кораблики, глупые сосны”.
  Девице
  Море было голубым лугом,
  Живые, с маленькими пенистыми человечками
  Пение.
  Моряку, потерпевшему крушение,
  Море было мертвыми серыми стенами
  Превосходная степень по вакансии,
  После чего, тем не менее, в роковой момент
  Было написано
  Мрачная ненависть к природе.
  * * * *
  Немного чернил больше или меньше!
  Это, конечно, не может иметь значения?
  Даже небо и роскошное море,
  Равнины и холмы, отчужденные,
  Услышьте шумиху вокруг всех этих книг.
  Но это всего лишь немного чернил, более или менее.
  Что?
  Ты считаешь меня Богом с помощью этих побрякушек?
  Может ли мое несчастье подкрепиться заказанной прогулкой
  Из тупиц в стихарях?
  И гром огней?
  Или даже на отмеренных кафедрах
  О знакомом ложном и истинном?
  Это Бог?
  Где же тогда находится ад?
  Покажи мне какие-нибудь ублюдочные грибы
  Возникло в результате загрязнения крови.
  Так будет лучше.
  Где Бог?
  * * * *
  - Ты когда-нибудь делал справедливого человека?
  “О, я сотворил троих”, - ответил Бог,
  - Но двое из них мертвы,
  “И третий —
  “ Слушайте! Слушайте!
  - И вы услышите грохот его поражения.
  * * * *
  Я объясняю серебристое прохождение корабля ночью,
  Взмах каждой печальной потерянной волны,
  Затихающий гул стремления стальной твари,
  Короткий возглас мужчины мужчине,
  Тень, падающая на еще более серую ночь,
  И угасание маленькой звезды;
  Затем пустыня, далекая пустыня вод,
  И мягкий плеск черных волн
  Надолго и в одиночестве.
  Помни, ты, о корабль любви,
  Ты покидаешь далекую водную пустошь,
  И мягкий плеск черных волн
  Надолго и в одиночестве.
  * * * *
  “Я слышал предзакатную песню берез,
  “Белая мелодия в тишине,
  “Я видел ссору сосен.
  “С наступлением темноты
  “Маленькие травинки пронеслись мимо меня
  - С людьми ветра.
  “Все это я пережил”, - сказал маньяк,
  “Обладающий только глазами и ушами.
  — Но ты...
  “Ты надеваешь зеленые очки, прежде чем смотреть на розы”.
  * * * *
  Быстро скакал рыцарь
  Со шпорами, горячими и вонючими,
  Всегда нетерпеливо размахивающий мечом,
  - Чтобы спасти мою госпожу!
  Быстро скакал рыцарь,
  И спрыгнул с седла на войну.
  Стальные люди мерцали и сверкали
  Как буйство серебряных огней,
  И золото доброго рыцарского знамени
  Все еще развевается на стене замка.
  * * * *
  Лошадь,
  Взрывающаяся, шатающаяся, окровавленная тварь,
  Забытый у подножия крепостной стены.
  Лошадь
  Мертвый у подножия крепостной стены.
  * * * *
  Вперед вышел искренний человек
  И свободно разговаривал с ветром —
  Когда он огляделся вокруг, то оказался в далекой незнакомой стране.
  Вперед вышел искренний человек
  И свободно разговаривал со звездами —
  Желтый свет оторвал зрение от его глаза.
  “Мой добрый дурачок”, - сказал ученый прохожий,
  “Ваши операции безумны”.
  - Вы слишком откровенны! - воскликнул этот искренний человек.
  И когда его палка покинула голову ученого свидетеля
  Это были две палочки.
  * * * *
  Ты говоришь мне, что это Бог?
  Говорю вам, это печатный список,
  Горящая свеча и осел.
  * * * *
  В пустыне
  Тишина из самой глубокой долины луны.
  Огненные лучи падают поперек одежд
  Людей в капюшонах, приземистых и немых.
  Перед ними женщина
  Переходит на пронзительный свист
  И отдаленный гром барабанов,
  В то время как мистические вещи, извилистые, тусклые, с ужасным цветом,
  Сонно ласкаю ее тело
  Или двигаться по ее желанию, крадучись скользя по песку.
  Змеи тихо шепчутся;
  Шепчущие, шепчущие змеи,
  Мечтающий, раскачивающийся и пристально смотрящий,
  Но всегда шепчущий, нежно шепчущий.
  Ветер дует с одиноких просторов
  Аравии, торжественной ночью,
  И дикий огонь заставляет кровь мерцать
  Поверх одежд людей в капюшонах
  Приземистый и тупой.
  Полосы из подвижной бронзы, изумруда, желтого,
  Обхвати ее за шею и руки,
  А над песками осторожно ползут змеи
  Медленный, угрожающий и покорный,
  Раскачиваясь под свистки и барабаны,
  Шепчущие, шепчущие змеи,
  Мечтающий, раскачивающийся и пристально смотрящий,
  Но всегда шепчущий, нежно шепчущий.
  Достоинство проклятого;
  Слава рабства, отчаяния, смерти,
  Находится в танце шепчущих змей.
  * * * *
  Газета - это собрание наполовину несправедливостей
  Который, разносясь мальчишками от мили к миле,
  Распространяет свое любопытное мнение
  Миллиону милосердных и насмешливых людей,
  В то время как семьи наслаждаются радостями у камина
  Когда тебя подстегивает рассказ о страшной агонии одиночки.
  Газета - это суд
  Где каждого судят по-доброму и несправедливо
  Убожеством честных людей.
  Газета - это рынок
  Где мудрость продает свою свободу
  И дыни венчает толпа.
  Газета - это игра
  Где его ошибка приносит игроку победу
  В то время как чужое мастерство побеждает смерть.
  Газета - это символ;
  Это хроника бесплодной жизни,
  Сборник громких историй
  Концентрируя вечные глупости,
  Которые в далекие века жили без изменений,
  Блуждаю по миру, лишенному заборов.
  * * * *
  Странник,
  Постигая путь к истине,
  Был поражен.
  Он густо зарос сорняками.
  -Ха, - сказал он,
  - Я вижу, что здесь никто не проходил
  “В течение долгого времени”.
  Позже он увидел , что каждый сорняк
  Это был необычный нож.
  - Ну, - пробормотал он наконец,
  - Несомненно, есть и другие дороги.
  * * * *
  Косой луч солнца на тускло-коричневых стенах,
  Забытое небо застенчиво-голубого цвета.
  Обращенный К Богу могучий гимн,
  Песня столкновений и криков,
  Грохот колес, стук копыт, колокольчики,
  Приветствия, прощания, любовные призывы, последние стоны,
  Голоса радости, идиотизма, предупреждения, отчаяния,
  Неведомые призывы зверей,
  Распев цветов,
  Крики срубаемых деревьев,
  Бессмысленный лепет куриц и мудрецов—
  Беспорядочная бессвязность, обращенная к звездам;
  “О Боже, спаси нас!”
  * * * *
  Однажды мужчина взобрался на крышу дома
  Воззвал к небесам.
  Сильным голосом воззвал он к глухим сферам;
  Клич воина, который он вознес к солнцам.
  Вот, наконец, на облаках появилась точка,
  И — наконец—то, наконец-то-
  —Боже, небо было заполнено армиями.
  * * * *
  Там был человек с деревянным языком
  Который пытался петь,
  И, по правде говоря, это было прискорбно.
  Но был один, кто услышал
  Защелка для этого деревянного язычка
  И знал , что этот человек
  Захотелось спеть,
  И этим певец был доволен.
  * * * *
  Успешный человек выставил себя напоказ
  Сквозь толщу лет,
  Весь пропитанный ошибками,—
  Кровавые ошибки;
  Опьяненный победами над меньшими,
  Благодарная фигура на берегу денег.
  Тогда, с костями дураков
  Он покупает шелковые знамена
  Обрамленный торжествующим выражением лица;
  В шкурах мудрецов
  Он покупает самые банальные поклоны из всех.
  Мякоть, окрашенная костным мозгом
  Приносит покрывало,
  Покрывало для его спокойного сна.
  В невинном неведении, в невежественной вине,
  Он раскрыл свои секреты расколотой толпе.
  “Так я защищался, так я действовал”.
  Самодовольный, улыбающийся,
  Он тяжело стоит на мертвых.
  Воздвигнут на столбе из черепов
  Он декламирует свое попирание младенцев;
  Ухмыляющийся, толстый, истекающий кровью,
  Он произносит речь в невинном неведении,
  Невинность.
  * * * *
  Ночью
  Серые тяжелые тучи окутали долины,
  И вершины были обращены только к Богу.
  “О Мастер, который управляет ветром одним движением пальца,
  “Мы - скромные, праздные, бесполезные вершины.
  “Даруй нам возможность быстро мчаться по миру
  “Припасть в поклонении к Твоим ногам”.
  Утром
  С чистых голубых миль доносился шум работающих людей,
  И стали видны маленькие черные города.
  “О Учитель, знающий значение дождевых капель,
  “Мы - скромные, праздные, бесполезные вершины.
  “Дай нам голос, молим мы, Господи,
  “Чтобы мы могли воспевать Твою доброту солнцу”.
  
  Вечером
  Далекие долины были усыпаны крошечными огоньками.
  “О Учитель,
  “Ты, знающий цену королям и птицам,
  “Ты сделал нас смиренными, праздными, бесполезными вершинами.
  “Тебе нужно только вечное терпение;
  “Мы преклоняемся перед Твоей мудростью, о Господь —
  “Скромные, праздные, бесполезные вершины”.
  Ночью
  Серые тяжелые тучи затянули долины,
  И вершины были обращены только к Богу.
  
  * * * *
  Болтовня демона смерти с вершины дерева.
  Кровь—кровь и вырванная трава—
  Ознаменовало начало его агонии —
  Этот одинокий охотник.
  Бесстрастный серо-зеленый лес
  Наблюдал, как дергаются его конечности.
  Каноэ со сверкающим веслом,
  Девушка с мягкими, ищущими глазами,
  Крик: “Джон!”
  * * * *
  Ну же, вставай, охотник!
  Ты что, не слышишь?
  Болтовня демона смерти с вершины дерева.
  * * * *
  Влияние доллара на сердце
  Улыбается теплый красный свет,
  Розово струясь от очага по белому столу,
  Со свисающими прохладными бархатными тенями
  Тихое движение к двери.
  Влияние миллиона долларов
  - Это крушение лакеев,
  И зияющие эмблемы Персии
  Прижатый щекой к дубу, Франции и сабле,
  Вопль старой красоты
  Распутничают торговцы-сутенеры
  К покорности перед вином и болтовней.
  Глупые богатые крестьяне топчут ковры людей,
  Мертвецы , которым снились благоухание и свет
  В их гав, в их жизни;
  Ковер честного медведя
  Под ногами загадочного раба
  Который всегда говорит о безделушках,
  Забыв о состоянии, множестве, работе и государстве,
  Чавканье и разевание ртов шляпками,
  Издавая крысиный скрип шляп,
  Головные уборы.
  * * * *
  Человек сказал вселенной:
  “Сэр, я существую!”
  “Однако, - ответила вселенная,-
  “Этот факт не создал во мне ничего
  “Чувство долга”.
  * * * *
  Когда пророк, самодовольный толстяк,
  Прибыл на вершину горы,
  Он воскликнул: “Горе моему знанию!
  - Я намеревался увидеть добрые белые земли
  “И плохие черные земли,
  “Но сцена серая”.
  * * * *
  Была страна, где не росли фиалки.
  Один из путешественников сразу же спросил: “Почему?”
  Люди сказали ему:
  “Когда-то фиалки этого места говорили так:
  “До тех пор, пока какая-нибудь женщина добровольно не отдастся своему любовнику
  “К другой женщине
  - “Мы будем сражаться в кровавой схватке”.
  К сожалению, люди добавили:
  - Здесь нет фиалок.
  * * * *
  Был один, которого я встретил на дороге
  Который смотрел на меня добрыми глазами.
  Он сказал: “Покажи мне свои товары”.
  И я это сделал,
  Выдвигая один из них,
  Он сказал: “Это грех”.
  Затем я выдвинул другое.
  Он сказал: “Это грех”.
  Затем я выдвинул другое.
  Он сказал: “Это грех”.
  И так до конца.
  Он всегда говорил: “Это грех”.
  Наконец я закричал:
  - Но у меня нет другого.
  Он посмотрел на меня
  С более добрыми глазами.
  - Бедняжка, - сказал он.
  * * * *
  Да, рабочий, воплоти мне мечту,
  Мечта моей любви.
  Хитро сплетая солнечный свет,
  Ветерок и цветы.
  Пусть это будет ткань лугов.
  И —хороший работник—
  И пусть по ней ходит человек.
  * * * *
  Каждый слабый проблеск был голосом,
  Голос фонаря—
  В маленьких песенках карминового, фиолетового, зеленого, золотого цветов.
  Над водой разлился разноцветный хор;
  Чудесная тень от листьев больше не колебалась,
  На холмах не шелестели сосны,
  Синяя ночь была где-то еще, в тишине,
  Когда над водой разлился хор красок,
  Маленькие песенки карминового, фиолетового, зеленого, золотого цветов.
  Маленькие светящиеся камешки
  Брошенный на темную плоскость вечера
  Пойте хорошие баллады о Боге
  И вечность, с упокоением души.
  Маленькие священники, маленькие святые отцы,
  Никто не может усомниться в истинности часового песнопения.
  Когда чудесный хор разносится над водой,
  Песни карминового, фиолетового, зеленого, золотого цветов.
  С деревьев в саду посыпались цветы.
  Туда радостно побежали дети.
  Они собирали цветы
  Каждый сам за себя.
  Теперь было несколько
  Кто собрал огромные кучи —
  Наличие возможностей и навыков —
  До тех пор, пока, вот, не расцветет единственный шанс
  Оставалось для слабых.
  Затем маленький веретеннический наставник
  Важно подбежал к отцу, крича:
  - Прошу вас, подойдите сюда!
  “Посмотри на эту несправедливость в своем саду!”
  Но когда отец осмотрелся,
  Он увещевал наставника:
  “Не так, маленький мудрец!
  “Это просто.
  “Ибо, послушайте,
  “Разве это не те, кто владеет цветами
  - Сильнее, смелее, проницательнее
  “Чем те, у кого ничего нет?
  “Почему сильный должен...
  “Прекрасная сильная—
  - Почему у них не должно быть цветов?
  Поразмыслив, наставник поклонился до земли.
  - Милорд, - сказал он,
  “Звезды смещаются
  “Этой возвышенной мудростью”.
  OceanofPDF.com
  ИНТРИГА
  Ты - моя любовь,
  И ты - покой заката
  Когда синие тени успокаивают,
  И травы , и листья спят
  Под песню маленьких ручьев,
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  И ты строрм
  Который чернеет в небе,
  И, стремглав бросившись вперед,
  Пропитывает и пригибает каждое дерево,
  И в конце , тяжело дыша
  Не слышно ни звука
  За исключением печального крика одинокой совы —
  Горе мне!
  Ты - моя любовь,
  А ты - мишура,
  И я в своей пьесе
  Легко сломил тебя,
  И из маленьких фрагментов
  Возникла моя долгая печаль—
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  И ты осторожная фиалка,
  Поникший от солнечных ласк,
  Небрежно отвечаю на мой вопрос —
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  И ты - пепел любви других мужчин,
  И я зарываюсь лицом в этот пепел,
  И я люблю их —
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  А ты - борода
  На лице другого мужчины—
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  И ты - храм,
  И в этом храме есть алтарь,
  И на этом алтаре мое сердце —
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  А ты негодяй.
  Пусть эта священная любовная ложь задушит тебя,
  Оттуда я пришел туда, где я узнаю твою ложь как правду
  А ты правду превращаешь в ложь—
  Горе мне.
  * * * *
  Ты - моя любовь,
  А ты - жрица,
  И в руке у них окровавленный кинжал,
  И моя судьба неизбежно придет ко мне —
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  А ты - череп с рубиновыми глазами,
  И я люблю тебя —
  Горе мне.
  Ты - моя любовь,
  И я сомневаюсь в тебе.
  И если с твоим убийством наступит мир
  Тогда бы я убил...
  Горе мне.
  * * * *
  Ты - моя любовь,
  И ты - смерть,
  Да, ты - смерть
  Черный и все же черный,
  Но я люблю тебя,
  Я люблю тебя—
  Горе, добро пожаловать, горе мне.
  * * * *
  Любимая, прости меня, если я желаю тебе горя,
  Ибо в твоем горе
  Ты прижимаешься к моей груди,
  И за это
  Стал бы я расплачиваться за твое горе?
  Ты ходишь среди людей
  И не все люди сдаются,
  И поэтому я понимаю
  Эта любовь протягивает ему руку
  Из милосердия ко мне.
  У него в комнате была твоя фотография,
  Мерзкая фотография предателя,
  И он улыбнулся
  — Просто жирное самодовольство мужчин, которые знают прекрасных женщин —
  И таким образом я разделился с ним
  Часть моей любви.
  Дурак, не знать, что твой маленький башмачок
  Может заставить мужчин плакать!
  —Некоторые мужчины плачут.
  Я плачу и скрежещу зубами,
  И мне нравится эта маленькая туфелька,
  Маленький-пребольшой башмачок.
  Дай мне бог медалей,
  Боже, воздай мне громкие почести,
  Чтобы я мог расхаживать перед тобой с важным видом, милая,
  И быть достойным...
  Любовь, которую я питаю к тебе.
  А теперь позволь мне тебя помять
  Со всей тяжестью испуганной любви.
  Я сомневался в тебе
  — Я сомневался в тебе—
  И в этом коротком сомнении
  Моя любовь росла, как джинн
  Для моей дальнейшей гибели.
  Остерегайся моих друзей,
  Не будь в речи слишком вежливым,
  Из вежливости
  Мое слабое сердце видит призраков,
  Туман желания
  Исходящий из уст моей избранницы;
  Не будь вежливым.
  Цветок, который я подарил тебе однажды
  Был привязан к шагу,
  Деталь жеста,
  Но посмотри на эти бледные лепестки
  И увидеть выгравированную на ней надпись
  Отчет о моем намерении.
  * * * *
  Ах, Боже, как двигался твой мизинец,
  Когда ты отводишь голую руку назад
  И заставлял играть с твоими волосами
  И расческу, дурацкую позолоченную расческу
  — Ах, Боже, чтобы я страдал
  Из-за того, как двигался мизинец.
  * * * *
  Однажды я увидел, как ты лениво раскачиваешься
  — Лениво раскачиваясь—
  И по-девичьи болтает с другими девушками,
  Звонкоголосый, счастливый,
  Беспечная, с отважным сердцем незапятнанной женственности,
  И жизнь для тебя была лишь легкой мелодией.
  Я думал о великих бурях любви, какой я ее знал,
  Измученный, несчастный и стыдящийся своей открытой печали,
  Я думал о громах, которые звучали в моей голове,
  И я хочу быть людоедом,
  И поднять на ноги мою возлюбленную и отвезти ее в замок,
  И заставь ее скорбеть вместе с моим трауром.
  Скажи мне, почему я стою позади тебя,
  Я всегда вижу тень другого возлюбленного?
  Это реально,
  Или это трижды проклятое воспоминание о лучшем счастье?
  Будь он проклят, если он мертв,
  Чума на него, если он жив...
  Свинячий тупица
  Вторгаться в его тень
  Всегда между мной и моим покоем!
  * * * *
  И все же я видел, что ты счастлива со мной.
  Я не дурак
  Тупо перерабатывать в железо.
  Я слышал твое учащенное дыхание
  И видел, как твои руки тянулись ко мне;
  В те времена
  —Боже, помоги нам—
  Я был вынужден стать великим рыцарем,
  Расхаживаю с важным видом и щелкаю пальцами,
  И подробно объясни мою мысль.
  О, потерянная возлюбленная,
  Я бы хотел, чтобы я не был великим рыцарем.
  Я сказал: “Милая”.
  Ты сказал: “Милая”.
  И мы сохранили замечательную мимику
  Не обращая внимания на капающую кровь
  От всего сердца.
  * * * *
  Я слышал твой смех,
  И в этом веселье
  Я определил меру своей боли;
  Я знал, что я один,
  Наедине с любовью,
  Бедная дрожащая любовь,
  И он, маленький эльф,
  Пришел посмотреть вместе со мной,
  И в полночь,
  Мы были как два существа у потухшего костра.
  * * * *
  Мне интересно, если иногда в сумерках,
  Когда отважные огни позолотят твои вечера
  Еще не были тронуты пламенем,
  Мне интересно, бывает ли иногда в сумерках
  Ты помнишь то время,
  Время, когда ты любил меня
  И наша любовь была для тебя всем?
  Теперь память превратилась в мусор?
  Старое платье
  Носили в эпоху другой моды?
  Горе мне, о, потерянный,
  Потому что эта любовь теперь принадлежит мне
  Божественный сон,
  Белый, белый, белый со множеством солнц.
  * * * *
  Любовь встретила меня в полдень,
  —Безрассудный чертенок,
  Покинуть свои затененные ночи
  И выдерживай яркий свет,—
  И тогда я ясно увидел его
  Для растяпы,
  Глупый, жеманный, безглазый растяпа,
  Разбиваю сердца храбрых людей
  Пока хнычущий мальчишка-идиот разбивает свою тарелку,
  И я проклял его,
  Проклинал его взад и вперед, взад и вперед,
  Во все глупые лабиринты своего разума,
  Но в конце
  Он рассмеялся и указал на мою грудь,
  Где сердце все еще бьется для тебя, любимый.
  * * * *
  Я видел твое пылающее лицо
  Из любви ко мне,
  Твои прекрасные руки сходят с ума,
  Твои губы дрожат, бормочут и бредят.
  И —несомненно—
  Это должно оставить мужчину довольным?
  Теперь ты меня не любишь,
  Но ты любил меня,
  И в том, что однажды полюбил меня
  Ты даровал мне вечную привилегию,
  Ибо я могу думать о тебе.
  OceanofPDF.com
  ТРЕТЬЯ ФИАЛКА
  ГЛАВА I.
  Двигатель ревел, поднимаясь по наклонной, извилистой долине. Серые скалы и деревья с корнями, искусно прикрепленными к кручам, смотрели вниз на борьбу черного чудовища.
  Когда поезд, наконец, выпустил своих пассажиров, они бросились врассыпную с энтузиазмом сбежавших заключенных. На платформе маленькой горной станции поднялась большая суматоха. Бездельники и философы из деревни присутствовали, чтобы осмотреть партию людей из города. Эти последние, нагруженные узлами и детьми, столпились у возниц дилижансов. Водители дилижансов набросились на горожан.
  Хоукер с чемоданом для одежды, коробкой с красками, мольбертом неуклюже спустился по ступенькам вагона. Мольберт неконтролируемо качнулся и ударился о голову маленького мальчика, который с большой осторожностью выбирался из машины задом наперед. “ Привет, малыш, “ сказал Хоукер, - тебе больно? Ребенок молча и с внезапным интересом разглядывал его, как будто Хоукер привлек его внимание к какому-то явлению. Молодой художник вежливо ждал, пока маленький мальчик закончит осмотр, но чей-то голос позади него крикнул: “Роджер, спускайся!” Няня вела маленькую девочку туда, где ее, вероятно, ударило бы другим концом мольберта. Мальчик возобновил свое осторожное спуск.
  Водители дилижансов производили такой большой шум, что как отдельные личности они были утрачены. С очень важным видом, как человек, гордящийся своей занятостью, носильщик поезда гремел чемоданами перед другими служащими на платформе. Хоукер, пробиравшийся сквозь толпу, услышал голос у себя за плечом: “Вы не знаете, где находится сцена "Хемлок Инн”?" Хоукер обернулся и увидел, что на него смотрит молодая женщина. Волна изумления взъерошила его волосы, и он быстро отвел глаза, опасаясь, что она подумает, что он смотрел на нее. Он сказал: “Да, конечно, я думаю, что смогу это найти”. В то же время он плакал про себя: “Вот бы мне ее нарисовать! Какой взгляд — о, убийство! Эта...эта отстраненность в ее глазах!”
  Он яростно переходил от одного водителя к другому. Эта упрямая сцена для "Хемлок Инн" должна была появиться немедленно. Наконец он заметил мужчину, который выжидающе улыбался ему. “О, - сказал Хоукер, - вы водите дилижанс в гостинице ”Хемлок Инн”?" Мужчина признался в этом. Хоукер сказал: “Вот дилижанс”. Молодая женщина улыбнулась.
  Водитель задвинул Хокера и его багаж подальше в конец машины. Он сидел, наклонившись вперед, чтобы его глаза могли видеть первое появление девушки в полосе света на другом конце сцены. Вскоре она появилась там. Она привела с собой маленького мальчика, маленькую девочку, няню и еще одну молодую женщину, которая сразу же стала известна как мать двоих детей. Девочка указала на сцену легким победоносным жестом. Когда все они неловко уселись в огромном крытом автомобиле, маленький мальчик бросил на Хоукера узнавающий взгляд. “Тогда было больно, но сейчас все в порядке”, - бодро сообщил он ему.
  “ Правда? ” переспросил Хоукер. - Извините.
  “О, я не особо возражал против этого”, - продолжал маленький мальчик, храбро размахивая своими длинными штанинами из красной кожи взад-вперед. - Во всяком случае, я не плачу, когда мне больно. - Он бросил многозначительный взгляд на свою крошечную сестру, чьи мягкие губы поджались в защитной позе.
  Кучер забрался на свое сиденье и, внимательно осмотрев группу в полумраке сцены, что-то прощебетал своим лошадям. Они тронулись медленной и вдумчивой рысью. Позади машины струилась пыль. Впереди зеленые холмы были тихими и безмятежными в вечернем воздухе. Золотой луч косо ударил в них, и небо окрасилось лимонно-розовым в знак захода солнца. Водитель знал многих людей на дороге и время от времени перекрикивался с ними.
  Двое детей сидели напротив Хоукера. Они сидели очень корректно, прикованные к своим местам, но их большие глаза всегда были устремлены на Хоукера, спокойно оценивая его.
  “Как ты думаешь, приятно жить в деревне? Я думаю”, - сказал мальчик.
  - Мне это очень нравится, - ответил Хоукер.
  “Я пойду на рыбалку, и на охоту, и на все остальное. Может быть, я подстрелю медведя”.
  -Я надеюсь, что ты сможешь.
  - Вы когда-нибудь стреляли в медведей?
  “Нет”.
  “Ну, я тоже этого не делал, но, может быть, сделаю. Мистер Холланден, он сказал, что поищет кого-нибудь. Там, где я живу...
  “ Роджер, ” перебила мать со своего места рядом с Хоукером, “ возможно, всем неинтересен ваш разговор. Мальчик, казалось, смутился из-за того, что его прервали, потому что молча откинулся назад, бросив на Хокера извиняющийся взгляд. Вскоре дилижанс начал взбираться на холмы, и двум детям пришлось ухватиться за подушки, опасаясь упасть на няню.
  Судьба устроила так, что Хоукер не мог наблюдать за девушкой с такой отстраненностью в глазах, не наклонившись вперед и не обнаружив своего интереса к ней. Тайно и нечестиво он ерзал на своем сиденье, и пока подпрыгивающий дилижанс раскачивал пассажиров из стороны в сторону, он ловил мимолетные взгляды на щеку, руку или плечо.
  Тон разговора машиниста со своими пассажирами также был кричащим. “Поезд опоздал ночью на час”, - сказал он, обращаясь к салону. - Мы доберемся до гостиницы только в девять часов, и в пути будет уже довольно темно.
  Хоукер прилично подождал, но наконец спросил: “Правда?”
  “ Да. Луны нет. Он повернулся лицом к Хоукеру и прорычал: “Ты сын старого Джима Хоукера, не так ли?”
  -Да.
  “ Мне кажется, я видел вас раньше. Вы сейчас живете в городе, не так ли?
  -Да.
  - Хочешь, я сойду на перекрестке?
  -Да.
  - Приедешь ненадолго погостить этим летом?
  -Да.
  “Я возьму с тебя четвертак, если ты свернешь на перекрестке. Пользователь берет с них пятьдесят центов, но я старина. Бесполезно. Черт бы их побрал,они уйдут, только если не выложат пятьдесят центов.’Ага. По четвертаку”.
  В полумраке выражение лица Хоукера казалось убийственным. Он украдкой взглянул на сцену. Очевидно, она была погружена в беседу с матерью детей.
  ГЛАВА II.
  Когда Хоукер толкнул старые ворота, они заколебались из-за сломанной петли. Собака залаяла с громкой свирепостью и сломя голову бросилась по траве.
  “ Привет, Стэнли, старина! ” крикнул Хоукер. Боевой пыл пса мгновенно угас, и его лай потонул в восторженном бульканье. Это был крупный оранжево-белый сеттер, и он частично выразил свои эмоции, изогнув свое тело в фантастическом изгибе, а затем пританцовывая над землей, держа голову и хвост очень близко друг к другу. Он дал волю тихим всхлипываниям в дикой попытке вокально описать свою радость. “Ну, это был ужасный дод”, - сказал Хоукер, и сеттер, ошеломленный, чудесно изогнулся.
  На кухне горел свет, и при первом лае собаки дверь распахнулась настежь. Хоукер увидел, как две его сестры, прикрыв глаза ладонями, вглядываются в ручей йеллоу. Вскоре они закричали: “Вот он!” Они бросились на него. “Почему, Уилл! почему, Уилл!” - задыхались они.
  “ Мы ужасно рады вас видеть! В вихре восклицаний и вопросов, на которые не было ответов, они схватили чемодан с одеждой, коробку с красками, мольберт и потащили его к дому.
  Он увидел свою старую мать, сидящую в кресле-качалке у стола. Она отложила газету и поправляла очки, вглядываясь в темноту. “ Привет, мама! ” крикнул Хоукер, входя. Его глаза сияли. Пожилая мать обняла его за шею. Она пробормотала тихие, едва внятные слова. Тем временем пес метался от одного к другому. Он высоко поднял морду, выражая свой восторг. Он всегда был полностью убежден, что принимает главное участие в этой церемонии приветствия и что все прислушиваются к нему.
  “ Ты поужинал? ” спросила пожилая мать, как только пришла в себя. Девочки принялись перебрасываться с ним фразами. “ Папа в сарае, Уилл. Почему ты так опоздал? Он сказал, что, может быть, пойдет на перекрестокдорог, чтобы посмотреть, не видно ли дилижанса. Может быть, он ушел. Почему ты так опоздал? И, о, у нас новая коляска!”
  Старая мать с тревогой повторила: “Ты поужинал?”
  — Нет, - сказал Хоукер, - но...
  Три женщины вскочили на ноги. “ Хорошо, мы сейчас же вам что-нибудь купим. Они суетились на кухне и время от времени ныряли в погреб. Они перекликались счастливыми голосами.
  На каменной дорожке, ведущей от двери к сараю, послышались шаги, и из темноты донесся крик. “ Ну что, Уильям, снова дома, а? Серый отец Хоукера, добродушно топая, вошел в комнату. “Я подумал, может быть, ты заблудился. Я шел, чтобы поохотиться на тебя”, - сказал он, ухмыляясь, когда они стояли, взявшись за руки. - Почему ты так опоздал?
  Пока Хоукер готовил ужин, семья сидела вокруг и смотрела на него сияющими глазами. Сестры заметили его галстук и задали несколько вопросов по этому поводу. Его мать следила за тем, чтобы он съел значительное количество предварительнонарезанных вишен. “Он так любил их, когда был маленьким”, - сказала она.
  “О, Уилл, ” воскликнула младшая сестра, “ ты помнишь Малышку Джонсон? Да? Она замужем. Женился в июне прошлого года.
  - В комнате для мальчика все готово, мама? - спросил отец.
  “Мы починили это сегодня утром”, - сказала она.
  “А ты помнишь Джеффа Декера?” - крикнула старшая сестра. “Ну, он мертв. Ага. Утонул, рыбачил на пикереле — бедняга!”
  “Ну, как у тебя дела, Уильям?” - спросил отец. “Продал много картин?”
  -Случайный случай.
  - Видел ваши иллюстрации в майском номере “Перкинсона”. Старик на мгновение замолчал, а затем добавил совсем слабым голосом: “Довольно хорошо”.
  - Как дела в этом месте? - спросил я.
  “ О, примерно то же самое, почти то же самое. Жеребенок сбежал со мной на прошлой неделе, но ничего не сломал. Я был напуган, потому что у меня была новая коляска — у нас есть новая коляска, — но она ничего не сломала. Я собираюсь продать быков осенью; я не хочу оставлять их на зимовку. А весной я найму хорошую упряжку лошадей. Я арендовал пять акров на заднем дворе у Джона Уэстфолла. У меня было больше, чем я мог бы справиться с одним наемным работником. ”Таймс" немного набирает обороты, но не сильно — совсем не сильно.
  “А у нас новая школьная учительница”, - сказала одна из девочек.
  “Уилл, ты никогда не обращал внимания на мое новое кресло-качалку”, - сказала пожилая мать, указывая пальцем. “Я поставила его именно там, где, я думала, ты его увидишь, а ты никогда не обращал внимания. Разве это не мило? Отец купил его в Монтичелло на мой день рождения. Я думал, ты заметишь это первым делом.
  Когда Хоукер лег спать, он поднял раму и сел у окна, покуривая. Ноздри его наполнились сладким ароматом лесов и полей. Сверчки распевали свой ночной гимн. На черном выступе горы он мог видеть два длинных ряда мерцающих точек, отмечавших местоположение гостиницы "Хемлок Инн".
  ГЛАВАIII.
  УХ.авкера был друг-писатель по имени Холланден. В Нью-Йорке Холланден объявил о своем решении провести лето в гостинице "Хемлок Инн". “Мне не нравится видеть, как мир прогрессирует, - сказал он. - Я на время уеду в округ Салливан”.
  Утром Хоукер взял свое малярное оборудование и, побродив по полям до тех пор, пока не убедил себя, что у него нет желания идти к гостинице, направился к ней. Было всего девять часов, и он знал, что не может надеяться увидеть Холландена раньше одиннадцати, поскольку Холланден знал о восходе солнца и раннем утре только по слухам.
  Хоукер разбил лагерь перед несколькими полями с ярко-желтой стерней, на которых деревья отбрасывали оливковые тени и над которыми нависало фарфорово-голубое небо и разные маленькие белые облачка. Он небрежно повертел его в руках. Зритель,наверное, поверил бы, что он рисует сосны на холме, где сияют красные крылечки гостиницы "Хемлок".
  Наконец на сцену вышел молодой человек в белой фланели. Хоукер взмахнул кистью. “Привет, Холли, выйди из цветовой гаммы!”
  Услышав этот крик, молодой человек в белой фланели с опаской посмотрел себе под ноги. Наконец он, ухмыляясь, вышел вперед. “Привет, Хоукер, старина! Рад видеть вас здесь. Он присел на валун и принялся изучать полотно Хокера и ярко-желтую щетину с оливковыми тенями. Он переводил взгляд с одного на другого. - Послушай, Хоукер, - вдруг спросил он, - почему бы тебе не жениться на мисс Фанхолл?
  У Хоукера во рту была щетка, но он быстро вынул ее и сказал: “Жениться на мисс Фанхолл? Кто, черт возьми, такая мисс Фанхолл?
  Холланден обхватил обеими руками колено и задумчиво посмотрел в сторону. - О, она девушка.
  - Это она? - переспросил Хоукер.
  “ Да. Вчера вечером она пришла в гостиницу со своей невесткой и небольшим племенем молодых фанхоллов. По-моему, их там шестеро.
  - Двое, -сказал Хоукер, - мальчик и девочка.
  “ Как ты— О, ты, должно быть, нашел их. Конечно. Ну, тогда ты увидел ее.
  - Это была она? - равнодушно спросил Хоукер.
  “ Это была она? ” с негодованием воскликнул Холланден. - Это была она?
  - О! - воскликнул Хоукер.
  Холланден снова задумался. “ У нее куча денег, ” сказал он. “ Куча. И я думаю, что она была бы достаточно глупа, чтобы сочувствовать тебе в твоей работе. Они невероятно богатые люди, хотя и относятся к этому просто. Это было бы хорошо для тебя. Я верю — да, я уверен, что она могла быть настолько глупа, чтобы сочувствовать тебе в твоей работе. И теперь, если бы ты не был таким безнадежным болваном...
  - Ох, заткнись, Холли, - сказал художник.
  Какое-то время Холланден делал, как ему было велено, но, наконец, заговорил снова. “Не могу понять, зачем они пришли сюда. Должно быть, здоровье ее невестки. Что-то в этом роде. Она...
  - Великие небеса, - воскликнул Хоукер, - вы говорите только об этом!
  - Ну, ты жезнал ее, не так ли? ” спросил Холланден. “ Чего же тогда можно ожидать от человека с моим умом? Ты... ты, старая дубина... Ты...
  - Было совсем темно, - запротестовал художник.
  “ Совсем темно, ” повторил Холланден гневным голосом. - А что, если так?
  - Ну, ты же знаешь, это должно повлиять на мнение мужчины.
  “Нет, это не так. Во всяком случае, на железнодорожной станции было светло. Если у вас были какие—нибудь песчаные бури, но я действительно встал рано этим утром! Скажи, ты играешь в теннис?
  “ В некотором роде, ” ответил Хоукер. - Почему?
  “О, ничего”, - грустно ответил Холланден. “Просто они изматывают меня на игре. Сегодня утром мне пришлось встать и поиграть перед завтраком с "Вустер герлз", и есть еще много безумных игроков, которые вскоре будут против меня. Это ужасно - быть теннисистом”.
  - Раньше ты так мало проявлял себя перед людьми, - заметил Хоукер.
  — Да, но там, наверху, — Холланден ткнул большим пальцем в сторону гостиницы, - они думают, что я такой любезный.
  - Хорошо, я поднимусь и помогу тебе выбраться.
  “ Делайте, ” рассмеялся Холланден. “ Вы с мисс Фэнхолл можете сравнить это с самой маленькой девочкой из Вустера и со мной. ” Он оглядел пейзаж и задумался. Хоукер попытался ухватиться за мысль о щетине.
  - Этот цвет волос и глаз всегда сбивает меня с толку, - тихо заметил Холланден.
  Хоукер раздраженно поднял голову. “ Какого цвета волосы и глаза? требовательно спросил он. - Я думаю, ты сумасшедший.
  “ Какого цвета волосы и глаза? ” повторил Холланден с яростным жестом. - Вы умеете ценить не больше, чем должность.
  “ Для меня они достаточно хороши, ” пробормотал Хоукер, снова возвращаясь к своей работе. Он хмуро посмотрел сначала на холст, а затем на щетину. “Мне кажется, тебе лучше позаботиться о себе, вместо того чтобы строить планы за меня”, - сказал он.
  “ Я! ” воскликнул Холланден. “ Я! Береги себя! Мой мальчик, у меня печальное и мрачное прошлое. Я...”
  - Ты всего лишь ребенок, - сказал Хоукер, свирепо глядя на собеседника.
  “О, конечно”, - сказал Холланден, качая головой с полуночноймудростью. “О, конечно”.
  - Ну, Холли, - сказал Хоукер с неожиданной приветливостью, - я не хотел показаться неприятным, но тогда, знаешь, ты довольно смешна, когда сидишь там и ноешь по поводу цвета волос и глаз.
  - Я не смешной.
  - Да, ты такая, ты знаешь, Холли.
  Писатель в отчаянии махнул рукой. - И вы ехали с ней в поезде и в дилижансе.
  - Я не видел ее в поезде, - сказал Хоукер.
  “ О, значит, ты видел ее на сцене. Ха-ха, старый ворюга! Я сидел здесь, а ты сидел там и лгал. Он спрыгнул со своего насеста и ударил Хоукера по плечам.
  - Прекратите! - сказал художник.
  “Ах ты, старый вор, ты солгал мне! Ты солгал... Держись... благослови мою жизнь, вот она идет!”
  ГЛАВА IV.
  Однажды ХоллАнден сказал: “В гостинице "Хемлок Инн", по-моему, сорок два человека. Пятнадцатилетние - дамы средних лет с самой агрессивной респектабельностью. Они пришли сюда без какой-либо видимой цели, кроме как попасть туда, где они смогут увидеть людей и быть недовольными ими. Они сидят большой группой на этом крыльце и оценивают характер так важно, как если бы составляли небесное жюри. Когда я прибыл в гостиницу "Хемлок Инн", я сразу же внимательно огляделся по сторонам. Увидев это сборище, я воскликнул: ‘Вот они!’ Едва дождавшись, чтобы переодеться, я направился к этому грозному телу и попытался умиротворить его. Почти каждый день я сажусь среди них и лгу, как автомат. Лично я считаю, что их следует повесить, но публично я сияю от восхищения. Знаешь, есть одна из них, которая, как я знаю, уже восемь дней не покидала гостиницу, и сегодня утром я сказал ей: ‘Эти долгие прогулки на чистом горном воздухе идут тебе на пользу’. И я постоянно повторяю: ‘Ваша откровенность так очаровательна!’ Из-за великого закона всеобщего равновесия я знаю, что этот прославленный корпус будет верить в хорошее о себе с точно такой же готовностью, с какой они будут верить в плохое о других. Поэтому я внушаю им это. В результате худшее, что они когда-либо говорили обо мне, это: "Разве этот мистер Холланден не странный человек?’ И ты знаешь, мой мальчик, это не так уж плохо для литератора ”. Немного подумав, он добавил: “И хорошие люди тоже. Хорошие жены, хорошие матери и все в этом роде, вы знаете. Но консервативны, очень консервативны. Ненавижу все радикальное. Терпеть этого не могу. Знаете, когда-то они сами были такими. Иногда они тоже попадают в цель. Такие общие залпы не могут не поражать все. Пусть дьявол улетит вместе с ними!”
  Хоукер нервно оглядел группу и, наконец, задал важный вопрос: “Скажите, интересно, где их всех набирают? Если подумать, что почти каждый летний отель...
  “Конечно, - сказал Олланд, “ почти в каждом летнем отеле. Я изучил этот вопрос и почти установил тот факт, что почти каждый летний отель оборудован полным корпусом...
  — Разумеется, - сказал Хоукер, - и если вы будете искать их зимой, то сможете обнаружить едва заметные признаки их присутствия, пока не осмотрите пансионаты, а затем не заметите...
  “ Конечно, ” сказал Холланден, “ конечно. Кстати, ” добавил он, “ в твоем характере нет каких-нибудь явно расшатанных винтиков, не так ли?
  — Нет, - сказал Хоукер после некоторого раздумья, - только общая бедность, вот и все.
  “Конечно, конечно”, - сказал Холланден. “Но это плохо. Они до тебя доберутся, конечно. Особенно с тех пор, как ты так часто приезжаешь сюда, чтобы повидаться с мисс Фанхолл.
  Хоукер сверкнул глазами на своего друга. - У тебя чертовски открытая манера говорить, - заметил он.
  “ Чертовски открытая, да? ” воскликнул Холланден. - Это далеко не так открыто, как твоя преданность мисс Фанхолл, которая очевидна, как красная нижняя юбка, повешенная на изгородь.
  Лицо Хоукера помрачнело, и он сказал: “Ну, тебе, может быть, и ясно, адский кот, но это не доказывает, что все эти старые курицы это понимают”.
  “ Я говорю тебе, что если они посмотрят на тебя дважды, то не смогут не заметить этого. И это тоже плохо. Очень плохо. Что с тобой? Ты что, никогда раньше не влюблялся?
  - Не твое дело, - ответил Хоукер.
  Холланден некоторое время размышлял над этим вопросом. “Что ж, - признал он наконец, - в общем, это верно, но мне неприятно видеть, как ты так глупо ведешь свои дела”.
  Лицо Хоукера вспыхнуло от ярости, и он страстно воскликнул: “Говорю вам, это не ваше дело!” Внезапно он столкнулся лицом к лицу с другим мужчиной.
  Холланден окинул эту вспышку критическим взглядом, а затем выразительно хлопнул себя по колену. “У тебя определенно все получилось — в миллион раз хуже, чем я думал. Да ведь ты...ты... ты выше головы.
  - А что, если это так? - спросил Хоукер с жестом вызова и отчаяния.
  Холланден увидел вдалеке драматическую ситуацию и с лучезарной улыбкой изучил ее. “Скажите, - воскликнул он, - а что, если ей не пойти завтра на пикник? Сегодня утром она сказала, что не знает, сможет ли пойти. Кажется, кого-то ждали из Нью-Йорка. Но разве это не расстроило бы тебя? А?”
  - Ты такой дьявольски умный! - сказал Хоукер с мрачной иронией.
  Холланден все еще рассматривал драматическую ситуацию вдалеке. “ И соперников тоже! В лесу, должно быть, полно. Такая девушка, как эта, ты знаешь. А потом все эти деньги! Скажем, ваших соперников должно быть столько, чтобы сформировать бригаду ополчения. Представьте, что они кишат вокруг! Но тогда это не так уж и важно, ” весело продолжал он. - у вас там хорошая пьеса. Ты должен ценить их перед ней — ты понимаешь? — цени их по-доброму, как человек на сторожевой башне. Вы должны смеяться над ними только примерно раз в неделю, и то очень терпимо — вы понимаете? — и по—доброму, и... и с благодарностью”.
  “ Ты огромная задница, Холли! ” сказал Хоукер. — Ты...
  “Да, да, я знаю”, - миролюбиво ответил другой. - “колоссальный осел. Конечно”. Снова посмотрев вдаль, он пробормотал: “Я беспокоюсь об этом пикнике. Хотел бы я знать, что она поедет. Клянусь небесами, на самом деле ее нужно заставить уйти!
  - Какое вы имеете к этому отношение? - воскликнул художник в очередном порыве гнева.
  “ Там! там! ” сказал Холланден, махнув рукой. “ Ты дурак! Уверяю вас, я всего лишь зритель.
  Тогда Хоукера, казалось, охватила глубокая неприязнь к самому себе. “О, ну, ты знаешь, Холли, такого рода вещи—” Он замолчал и уставился на деревья. “Такого рода вещи... Это...”
  - Каким образом? - спросил Холланден.
  - Черт бы тебя побрал, как назойливого болтливого идиота! - внезапно воскликнул Хоукер.
  Холланден ответил: “Что вы сделали с той фиалкой, которую она вчера уронила у края теннисного корта?”
  ГЛАВА V.
  Миссис Фэнхолл с двумя детьми, девочками УорЧестер и Холланденом, спускались по каменистой тропинке. Мисс Фанхолл и Хоукер остались на вершине уступа. Холланден проявил большое рвение, проводив свой отряд к подножию водопада. Сквозь деревья они могли видеть водопад, огромную мерцающую белую штуковину, гудящую и гремящую до тех пор, пока все листья мягко не затрепетали.
  “ Интересно, куда подевались мисс Фэнхолл и мистер Хоукер? ” спросила младшая мисс Вустер. - Интересно, куда они подевались?
  - Миллисент, - сказал Холландер, с нежностью глядя на нее, - ты всегда так заботилась о других.
  “Интересно, куда они подевались?”
  У подножия водопада, где туман поднимался серебристыми облаками, а зеленая вода стекала в пруд, мисс Вустер-старшая, сидя на мху, воскликнула: “О, мистер Холланден, что делает всех литераторов такими странными?”
  “И все это только потому, что я сказал, что мог бы создать органы пищеварения получше, чем Провидение, если это правда, что оно создало мои”, - с упреком ответил Холланден. “ Эй, Роджер, ” крикнул он, оттаскивая ребенка от края пропасти, “ не упади туда, иначе ты не будешь защитником в Йеле в 1907 году, как планировал. Я уверен, что не знаю, как вам ответить, мисс Вустер. Я расспрашивал бесчисленных литераторов, и никто из них не знает. Могу сказать, что я годами бился над этой проблемой. Я мог бы рассказать вам свою личную историю и посмотреть, прольет ли это какой-нибудь свет на предмет. Он оглядывался по сторонам, высоко подняв подбородок, пока его взгляд не заметил две неясные фигуры на вершине утеса. — Я мог бы рассказать вам свою личную историю...
  Миссис Фэнхолл с любопытством посмотрела на него, а старшая из Вустеров воскликнула: “О, сделайте это!”
  Еще раз окинув взглядом фигуры на вершине утеса, Холланден принял ораторскую позу на большом, побитом непогодой камне. “Ну, вы должны понять, я начал свою карьеру — мою карьеру, вы понимаете — с решимости стать пророком, и, хотя я закончил тем, что стал акробатом, дрессированным медведем для журналов и жонглером комиксов, когда—то на моих губах была вырезана улыбка, которая вызывала у многих людей отвращение ко мне, потому что она висела перед ними, как банши, всякий раз, когда они пытались быть довольными собой. Время от времени мне сообщали, что я не проделываю больших дыр во вселенском плане, и я узнал, что один человек из каждых двух тысяч людей, которых я видел, слышал обо мне, и что четверо из пяти из них забыли об этом. И тогда каждый второй из тех, кто вспомнил, что слышал обо мне, расценил тот факт, что я написал, как большую дерзость. Я признал эти вещи и в защиту просто выдвинул максиму, гласящую, что каждый мудрый человек в этом мире скрывается среди примерно двадцати тысяч дураков. Если у вас есть способности к математике, этот вывод должен вас заинтересовать. Тем временем я создал гигантское достоинство, и когда люди увидели это достоинство и услышали, что я литератор, они зауважали меня. Я пришел к выводу, что простая кампания существования для меня заключалась в том, чтобы ввести в заблуждение население, или ту его часть, которая посмотрит на меня. Я так и сделал. Я верю. И теперь я могу быть вполне счастлив, придумывая насмешки по этому поводу. Другие могут поступать, как им заблагорассудится, но что касается меня, - свирепо заключил он, - я никогда никому не открою, что акробат, дрессированный журнальный медведь, жонглер комическими абзацами не является бесценной жемчужиной искусства и философии”.
  - Я не верю ни единому слову из сказанного, - сказала мисс Вустер.
  - Чего вы ожидаете от автобиографии? - резко спросил Холланден.
  “Ну, в любом случае, Холли, - воскликнула младшая сестра, - ты ничего не объяснила о том, почему литераторы стали такими необычными, а ведь именно этим ты и начала заниматься, знаешь ли”.
  “ Ну, - сердито сказал Холланден, - ты никогда не должна ожидать от мужчины того, что он начинает делать, Миллисент. И кроме того, - продолжал он, и в его глазах блеснула внезапная идея, - литераторы в любом случае не исключение.
  Старшая из Вустеров сердито посмотрела на него. “ В самом деле? Не ты, конечно, а остальные.
  “Они все ослы”, - добродушно сказал Холланден.
  Девушка из эль-дер-Вустер задумалась. “Я верю, что ты пытаешься заставить нас задуматься, а потом просто намеренно запутываешь нас!”
  Младшая дочь Вустера задумалась. “Знаешь, Холли, ты нелепая старушка!”
  Холланден обиженно поднялся с большого, побитого непогодой камня. “ Что ж, я пойду и прослежу, чтобы мужчины не расплескали завтрак, когда ломали себе шеи об эти камни. Хотите, чтобы его намазали здесь, миссис Фанхолл? Не берите в голову советоваться с девушками. Уверяю вас, я потрачу много энергии и самообладания, чтобы заставить их делать то, что им заблагорассудится. Ведь когда я был в Брюсселе...
  “Да ладно тебе, Холли, ты же знаешь, что никогда не была в Брюсселе”, - сказала младшая из Вустеров.
  “ Что на это скажешь, Миллисент? спросил Холланден. - Это автобиография.
  “ Ну, мне все равно, Холли. Ты рассказываешь такие глупости.
  С жестом отчаяния он снова направился прочь, после чего девочки из Вустера хором закричали: “О, послушай, Холли, вернись! Не сердись. Мы не хотели дразнить тебя, Холли, правда, не хотели!
  — Ну, если вы этого не делали, - сказал Холланден, - то почему вы...
  Старшая девочка из Вустера пристально смотрела на вершину утеса. “ О, вот и они! Интересно, почему они не спускаются?
  ГЛАВА VI.
  Сеттер Стэнли подошел к краю обрываи, посмотрев на водопад, дружелюбно помахал хвостом в знак приветствия. Он был настороже, так что, если это воющее белое животное протянет к нему руку, он сможет вовремя убежать.
  Девушка мечтательно смотрела на покрытые красными пятнами утесы, которые выступали из сосен на холме по ту сторону ручья. Хоукер лениво нацелил кусочки мха в ничего не замечающую собаку и промахнулся.
  “Должно быть, это прекрасно - думать не только о жизни”, - сказала девушка крэгам.
  - Полагаю, вы имеете в виду искусство? - уточнил Хоукер.
  “ Да, конечно. Во всяком случае, это должно быть лучше, чем обычная вещь.
  Некоторое время он размышлял. “ Да. Это ... это должно быть, — сказал он. — Но тогда... я бы предпочел просто полежать здесь.
  Девушка казалась обиженной. “ О, нет, ты бы не стал. Ты не мог остановиться. Ужасно так говорить, не правда ли? Я всегда думала, что художники...
  “ Конечно. Так и должно быть. Может, так и есть. Я не знаю. Иногда так. Но не сегодня.
  “ Ну, мне кажется, вы должны быть гораздо более довольны, чем обычные люди. Так вот, я...
  — Вы! - воскликнул он. - вы не “просто обычные люди”.
  “Ну, но когда я пытаюсь вспомнить, о чем я думал в своей жизни, ты же знаешь, я не могу вспомнить. Вот что я имею в виду.
  “Тебе не следует так говорить”, - сказал он ей.
  - Но почему ты настаиваешь на том, что жизнь должна быть для меня настолько захватывающей?
  - У тебя есть все, чего ты желаешь, - ответил он мрачным голосом.
  “ Конечно, нет. Я женщина.
  —Но...
  “Женщина, чтобы иметь все, чего она желает, должна быть Провидением. Есть некоторые вещи, которых нет в мире”.
  “Ну, и что же это?” он спросил ее.
  “В том-то и дело, ” сказала она, кивая головой, “ что никто не знает. Вот в чем проблема”.
  - Ну, ты очень неразумна.
  -Что? -спросиля
  “ Ты очень неразумна. Если бы я была на твоем месте — богатой наследницей...
  Девушка покраснела и сердито повернулась к нему.
  “ Ну! - он сердито посмотрел на нее в ответ. “ Ты такая, ты знаешь. Ты не можешь этого отрицать.
  Она посмотрела на покрытые красными пятнами скалы. Наконец она сказала: “Ты казался по-настоящему презрительным”.
  “ Что ж, уверяю вас, я не испытываю презрения. Напротив, я преисполнен восхищения. Слава Богу, я светский человек. Всякий раз, когда я встречаю наследниц, я испытываю глубочайшее восхищение. Когда он говорил это, на его лице появилось выражение храброго прихлебателя. Девушка холодно оглядела его от подбородка до бровей. “У тебя тоже есть привлекательная смелость”.
  Он лег на спину в высокую траву и стал созерцать облака.
  “Тебе следовало бы стать китайским солдатом удачи”, - сказала она.
  Он швырнул в Стэнли еще одним небольшим комком земли и попал ему по голове.
  “Тысамый невыносимый с научной точки зрения человек в мире”, - сказала она.
  Стэнли вернулся, чтобы повидаться со своим хозяином и убедиться, что шишка на голове не была задумана как знак серьезного неудовольствия. Хоукер взял длинные уши собаки и попытался завязать их узлом.
  “И я не понимаю, почему тебе так нравится вызывать у людей отвращение”, - продолжила она.
  Не сумев завязать уши пса узлом, Хоукер откинулся назад и восхищенно оглядел свою неудачу. “Ну, а я нет”, - сказал он.
  - Ты знаешь.
  -Нет, не знаю.
  “ Да, это так. Ты просто говоришь самые ужасные вещи так, как будто тебе просто нравится их говорить.
  “ Ну, и что я теперь сказал? Что я сказал?
  - Ну, вы сказали, что всегда испытывали необычайное восхищение наследницами, когда бы ни встречались с ними.
  “Ну и что плохого в этом чувстве?” сказал он. “К этому нельзя придраться!”
  “Это совершенно отвратительно”.
  “Вовсе нет”, - угрюмо ответил он. “Я считаю это данью уважения — изящной данью уважения”.
  Мисс Фэнхолл встала и подошла к краю обрыва. Она была поглощена водопадом. Далеко под ней ветка болиголова свисала до самой воды, и каждая бешеная волна подхватывала ее и заставляла кивать—кивать—кивать. Она стояла вполоборота к Хоукеру.
  Через некоторое время пес Стенли обнаружил муравьев, копошащихся во мху, и сразу же начал наблюдать за ними и вилять хвостом.
  “Разве не любопытно, - заметил Хоукер, - что животное размером с собаку иногда находит удовольствие в самых маленьких вещах?”
  Стэнли осторожно поковырял лапой мох, а затем высунул голову вперед, чтобы посмотреть, что делают муравьи в сложившихся обстоятельствах.
  “ В сезон охоты, ” продолжил Хоукер, немного подождав, - эта собака не знает на свете ничего, кроме своего хозяина и куропаток. Он потерян для всех других звуков и движений. Он движется по лесу, как стальная машина. А когда он чует птицу — о, это прекрасно! Разве тебе не хотелось бы повидаться с ним?
  Некоторые из муравьев, возможно, совершали воинственные движения, и Стэнли притворялся, что это было причиной для волнения. Он от неожиданности попятился и издал горлом ворчащие звуки.
  После очередной паузы Хоукер продолжил: “А теперь посмотрите на драгоценного старого дурака! Он глубоко интересуется движениями маленьких муравьев и так по-детски смеется над ними, как будто они очень важны.— Эй, ты, старый болван, оставь их в покое!”
  Стэнли никак не удавалось убедить прекратить свои исследования, и он сказал своему хозяину, что муравьи были самыми захватывающими и драматичными животными из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться.
  “ Да, кстати, ” сказал наконец Хоукер, когда его взгляд упал на скалы по ту сторону реки, - вы когда-нибудь слышали легенду об этих скалах вон там? Вон там, куда я показываю? Куда я показываю? Ты когда-нибудь это слышал? Что? Да? Нет? Что ж, я расскажу тебе это. - Он поудобнее устроился в высокой траве.
  ГЛАВА VII.
  “Давным-давно жила-была прекрасная индийская девушка, благородноговида. И ее, конечно же, полюбил юноша из другого племени, который был очень красив, росл и, конечно же, могучий охотник. Но отец девушки был, конечно, суровым старым вождем, и когда встал вопрос о замужестве его дочери, он, конечно же, заявил, что девушка должна выйти замуж только за воина своего племени. И, конечно, когда молодой человек услышал это, он сказал, что в таком случае он, конечно, бросился бы сломя голову с той скалы. Старый вождь был, конечно, упрям, и, конечно же, юноша сделал, как он сказал. И, конечно же, девушка заплакала. Выждав некоторое время, Хоукер сурово сказал: ”Похоже, вы не очень разбираетесь в фольклоре“.
  Девушка внезапно наклонила голову. “ Послушай, - сказала она, “ они звонят. Разве ты не слышишь голос Холли?
  Они перешли в другое место и, посмотрев вниз поверх мерцающих верхушек деревьев, увидели размахивающего руками Холландена. “Это обед”, - сказал Хоукер. “Посмотрите, как он неистовствует!”
  Тропа требовала, чтобы Хоукер очень часто помогал девушке. Его глаза сияли всякий раз, когда он протягивал руку, чтобы помочь ей спуститься по благословенному крутому склону. Она казалась довольно задумчивой. Путь до ленча был очень долгим. Внезапно он сел на старое дерево и сказал: “О, я не знаю, почему это происходит, когда я с тобой, у меня... у меня нет ни ума, ни добродушия, ничего такого. Это самая плохая примета!”
  Он оставил ее стоять на валуне, где она была временно беспомощна. “Скорее!” - сказала она. “Они ждут нас”.
  Сеттер Стэнли осторожно спускался следом за ними. Теперь он стоял, виляя хвостом, и ждал, когда освободят дорогу.
  Хоукер подпер голову рукой и уныло задумался. - Вот уж не повезло!
  - Скорее! - крикнула она. - они ждут нас.
  За ланчем девушка побольшей части молчала. Хоукер был нечеловечески любезен. Каким-то образом у него сложилось впечатление, что он всем им нравится, и из этого следовало, что быть умным было очень легко. Холланден выслушал его и одобрил с добродушным выражением лица.
  На краю черного пруда к ивам была привязана маленькая лодка. После разброса Холланден провел несколько групп туда, где они могли слышать оглушительный рев водопада, бьющегося об отвесные скалы. Стэнли поплыл за палками по просьбе маленького Роджера.
  Однажды Холландену удалось так развеселить остальных, что Хоукер и мисс Фанхолл остались одни, уставившись на белые пузырьки, которые торжественно плыли по черной воде. После того, как Хоукер достаточно долго смотрел на них, он сказал: “Ну, ты же знаешь, что ты богатая наследница”.
  В ответ она предпочла лучезарно улыбнуться. Повернувшись к нему, она сказала: “Если ты будешь вести себя хорошо сейчас — всегда, — возможно, я прощу тебя”.
  Они ехали домой в мрачных тенях холмов, и Стэнли шел рядом, прячась под фургоном. Девушки из Вустера пытались уговорить Холландена спеть, и в результате они ссорились до тех пор, пока над ними не появились мигающие огни гостиницы, как будто там висел большой фонарь.
  Холланден провожал своего друга на некоторое расстояние по дороге домой из гостиницы на ферму. “Хорошо провели время на пикнике?” - спросил писатель.
  -Да.
  “Пикники - это в основном места, где джем попадает на опавшие листья, а оттуда на ваши брюки. Но это был хороший маленький пикник. ” Он взглянул на Хоукера. - Но ты не выглядишь так, будто отлично провел время.
  Хоукер трагически взмахнул рукой. — Да... нет... я не знаю.
  “Что с тобой?” - спросил Холланден.
  “ Вот что я тебе скажу, Холли, - мрачно сказал художник. - всякий раз, когда я с этой девушкой, я становлюсь таким болваном. Я не настолько глуп, Холли. Ты знаешь, что это не так. Но когда я с ней, я не могу быть умным, чтобы спасти свою жизнь.
  Холланден удовлетворенно затянулся трубкой. - Может быть, она этого не замечает.
  - Яэтого не замечаю! - презрительно пробормотал Хоукер. “ Конечно, она это замечает. Говорю вам, в разговоре с ней я интересен, как железный пес ”. Его голос изменился, когда он воскликнул: “Я не знаю, почему это так. Я не знаю, почему это так.
  Выпустив в воздух огромное облако дыма, Холланден задумчиво изучил его. “На некоторых парней это действует таким образом”, - сказал он. “И, конечно, это, должно быть, чертовски раздражает. Странное дело, но сейчас, при таких обстоятельствах, я очень бойкий. Очень бойко, уверяю вас.
  “ Мне все равно, кто ты, ” ответил Хоукер. — Все эти твои проклятые романы ... они не были...
  “Нет, ” сказал Холланден, невозмутимо затягиваясь, “ конечно, нет. Я понимаю это. Но послушай, Билли, ” добавил он с внезапным оживлением, “ может быть, ты, в конце концов, и не болван. Ты внутри, знаешь ли, и оттуда ничего не видно. Кроме того, ты не можешь сказать, что подумает женщина. Ты не можешь сказать, что подумает женщина.
  - Нет, - мрачно ответил Хоукер. - и вы полагаете, что это мой единственный шанс?
  “О, не будь таким болваном!” - сказал Холланден тоном крайнего раздражения.
  Некоторое время онишли молча. Таинственные сосны, раскачивающиеся над узкой дорогой, свистяще переговаривались с ветром. Сеттер Стэнли взял на себя смелость обнаружить чье-то угрожающее присутствие в лесу. Он ходил на цыпочках и искоса поглядывал по сторонам. Он выругался вполголоса.
  “ И работать тоже, ” наконец выпалил Хоукер. “Я приехал сюда в этом сезоне работать, и я не сделал ничего такого, за что не следовало бы стрелять”.
  - Вы не находите, что ваша любовь воспламеняет ваш гений? - серьезно спросил Холланден.
  - Нет, меня повесят, если я это сделаю.
  Холланден вздохнул с облегчением. “Я боялся, что распространенное мнение было правдой, - сказал он, - но все в порядке. Ты бы предпочел посидеть спокойно и подлунить, не так ли?
  “Луна— чтоб тебя! Я не смог бы взлететь, даже спасая свою жизнь”.
  “О, ну, я не совсем имел в виду луну”.
  ГЛАВА VIII.
  Синяя ночь озера была расшита черными силуэтами деревьев. Серебристыекапли брызнули с поднятых весел. Где-то во мраке берега жила собака, которая время от времени возносила свой печальный голос к звездам.
  — Но все же жизнь студий... - начала девушка.
  Хоукер усмехнулся. “Нас было шестеро. В основном мы курили. Иногда мы играли в червы, а иногда в покер — в кредит, вы знаете, в кредит. И когда у нас были материалы и было чем заняться, мы работали. Вы когда-нибудь видели эти красивые красные и зеленые узоры, которые окружают обычную банку из-под помидоров?”
  -Да.
  “Что ж, ” сказал он с гордостью, “ я их приготовил. Когда бы вы ни наткнулись на помидоры, помните, что, возможно, когда-то они были включены в мой дизайн. Когда я впервые вернулся из Парижа, я начал рисовать, но никто не хотел, чтобы я рисовал. Позже я перешла к зеленой кукурузе и спарже...
  -Всамомделе?
  “ Да, действительно. Это правда.
  — Но все же жизнь студий...
  Нас было шестеро. Судьба распорядилась так, что только у одного из толпы могли быть деньги одновременно. Остальные пятеро жили за его счет и презирали самих себя. Мы презирали себя в пять раз чаще, чем нас восхищали”.
  - И это было только потому, что у тебя не было денег?
  “Это потому, что у нас в Нью-Йорке не было денег”, - сказал Хоукер.
  — Ну, через некоторое время кое-что произошло...
  “О, нет, этого не произошло. Всегда что-то надвигалось, но этого никогда не случалось”.
  “ В подобном случае собственный народ должен быть таким благословением. Сочувствие...
  - Свой собственный народ! - воскликнул Хоукер.
  “ Да, ” сказала она, “ свои люди и более близкие друзья. Признательность...
  “ ‘Признательность!” - сказал Хоукер. - Да, действительно!
  Он казался таким раздраженным, что она замолчала. Лодка проплыла сквозь тени деревьев туда, где вода была похожа на голубой кристалл. Собака на берегу металась в камышах и переходила вброд мелководье, время от времени вскрикивая, оплакивая свое несчастное положение. Хоукер встал и строго прикрикнул. После этого в камышах воцарилась тишина. Луна резко выскользнула из-за небольших облаков.
  - Мне понравилась твоя последняя фотография, - сказала девушка.
  -Что? -спросиля
  “Знаете, на прошлой выставке у вас была та, с коровами... и прочим... в снегу... и... и в стоге сена”.
  “Да, ” сказал он, “ конечно. Тебе правда понравилось? Я думал, что это лучшее, что у меня было. И ты действительно это запомнила? О, - воскликнул он, - возможно, Холланден напомнил вам об этом”.
  “ Ну, нет, ” сказала она. - Конечно, я это помнила.
  - Ну, и что же заставило тебя вспомнить об этом? - требовательно спросил он, как будто у него были причины возмущаться.
  “Почему ... я просто вспомнил об этом, потому что ... мне это понравилось, и потому что ... ну, люди, которые были со мной, сказали... сказали, что это, пожалуй, лучшая вещь на выставке, и они много говорили об этом. И тут я вспоминаю, что Холли говорила о тебе, и тогда я... я...
  “Неважно”, - сказал он. Помолчав, он добавил: “В любом случае, эта проклятая картина никуда не годилась!”
  Девушка вздрогнула. “ Что заставляет тебя так говорить об этом? Это было хорошо. Конечно, я не знаю, я не могу говорить о фотографиях, но, ” сказала она в отчаянии, - все говорили, что это было прекрасно”.
  “Ничего хорошего из этого не вышло”, - настаивал он, упрямо качая головой.
  Откуда-то из темноты они услышали плеск весел Холландена по воде. Иногда девушки из Вустера визжали, а иногда громко спорили по вопросам навигации.
  “ О, ” внезапно воскликнула девушка, “ мистер Оглторп приезжает завтра!
  “ Мистер Оглторп? ” спросил Хоукер. - Правда?
  “ Да. Она уставилась на воду.
  “Он наш старый друг. Он всегда такой хороший, и Роджер с маленькой Хелен его просто обожают. Он был моим братом, ее приятелем по колледжу, и они были совершенно неразлучны до смерти Герберта. Он всегда приносит мне фиалки. Но я знаю, что он тебе понравится.
  - Я буду на это надеяться, - сказал Хоукер.
  “Я так рад, что он приедет. Во сколько прибывает утренний дилижанс?”
  - Около одиннадцати, - ответил Хоукер.
  “Он написал, что приедет тогда. Надеюсь, он нас не разочарует”.
  - Несомненно, он будет здесь, - сказал Хоукер.
  Ветер дул с вершины хребта, где в лунном свете стояло несколько огромных голых сосен. С берега озера донесся странный, неземной крик гагары. Когда Хоукер повернул лодку к причалу, сверкающие лучи с лодки упали на голову девушки на заднем сиденье, и он греб очень медленно.
  Девушка смотрела куда-то вдаль мистическим, сияющим взглядом. Она подперла подбородок рукой. Хоукер, стоявший лицом к ней, просто подсознательно греб. Казалось, он был сильно впечатлен и чего-то ждал.
  Наконец она заговорила очень медленно. - Хотела бы я знать, что мистер Оглторп нас не разочарует.
  Хоукер сказал: “Что, нет, я думаю, что нет”.
  “ Ну, он немного неуверен во времени. Дети — и все мы — будем беспокоиться. Я знаю, он тебе понравится.
  ГЛАВА IX.
  “ А? ” спросил Холланден. “ Оглторп? Оглторп? Да ведь это тот самый друг Фанхоллов! Да, конечно, я тоже его знаю! Чертовски хороший парень! Что насчет него?”
  “О, ничего, просто он приезжает сюда завтра”, - ответил Хоукер. “Что, вы сказали, он был за человек?”
  “ Чертовски хороший парень! Что ты такое говоришь, клянусь девятью безумными кузнецами Донахиро, он твой соперник! Ну, конечно! Глори, но я, должно быть, сегодня туповат!”
  - Где у вас табак? - спросил Хоукер.
  “ Вон там, в банке. Трубка есть?
  “ Да. Откуда ты знаешь, что он мой соперник?
  “ Знаешь это? А что, разве он не был— Послушай, это становится захватывающим! Холланден вскочил на ноги и, набив трубку, бросился в кресло и принялся бешено раскачиваться взад-вперед. Он выпускал клубы дыма.
  Хоукер стоял, пряча лицо в тени. Наконец он сказал голосом глубокой усталости: “Ну, я думаю, мне лучше пойтидомой и лечь спать”.
  “Подожди!” Воскликнул Холланден, отрывая глаза от долгого разглядывания потолка. “Не уходи пока! Да ведь, старик, сейчас как раз то время, когда ... Послушай, кто бы мог подумать, что Джем Оглторп явится, чтобы поиметь тебя! И как раз в это время!”
  “ О, ” внезапно вскричал Хоукер, охваченный яростью, “ вы напоминаете мне проклятого простофилю! Почему ты не можешь рассказать мне что-нибудь об этом человеке, вместо того чтобы сидеть здесь и бормотать эти безумные вещи в потолок?
  —Клянусь волынщиком...
  “ Ой, заткнись! Расскажи мне что-нибудь об Оглторпе, ладно? Я хочу услышать о нем. Бросай все эти дела!”
  “ Ну, Джем Оглторп, он— ну, скажем, он один из лучших парней, которые едут. Если бы он только был ослом! Если бы он был просто ослом, сейчас ты могла бы чувствовать себя спокойно. Но это не так. Нет, в самом деле. Черт бы его побрал, нет ни одного знакомого человека, которому не нравился бы Джем Оглторп! За исключением болванов!”
  Окно маленькой комнаты было открыто, и были слышны голоса сосен, которые пели о своей долгой печали. ХоуКер придвинул стул поближе и уставился в темноту. Люди на крыльце гостиницы часто кричали: “Спокойной ночи! Спокойной ночи!”
  - И, конечно, у него куча денег? - спросил Хоукер.
  “ Держу пари, что у него есть! Он может им мостить улицы. Лорд, но это ситуация!”
  Лоб Хоукера нахмурился, и он пнул ногой несессер. “ Послушай, Холли, посмотри сюда! Иногда мне кажется, что ты считаешь меня букашкой и тебе нравится смотреть, как я извиваюсь. Но...
  “О, не будь дураком!” - сказал Холланден, свирепо глядя сквозь дым. “При данных обстоятельствах тебе выпала честь бредить и бесноваться, как раненому сумасшедшему, но, ради всего святого, не набрасывайся на меня подобным образом! Особенно когда я... когда я делаю для тебя все, что в моих силах.
  “Делаешь для меня все, что можешь! Тебя никто об этом не просил. Ты говоришь так, словно я младенец”.
  “ Вот! Правильно! Вспыхни, как воздушный шар, только потому, что я это сказал, хорошо? Мужчина в твоем положении — да будь ты проклят, ты просто младенец!”
  Хоукер, казалось, снова почувствовал сильную неприязнь к самому себе. “ О, ну, конечно, Холли, это— - Он махнул рукой. — Мужчина чувствует себя как... как...
  “ Конечно, знает, ” сказал Холланден. - Все в порядке, старина.
  — А теперь посмотри, Холли, вот этот Оглторп...
  “Да улетит с ним дьявол!”
  “Ну, вот и он, появился, когда я подумал, что, может быть, через некоторое время, вы знаете, я смогу выдержать какое-нибудь шоу. И вы с ним знакомы, так что расскажите мне о нем”.
  — Что ж, я бы посоветовал вам...
  “ Наплевать на твой совет! Я хочу услышать об Оглторпе.
  — Ну, во-первых, он потрясающе хороший парень, как я вам уже говорил, и именно это делает его таким...
  “О, черт возьми, что из этого получается! Продолжай”.
  “Он потрясающе хороший парень, и у него куча денег. Конечно, в данном случае то, что у него есть деньги, не сильно влияет на ситуацию. Мисс Фанхолл...
  - Скажи, ты можешь следить за нитью повествования, ты, адский литератор!
  “ Ну, он популярен. Он никогда не говорит о деньгах. И если он порочен, то недостаточно гордится этим, чтобы постоянно описывать свои грехи. И потом, он тоже не так уж отвратительно умен. В наши дни это большая честь для мужчины. А потом он ... Ну, в целом, я бы сказал, что Джем Оглторп был потрясающе хорошим парнем.
  - Интересно, как долго он собирается здесь оставаться? - пробормотал Хоукер.
  Во время этого разговора его трубка часто гасла. В это время она погасла. Он зажег еще одну спичку. Холланден наблюдал за пальцами своего друга, когда тот чиркал спичкой. “Ты нервничаешь, Билли”, - сказал он.
  Хоукер выпрямился в кресле. - Нет, не собираюсь.
  - Я видел, как дрожали твои пальцы, когда ты зажигал спичку.
  “О, ты лжешь!”
  Холланден снова задумался. “Он тоже популярен среди женщин, - сказал он в конце концов, - и часто женщине нравится мужчина, и она охотится за его скальпами только потому, что она знает, что он нравится другим женщинам и они хотят его скальп”.
  — Да, но не...
  “Держись! Тысобирался сказать, что она не была похожа на других женщин, не так ли?
  — Не совсем так, но...
  - Что ж, мы постараемся все это понять.
  После некоторого молчания Хоукер сказал: “Мне пора идти”.
  Когда художник направился к двери, Холланден крикнул ему: “Боже мой! Из всех картин усталый паломник!” Его голос был очень сострадательным.
  Хоукер развернулся, и сквозь клубы дыма донеслось ругательство.
  ГЛАВА X.
  - А где мистер Хоукер сегодня утром? ” спросила младшая мисс Вустер. - Я думала, он приехал поиграть в теннис?
  “ Я не знаю. Черт побери,найди его! Не понимаю, почему он не пришел, - сказал Холланден, глядя на сияющую долину. Он вопросительно нахмурился, разглядывая пейзаж. “Интересно, где, черт возьми, он сейчас?”
  Девочки из Вустера тоже уставились на огромную сверкающую зелено-золотую полосу. “ Разве он не сказал тебе, что приедет? они требовали.
  “Он ни словом не обмолвился об этом”, - ответил Холланден. “Я, конечно, предполагал, что он приедет. Нам придется отложить схватку.
  Позже он встретил мисс Фанхолл. - У вас такой вид, словно вы собрались на прогулку?
  “ Да, ” ответила она, помахивая зонтиком. “ Встречать сцену. Вы видели сегодня мистера Хокера?
  “Нет”, - сказал он. “Он не придет сегодня утром. Он очень переживает из-за этого жнивья, и я полагаю, что он там, внизу, рисует жизнь на нем. Эти художники — они проявляют такой дьявольский интерес к своей работе. Осмелюсь сказать, мы не будем часто видеть его, пока он не закончит ее. Куда, ты сказал, собираешься идти?
  “Чтобы встретиться со сценой”.
  — Ну что ж, мне не придется играть в теннис в течение часа, и если ты настаиваешь...
  -Конечно.
  Когда они медленно прогуливались в тени деревьев, Холланден начал: “Разве этот Хокер не невоспитанный старик?”
  “ Нет, это не так. Затем, через некоторое время, она спросила: “Почему?”
  “О, он так поглощен отвратительным пятном краски, что я действительно полагаю, что его больше ничто в мире не волнует. Мужчины, которые по—настоящему художники - я не верю, что они способны на глубокие человеческие чувства. Так много из них занято искусством. Как видишь, там не так уж много осталось.
  “Я вообще в это не верю”, - воскликнула она.
  “ Вы не верите, да? ” презрительно воскликнул Холланден. “ Что ж, позвольте мне сказать вам, молодая женщина, в этом есть большая доля правды. Так вот, есть Хоукер — в каком-то смысле самый хороший парень на свете, ивсе же он художник. Посмотрите, как он обращается ... посмотрите, как он обращается с этим бедным сеттером!”
  - Ну, он так добр к нему, как только может быть, - заявила она.
  - А я говорю вам, что это не так! - воскликнул Холланден.
  “ Так и есть, Холли. Ты... ты невыразима, когда бываешь в таком настроении.
  “Ну вот— это просто ты споришь. Я совсем не в настроении. А теперь взгляните — собака любит его с простой, беспрекословной преданностью, от которой прямо слезы наворачиваются на глаза...
  - Да, - сказала она.
  — А он... ну, он такой же холодный и суровый...
  “ Это не так. Это не так, Холли. Ты ужасно несправедлива.
  “Нет, это не так. Я просто либеральный наблюдатель. И Хоукер со своими людьми тоже, ” мрачно продолжал он. “ Вы не можете сказать наверняка — вы ничего об этом не знаете, — но я говорю вам, что то, что я видел, подтверждает мое утверждение, что в художественном уме не осталось места для человеческих привязанностей. А что касается собаки...
  - Я думал, ты его друг, Холли?
  -Чей?-спросиля.
  “ Нет, не собачий. И все же ты— Правда, Холли, в тебе есть что-то неестественное. Ты так глупо пристально смотришь на людей, что у тебя нет обычной лояльности к своим друзьям. Я полагаю, это потому, что ты писатель. Это должно многое объяснить. Некоторые из твоих черт характера очень неприятны.
  “ Вот так! вот так! ” жалобно воскликнул Холланден. “ Имейте в виду, это всего лишь обращение с собакой. Боже мой, какая речь!”
  “Это было не из-за обращения с собакой. Это было из-за твоего отношения к своим друзьям”.
  “Что ж, ” глубокомысленно сказал он, - это только доказывает, что в сознании женщины нет ничего безличного. Я взялся за широкое обсуждение —
  “О, Холли!”
  - Во всяком случае, было довольно низко с вашей стороны так издеваться надо мной.
  — Ну, я не имел в виду... не все, Холли.
  - Ну, я тоже не имел в виду то, что сказал о собаке и обо всем остальном.
  “ Ты этого не делал? Она повернулась к нему, широко раскрыв глаза.
  “ Нет. Ни единого слова об этом.
  - Ну, тогда для чего тыэто сказал? - возмущенно спросила она.
  “Я сказал это, - спокойно ответил Холланден, - просто чтобы подразнить тебя”. Он рассеянно посмотрел на деревья.
  Наконец она медленно произнесла: “Просто чтобы подразнить меня?”
  В это время у Холландена был безошибочный вид человека, испытывающего желание поднять воротник пальто. — О, перестань... - нервно начал он.
  “ Джордж Холланден, ” раздался голос у него за плечом, “ ты не только неприятен, но и безнадежно смешон. Я... я хочу, чтобы ты никогда больше не заговаривал со мной!
  “ О, перестань, Грейс, не—не-смотри! Приближается дилижанс, не так ли?
  “ Нет, дилижанс не приедет. Я хотел бы— я хотел бы, чтобы ты оказался на дне моря, Джордж Холланден. И— и мистер Хоукер тоже. Вот!”
  “О, благослови мою душу! И все это из-за адской собаки”, - причитал Холланден. “Смотрите! Честное слово, вот и сцена. Видишь это? Видишь это?”
  - Его там вообще нет, - сказала она.
  Постепенно он почувствовал, чток нему возвращается мужество. “Что тебя так ужасно разозлило? Я не понимаю почему.
  Поразмыслив, она решительно сказала: “Ну, потому что”.
  “Вот почему я дразнил тебя”, - ответил он.
  —Ну, потому что...потомучто...
  “ Продолжай, ” сказал он ей наконец. “ У тебя все очень хорошо получается. Он терпеливо ждал.
  “Ну, ” сказала она, “ ужасно так— так взволнованно защищать кого-то, а потом оказаться просто поддразниванием. Я не знаю, что бы он подумал”.
  - Кто бы мог подумать?
  “Почему—он”.
  “ Что он мог подумать? Итак, что он мог подумать? Почему, ” сказал Холланден, обретая красноречие, “ он ни при каких обстоятельствах не мог думать — вообще что-либо думать. А теперь он мог?
  Она ничего не ответила.
  - А он мог? - спросил я.
  Она, очевидно, размышляла.
  “ При любых обстоятельствах, ” настаивал Холланден, “ он вообще не мог ни о чем думать. Так вот, мог ли он?
  - Нет, - сказала она.
  - Тогда почему ты на меня злишься?
  ГЛАВА XI.
  - Джон, - позвала старая мать из-за плотного кутания подушки и стеганых одеял.
  “ Что? ” переспросил старик. Он теребил свой правый ботинок, и тон его был очень раздражительным.
  - Я думаю, Уильям сильно изменился.
  “Ну, а если и так?” - ответил отец в очередном приступе раздражения. В это время он дергал себя за левый сапог.
  “ Да, боюсь, он сильно изменился, ” донесся приглушенный голос с кровати. — У него теперь много замечательных друзей, Джон, - людей, которые напускают на себя вид, - и он уже не так заботится о своем доме, как раньше.
  “О, ну, я не думаю, что он сильно изменился”, - весело сказал старик. Теперь он был без обоих сапог.
  Она приподнялась на локте и выглянула наружу с озабоченным выражением лица. - Джон, я думаю, ему нравится эта девушка.
  - Какая девушка? - спросил он.
  “ Какая девушка? Ну, та ужасно красивая девушка, которую ты видишь вокруг — конечно.
  - Как ты думаешь, она ему нравится?
  — Боюсь, что так, боюсь, что так, - печально пробормотала мать.
  “Ну что ж”, - сказал старик без тревоги, печали или удовольствия в голосе.
  Он прикрутил фитиль лампы совсем низко и отнес лампу на верхнюю площадку лестницы, где поставил ее на ступеньку. Вернувшись, он сказал: “Она очень хорошенькая!”
  “Ну, это еще не все”, - отрезала она. “Откуда нам знать, что она не гордая, и не эгоистичная, и... все такое?”
  - Откуда ты знаешь, что это она? - возразил старик.
  - И, возможно, она просто водит его за нос.
  “ Тогда сделай ему приятное, - сказал он с невозмутимым спокойствием. - В следующий раз он будет соображать получше.
  “ Ну, меня это беспокоит, ” сказала она, снова откидываясь на подушку. - Я думаю, Уильям сильно изменился. Кажется, он не заботится о ... нас ... так, как раньше.
  - О, иди спать! - сонно сказал отец.
  Некоторое время она молчала, а потом спросила: “Джон?”
  -Что? -спросиля
  - Как ты думаешь, мне лучше поговорить с ним об этой девушке?
  “Нет”.
  Она снова замолчала, но, наконец, спросила: “Почему нет?”
  “ Потому что это не твое дело. Иди спать, ладно? И вскоре он это сделал, но старая мать лежала, уставившись в темноту безумными глазами.
  Утром Хоукер не появился к раннему завтраку, который был съеден, когда голубое зарево зари пролило свой призрачный свет на долину. Пожилая мать поставила на плиту разную посуду. В десять часов он спустился вниз. Его мать в это время деловито подметала в гостиной, но, увидев его, подбежала к дальней части плиты. Она поставила на стол различные блюда. - Ты проспал? - спросила она.
  “Да. Я не очень хорошо себя чувствую сегодня утром”, - сказал он. Он придвинул свой стул поближе к столу и сел, уставившись в него.
  Она возобновила уборку в гостиной. Когда она вернулась, он все еще сидел, неподвижно уставившись в никуда.
  - Почему ты не завтракаешь? - с тревогой спросила она.
  - Говорю тебе, мама, я нехорошо себя чувствую сегодня утром, - довольно резко ответил он.
  - Что ж, - кротко сказала она, - выпей кофе, и тебе станет лучше.
  Потом он взял свои малярные принадлежности и вышел из дома. Его младшая сестра была у колодца. Она посмотрела на него с легкой улыбкой и легкой насмешкой. “ Собираешься сегодня утром в гостиницу? - спросила она.
  “ Не понимаю, Мэри, какое тебе до этого дело? с достоинством возразил он.
  - О боже! - беззаботно воскликнула она.
  - Но раз уж тебе так интересно, могу сообщить, что сегодня утром я не пойду в гостиницу.
  Сестра пристально посмотрела на него. - Она ведь не злится на тебя, Уилл?
  “ Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Мэри. Он с ненавистью посмотрел на нее и зашагал прочь.
  Стэнли увидел, как он идет через поля, и, ликуя, перемахнул через забор, бросившись вдогонку. В лесу свет просачивался сквозь листву и горел странным красноватым блеском на массе опавших листьев. Какое-то время он, нахмурившись, рассматривал картину с разных точек. Вскоре он установил мольберт и начал рисовать. Через некоторое время он отбросил кисть и выругался. стэнли, который серьезно смотрел на сцену, как будто он тоже рисовал ее, удивленно поднял глаза.
  Бесцельно бродя по полям и лесам, Лоточник однажды оказался недалеко от дороги, ведущей к гостинице "Хемлок Инн". Он быстро шарахнулся от нее, как от огромной змеи.
  Пока большая часть семьи ужинала, Мэри, младшая сестра, запыхавшись, вбежала на кухню. “ Ма— сестра, ” закричала она, - я знаю, почему— почему Уилл не пошел сегодня в гостиницу. Пришел еще один парень. Еще один парень.
  “Кто? Где? Что вы имеете в виду?” - воскликнули ее мать и сестра.
  “Ну, еще один парень в гостинице”, - крикнула она, торжествуя от полученной информации. “Сегодня утром на сцену вышел еще один парень. И она поехала с ним кататься сегодня днем.
  - Ну и ну! - воскликнули ее мать и сестра.
  “Ага. И к тому же он ужасно привлекательный парень. И она ... о боже... она выглядела так, словно думала о нем как о мире в целом.
  - Ну вот! - снова воскликнули ее мать и сестра.
  “ Шо! ” сказал старик. - Ты, уимен, оставь Уильяма в покое и прекрати свою болтовню.
  Три женщины вместе набросились на него. “ Ну, мы же не причиним ему вреда, правда, па? Не будь таким язвительным. Я думаю, мы не причиним ему большого вреда.
  “Ну”, - сказал старик. И к этому аргументу он добавил: “Шо!”
  Они не допустили его к последующим консультациям.
  ГЛАВА XII.
  На следующий день, когда маленький Роджер направлялся к теннисному корту, крупный оранжево-белый сеттер радостно выбежал из-за угла гостиницы и поприветствовал его. Мисс Фанхолл,сестры, Холланден и Оглторп встали лицом вперед, как солдаты. Холланден воскликнул: “Да ведь Билли Хоукер, должно быть, идет!” В этот момент появился Хоукер, направляясь к ним с улыбкой, которая не была слишком самоуверенной.
  Маленький Роджер отправился устраивать какие-то собственные празднества на коричневом ковре под сосновой рощицей. Собака, чтобы присоединиться к нему, чувствовала себя обязанной делать широкие круги по теннисному корту. Он очень боялся этого теннисного корта с его крошечными круглыми предметами, которые иногда били его. Находясь рядом с ним, он обычно крался мелкой овечьей рысцой, настороженно поглядывая на него.
  При первой же возможности младшая из Вустеров сказала: “Вы вчера не поднялись наверх, мистер Хоукер”.
  Холландену показалось, что мисс Фанхолл повернула голову, как будто хотела услышать объяснение отсутствия художника, поэтому онзавязал с ней быстрый и ожесточенный разговор.
  “Нет”, - сказал Хоукер. “Я решил закончить набросок стерневого поля, который начал много дней назад. Видите ли, я собирался проделать такую огромную работу этим летом, но почти ничего не сделал. Знаешь, мне действительно следовало бы заставить себя кое-что сделать.
  - Вот, - сказал Холланден с победоносным кивком, - именно то, что я вам говорил!
  “Вы не говорили нам ничего подобного”, - в один голос возразили девочки из Вустера.
  На крыльцо гостиницы вышла женщина средних лет и, окинув взглядом группу на теннисном корте, поспешно ретировалась. Вскоре она появилась снова в сопровождении еще пяти женщин средних лет. “Вы видите, - сказала она остальным, - все так, как я сказала. Он вернулся”.
  Пятеро оглядели группу на теннисном корте, а затем сказали: “Так и есть. Я знал, что так и будет. Что ж, я заявляю! Вы когда-нибудь это делали?” Их голоса звучали на низких тонах, и двигались они осторожно, но их улыбки были широкими и полными странного ликования.
  “Интересно, что он чувствует”, - сказал один из них в едва уловимом экстазе.
  Другой рассмеялся. - Тызнаешь, что бы ты почувствовала, моя дорогая, если бы была на его месте и увидела, что тебя внезапно обошел человек, который был так безнадежно выше тебя. Да ведь Оглторп в тысячу раз красивее. А потом подумай о его богатстве и социальном положении!
  Один драматично прошептал: “Говорят, вчера он вообще сюда не поднимался”.
  Другой ответил: “Больше он ничего не делал. Это то, о чем мы говорили. Весь день проторчал на ферме, бедняга!”
  - Ты действительно думаешь, что она неравнодушна к Оглторпу?
  “ Он тебе небезразличен? Ну, конечно, любит. Почему, когда они вчера утром шли по тропинке, я никогда не видел такого сияющего лица девушки. Я спросила своего мужа, какой долей акций банка на Чемберс-стрит владеет Оглторп, и он сказал, что, если Оглторп заберет свои деньги, их не хватит даже на пирог ”.
  Самая молодая женщина в корпусе сказала: “Ну, мне все равно. Я думаю, это очень плохо. Я не вижу ничего особенного в этом мистере Оглторпе.
  Остальные сразу же отнеслись к ней снисходительно. “О, ты не понимаешь, мой деар? Что ж, позволь мне сказать тебе, что акции банка развеваются в воздухе, как знамя. Ты бы увидел это на ее месте ”.
  - Ну, ей не обязательно заботиться о его деньгах.
  “О, нет, конечно, она не обязана. Но это просто те, кто это делает, моя дорогая. Они просто те, кто это делает”.
  “Что ж, это позор”.
  -О, конечно, это позор.
  Женщина, собиравшая отряд, сказала стоявшей рядом с ней: “О, самые обычные люди, моя дорогая, самые обычные. Отец - обычный фермер, вы знаете. Он погоняет волов. Что за язык! Вы действительно можете услышать, как он за много миль мычит на этих волов. А девушки - застенчивые, полудикие создания — о, ты даже не представляешь! Я видела одну из них вчера, когда мы катались. Она увернулась, когда мы поравнялись, потому что, я полагаю, ей было стыдно за свое платье, бедное дитя! А мать — ах, если бы вы могли ее видеть! Маленькая, старая, высохшая. Мы видели, как она несла ведро с водой из колодца, и, о, она ужасно согнулась и пошатнулась, бедняжка!”
  А у ворот, ведущих в их передний двор, сломана петля, вы знаете. Конечно, это ужасно плохой знак. Когда люди позволяют своим воротам висеть на одной петле, ты знаешь, что это значит ”.
  Еще раз окинув взглядом группу на корте, самый молодой член корпуса сказал: “Ну, в любом случае, он хороший теннисист”.
  Остальные снисходительно улыбнулись. - О да, моя дорогая, он хороший теннисист.
  ГЛАВА XIII.
  Однажды Холланден сказал Хокеру, приветствуя его: “Ну что ж, он ушел”.
  - Кто? - спросил Хоукер.
  “ Ну, конечно, Оглторп. Как ты думаешь, кого я имел в виду?
  - Откуда я знал? - сердито спросил Хоукерли.
  - Ну,я, - возразил Холланден, - я думал, вас больше всего интересовали его передвижения.
  “Ну, конечно, нет, черт бы тебя побрал! Почему я должен интересоваться его передвижениями?”
  “ Ну, тогда ты не был. Тебя это устраивает?
  После некоторого молчания Хоукер спросил: “Что он ... что заставило его уйти?”
  -Кто?-спросиля.
  “Почему — Оглторп”.
  Откуда мне было знать, что вы имеете в виду его? Ну, он поехал, потому что этого потребовали какие-то важные дела в Нью-Йорке, сказал он; но он возвращается снова через неделю. Вчера вечером у них была довольно поздняя беседа на крыльце.
  - В самом деле, - сухо сказал Хоукер.
  “ Да, и он ушел сегодня утром в особенно приподнятом настроении. Разве ты не рад?
  - Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, - сказал Хоукер с еще большей натянутостью.
  Во время прогулки к озеру в тот день Хоукер и мисс Фанхолл оказались рядом и хранили молчание. Девушка молча созерцала далекие пурпурные холмы, как будто Хоукера рядом с ней не было. Хоукер нахмурился, глядя на дорогу. Сеттер Стэнли обежал поля веселым галопом.
  Наконец девушка повернулась к нему. - Сдается мне, - сказала она, - сдается мне, что ты сегодня ужасно тихий.
  “Я думаю о своем несчастном поле, покрытом жнивьем”, - ответил он, все еще хмурясь.
  Ее зонтик раскачивался до тех пор, пока девушка не подняла глаза на его непроницаемый профиль. - Значит, это так важно, что у тебя нет времени поговорить со мной? - спросила она с видом, который можно было принять за робость.
  Улыбка сменила хмурое выражение с его лица. - Нет, конечно, - тут же ответил он. - Ничто не имеет такого значения, как это.
  Тогда она казалась обиженной. “Хм... ты так не выглядел”, — сказала она ему.
  “Ну, я не хотел выглядеть как-то иначе”, - сказал он с раскаянием. “Ты же знаешь, каким медведем я иногда бываю. Холланден говорит, что это застывший хмурый взгляд, вызванный попыткой увидеть кричащие розовые, желтые и синие цвета ”.
  Маленький ручеек, шумный, задиристый ручеек, переваливался с боку на бок по поляне, белыми прыжками перепрыгивая через огромные темные камни и бросая вызов склонам холмов. Холланден и девочки Вустер остановились в зарослях папоротника и мокрого мха. Их голоса были слышны, как они ссорились, перекрывая шум ручья. Сеттер Стэнли напачкался в луже, а потом ушел и покатался в дорожной пыли. Он блаженно развалился там, и его пальто теперь напоминало старый дверной коврик.
  - Тебе не кажется, что Джем удивительно хороший парень? - обратилась девушка к художнику.
  - Ну да, конечно, - сказал Хоукер.
  - Ну, это так, - парировала она, внезапно переходя в оборонительную позицию.
  - Конечно, - громко повторил он.
  Она сказала: “Ну, я не думаю, что он нравится тебе так же, как он нравится мне”.
  - Конечно, нет, - сказал Хоукер.
  “ Ты не понимаешь? Она посмотрела на него с некоторым удивлением.
  “ Конечно, нет, ” повторил Хоукер, причем очень раздраженно. - Как, ради всего святого, ты можешь ожидать, что он понравится мне так же, как он нравится тебе?
  - Я не имею в виду “как хорошо”, - объяснила она.
  - О! - воскликнул Хоукер.
  “ Но я имею в виду, что он тебе совсем не нравится так, как я — так, как я ожидал, что он тебе понравится. Я думала, мужчинам определенного типа всегда нравятся мужчины своего типа, где бы они их ни встретили, разве ты не знаешь? И я была так уверена, что вы с Джемом станете друзьями.
  “ О! ” воскликнул Хоукер. Потом добавил: - Но он совсем не в моем вкусе.
  “ Да. Джем - один из лучших парней в мире.
  Хоукер снова воскликнул: “О!”
  Они остановились и посмотрели вниз, на ручей. Стенли, тяжело дыша, растянулся в пыли и наблюдал за ними. Хоукер прислонился к болиголову. Он вздохнул и нахмурился, а затем, наконец, решительно кашлянул. “Я, конечно, допускаю, что несправедлив к нему. Я сам забочусь о тебе, ты понимаешь, и поэтому это становится...
  Он на мгновение остановился, потому что услышал шелест ее юбок, как будто она внезапно пошевелилась. Затем он продолжил: “И поэтому мне становится трудно быть справедливым к нему. Я не могу видеть его истинным зрением”. Он с горечью обратился к деревьям на противоположной стороне долины. “ О, конечно, ты мне небезразлична. Этого следовало ожидать. ” Он отвернулся от деревьев и зашагал к дороге. Неосведомленный и пользующийся дурной репутацией Стэнли встал и завилял хвостом.
  Как будто девушка закричала от какой-то беды, Хоукер повторил: “Ну, этого можно было ожидать”.
  ГЛАВАXIV.
  На озере Холланден порыбачил на щуку, потерял крючок в тощем сером пне и заслужил большое признание благодаря своему умению находить слова для выражения своих эмоций, не прибегая к списку, обычно используемому в таких случаях. Младшая мисс Вустер испортила новую пару сапог, а Стэнли сидел на берегу и завывал песню отрекшихся. По окончании торжества Холланден сказал: “Билли, ты должна забрать лодку обратно”.
  “ Зачем я это сделал? Ты позаимствовал это.
  “Ну, я позаимствовал его, и с этим было много хлопот, и теперь ты должен забрать его обратно”.
  В конце концов Хоукер сказал: “О, давайте пойдем оба!”
  Во время этого путешествия Хоукер произнес длинную речь перед своим другом, а в конце воскликнул: “И теперь ты думаешь, что она так сильно привязана к Оглторпу? Да ведь она почти сказала мне, что он был всего лишь очень большим другом.
  Холланден с сомнением покачал головой. “То, что говорит женщина, не имеет значения. Важно то, как она это говорит — вот что имеет значение. Кроме того, - воскликнул он в блестящей запоздалой мысли, - она все равно тебе не сказала бы, дурак ты этакий!
  - Ты умеешь подбадривать, - сказал Хоукер с печальной усмешкой.
  Позже девочки из Вустера схватили Холландена и обложили его папоротниками и мхами. Они срывали длинные серые лишайники со стволов почтенных сосен, бежали с ними к Холландену и бросали их ему в объятия. “О, поторопись, Холли!” - кричали они, потому что со своим огромным грузом он часто отставал от них на марше. Однажды он наотрез отказался нести эти вещи еще на шаг. Пройдя некоторое расстояние по дороге, он наотрез отказался тащить этот старый грузовик еще хоть шаг. Почти дойдя до гостиницы, он наотрез отказался тащить этот бессмысленный мусор еще хоть шаг. Девочки из Вустера испытывали такое явное презрение к его выраженному нежеланию, что даже не подумали сказать ему о какой-либо признательности, которую они могли бы испытывать к его благородной борьбе.
  Медленно продвигаясь вперед, Хоукер и мисс Фанхолл услышали голос, раздавшийся из листвы: “Эй! Хоу! Мерзавец, чтоб тебя! Хоу! Эй, черт бы побрал ваши шкуры! Вы будете кричать? Мерзавец! Ну и дела! Вау!”
  - Остальные ушли далеко вперед, - сказал Хоукер. Не лучше ли нам немного поторопиться?
  Девушка послушно ускорила шаг.
  “Эй! хо! гит-ап!” - прокричал голос вдалеке. “Иди туда, Рыжий, иди сюда! Ну и дела! Гит-ап!” И эти крики преследовали мужчину и служанку.
  Наконец Хоукер сказал: “Это мой отец”.
  - Где? - спросила она, выглядя сбитой с толку.
  - Вон там, сзади, погоняет этих волов.
  Голос крикнул: “Эй! Гит-ап! Ну и дела! Рэд, иди-ка сюда, ладно? Через минуту я отрежу тебе голень. Ух ты! Ха! Ха! Ух ты! Мерзавец!”
  Хоукер повторил: “Да, это мой отец”.
  “ О, неужели? ” спросила она. - Давай подождем его.
  - Ладно, - угрюмо сказал Хоукер.
  Вскоре из-за поворота дороги показалась упряжка волов. Они медленно раскачивали головами из стороны в сторону, сгибаясь под ярмом, и смотрели на мир своими большими глазами, в которых была мистическая нотка их скромной, покорной, полной труда жизни. За ними поскрипывала старая повозка, и прямо на ней возвышалась высокая оборванная фигура фермера, размахивающего кнутом и кричащего: “Эй! Эй, там! Мерзавец!” Плеть щелкнула и пролетела над широкими спинами животных.
  - Привет, отец! - сказал Хоукер.
  “Эй! Назад! Эй! Привет, Уильям, что ты здесь делаешь?”
  “ О, просто прогуливаюсь. Мисс Фанхолл, это мой отец. Отец...
  “Как поживаете? - спросил я. Старик осторожно удержал равновесие, а затем быстрым жестом снял с головы соломенную шляпу с видом, возможно, слегка извиняющимся, как будто опасался, что несколько переборщил с церемониальной частью.
  Позже девушка очень заинтересовалась волами. “Разве это не милые старые вещи?” сказала она, стоя и глядя в лица команды. “Но что делает их глаза такими печальными?”
  - Не знаю, - ответил старик.
  Она, по-видимому, не смогла удержаться от желания потрепать по носу ближайшего быка и с этой целью осторожно протянула руку. Но в этот момент бык беспокойно дернулся, и девушка опасливо спрятала руку за спину и попятилась. Старик в повозке ухмыльнулся. “Они не причинят тебе вреда”, - сказал он ей.
  - Они ведь не кусаются, правда? - спросила она, бросив вопросительный взгляд на старика, а затем снова перевела глаза на очаровательных животных.
  “Нет, - сказал старик, все еще ухмыляясь, - просто нежные, как котята”.
  Она подошла к ним кружным путем. “ Уверены? - спросила она.
  “Конечно”, - ответил старик. Он выбрался из повозки и подошел к головам волов. С ним в качестве союзника ей, наконец, удалось потрепать по носу ближайшего быка. “Разве они не серьезные, добрые старички? Разве тебе не приходится много думать о них?”
  “Ну, иногда они бывают несносными животными”, - сказал он. “Но они хорошая кокетка — хорошая кокетка. Они могут перевозить все, что угодно в этом регионе”.
  “ Они ведь от этого не так ужасно устают, правда? ” с надеждой спросила она. - Они такие сильные животные.
  “Не-е-ет”, - сказал он. “Не знаю. Я никогда об этом особо не задумывался”.
  Склонив головы друг к другу, они были так поглощены разговором, что, казалось, забыли о художнике. Он сел на бревно и наблюдал за ними.
  В конце концов девушка спросила: “Вы нас не подвезете?”
  “Конечно”, - сказал старик. “ Пойдем, я помогу тебе подняться. ” Он очень старательно помог ей взобраться на старую доску, которая обычно служила ему сиденьем, и сам забрался на место рядом с ней. “ Пошли, Уильям, ” позвал он. Пейнтер забрался в фургон и встал позади отца, положив руку старику на плечо, чтобы сохранить равновесие.
  - Какой ближайший бык? - спросила девушка, серьезно нахмурившись.
  “ Гит-ап! Хо-хо! Вон тот, - сказал старик.
  - А это тот самый “оторванный бык”?
  “Ага”.
  “Ну, предположим, вы сели бы здесь, где сижу я; тогда этот был бы ближним быком, а тот - дальним?”
  “Нет. Будь таким же”.
  “ Значит, ближайший бык не всегда самый близкий к человеку? Этот бык всегда находится рядом с человеком?
  “Да, всегда. Потому что, когда ты ведешь машину на полную, ты всегда идешь по левой стороне”.
  - Ну, я никогда не знал этого раньше.
  Некоторое время молча изучая их, она спросила: “Как ты думаешь, они счастливы?”
  “Я не знаю”, - сказал старик. “Я никогда не думал”. Пока фургон, поскрипывая, ехал дальше, они серьезно обсуждали эту проблему, пристально разглядывая спины животных. Хоукер молча смотрел на двоих, размышлявших перед ним. Сеттер Стэнли медленно прогуливался под фургоном, безмятежно виляя хвостом и размышляя о пережитом.
  Наконец старик весело сказал: “Хочешь, я провожу тебя по гостинице?”
  Хоукер вздрогнул и, казалось, вздрогнул от вопроса. Возможно, он собирался прервать ее, но девушка воскликнула: “О, вы не могли бы? Проводите нас прямо до двери? О, это было бы ужасно любезно с вашей стороны!”
  — Но почему, — начал Хоукер, - вы же не хотите... вы же не хотите ехать в гостиницу на... на повозке, запряженной волами, не так ли?
  - Ну, конечно, хочу, - парировала она, бросив на него испепеляющий взгляд.
  — Ну... - запротестовал он.
  “ Оставь ее в покое, Уильям, ” перебил старик. - Позволь ей делать то, что она хочет. Я думаю, у каждого в этом мире нет даже повозки, запряженной волами, в которой можно было бы ездить. Не так ли?”
  - Конечно, нет, - ответила она, снова испепеляя Хоукера взглядом.
  “ Ну и дела! Ну и дела! Эй! Ай! Мерзавец! Эй! Эй! Назад!”
  После этих двух нападок Хоукер замолчал.
  “Ну и дела! Ну и дела! Ну и дела, черт возьми. Ну и дела! Вау! Мерзавец!”
  Все постояльцы гостиницы собрались на крыльце в ожидании обеденного гонга. Толпа бросилась к перилам, когда женщина средних лет сообщила своим друзьям средних лет, что мисс Фанхолл в сопровождениимистера Хоукера прибыла на запряженной волами повозке отца мистера Хоукера.
  “Ого! Ha! Мерзавец! - сказал старик более приглушенным тоном. “ Эй, Рыжий! Эй, сейчас! Ч-о-а!”
  Хоукер помог девушке выйти, и она на мгновение остановилась, разговаривая со стариком о волах. Затем она, улыбаясь, взбежала по ступенькам навстречу девочкам из Вустера.
  “О, как чудесно мы провели время! Эти милые старые волы — тебе следовало быть с нами!”
  ГЛАВАТЕР XV.
  - О, мисс Фанхолл! - воскликнула я.
  - В чем дело, миссис Траскот?
  “ Это была отличная шутка с твоей стороны прошлой ночью, моя дорогая. Нам всем так понравилась шутка.
  -Розыгрыш?
  “ Да, о твоей поездке на повозке, запряженной волами, с тем старым фермером и молодым мистером, как там его зовут, ты знаешь. Нам всем это показалось восхитительным. Ах, моя дорогая, в конце концов, не обижайся, если бы у нас было богатство и положение твоего народа, мы тоже могли бы поступать так нетрадиционно; но, ах, моя дорогая, мы не можем, мы не можем! Разве молодой художник не очаровательный человек?”
  На крыльце Холланден обращался к своим друзьям с речью. Он услышал шаги и оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, кто собирается его прервать. Он внезапно прервал свою речь и сказал: “Привет! что случилось с Грейс?” Головы быстро повернулись.
  Когда девушка подошла к ним, было видно, что ее щеки сильно порозовели, а глаза сверкали всеобщим гневом и вызовом.
  Девушки из Вустера разразились нетерпеливыми расспросами. “О, ничего!” — сначала ответила она, но позже добавила вполголоса: “Эта несчастная миссис Траскот...”
  - Что она сказала? - прошептала младшая из Вустеров.
  — Да ведь она сказала... О, ничего!
  И Холланден, и Хоукер напряженно размышляли.
  Позже тем же утром Хоукер сказал девушке наедине: “Я знаю, о чем говорила с вами миссис Траскот”.
  Она воинственно повернулась к нему. - Правда?
  “Да”, - кротко ответил он. “Несомненно, это была какая-то ссылка на вашу поездку в повозке, запряженной волами”.
  Она мгновение поколебалась, а затем спросила: “Ну?”
  С еще большей кротостью он сказал: “Мне очень жаль”.
  “ В самом деле? надменно осведомилась она. “ Извиняешься за что? Сожалеешь, что я поехал в повозке твоего отца,запряженной волами, или сожалеешь, что миссис Траскот была груба со мной из-за этого?
  - Ну, в некотором смысле это была моя вина.
  “ Так и было? Полагаю, ты собираешься извиниться за то, что у твоего отца была повозка, запряженная волами, не так ли?
  — Нет, но...
  “ Что ж, я буду ездить в повозке, запряженной волами, когда захочу. Я знаю, что твой отец всегда будет рад мне. И если это вас так шокирует, то нет ни малейшей необходимости в том, чтобы вы ехали с нами.
  Они сердито посмотрели друг на друга, и он сказал: “Вы извратили вопрос с обычной для вашего пола способностью”.
  Она задумалась, словно подыскивая какой-то особенно разрушительный ответ. В конце она прямо спросила: “Ты знал, что мы уезжаем домой на следующей неделе?”
  Внезапно он покраснел. “ Нет. Идешь домой? Кто? Ты?
  “Ну, конечно. А затем с ленивым видом она продолжила: “Я хотела рассказать тебе об этом раньше, но почему-то это совершенно ускользнуло от меня”.
  Он пробормотал: “Ты... ты, честно?”
  Она кивнула. “ Ну, конечно. Ты же знаешь, я не могу оставаться здесь вечно.
  Затем они надолго замолчали.
  Наконец Хоукер спросил: “Ты помнишь, что я сказал тебе вчера?”
  “ Нет. Что это было?
  - Вы прекрасно знаете, что я вам сказал! - возмущенно воскликнул он.
  - Я этого не делаю.
  “Нет, - усмехнулся он, - конечно, нет! Ты никогда не берешь на себя труд запоминать такие вещи. Конечно, нет! Конечно, нет!”
  - Вы очень нелепый человек, - удостоила она его холодным взглядом.
  Он резко поднялся. “ Полагаю, что да. Клянусь небом, полагаю, что да! - воскликнул он в ярости.
  Она рассмеялась. - Сейчас ты такой смешной, каким я тебя еще не видела.
  После паузы он величественно произнес: “Что ж, мисс Фэнхолл, вы, несомненно, обнаружите, что беседа мистера Холландена представляет гораздо больший интерес, чем беседа такого нелепого человека”.
  Холланден приблизился к ним беспечной походкой беззаботного человека. “Привет, вы двое, люди,ле, почему бы вам не—о—гм! Подожди, Билли, куда ты идешь?”
  — Я... - начал Хоукер.
  “ О, Холли, ” порывисто воскликнула девушка, “ пожалуйста, скажи мне, как делать эту штуку с хлопком, ты же знаешь. Я так часто пробовал это, но мне кажется, я неправильно держу ракетку. А ты делаешь это так красиво”.
  “Ах, это”, - сказал Холланден. “Это не так уж и сложно. Я покажу это вам. Ты ведь не хочешь знать это сию минуту, не так ли?
  - Да, - ответила она.
  “ Что ж, тогда приходи на корт. Давай, Билли!
  “ Нет, ” сказал Хоукер, не глядя на подругу, “ я не могу сегодня утром, Холли. Мне нужно идти на работу. До свидания! Он отвесил им обоим быстрый поклон и гордо удалился.
  Холланден быстро повернулся к девушке. “ Что случилось с Билли? Чего он скрипел зубами? Что с ним было не так?
  “Почему, там ничего не было?” — удивленно спросила она.
  “Да ведь он скрежетал зубами до тех пор, пока не заговорил как stone crusher”, - суровым тоном сказал Холланден. “Что с ним было не так?”
  - Откуда мне знать? - возразила она.
  - Ты ему что-то говорила.
  “ Я! Я ничего не говорил.
  - Да, ты это сделал.
  -Холли, не говори глупостей.
  Холланден некоторое время спорил сам с собой, а затем заметил: “О, ну, я всегда говорил, что у него был отвратительный характер...”
  Девушка бросила на него быстрый взгляд.
  — И теперь я уверен в этом - самый безобразный человек на свете.
  “Я верю вам”, - сказала девушка. Затем она добавила: “Все мужчины верят. Я заявляю, что считаю вас самыми непостижимыми существами. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. И вы взрываетесь, впадаете в ярость и становитесь совершенно отвратительными по самым тривиальным вопросам и в самое неожиданное время. По-моему, вы все сумасшедшие.
  “ Я! ” дико закричал Холланден. - Что, черт возьми, я натворил?
  ГЛАВА XVI.
  - Послушайтесюда, - сказал, наконец,ид Холланден, - я думал, вам так не терпелось научиться этому удару?
  - Ну, я такая, - сказала она.
  “ Тогда пошли. ” Пока они шли к теннисному корту, он, казалось, погрузился в мрачные раздумья. В его глазах было странное выражение, которое, возможно, обозначало горе оптимиста, внезапно сброшенного с высоты. Он вздохнул. “О, ну, я полагаю, что все женщины, даже самые лучшие из них, такие”.
  - Каким образом? - спросила она.
  “Мое дорогое дитя, - ответил он доброжелательно, - ты разочаровала меня, потому что я обнаружил, что ты похожа на остальных представителей твоего пола”.
  - А! - заметила она, сохраняя уклончивый вид.
  - Да, - продолжал Холланден с грустной, но доброй улыбкой, - даже ты, Грейс, была не прочь поиграть спривязанностями бедного деревенского парня, пока он не перестал отличать свое ухо от зуба, который вырвал два года назад.
  Она рассмеялась. - Он был бы в ярости, если бы услышал, как ты назвал его деревенским мужланом.
  - А кто бы стал? - спросил Холланден.
  - Ну, деревенский парень, конечно, - ответила она.
  Холланден, казалось, снова погрузился в печальные размышления. “ Ну, в любом случае, это позор, Грейс, - заметил он, печально покачивая головой. “Это вопиющий, порочный позор”.
  “Холли, у тебя совсем нет мозгов, - сказала она, - несмотря на твое мнение”.
  “Нет, - иронично ответил он, - ни капельки”.
  - Ну, ты же знаешь, Холли, что это не так.
  “Во всяком случае, - сказал он сердитым голосом, - я немного понимаю чувства других и сочувствую им”.
  - А ты? ” спросила она. “ Что ты имеешь в виду, Холли? Ты имеешь в виду, что сочувствуешь им в их различных горестях? Или ты имеешь в виду, что понимаешь их умы?
  Холланден медленно начал: “Были люди, которые не сомневались в моей способности...”
  - О, тогда ты имеешь в виду, чтовы оба сочувствуете им в их горестях и понимаете устройство их разума. Что ж, позволь мне сказать тебе, что в отношении последнего ты ошибаешься. Ты ничего не знаешь о чьих-либо мыслях. Ты знаешь о человеческой природе меньше, чем кто-либо из тех, кого я встречал ”.
  Холланден посмотрел на нее с искренним изумлением. - Интересно, что заставило вас так сказать? - спросил он. Этот вопрос, казалось, был адресован не ей, а, очевидно, самому себе, чтобы сформулировать проблему. Он задумался на несколько мгновений. Наконец он сказал: “Я полагаю, вы имеете в виду, что я вас не понимаю?”
  - Как ты думаешь, почему я это имею в виду?
  “Это то, что человек обычно имеет в виду, когда он — или она — обвиняет другого в непонимании всего мира”.
  “Ну, во всяком случае, это совсем не то, что я имею в виду”, - сказала она. “Я имею в виду, что вы привычно вмешиваетесь в дела других людей, полагая, я полагаю, что вы великий филантроп, в то время как вы всего лишь выставляете себя напоказ”.
  “ Разработчик— ” начал Холланден. Позже он сказал: “А теперь я хочу знать,что, во имя синего грома, ты имеешь в виду на этот раз?”
  “ Имеешь в виду на этот раз? Я имею в виду очень просто, Холли. Я предполагал, что слова были достаточно ясны.
  “ Да, ” сказал он задумчиво, “ ваши слова были достаточно ясны, но тогда вы, конечно, имели в виду какое-то событие или серию событий, в которых я имел исключительное несчастье вызвать ваше неудовольствие. Может быть, вы сами не знаете и говорили только под влиянием эмоций, вызванных событием или серией событий, в ходе которых, как я уже сказал, мне посчастливилось вызвать ваше неудовольствие”.
  “Как ужасно умно!” - сказала она.
  “Но я вообще не могу вспомнить это событие или серию событий”, - продолжил он, размышляя с видом ученого и не обращая внимания на ее насмешку. “Я ничего не могу вспомнить об этом. Конечно, это могло быть в то время, когда—”
  “Я думаю, что с твоей стороны было очень глупо искать смысл, когда я уверена, что все изложила предельно ясно”, - гневно сказала она.
  “ Ну, ты сама, возможно, не отдаешь себе отчета в том, что на самом деле имела в виду, ” глубокомысленно ответил он. “ Знаешь, женщины часто так поступают. Женщины часто говорят, руководствуясь мотивами, которые, если бы они встретились с ними лицом к лицу, они не смогли бы отличить ни от чего другого, чего они никогда раньше не видели ”.
  - Холли, если и есть на свете отвратительный человек, то это тот, кто притворяется, что так много знает о женском уме.
  “Ну, это потому, что те, кто так много знает или делает вид, что знает, о женском уме, неизменно сатиричны, вы понимаете”, - весело сказал Холланден.
  Собака бешено бежала по лужайке, высоко задрав нос и выражая на лице крайнее возмущение и тревогу. “Билли забыл свистнуть своей собаке, когда шел домой”, - сказал Холланден. “Иди сюда, старина! Что ж, это был славный пес!” Девочка тоже сделала приглашение, но сеттер не обратил на них внимания. Он бешено кружил по лужайке, пока, казалось, не напал на след своего хозяина, а затем, прижав нос к земле, пустился по дороге стремительным галопом. Они стояли и смотрели на него.
  “Стэнли - славный пес”, - сказал Холланден.
  - В самом деле! - пылко ответила девушка.
  Вскоре Холланден заметил: “Что ж, давайте больше не будем ссориться, особенно потому, что мы не можем решить, из-за чего мы ссоримся. Я не могу понять причину, и ты ее не знаешь, так что...
  “ Я знаю это. Я сказал тебе предельно ясно.
  “Ну, хорошо. Итак, вот как выполняется этот удар: вы как бы поднимаете мяч — смотрите! — исподтишка, согнутой и негнущейся рукой. Вот, ты забиваешь другой мяч в сетку. Привет! Берегись! Если ты ударишь по нему таким образом, он опрокинется на отель. Позволь мячу упасть ближе к земле. О, небеса, только не на земле! Ну, в любом случае, трудно сделать это с подачи. Я пойду на другой корт и отбью тебе несколько легких ударов”.
  Позже, когда они направлялись к гостинице, девушка вдруг начала смеяться.
  - Над чем ты хихикаешь? - спросил Холланден.
  - Я подумала, как бы он разозлился, если бы услышал, как ты назвал его деревенщиной, - ответила она.
  - Кто? - спросил Холланден.
  ГЛАВА XVII.
  Оглторп утверждал,что люди, которые зарабатывали больше всего денег на книгах, были лучшими авторами. Холланден утверждал, что они были худшими. Оглторп сказал, что такой вопрос следует оставить на усмотрение людей. Холланден сказал, что люди обычно принимают неправильные решения по вопросам, которые им поручают. “Это самое одиозное аристократическое убеждение”, - сказал Оглторп.
  “Нет, ” сказал Холланден, “ мне нравятся эти люди. Но, если рассматривать их в целом, они представляют собой сборище изобретательных болванов”.
  - Но они читают ваши книги, - ухмыльнулся Оглторп.
  “Это произошло по ошибке”, - ответил Холланден.
  По мере того как дискуссия разрасталась, она привлекла пристальное внимание девочек из Вустера, но мисс Фанхолл, казалось, этого не слышала. Хоукер тоже вглядывался в темноту смрачным и озабоченным видом.
  - Вы сожалеете, что это ваш последний вечер в “Хемлок Инн”? - наконец тихо спросил художник.
  — Ну да, конечно, - ответила девушка.
  Под покатым крыльцом гостиницы тусклый оранжевый свет из гостиных падал на черную стену ночи.
  “Я буду скучать по тебе”, - сказал художник.
  - О, я полагаю, - сказала девушка.
  Холланден читал лекцию долго и замечательно. В мистических просторах ночи был слышен странный монотонный шум сосен, когда они мягко ударяли веткой о ветку, словно двигаясь в каком-то торжественном и печальном танце.
  “Это было самое восхитительное лето в моей жизни”, - сказал художник.
  “Мне это показалось очень приятным”, - сказала девушка.
  Время от времени Хоукер украдкой поглядывал на Оглторпа, Холландена и девушку из Вустера. Этот взгляд не выражал никакого желания их благополучия.
  “Я буду скучать по тебе”, - снова сказал он девушке. Его поведение было довольно подавленным. Она ничего не ответила, и, наклонившись к ней, он затих с видом побежденного.
  В конце концов он заметил: “Здесь снова будет очень одиноко. Осмелюсь сказать, что сам вернусь в Нью-Йорк через несколько недель”.
  - Надеюсь, ты позвонишь, - сказала она.
  - Я буду рад, - сухо ответил он, бросив на нее недовольный взгляд.
  “ О, мистер Хоукер, ” воскликнула младшая дочь Вустера, внезапно вынырнув из облака спора, которое Холланден и Оглторп держали в воздухе, “ разве не грустно потерять Грейс? Право, я не знаю, что нам делать. Разве мы не будем ужасно скучать по ней?
  - Да, - сказал Хоукер, - нам, конечно, будет ужасно ее не хватать.
  “Да, разве это не будет ужасно?” - сказала старшая из Вустеров. “Я не могу представить, что мы будем делать без нее. А Холли собирается провести здесь всего десять дней. О боже! мама, я думаю, будет настаивать на том, чтобы остаться на все лето. Это были приказы папы, ты знаешь, и я действительно думаю, что она им подчинится. Он сказал, что хочет, чтобы у нее был хотя бы один период отдыха. Ты же знаешь, она такая занятая женщина в городе.
  “ Вот, - сказал Холланден, внезапно поворачиваясь к ним, - у вас у всех такой вид, словно вы приставали к Хоукеру, и он выглядит задетым. Что ты ему говоришь?
  “Ну, - ответила младшая девочка из Вустера, - мы просто говорили ему, как было бы одиноко без Грейс”.
  - О! - воскликнул Холланден.
  Когда вечер подошел к концу, к группе присоединилась мать девочек из Вустера. Это был знак того, что девочки не должны были долго тянуть с исчезновением. Она сидела почти на краешке стула, как будто ожидала, что ее в любой момент попросят встать и поклониться “Спокойной ночи”, и она ответила на красноречивое внимание Холландена спокойной и рассеянной улыбкой ожидающей компаньонки.
  Однажды младшая девочка из Вустера пожала плечами и, повернувшись, сказала: “Мама, ты заставляешь меня нервничать!” Ее мать лишь улыбнулась еще более безмятежно и рассеянно.
  Оглторп встал, чтобы подтащить свой стул поближе к перилам, и когда он встал, мать Вустеров пошевелилась и выжидающе огляделась по сторонам,но Оглторп снова сел. Хоукер не спускал с нее тревожного взгляда.
  Вскоре мисс Фанхолл встала.
  “ Но вы же еще не собираетесь заходить? - спросили Хоукер, Холланден и Оглторп. Мать Вустеров направилась к двери, сопровождаемая дочерьми, которые приглушенно протестовали. Холланден яростно набросился на Оглторпа. — Ну, в любом случае... - начал он. Он с большой ловкостью ухватился за нить прошлого спора.
  Хоукер сказал девушке: “Я... я... я буду ужасно скучать по тебе”.
  Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и улыбнулась. - Правда? - тихо спросила она.
  “ Да, ” сказал он. После этого он неловко и молча стоял перед ней. Она внимательно изучала доски пола. Внезапно она вытащила фиалку из целой грозди на своем платье и протянула ему, повернувшись к приближающемуся Оглторпу.
  “ Спокойной ночи, мистер Хоукер, ” сказал тот. “ Я очень рад познакомиться с вами, я уверен. Надеюсь увидеть вас в городе. Спокойной ночи.
  Он стоял рядом, когда девушка сказала Хокеру: “До свидания. Вы подарили нам такое очаровательное лето. Мы будем рады видеть вас в городе. Приезжайте как-нибудь, когда дети тоже смогут вас видеть. До свидания.
  “ До свидания, ” нетерпеливо и лихорадочно ответил Хоукер, пытаясь понять выражение непроницаемого женского лица, стоявшего перед ним. - Я приду при первой же возможности.
  -Досвидания.
  -Досвидания.
  Внизу, на ферме, в черной тишине ночи, на коврике у двери, свернувшись калачиком, лежала собака. Внезапно хвост этой собаки начал стучать по доскам. Это началось как ленивое движение, но перешло в состояние легкого энтузиазма, а затем в удивительно громкое и радостное празднование. Наконец ворота щелкнули. Пес развернулся и подошел к краю лестницы, чтобы поприветствовать своего хозяина. Он приветствовал его с обожанием и трепетом, его ясные глаза сияли в темноте. “ Ну, Стэн, старина, ” сказал Хоукер, наклоняясь, чтобы погладить пса по голове. После того как его хозяин вошел в дом, собака подошла к нему и понюхала что-то, лежавшее на верхней ступеньке. Очевидно, это его не очень заинтересовало, потому что через мгновение он вернулся к дверному коврику.
  Но ему снова пришлось распрямиться, потому что его хозяин вышел из дома с зажженной лампой и принялся осматривать коврик у двери, ступеньки и дорожку, вполголоса ругаясь. Пес вилял хвостом и сонно наблюдал за этой церемонией. Когда его хозяин снова вошел в дом, собака подошла и обнюхала верхнюю ступеньку, но то, что лежало там, исчезло.
  ГЛАВА XVIII.
  Было очевидно, что в breakfastat Hawker's sisters получили информацию. “Что с тобой сегодня утром?” - спросил один. “Ты выглядишь так, словно плохо спал”.
  - Со мной все в порядке, - ответил он, мрачно глядя в свою тарелку.
  - Ну, ты выглядишь немного расстроенной.
  “То, как я выгляжу, не имеет значения. Говорю вам, со мной все в порядке”.
  “ О! ” воскликнула его сестра. Она обменялась многозначительными взглядами с другими представительницами женского пола в семье. Вскоре другая сестра заметила: “Я слышала, что она сегодня уезжает домой”.
  - Кто? - спросил Хоукер с вызовом в голосе.
  — Ну, эта девушка из Нью-Йорка, мисс Как-там-ее-там, - ответила сестра с бесстрашной улыбкой.
  “ В самом деле? Что ж, возможно, так оно и есть.
  - О, ядумаю, ты не знаешь наверняка.
  Хоукер встал из-за стола и, взяв шляпу, вышел.
  - Мэри! - сказала мать замогильным тоном запоздалого, но добросовестного упрека.
  “Ну, мне все равно. Ему не обязательно быть таким величественным. Я не собирался дразнить его. Мне все равно.
  “Ну, тебе должно быть не все равно”, - внезапно сказал старик. “Нет никакого смысла в том, что вы, уимены, все время пристаете к мальчику. Оставь его в покое с его собственными делами, не так ли?
  - Ну, разве мы не оставим его в покое?
  “ Нет, ты не... За исключением тех случаев, когда его здесь нет. Я не удивляюсь, что мальчик хватает свою шляпу и убегает, когда ты собираешься уходить ”.
  “ Ну, и что мы ему сказали на этот раз? Расскажи нам, что такого ужасного мы ему сказали.
  “ О, гром и молния! ” воскликнул старик с внезапным громким рычанием. По этому восклицанию они, казалось, поняли, что он мгновенно вышел из того места, где пребывает человек, и закончили дискуссию. Старик продолжил свой завтрак.
  Во время своей утренней прогулки Хоукер посетил определенный водопад, определенное озеро, а также несколько дорог, тропинок, рощиц, укромных уголков. Позже в тот же день он сделал набросок, выбрав час, когда атмосфера была темно-синей, как пороховой дым в тени деревьев, а небо на западе горело красными полосами. Он рисовал с диким лицом, как человек, который убивает.
  После ужина они с отцом прогуливались под яблоневыми ветвями в саду и курили. Один раз он устало махнул рукой. “О, я думаю, что вернусь в Нью-Йорк через несколько дней”.
  “Гм”, - спокойно ответил его отец. “Хорошо, Уильям”.
  Несколько дней спустя Хоукер подошел к своему отцу на скотном дворе. “Я полагаю, ты иногда думаешь, что я больше не так сильно забочусь о тебе, родных и старом доме; но это так”.
  “Гм”, - сказал старик. “Когда ты уезжаешь?”
  - Где? - покраснев, спросил Хоукер.
  - Обратно в Нью-Йорк.
  — Ну... я как—то не думал о ... О, думаю, на следующей неделе.
  “ Что ж, поступай, как знаешь, Уильям. Ты знаешь, как мы с мамой и девочками рады, что ты приезжаешь к нам домой, когда можешь. Ты это знаешь. Но ты должен поступать так, как считаешь нужным, и если тебе следует вернуться в Нью—Йорк сейчас, Уильям, что ж, поступай так, как считаешь нужным.
  — Ну, моя работа... - начал Хоукер.
  Время от времени мать обращалась к сестрам с удивленными речами. “Насколько Уильям стал лучше! Он настолько хорош, насколько это вообще возможно. Какое-то время он был таким сердитым и не в духе. Я не понимаю, что могло на него нашло. Но сейчас он настолько хорош, насколько это возможно ”.
  Холланден сказал ему: “Приходи в гостиницу почаще, дурак”.
  - Я был там вчера.
  “ Вчера! И что из этого? Я видел времена, когда ферма не могла удержать тебя и двух часов в течение дня.
  “Идите к черту!”
  - На днях Миллисент получила письмо от Грейс Фанхолл.
  - Это правда?
  “Да, она это сделала. Грейс написала: ”Скажи, тебе эта тень кажется чисто фиолетовой?"
  -Безусловно, так оно и есть, иначе я бы не рисовал это так, даффер. Что она написала?”
  “Что ж, если эта тень чисто фиолетовая, то мои глаза лгуньи. Мне она кажется грифельно-синей. Господи! если то, что вы, ребята, говорите на своих картинах, правда, вся земля, должно быть, пылает, пылает и...
  Хоукер пришел в ярость. “ О, ты ничего не понимаешь в цвете, Холли. Ради всего святого, заткнись, или я разобью тебя мольбертом.
  “ Ну, я собиралась рассказать тебе, что написала Грейс в своем письме. Она сказала...
  - Продолжай.
  “ Дай мне время, ладно? Она сказала, что город дурацкий и что она хотела бы вернуться в гостиницу ”Хемлок Инн".
  “ О! И это все?
  “ И это все? Интересно, чего вы ожидали? Ну, и она попросила, чтобы ее отозвали к вам.
  “ Да? Спасибо.
  “И это все. - Черт возьми, для такого преданного человека, каким вы были, ваш энтузиазм и заинтересованностьогромны.
  Отец сказал матери: “Ну, Уильям возвращается в Нью-Йорк на следующей неделе”.
  “ Правда? Да ведь он ничего мне об этом не говорил.
  - Во всяком случае, так оно и есть.
  “ Я заявляю! Как ты думаешь, Джон, зачем он собирается вернуться до сентября?
  - Откуда я знаю? - спросил я.
  “ Ну, это забавно, Джон. Держу пари, он возвращается, чтобы увидеть ту девушку.
  - Он говорит, что это его работа.
  ГЛАВА XIX.
  Морщинистый заглядывал в освещенныйящик для сухихпродуктов, который выполнял роль буфета. - Осталось всего два яйца и полбуханки хлеба, - грубо объявил он.
  “ Боже мой! ” воскликнул Уориксон, лежа на кровати и покуривая. Он заговорил мрачным голосом. Говорят, что этот тон принес ему популярное прозвище "Большое горе".
  С разных сторон света Морщинистый смотрел на маленький шкафчик с ужасающим видом, как будто намеревался таким образом напугать яйца, чтобы их стало больше двух, а хлеб - чтобы он превратился в буханку. - Чума его побери! - воскликнул он.
  - Ой, заткнись, Морщинка! - сказал Гриф с кровати.
  Морщинистый сел с видом строгим и добродетельным. - Ну, и что мы будем делать? - спросил он у остальных.
  Гриф, выругавшись, сказал: “Вот так-то! Теперь ты счастлив. Святая канцелярия инквизиции! Черт бы побрал твои пуговицы, Морщинки, ты всегда пытаешься помешать нам мирно умереть с голоду! В любом случае, до ужина еще два часа, и...
  - Хорошо, но что ты собираешься делать? - настаивал Морщинистый.
  Пеннойер, низко опустив голову, деловито царапал рисунок пером и тушью. Он оторвал взгляд от доски, чтобы выразить жалобный оптимизм. “Ежемесячное "Изумление" заплатит мне завтра. Они должны заплатить. Я ждал уже больше трех месяцев. Я собираюсь туда завтра и, возможно, получу его.
  Его друзья слушали с видом полной терпимости. “О, без сомнения, Пенни, старина”. Но в конце концов Морщинистый сочувственно хихикнул. На кровати глубоко в его горле заклокотало горе. После этого долгое время ничего не было сказано.
  Грохот нью-йоркских улиц слабо доносился до этой комнаты.
  Иногда можно было услышать топот ног в запутанных коридорах закопченного здания, которое стояло на корточках, дремлющее и старое, между двумя возвышающимися коммерческими структурами, которым пришлось бы издалека наклониться, чтобы разглядеть его. Продвижение города на север не привело к разрушению этого древнего сооружения, и оно ютилось там, потерянное и забытое, в то время как уходящие в облака башни шагали дальше.
  Тем временем первые сумерки пробрались в затуманенные окна комнаты. Пеннойер отбросил ручку и швырнул свой рисунок на чудесную кучу хлама, скрывавшую стол. - Слишком темно для работы. - Он закурил трубку и прошелся по комнате, расправляя плечи, как человек, чей труд ценен.
  Когда полностью сгустились сумерки, юноши, по-видимому, погрустнели. Торжественность сумрака, казалось, заставила их задуматься. - Зажги газ, Морщинистый, - раздраженно сказал Гриф.
  В потоке оранжевого света были отчетливо видны тусклые стены, увешанные эскизами, смятая кровать в одном углу, груды коробок и сундуков в другом, маленькая потухшая печка и чудесный стол. Кроме того, кое-где были развешаны драпировки винного цвета, а на полке, высоко наверху, стояли гипсовые слепки с пылью в складках. Длинная печная труба отклонилась не в ту сторону, а затем импульсивноповернулась к дыре в стене. На потолке была какая-то замысловатая паутина.
  - Что ж, давайте поедим, - сказал Гриф.
  “ Ешь, - сказал Морщинистый с издевкой. - Я же говорил тебе, что осталось всего два яйца и немного хлеба. Как мы будем есть?
  Снова столкнувшись лицом к лицу с этой проблемой, в час ужина Пеннойер и Гриф глубоко задумались. “Гром среди ясного неба!” Гриф наконец объявил результат своих размышлений.
  — Ну, если бы Билли Хоукер только была дома... - начал Пеннойер.
  - Но это не так, - возразил Морщинистый, - и это решает дело.
  Гриф и Пеннойер подумали еще. В конце концов Гриф сказал: “О, хорошо, давайте съедим то, что у нас есть”. Остальные сразу же согласились с этим предложением, как будто оно было у них в голове.
  Позже в коридоре послышались быстрые шаги и уверенный негромкий стук в дверь. Поставив жестяное ведерко на газовую плиту, Пеннойер занялся нарезкой хлеба, а Грейт Гриф, прикрепив резиновую трубку к газовой плите, крикнул: “Войдите!”
  Дверь открылась, и мисс Флоринда О'Коннор, фотомодель, ворвалась в комнату подобно вихрю шумных осенних листьев.
  “Привет, Сплаттер!” - закричали они.
  - О, мальчики, я пришел пообедать с вами.
  Это было похоже на шквал, обрушившийся на флотилию яхт.
  Гриф заговорил первым. “ Да, слышал? - недоверчиво переспросил он.
  “ Ну, конечно, видел. В чем дело?
  Они ухмыльнулись. “Что ж, старушка, - ответил Гриф, “ ты напала на нас не вовремя. Фактически, у нас ничего нет. Не говоря уже о том, что у нас нет ужина, и, более того, у нас нет ни су.
  “ Что? Опять? - воскликнула Флоринда.
  “ Да, снова. Тебе лучше поужинать сегодня дома.
  — Но я... я проткну вас, - нетерпеливо сказала девушка. “ Ах вы, бедные старые идиоты! Какой позор! Скажи, я проткну тебя”.
  - Конечно, нет, - строго сказал Пеннойер.
  “О чем ты говоришь, Сплаттер?” сердитым голосом потребовал ответа Морщинистый.
  “Нет, этоне пройдет”, - сказал Гриф решительным, но задумчивым тоном.
  Флоринда сняла шляпу, жакет и перчатки и повесила их, где ей заблагорассудится. “ У вас есть кофе, не так ли? Что ж, я не собираюсь двигаться ни на шаг. Вы отличные ребята!” — добавила она с горечью. “Вы все вытаскивали меня из множества передряг — о, сколько угодно раз - и теперь вы разорены, ведете себя как банда чуваков ”.
  Грейт Гриф установил режим кипячения кофе на газовой плите, но ему приходилось внимательно следить за этим, потому что резиновая трубка была короткой, стул стоял на сундуке, на стуле были закреплены две связки хвороста, а газовая плита стояла на хворосте. Приготовление кофе здесь считалось настоящим подвигом.
  Пеннуайер уронил на пол кусок хлеба. “ Вот! Мне придется стать скромницей.
  Морщинистый сидел, наигрывая серенады на гитаре, и хмуро смотрел на стол, как будто применял какой-то странный метод очистки его от мусора.
  Флоринду охватило Глубокое горе. “Вот, это не тот способ, которым варят кофе!”
  “Чего нет?”
  “ Ну, то, как ты это готовишь. Ты хочешь взять... — Она объяснила ему какой-то способ, который он не мог понять.
  “ Ради всего святого, Морщинистый, займись этим столом! Не сиди там, как музыкальная шкатулка, ” сказал Пеннойер, хватая яичницу и направляясь к газовой плите.
  Позже, когда они сели за стол, Морщинистый с удовлетворением сказал: “Что ж, кофе все равно вкусный”.
  “ Вкусно, ” сказала Флоринда, “ но приготовлено неправильно. Я покажу тебе, как, Пенни. Ты первый...”
  “ Да перестань ты, Сплаттер, ” сказал Гриф. - Вот, возьми яйцо.
  - Я не люблю яйца, - сказала Флоринда.
  “Возьмите яйцо”, - угрожающе сказали три хозяина.
  - Говорю тебе, я не люблю яйца.
  “Возьми яйцо!” — повторили они.
  “Ну что ж, ” сказала Флоринда, “ тогда я возьму одну; но вам не нужно вести себя как пара таких пижонов — и, о, может быть, вы мало пообедали. У меня был такой вкусный ланч! В студии Понтиака. У него прекрасная студия ”.
  Эти трое выглядели угнетенными. - Я видел кое-что из его вещей в галерее Стенсила, - угрюмо сказал Гриф, - и они прогнили.
  — Да, отвратительный, - сказал Пеннойер.
  - Отвратительно, - сказал Гриф.
  “ Ну что ж, — возразила Флоринда, - если у мужчины шикарная студия и он одевается ... ну, вроде как Вилли, знаете ли, а вы, ребята, сидите здесь, как совы в пещере, и говорите: "гнило—гнило—гнило". Ты далеко. Пейзажи Понтиака — ”
  “Пейзажи к чертям собачьим! Поставьте любую его работу рядом с работой Билли Хокера и посмотрите, как это выглядит”.
  “ А, ну да, ”у Билли Хоукер", - сказала Флоринда. - А, ну да.
  При упоминании имени Хоукер они все повернулись, чтобы вглядеться в ее лицо.
  ГЛАВА XX.
  “Он написал, что возвращается домой на этой неделе”, - сказал Пеннойер.
  - Правда? - равнодушно спросила Флоринда.
  “ Да. Разве ты не рад?
  Они все еще смотрели ей в лицо.
  “ Да, конечно, я рада. А почему мне не радоваться? - с вызовом воскликнула девушка.
  Они ухмыльнулись.
  “ О, конечно. Билли Хоукер - хороший парень, Сплаттер. У тебя есть особое право радоваться.
  “ Вы, люди, меня утомляете, ” возразила Флоринда. “Билли Хоукеру на меня наплевать, и он никогда не пытался показать, что ему наплевать”.
  “Нет”, - сказал Гриф. “Но это не значит, что тебе наплевать на Билли Хоукер. Ах, Флоринда!”
  Казалось, что горло девушки слегка сжалось. “Ну, а что, если я это сделаю?” - спросила она наконец.
  - Утебя есть сигарета? - спросил Гриф.
  Флоринда взяла сигарету, закурила и, усевшись на диван, который тайно служил ящиком для угля, яростно закурила.
  - А что, если я соглашусь? - снова потребовала она ответа. - В любом случае, это лучше, чем понравиться одному из вас, дублирующих.
  “О, Сплаттер, бедный маленький откровенный ребенок!” - грустно сказал Морщинка.
  Гриф поискал среди трубок, пока не нашел самую лучшую. - Да, Сплаттер, разве ты не знаешь, что, когда ты так откровенен, ты бросаешь вызов всем законам своего пола, и дикие глаза бросаются тебе вслед?
  “О, ты говоришь сквозь шляпу”, - ответила Флоринда. “Билли все равно, нравится он мне или нет. И если бы он услышал меня сейчас, то в любом случае не обрадовался бы и не дал отбой. Я это знаю. ” Девушка сделала паузу и посмотрела на ряд гипсовых слепков. - И все же тебе не обязательно все время швырять это в меня.
  “Мы этого не делали”, - возмущенно сказал Морщинистый. “Ты сам в себя это бросил”.
  “Что ж, - продолжала Флоринда, - это лучше, чем любить кого-то из вас, дублирующих,нихоу. Он зарабатывает деньги и...
  “ Ну вот, ” сказал Гриф, “ теперь ты попал в точку! Бедад, ты достиг той точки в панегирике, когда, если ты снова двинешься с места, тебе придется вернуться назад ”.
  — Конечно, меня совершенно не волнует, есть ли у человека деньги...
  “Нет, конечно, не знаешь, Сплаттер”, - сказал Пеннойер.
  “ Но тогда ты понимаешь, что я имею в виду. Парень - это не мужчина, и он не может держаться прямо, если у него нет денег. И Билли Хоукер зарабатывает достаточно, чтобы вы почувствовали, что никто не смог бы переступить через него, разве вы не знаете? И в нем тоже нет ничего от джея. Он чистокровный, разве ты не знаешь?
  Поразмыслив, Пеннойер сказал: “Это довольно тяжело для всех нас, Сплаттер”.
  — Ну, конечно, он мне нравится, но... но...
  - Что? - спросил Пеннойер.
  - Я не знаю, - ответила Флоринда.
  Пурпурный Сандерсон жил в этой комнате, но обычно обедал вне дома. В определенный период своей жизни, еще до того, как он стал великим художником, он изучил профессиюгазовщика, и когда его мнение не совпадало с мнением арт-менеджеров большинства нью-йоркских изданий, он пошел навестить друга, который был водопроводчиком, и впоследствии говорили, что он уважал мнение этого человека. Он часто посещал очень опрятный ресторан на Двадцать третьей улице. Было известно, что субботними вечерами Морщинки, Гриф и Пеннойер часто ссорились с ним.
  Когда Флоринда замолчала, вошел Пурпурный. “Привет, Сплаттер!” Аккуратно вешая пальто, он сказал остальным: “Что ж, арендная плата будет выплачена через четыре дня”.
  - Неужели? - изумленно спросил Пеннойер.
  “Конечно, так и будет”, - ответил Пурпур с видом опытного финансиста.
  - Душа моя! - воскликнули Морщинки.
  “Ох, заткнись, Пурпурный!” - сказал Гриф. “Ты меня утомляешь, когда приходишь сюда с жалобами на квартплату. Я просто становилась счастливой”.
  “Ну, и как мы собираемся это оплачивать? В этом-то и суть”, - сказал Сандерсон.
  Морщинистый поглубже устроился в кресле и уныло заиграл на гитаре. Гриф бросил на Сандерсона полный ярости взгляд, а затем уставился в стену. - Ну, мы могли бы позаимствовать это у Билли Хоукер, - сказал Пеннойер.
  Тут Флоринда рассмеялась.
  “О, - поспешно продолжил Пеннойер, - если эти люди из ”Изумления“ заплатят мне, как они обещали, я получу деньги”.
  “Так и будет”, - сказал Гриф. “У тебя будут деньги, которые можно потратить. Люди из "Изумления" когда-нибудь платили тебе, когда обещали? Мне кажется, ты вдруг стал удивительно важным человеком. Ты говоришь как художник”.
  Морщинки тоже улыбнулись Пеннуайеру. “Известные люди из журналов хотели, чтобы Пенни наняла моделей и попробовала себя и для них. Это стоило бы ему всего лишь стопки блюзов. К тому времени, когда он вложит все свои деньги, которых у него нет, и арендная плата будет просрочена на три недели, он сможет попросить арендодателя подождать семь месяцев до утра понедельника после дня публикации. Продолжай, Пенни.
  После некоторого молчания Сандерсон упрямо сказал: “Ну, и что же нам делать? Арендная плата должна быть уплачена”.
  Морщины заиграли более грустную музыку. Гриф нахмурился еще сильнее. Пеннойер, очевидно, обдумывал план.
  Флоринда вынула изо рта сигарету, чтобы улыбаться свободнее.
  “Мы могли бы выбросить Пурпурный”, - сказал Гриф с вдохновенным видом. “Это положило бы конец всем этим дискуссиям”.
  “ Ты! ” яростно воскликнул Сандерсон. “ Ты ни минуты не можешь оставаться серьезным. Если бы у тебя не было нас, чтобы позаботиться о тебе, ты бы даже не заметил, когда они выбросили тебя на улицу.
  - А я бы не стал? - спросил Гриф.
  “ Ну, послушайте, ” вмешалась Флоринда, - я пойду домой, если только вы не сможете быть поинтереснее. Я смертельно сожалею об арендной плате, но ничего не могу поделать, и...
  “Сюда! Садись! Держись, Сплаттер!” - кричали они. Гриф повернулся к Сандерсону: “Пурпурный, ты заткнись!”
  Флоринда снова свернулась калачиком на диване и закурила еще одну сигарету. Разговор шел об именах других, более успешных художников, чьи работы они обычно называли “гнилыми”.
  ГЛАВА XXI.
  Пеннойер, возвращаясь однажды утром домой с двумя гигантскими пирожными в качестве дополнения клюбомузавтраку в "логове", увидел молодого человека, выпрыгнувшего из повозки. Он крикнул. “ Привет, Билли! Привет!
  “ Привет, Пенни! ” сказал Хоукер. “ Что ты делаешь на улице так рано? Было чуть больше девяти часов.
  “ Вышли позавтракать, - сказал Пеннойер, размахивая пирожными. - Хорошо провели время, старина?
  “Отлично”.
  -Много работаете?
  “ Нет. Не очень. Как поживают все люди?
  “О, очень вкусно. Заходи и посмотри, как мы завтракаем”, - сказал Пеннойер, распахивая дверь кабинета. Морщинистый, в рубашке, варил кофе. Гриф сидел в кресле, пытаясь ослабить хватку сна. “Эй, Билли Хоукер, привет!” - закричали они.
  - Гдеволк, ребята? Он уже у двери?
  “ ‘Уже у двери?’ Он на полпути к задней лестнице и быстро приближается. Он и домовладелец будут здесь завтра. ‘Мистер домовладелец, позвольте мне представить мистера Ф. Вульфа из Хангера, штат Нью-Джерси. Мистер Вульф—мистер Домовладелец”.
  - Настолько плохо? - переспросил Хоукер.
  “ Еще бы! Изи-стрит - это где-то в раю, насколько нам известно. Позавтракаешь? — Я имею в виду кофе с пирожным.
  “ Нет, спасибо, мальчики. Я уже позавтракал.
  На рубашке прибавилось морщин, Гриф встрепенулся, и Пеннойер принес кофе. Весело побросав несколько рисунков со стола на пол, они, таким образом, освободили место для завтрака и с сияющими улыбками расположились у доски.
  “ Ну что, Билли, возвращайся к старой банде, а? Как тебе понравилась страна? Много поработал?
  “ Не очень. Несколько вещей. Как у всех дела?
  “Сплаттер был здесь прошлой ночью. Смотрел куда глаза глядят. Кажется, был рад услышать, что ты скоро возвращаешься.
  - А она? Пенни, ди,кто-нибудь звонил, чтобы я нарисовал для них портрет за десять тысяч долларов?”
  “ Нет. Однако тот рамщик был здесь со счетом. Я сказал ему...
  Потом Хоукер пересек коридор и распахнул дверь своей большой студии. Огромное окно в крыше, расположенное высоко над его головой, проливало свои ясные лучи на сцену, которая, казалось, указывала на то, что кто-то совсем недавно прекратил здесь работу и уехал за город. Дальняя дверца шкафа была открыта, и внутри виднелись следы внезапного разграбления.
  На высоком голландском мольберте стояла незаконченная “Девушка в яблоневом саду", а на полу толстым слоем лежали наброски и этюды. Хоукер взял трубку и набил ее из своего друга коричнево-золотого кувшина. Он бросился в кресло, достал из кармана конверт, высыпал из него на ладонь две фиалки и долго смотрел на них. На стенах мастерской в тяжелых позолоченных рамах висели различные произведения его жизни, изображавшие его и фиалки.
  Наконец Пеннойер стремительно ворвался к нему. “Привет, Билли! подойди и... В чем дело?”
  Хоукер торопливо положил фиалки в конверт и сунул его в карман. - Ничего, - ответил он.
  “ Ну, мне показалось— ” сказал Пеннойер. - Мне показалось, что вы выглядите довольно взволнованным. Разве у тебя не было... Мне показалось, я что—то видел у тебя в руке.
  - Говорю вам, ничего! - воскликнул Хоукер.
  “ Э—э-э, прошу прощения, - сказал Пеннойер. “Ну, я собирался сказать тебе, что у нас все кончено с Сплаттер, и она хочет тебя видеть”.
  “ Хочет меня видеть? Зачем? ” требовательно спросил Хоукер. - Тогда почему бы ей не подойти сюда?
  “Я уверен, что не знаю”, - ответил Пеннойер. “Она послала меня позвонить вам”.
  “Ну, ты думаешь, я собираюсь ... О, ну, я полагаю, она хочет быть неприятной и знает, что потеряет определенную психологическую позицию, если придет сюда, но если она встретит меня на твоем месте, она может быть такой же чертовски неприятной, как она ... Вот и все, держу пари”.
  Когда они вошли в кабинет, Флоринда смотрела в окно. Она стояла спиной к двери.
  Наконец она повернулась к ним, держась очень прямо. - Ну, Билли Хоукер, - мрачно сказала она, - ты, кажется, не очень рада видеть парня.
  - Боже мой, неужели ты думал, что я собираюсь кувыркаться в воздухе?
  - Что ж, вы не вышли, когда услышали, что я прохожу мимо вашей двери, - сказала Флоринда с мрачной обидой.
  Хоукер казался взъерошенным и раздосадованным. “О, великий Скотт!” - сказал он, делая жест отчаяния.
  Флоринда вернулась к окну. В последовавшем разговоре она не принимала участия, за исключением тех случаев, когда представлялась возможность произнести какую-нибудь речь Хоукера, что она и делала короткими презрительными фразами. Хоукер ничего не ответил, только бросил в ее сторону свирепый взгляд. Наконец он сказал: “Что ж, мне нужно пойти и кое-что сделать”. Флоринда не отвернулась от окна. - Ну, пока, ребята, - сказал Хоукер. - Увидимся позже.
  Когда хлопнула дверь, Пеннойер извиняющимся тоном сказал: “Билли сегодня утром немного не наелся”.
  - О чем? - спросил Гриф.
  — Я незнаю; но когда я пошел звонить ему, он сидел, глубоко погрузившись в кресло, и смотрел на какую-то... - Он посмотрел на Флоринду и замолчал.
  - На что уставилась? - спросила Флоринда, отворачиваясь от окна.
  Пеннойер казался смущенным. “Ну, я не знаю— думаю, ничего— я не очень хорошо видел. Я всего лишь дурачился.
  Флоринда подозрительно вгляделась в его лицо. - На что уставилась? - повелительно спросила она.
  - Говорю вам, ничего! - крикнул Пеннойер.
  Флоринда посмотрела на него, колеблясь и раздумывая. Наконец она тихо сказала: “Ах, продолжай, Пенни. Расскажи мне.
  “ Говорю вам, ничего особенного не было! - решительно воскликнул Пеннойер. “ Я просто развлекал вас. Садись, Сплаттер, и выкури сигарету.
  Она подчинилась, но продолжала с сомнением поглядывать на Пеннуайера. Однажды она сказала ему наедине: “Давай, Пенни, рассказывай. Я знаю, что это было что-то из-за того, как ты себя ведешь”.
  - О, перестань, Сплаттер, ради всего святого!
  -Помоги мне, - взмолилась Флоринда.
  “Нет”.
  - Расскажи мне.
  “Нет”.
  - Пожалуйста, скажите мне.
  “Нет”.
  - О, продолжай.
  “Нет”.
  “ Ах, почему ты такая злая, Пенни? Ты же знаешь, я бы сказал тебе, если бы все было по-другому.
  “ Но это не мое дело, Сплаттер. Я не могу рассказать тебе кое-что, что является личным делом Билли Хоукер. Если бы я это сделал, я был бы полным болваном”.
  “ Но я никогда не скажу, что ты мне рассказала. Продолжай.
  “Нет”.
  - Пожалуйста, скажите мне.
  “Нет”.
  ГЛАВА XXII.
  Когда Флоринда ушла, Гриф спросил: “Ну, и что же это было?” Морщинки с любопытством выглядывали с его чертежной доски.
  Пеннойер раскурил трубку и держал ее у уголка рта с видом человека рассудительного. Наконец он сказал: “Это были две фиалки”.
  - Ты не можешь сказать! - воскликнул Морщинистый.
  “Ну, я повешен!” - воскликнул Гриф. “Держал их в руке и хандрил над ними, да?”
  “Да”, - ответил Пеннойер. “Скорее всего, так”.
  “Ну, я повешен!” - сказали одновременно Гриф и Морщинки. Они улыбнулись довольными, как мальчишки. “ Слушай, как ты думаешь, кто она? Без сомнения, кто-то, с кем он познакомился этим летом. Ты бы когда-нибудь подумал, что старина Билли способен на такое? Что ж, будь я проклят!”
  В конце концов Морщинистый сказал: “Что ж, это его личное дело”. Это было сказано тоном долга.
  “Конечно, это его личное дело”, - возразил Гриф. -"Конечно".“Но кто бы мог подумать...” — Они снова ухмыльнулись.
  Когда Хоукер вошел в кабинет несколько минут спустя, он, возможно, заметил что-то необычное в общем поведении. “ Послушай, Гриф, ты не одолжишь мне свой— Как дела? - спросил он.
  Вместо ответа они ухмыльнулись друг другу, а затем ему.
  “Вы похожи на кучу шахматных кошек”, - сказал он им.
  Они продолжали ухмыляться.
  Очевидно, чувствуя себя неспособным справиться с этими явлениями, он, наконец, подошел к двери. “Что ж, это прекрасная выставка”, - сказал он, стоя, положив руку на дверную ручку и рассматривая их. “Выиграли пари на выборах? Только что умерла какая-то старая добрая тетушка? Нашли что-то новое, чтобы заложить? Нет? Ну, я этого не вынесу. Ты похожа на тех рыб, которых находят в глубоком море. До свидания!”
  Когда он открыл дверь, они закричали: “Подожди, Билли! Билли, посмотри сюда! Скажи, кто она?”
  -Что? -спросиля
  - Кто она? - спросил я.
  “Кто есть кто?”
  Они рассмеялисьэд кивнул. “Ну, ты знаешь. Она. Ты что, не понимаешь? Она”.
  “ Вы рассуждаете, как сумасшедшие, - сказал Хоукер. - Не понимаю, что вы имеете в виду.
  “О, ты не понимаешь, да? Ты не понимаешь? О, нет! Как насчет тех фиалок, над которыми ты хандрил сегодня утром? Эх, старина! О, нет, ты не понимаешь, что мы имеем в виду! О, нет! Как насчет тех фиалок, а? Как насчет них?”
  Хоукер с раскрасневшимся и гневным лицом посмотрел на Пеннуайера. “ Пенни— ” Но горе и морщины с ревом прервали его. “ О-хо-хо, мистер Хоукер! так это правда, да? Это правда. Ты славная птичка, да. Ну, старый негодяй! К черту твою фотографию!”
  Хоукер, угрожающе взглянув на них, ушел. Они сидели, хихикая.
  В полдень, встретив Морщинистого в коридоре, он сказал: “Эй, Морщинистый, подойди сюда на минутку, ладно? Послушай, старина, я... я...
  - Что? - спросил Морщинистый.
  — Ну, ты знаешь, я... я... конечно, каждыймужчина, вероятно, время от времени выставляет себя полным идиотом, и я...
  “А ты что?” - спросил Морщинистый.
  “Ну, мы, знаете ли, что—то вроде банды хулиганов, и я просто достаточно идиот, чтобы чувствовать, что мне все равно слышать ... не хочется слышать... ну, вы знаете, ее имя использовалось”.
  “Благослови вас бог, ” ответил Морщинистый, “ мы не назвали ее имени. Мы не знаем ее имени. Как мы могли бы это использовать?”
  “ Ну, я знаю, ” сказал Хоукер. - Но вы понимаете, что я имею в виду, морщины.
  “ Да, я понимаю, что вы имеете в виду, ” с достоинством сказал морщинистый. “ Не думаю, что вы хуже обычного. И все же я не знал, что мы такие разбойники.
  “Конечно, я перестарался”, - поспешно ответил Хоукер. — Но ... ты должен понять, что я имею в виду, Морщинки.
  После того, как Морщинистый немного подумал, он сказал: “Ну, я думаю, что да. Хорошо. Это продолжается”.
  Войдя в кабинет, Морщинистый сказал: “Вы, ребята, должны прекратить приставать к Билли, вы слышите?”
  “Мы?” - воскликнул Гриф. “Мы должны уволиться? Что ты делаешь?”
  - Ну, я тоже уволился.
  Пеннойер сказал: “Ах, ха! Билли прыгала на тебе”.
  “Нет, он этого не делал, — настаивал морщинистый, - но он дал мне понять, что это ... ну, довольно— довольно священная тема”. Морщинки покраснели, когда остальные захихикали.
  Днем, когда Хоукер медленно спускался по лестнице, его чуть не пронзило перо шляпы, которое на голове гибкой и довольно хрупкой девушки устремилось к нему из темноты.
  “ Привет, Сплаттер! - крикнул он. - Ты торопишься.
  - Это ты, Билли? - спросила девушка, вглядываясь, потому что коридоры этого старого здания всегда оставались погруженными в темноту, похожую на подземелье.
  “ Да, это так. Куда ты направляешься такой стремительной походкой?
  “ Хочу повидаться с мальчиками. У меня есть бутылка вина и немного— немного маринованных огурцов, ты знаешь. Я собираюсь уговорить их позволить мне поужинать сними сегодня вечером. Возвращаешься, Билли?
  - Ну, нет, я на это и не рассчитываю.
  Затем он случайно оказался перед светом, который просачивался сквозь тусклые серые стекла маленького окошка.
  “ О, крэкки! ” воскликнула девочка. “ Какая ты красивая, Билли! Идешь на коронацию?
  “ Нет, ” сказал Хоукер, серьезно глядя поверх воротника на свою одежду. — Дело в том, что... э—э... ну, мне нужно позвонить.
  “Звонок — благослови нас бог! И ты действительно собираешься надеть те серые перчатки, которые держишь в руках, Билли? Послушай, подожди, пока не завернешь за угол. Они не потерпят их на этой улице”.
  —Ну что ж, - сказал Хоукер, оценивая перчатки, - ну что ж.
  Девушка подняла на него глаза. - К кому ты собираешься обратиться?
  - О, - сказал Хоукер, - друг.
  “ Должно быть, ты кто-то необыкновенный, ты выглядишь такой ужасно корректной. Вернись, Билли, ладно? Возвращайся и поужинай с нами.
  — Ну, я... я не верю, что смогу.
  “ Да ладно тебе! Так весело, когда мы вместе обедаем. Правда, Билли?”
  —Ну, я...
  “ О, не будь таким глупым! Девушка топнула ногой и сердито сверкнула на него глазами.
  — Хорошо, я посмотрю... Я посмотрю, если смогу... Я не могу сказать... — Он бросил ее довольно поспешно.
  В конце концов Хоукер появился в одном строгом доме, где довольно нервными пальцами позвонил в колокольчик.
  Но ее не было дома. Когда он спускался по ступенькам, глаза у него были как у человека, на которого обрушилась удача. Когда он шел по улице, у него был какой-то неуловимый вид человека, с которым жестоко обошлись. Когда он завернул за угол, его губы были странно сжаты, как будто он был человеком, жаждущим мести.
  ГЛАВА XXIII.
  “Это в самый раз”, - сказал Гриф.
  “Это недостаточно круто”, - сказал Морщинистый.
  - Ну, думаю, я знаю, какой должна бытьтемпература fили бордового.
  “ Ну, я думаю, что нет. Если бы это была пахта, вы бы знали, но о кларете ничего не скажешь”.
  Флоринда, в конце концов, решила вопрос. “Это недостаточно круто”, - сказала она, положив руку на бутылку. - Положи это на подоконник, Гриф.
  “ Хм! Сплаттер, я думал, ты знаешь больше, чем...
  “ Ой, заткнись! ” вмешался деловитый Разносчик из дальнего угла. “ Кто собирается за картофельным салатом? Вот что я хочу знать. Кто идет?”
  “Морщины”, - сказал Гриф.
  “Горе”, - сказали Морщинки.
  “Вот”, - сказал Пеннойер, подходя ближе и с удовлетворением разглядывая позднюю работу. “Вот тебе три стакана и маленький стаканчик; а потом, Гриф, тебе придется пить из кружки”........"
  “ Я перекрашусь в черный цвет дважды, если захочу! ” воскликнул Гриф. “Я бы не стал пить кларет из кружки, чтобы спасти свою душу от того, что ее ущипнут!”
  “ Ты простофиля, ты рассуждаешь как цветущий британский болван, над которым никогда не заходит солнце! Чего ты хочешь?
  “ Ну, хватит и без этого — что с тобой? Три стакана и маленький стаканчик.
  — Да, но если придет Билли Хоукер...
  “ Ну, тогда дай ему попить из кружки. Он...
  “ Нет, он этого не сделает, - внезапно сказала Флоринда. - Я сама отнесу кружку.
  “ Ладно, Сплаттер, ” кротко согласился Гриф. “ Кружку я оставлю себе. Но все же я не понимаю, почему Билли Хоукер...
  - Я возьму кружку, - твердо повторила Флоринда.
  — Но я не понимаю, почему...
  “Оставь ее в покое, Гриф”, - сказал Морщинистый. “Она решила, что это героический поступок. Ты не можешь ее сейчас тронуть”.
  “ Ну, и кто же будет за картофельным салатом? ” снова воскликнул Пеннойер. - Вот что я хотел бы знать.
  “Морщины”, - сказал Гриф.
  “Горе”, - сказали Морщинки.
  - Знаешь, - заметила Флоринда, поднимая голову от спагетти, - Билли Хоукер мне уже не так нравится, как раньше. Рукава ее чудесных рук были закатаны выше локтей, и она отвернулась от плиты и взяла вилку, как будто была поражена этим вдохновением.
  Последовало короткое молчание, а затем Морщинистый вежливо сказал: “Нет”.
  “ Нет, - продолжала Флоринда, - я действительно не верю, что знаю. Внезапно она вздрогнула. “ Послушай! Разве это не он сейчас идет?”
  В каком-то отдаленном коридоре послышался глухой топот шагов, но он медленно стих, сменившись тишиной.
  - Я так и думала, что это может быть он, - сказала она, принимаясь заспагетти........
  “Я надеюсь, что старый индеец приедет, - сказал Пеннойер, - но я не верю, что он приедет. Сдается мне, он, должно быть, собирается посмотреть...
  - Кто? - спросила Флоринда.
  - Ну, ты же знаешь, они с Холланденом обычно ужинают вместе, когда оба в городе.
  Флоринда посмотрела на Пеннуайера. “ Я знаю, Пенни. Ты, должно быть, считала меня удивительно умной, раз не понимала всех твоих промахов. Но меня это не так уж сильно волнует. Правда, не волнует.
  “Конечно, нет”, - согласился Пеннойер.
  - На самом деле нет.
  - Конечно, нет.
  “ Послушайте! ” воскликнул Гриф, стоявший у двери. “А вот и он”. Кто-то приближался, насвистывая мелодию из "Травиаты“, которая звучала громко и ясно, низко и приглушенно, пока свистун петлял по запутанным коридорам. Этот воздух был такой же неотъемлемой частью Хокера, как и его пальто. Спагетти подошли к критической стадии. Флоринда уделила этому все свое внимание.
  Когда Хоукер открыл дверь, он перестал насвистывать и хрипло произнес: “Привет!”
  “ Настоящий мужчина! - сказал Гриф. - Сходи закартофельным салатом, ладно, Билли? Вот хороший мальчик! Он отказался”.
  - Он не сможет нести салат в этих перчатках, - перебила Флоринда, отрывая глаза от работы и с неудовольствием рассматривая их.
  “ Повесь перчатки! ” крикнул Хоукер, вырывая их у него из рук и швыряя на диван. - Что с тобой такое, Сплаттер? - спросил я.
  Пеннойер сказал: “Боже, какая же ты вспыльчивая, Билли!”
  “ Да, ” ответил Хоукер. “ Я чувствую себя апачом. Где вы берете этот проклятый картофельный салат?
  “ На Второй авеню. Ты знаешь где. В старом доме.
  - Нет, не знаю! - огрызнулся Хоукер.
  —Почему...
  - Ну вот, - сказала Флоринда, - я пойду. - Она уже закатала рукава и облачалась в шляпу и жакет.
  “Нет, ты не пойдешь”, - сказал Хоукер, переполненный гневом. “Я пойду сам”.
  - Мы можем пойти обе, Билли, если ты так настаиваешь, - примирительно ответила девушка.
  - Тогда мыпойдем. Чего ты там стоишь?
  Когда эти двое ушли, Морщинистый сказал: “Лорди! Что случилось с Билли?”
  “Он обсуждал искусство с каким-то придурком”, - сказал Гриф таким тоном, как будто это было последним условием человеческих страданий.
  “Нет, сэр”, - сказал Пеннойер. “Это что-то связанное с ныне прославленными фиалками”.
  В коридоре Флоринда спросила: “Что... что делает тебя такой уродливой, Билли?”
  - Ну, я же не уродина, правда?
  — Да, ты такой - уродливый, как ничто другое.
  Вероятно, он увидел обиду в ее глазах, потому что сказал: “Ну, я не хочу быть уродливым”. Его тон казался нежным. В коридорах было очень темно, и девушка положила ладонь ему на плечо. Когда они поворачивали за поворот лестницы, выбившаяся прядь ее волос задела его висок. - О! - тихо воскликнула Флоринда.
  “ Возьмем еще кларета, ” задумчиво заметил Хоукер. “ И немного коньяка к кофе. И сигарет. Ты думаешь о чем-нибудь еще, Сплаттер?
  Когда они выходили из магазина знаменитых поставщиков картофельного салата на Второй авеню, Флоринда взволнованно воскликнула: “Эй, Билли, дай-ка я понесу это!”
  “ Что за дьявольская чушь! - вспыхнув, воскликнул Хоукер. - Конечно, нет!
  - Ну, - запротестовала Флоринда, - это может как-нибудь испачкать ваши перчатки.
  “ Ради всего святого, а что, если это произойдет? Скажите, молодая женщина, вы думаете, я один из этих приятных парней?
  — Нет, Билли, но тогда, ты знаешь...
  - Ну, если вы не принимаете меня за какого-нибудь Придурка, оставьте нас в покое в этом проклятом деле с перчатками!
  — Я не имел в виду...
  “ Ну, ты намекал, что у меня единственная пара серых перчаток во вселенной, но ты ошибаешься. Есть несколько пар, и их не обязательно сохранять как уникальные в истории”.
  “ Они не серые. Они...
  “ Они серые! Я полагаю, что ваши выдающиеся предки в Ирландии не обучали свои семьи изготовлению перчаток, и поэтому от вас не ожидают...
  - Билли! - позвал я
  “От вас не ожидают, что вы поверите, будто люди носят перчатки только в холодную погоду, а потом вы ожидаете увидеть варежки”.
  На лестнице, в темноте, он вдруг воскликнул: “Эй, берегись, а то упадешь!” Он потянулся к ее руке, но она увернулась от него. Позже он снова сказал: “Осторожно, девочка! Что заставляет тебя так спотыкаться? Вот, дай мне бутылку вина. Я вполне могу ее нести. Ну вот, теперь ты справишься?
  ГЛАВА XXIV.
  - Пенни, - сказал Гриф, глядя через стол на своего друга, - если человек думает о куче из двух фиалок, сколько он будет думать о тысяче фиалок?
  “Два к тысяче - это пятьсот раз, дурак!” - сказал Пеннойер. - Я бы ответил на ваш вопрос, если бы он не касался запретной темы.
  Вдалеке Морщинистый и Флоринда готовили раритеты по-валлийски.
  “ Придержите языки! ” рявкнул Хоукер. - Варвары!
  “Гриф, - сказал Пеннойер, - если мужчина любит женщину больше, чем всю вселенную, насколько сильно он любит всю вселенную?”
  “ Бог знает, ” благочестиво сказал Гриф. - Хотя мне не подобает отвечать на твой вопрос.
  Скрин и Флоринда пришли с Welsh rarebits с большим триумфом. - Ну вот, - сказала Флоринда,- Как только с этим будет покончено, я пойду домой. Уже одиннадцать часов.— Наливай эль, Гриф.
  Чуть позже появился Пурпурный Сандерсон из the world. Он повесил шляпу и бросил взгляд, полный надлежащего финансового недовольства, на остатки пиршества. — Кто был...
  “Прежде чем ты вздохнешь, Пурпур, ты, безжалостная мразь, позволь мне сказать тебе, что мы не потерпим здесь никаких упоминаний о двух фиалках”, - сказал Пеннойер.
  — Что за...
  “О, все в порядке, Пурпурный, ” сказал Гриф, “ но ты собирался сказать что-то о двух фиалках прямо тогда. Не так ли, старая летучая мышь?
  Сандерсон выжидающе ухмыльнулся. “Что за шум?” - спросил он.
  “Никакого скандала”, - сказали они ему. “Просто соглашение, чтобы ты не болтал без умолку о двух фиалках”.
  - Какие две фиалки?
  - Съешь что-нибудь редкое, Пурпурное, - посоветовал Морщинистый, - и не обращай внимания на этих маньяков.
  - Так что это за история с двумя фиалками? - спросил я.
  “О, это просто какой-то сон. Они бормочут что угодно”.
  “ Кажется, я знаю, ” кивнула Флоринда. - Это кое-что, что касается Билли Хоукер.
  Гриф и Пеннойер усмехнулись, а Морщинистый сказал: “Ты ничего не знаешь об этом, Сплаттер. Билли Хоукер это вообще не касается”.
  - Тогда чего же он косится? - воскликнула Флоринда.
  Морщинистый потянулся за гитарой и заиграл серенаду “Серебряная луна сияет...”
  - Заткнись! - сказал Пеннойер.
  Тогда Флоринда снова воскликнула: “Чего он косится?”
  Пеннойер и Гриф захихикали над невозмутимым Хокером, который молча уничтожил рэребита.
  “ Это ты, да, Билли? ” спросил Сандерсон. - Ты занимаешься этим делом с двумя фиолетовыми?
  “Я не знаю, о чем они говорят”, - ответил Хоукер.
  - А ты, честно говоря, нет? - спросила Флоринда.
  - Ну, совсем чуть-чуть.
  “ Вот! ” сказала Флоринда, снова кивая. - Я знала, что он замешан в этом.
  “Он вообще в этом не замешан”, - сказали Пеннойер и Гриф.
  Позже, когда сигареты закончились, Хоукер вызвался сходить за новой порцией, и когда он поднялся, вопрос, казалось, сорвался с губ Флоринды и застыл на них. Как только дверь за ним закрылась, она спросила: “Что там насчет двух фиалок?”
  “Вообще ничего”, - ответил Пеннойер, явно сильно обиженный. Он откинулся на спинку стула с видом неприступной крепости.
  “ О, давай, расскажи мне! Пенни, я думаю, ты очень злая.Гриф, скажи мне!
  “Сияет серебряная луна;
  О, приди, любовь моя, ко мне!
  Мое сердце...
  “Помолчи, Морщинка, ладно?— Что это было, Гриф? О, давай, рассказывай!”
  “ Зачем ты хочешь это знать? ” воскликнул Гриф в крайнем раздражении. “У тебя больше пресловутого любопытства — это вообще ничего не значит, я тебе все время говорю”.
  - Ну, я знаю, что это так, - угрюмо ответила Флоринда, - иначе ты бы мне сказал.
  Когда Хоукер принес сигаретыrettes, Флоринда выкурила одну, а затем объявила: “Ну, мне пора идти”.
  - Кто отвезет тебя домой, Сплаттер?
  - О, кто угодно, - ответила Флоринда.
  - Вот что я тебе скажу, - сказал Гриф, - мы разыграем несколько партий в покер, и тот, кто выиграет, удостоится высокой чести доставить мисс Сплаттер домой, к ее матери.
  Пеннойер и Морщинистый быстро расставили тарелки на одном конце стола. Пальцы Грифа перекатывали половинки колоды карт с довольным рвением хорошего игрока. Лица посерьезнели от азартной торжественности. “Итак, вы, индейцы, - сказал Гриф, сдавая карты, - ничья, как вы понимаете, а затем вскрытие”.
  Флоринда наклонилась вперед в своем кресле, пока оно не встало на две ножки. Карты Пурпурного Сандерсона и Хоукера были обращены к ней. Сандерсон серьезно рассматривала две пары — тузов и дам. Хоукер просмотрела маленькую пару семерок. “Они играют вничью, не так ли?” - спросила она Грифа.
  “ Конечно, ” сказал Гриф. - Сколько их, Ринк?
  - Четыре, - жалобно ответил Морщинистый.
  - Дай мне три, - сказал Пеннойер.
  “Дай мне один”, - сказал Сандерсон.
  “ Дай мне три, ” сказал Хоукер. Когда он снова поднял руку, стул Флоринды опасно накренился. Она увидела, что к маленькой паре прибавилось еще семь. Ничья Сандерсона ему не помогла.
  “Дилеру то же самое”, - сказал Гриф. “Что у тебя, Ринк?”
  “Ничего”, - сказал Морщинистый, кладя его на стол лицевой стороной вверх. “До свидания, Флоринда”.
  “Ну, у меня есть две маленькие пары”, - с надеждой сказал Пеннойер. “Победить их?”
  “Ничего хорошего”, - сказал Сандерсон. “Две пары — тузы на руках”.
  “ Ничего хорошего, ” сказал Хоукер. - Три семерки.
  “Ума не приложу”, - сказал Гриф. “Билли, ты счастливый человек. Да направят тебя Небеса на Третьей авеню!”
  Флоринда подошла к окну. - Кто выиграл? - спросила она, беспечно поворачиваясь.
  “Билли Хоукер”.
  “ Что! Неужели он? - удивленно спросила она.
  “Не бери в голову, Сплаттер. Когда-нибудь я выиграю”, - сказал Пеннойер. “Я тоже”, - воскликнул Гриф. “ Спокойной ночи, старушка! ” сказал Морщинистый. Они столпились в дверях. “ Держись за Билли. Помните о двух ступенях, ведущих наверх, - разумно крикнул Пеннойер в стигийскую темноту. - Вы хорошо видите?
  Флоринда жила в квартире, на фасаде которой были нарисованы пожарные лестницы. Улицу напротив ремонтировали. Слабоумные жители окрестностей говорили, что брусчатке никогда не позволяли оставаться в негодном состоянии в течение достаточного времени, чтобы миллионы бродяг пришли в негодность, но что она постоянно укладывалась небольшими горами благодаря неусыпной бдительности добродетельных и героических городских властей, которые настаивали на том, чтобы все было отремонтировано. Олдермен округа иногда с негодованием спрашивал своих однопартийцев, почему эту улицу не отремонтировали, и они, встревоженные, немедленно приказывали отремонтировать ее. Более того, владельцы магазинов, чьи конюшни находились рядом, размещали грузовики и другие транспортные средствастрого в темноте. В эту запутанную полуночную толчею Лоточник ввел Флоринду. Большая улица позади них была не более чем ровным потоком желтого света, и далекие веселые колокольчики могли быть лодками, плывущими по ней. Мрачное одиночество нависло над неотесанными фигурами на ремонтируемой улице.
  - Билли, - внезапно спросила девушка, - почему ты так плохо ко мне относишься?
  Мирный житель вышел из-за кучи мусора, но, возможно, он не был мирным жителем, поэтому девушка прижалась к Хокеру.
  - Ну, я же не придираюсь к тебе, правда?
  “ Да, ” ответила она. Когда они стояли на ступеньках квартиры с бесчисленными пожарными лестницами, она медленно повернулась и посмотрела на него. В этой темноте ее лицо казалось странно бледным, а глаза сияли, как луна в озере среди холмов.
  Он ответил ей взглядом. “ Флоринда! ” воскликнул он, словно прозрев, и внезапно проглотил что-то застрявшее у него в горле. Девочка изучала ступеньки и ходила из стороны в сторону, как делают провинившиеся в деревенских школах. Затем она медленно вошла в квартиру.
  На груде камней висел маленький красный фонарь, предупреждавший людей о том, что улицу ремонтируют.
  ГЛАВА XXV.
  “Я получу свой чекк от the Gamin в субботу”, - сказал Гриф. “Они купили эту серию комиксов”.
  “Что ж, тогда мы позаботимся о том, чтобы нынешних средств хватило до полудня субботы”, - сказал Морщинистый. “Это дает нам довольно много. Мы можем устроить застолье в пятницу вечером.
  Однако кассирша офиса Gamin заглянула под его респектабельную медную проволоку и сказала: “Очень сожалею, мистер — э—э... Уориксон, но наш расчетный день - понедельник. Заходи в любое время после десяти.
  “О, это не имеет значения”, - сказал Гриф.
  Когда он ворвался в кабинет, его лицо пылало от ярости. “Не получай мой чек до утра понедельника, в любое время после десяти!” - крикнул он и швырнул пестро-зеленый портфель в опасную зону слепков.
  - Гром! - воскликнул Пеннойер, сразу впадая в глубокое отчаяние
  - В понедельник утром, в любое время после десяти, - пробормотал Морщинистый с удивлением и печалью.
  В то время как Гриф ходил взад и вперед, угрожая мебели, Пеннойер и Морщинистый позволили своим нижним челюстям опуститься и оставались как люди, получившие удар между глаз от бога бедствий.
  “ Странная вещь! ” пробормотал наконец Пеннойер. “Ты становишься ужасно голодным, как только узнаешь, что еды больше не будет”.
  “ Ну что ж— ” сказал Морщинистый. Он взял гитару.
  О, некоторые говорят, что ниггер не будет воровать,
  "Путь вниз по йонде в д'кон-поле";
  Но я поймал двоих на своем кон-поле,
  Далеко вниз по йонде, в д'кон-поле.
  - О, перестань! - сказал Гриф, словно не желая, чтобы его отчаяние отступало.
  “О, перестаньте!” - сказал Пеннойер, как будто ему не нравились этот голос и баллада.
  В своей студии Хоукер сидел, нервно подавшись вперед, на маленьком табурете перед высоким голландским мольбертом. На полу рядом с ним лежали три наброска, и он не сводил с них глаз,рисуя на большом холсте на мольберте.
  Казалось, он был вовлечен в какую-то дуэль. Его волосы были растрепаны, глаза блестели, он был в смертельной схватке. На эскизах был изображен пейзаж густо-синего цвета, как будто видимый сквозь пороховой дым, и все небо горело красным. В этих заметках чувствовалась зловещая безнадежность, красноречиво свидетельствовавшая о поражении, как будто сцена изображала последний час на поле роковой битвы. Хоукер, казалось, атаковал этой картиной что-то справедливое и прекрасное в своей собственной жизни, завладевшее его разумом, и делал он это яростно, безжалостно, устрашающе. Его рука двигалась с энергией странного гнева. Он мог бы наносить удары мечом.
  Раздался стук в дверь. “ Войдите. ” Застенчиво вошел Пеннойер. “ Ну? ” крикнул Хоукер с отзвуком ярости в голосе. Он отвернулся от полотна точно так же, как человек, выходящий из драки. “ О! ” воскликнул он, заметив Пеннойера. Блеск в его глазах медленно изменился. - В чем дело, Пенни?
  — Билли, — сказал Пеннойер, — Гриф должен был получить свой чек сегодня, но они отложили его до понедельника, и поэтому, ты... э-э...хорошо знаешь...
  - О! - снова сказал Хоукер.
  Когда Пеннойер ушел, Хоукер неподвижно сидел за своей работой. Он уставился на холст в такой глубокой медитации, что, вероятно, не осознавал этого сам.
  Свет над его головой все больше и больше склонялся к востоку.
  Однажды он встал и закурил трубку. Он вернулся к мольберту и стоял, засунув руки в карманы. Он двигался как во сне. Внезапно в его глазах снова появился блеск. Он опустился на табурет и схватил щетку. В конце определенного долгого, бурного периода он покрепче зажал трубку в зубах и сильно затянулся. Возможно, ему пришла в голову мысль, что она не горит, потому что он посмотрел на нее рассеянным, вопросительным взглядом. Раздался еще один стук в дверь. - Убирайся к дьяволу! - крикнул он, не поворачивая головы.
  Холланден пересек коридор и направился в кабинет.
  Привет, Холли! Привет, парень! Как раз тот парень, которого мы хотели увидеть. Входи, садись, выкури трубку. Скажи, кто была та девушка, из-за которой БиллиХоукер сошла с ума этим летом?”
  “Черт возьми! ” воскликнул Холланден, медленно приходя в себя после этого натиска. — Кто... что... как вы, индейцы, узнали об этом?
  “О, мы упали!” - воскликнули они в восторге. “Мы упали”.
  “Ну вот!” - сказал Холланден, упрекая себя. “А я-то думал, что вы такие болваны”.
  “О, мы упали!” - снова закричали они в экстазе. “Но кто она? В этом-то все и дело”.
  - Ну, она была девушкой.
  - Да, продолжайте.
  “Девушка из Нью-Йорка”.
  -Да.
  “Совершенно сногсшибательная девушка из Нью-Йорка”.
  “ Да. Продолжайте.
  - Совершенно сногсшибательная нью-йоркская девушка из очень богатой и довольно старомодной семьи.
  “Ну, пусть меня пристрелят! Ты же не серьезно! Она практически сидит на вершине Маттерхорна. Бедняжка Билли!”
  - Вовсе нет, - спокойно ответил Холланден.
  У Пурпурного Сандерсона была обычная привычка обращать внимание по ночам насходство берлоги с какой-нибудь маленькой больничной палатой. В эту ночь, когда Сандерсон и Гриф погрузились в глубокий сон, Пеннойер беспокойно зашевелился. - Кринк! - тихо позвал он в темноту в направлении дивана, который тайно служил ящиком для угля.
  “ Что? ” спросил морщинистый угрюмым голосом. Его разум, очевидно, был застигнут на пороге сна.
  - Как ты думаешь, Флоринда сильно привязана к Билли Хоукер?
  Морщины разгладились от некоторых ругательств. - Откуда, черт возьми, я знаю? Диван заскрипел, когда он повернулся лицом к стене.
  — Ну... - пробормотал Пеннойер.
  ГЛАВА XXVI.
  Гармония летнего солнечного света на листьях и зеленых травинках была незнакома двум окнам, выходившим на явно бесконечное здание из коричневого камня, вокруг которого царила поэзия тюрьмы. Внутри огромные складки кружева спускались упорядоченными каскадами, словно вода, натренированная падать математически. Колоссальная люстра, поблескивающая, как сиамский головной убор, ловила едва уловимые блики неизвестно откуда.
  Хоукер услышал шаги и мягкое шуршание женского платья. Он быстро, с некоторой драматической импульсивностью повернулся к двери. Но когда она вошла в комнату, он сказал: “Как я рад снова тебя видеть!”
  Она сказала: “Ах, мистер Хоукер, с вашей стороны было так мило прийти!”
  Не похоже было, чтобы язык Хоукера трепыхался в соответствии с его намерениями. Девушка, казалось, лихорадочно перебирала в уме свою пачку социальных чеков и не находила ни одного из них, подходящего для данной ситуации. Наконец, Хоукер сказал, что, по его мнению, "Сердца на войне" - очень хорошая пьеса.
  “ Правда? ” удивленно спросила она. - Я подумала, что это очень похоже на другие.
  “ Ну, я тоже, — поспешно воскликнул он, - те же самые фигуры, копошащиеся в грязи современной неразберихи. Я действительно не собирался говорить, что мне это нравится. Дело в том, что встреча с тобой выбила меня из колеи.
  “Ментальный след?” - спросила она. “Я не знала, что у умных людей есть ментальный след. Я думал, это привилегия теологов”.
  “ Кто тебе сказал, что я умный? требовательно спросил он.
  - Почему? - спросила она, шире открывая глаза. - Никто.
  Хоукер улыбнулся и посмотрел на нее с благодарностью. “ Конечно, никто. Не может быть такого идиота. Уверен, вы должны были бы удивиться, узнав, что я верил в существование такого идиота. Но...
  - О! - воскликнула она.
  - Но я думаю, что вы могли бы выразиться менее прямолинейно.
  - Ну, - сказала она после некоторого колебания, - ты ведь умный, не так ли?
  - Конечно, - ободряюще ответил он.
  “ Ну и что же? ” парировала она с торжеством в голосе. И этот допрос, очевидно, стал для нее последним победоносным аргументом.
  Видя его замешательство, Хоукер ухмыльнулся.
  “Вы не поинтересовались новостями о Стэнли”, - сказал он. “Почему бы вам не поинтересоваться новостями о Стэнли?”
  “ О! и как он себя чувствовал?
  В последний раз, когда я его видел, он стоял в конце пастбища — пастбища, понимаете ли, — виляя хвостом в блаженном ожидании приглашения пойти со мной, а когда до него наконец дошло, что приглашения ему не получить, он повернулся и пошел обратно к дому, "как человек, внезапно постаревший", как красноречиво говорят рассказчики. Бедный старый пес!”
  “ И ты бросила его? ” укоризненно спросила она. Затем она спросила: “Ты помнишь, как он развлекал тебя, играя с муравьями у водопада?”
  “Нет”.
  “ Ну, он так и сделал. Он ковырял лапой мох, а ты сиделздесь и смеялся. Я отчетливо это помню.
  “ Ты отчетливо помнишь? Почему я подумал— Ну, ты же знаешь, ты стоял к нам спиной. Ваш взгляд был прикован к чему-то перед вами, и вы были совершенно потеряны для остального мира. Вы не могли знать, если бы Стэнли потрогал мох, а я засмеялась. Итак, вы видите, что ошибаетесь. На самом деле, я категорически отрицаю, что Стэнли лапал мох, или что я смеялся, или что у водопада вообще появлялись какие-либо муравьи ”.
  “ Я всегда говорила, что тебе следовало бы стать китайским солдатом удачи, ” задумчиво заметила она. - Ваша смелость и изобретательность были бы высоко оценены китайцами.
  “В Китае бесчисленное множество банок с табаком”, - сказал он, оценивая преимущества. “Более того, перспективы нет. Тебе не нужно проходить две мили, чтобы увидеть друга. Нет. Он всегда рядом с тобой, так что ты не можешь сдвинуть стул, не задев своего далекого друга. Ты...”
  - Холли оставалась такой же внимательной, как всегда, к девочкам из Вустера?
  “ Да, конечно, внимательный, как всегда. Он втягивал меня во всевозможные теннисные игры...
  - А мне казалось, ты любишь играть в теннис?
  “Ну что ж, - сказал Хоукер, - я так и делал, пока вы не ушли”.
  - Моя сестра пошла в парк с детьми. Я знаю, она будет раздосадована, когда узнает, что ты звонил.
  В конце концов Хоукер спросил: “Ты помнишь, как мы ехали за волами моего отца?”
  “Нет, - ответила она, - я совершенно забыла об этом. Мы ехали позади волов твоего отца?”
  Через мгновение он сказал: “Китайцы оценили бы это замечание. Мы оценили. И вы самым любезным образом заявили, что наслаждаетесь этим, чем заслужили мою глубокую благодарность и восхищение. Ибо никто лучше меня не знает, - кротко добавил он, - что ехать позади волов моего отца не доставляет большого удовольствия.
  Она улыбнулась, вспоминая прошлое. - Ты помнишь, как люди на крыльце бросились к перилам?
  ГЛАВА XXVII.
  Возле двери за кассой на парижский манер сидела полная хозяйка,внимательнонаблюдавшая за ней. Она с деловитым дружелюбием смотрела на своих гостей, которые ужинали шумно и с большим жаром, яростно обсуждая важные проблемы, делая широкие, маниакальные жесты сквозь сигаретный дым. Тем временем горстка официантов дико бегала взад и вперед. Со всех сторон до них доносились властные и назойливые крики. “ Густав! Адольф! Их лица выражали застывшее отчаяние. Они отвечали на призывы, команды, ругательства в полубессознательном состоянии, сновали между столами, словно преследуемые каким-то уворачивающимся животным. Их дыхание стало прерывистым. Если бы они были чернорабочими-каторжниками, они не могли бы обозревать свое положение с выражением более невыразимой обиды. Кроме того, они несли невероятное количество посуды и умело прокладывали себе путь. Они обслуживали людей с такой скоростью и жестокостью, что это часто напоминало личноенападение. Они нанесли два удара по столу и оставили там нож и вилку. Затем залпом подали яства. Грохот от этого блюда был громким и ошеломляюще быстрым, как галоп тысячи лошадей.
  В дальнем углу оркестр мандолин и гитар наигрывал долгую, стремительную, безумную мелодию испанского вальса. Казалось, это тронуло сердца многих посетителей. Их глаза блестели энтузиазмом, самозабвением, дьявольщиной. Они ритмично покачивали головами из стороны в сторону. Высоко в воздух вился дым от бесчисленных сигарет. На столах гроздьями стояли длинные бутылки черного кларета. В конце зала двое мужчин со слезливыми улыбками громко пели вальс, но всегда с небольшим опозданием.
  Шатающийся человек, откинувшийся на спинку стула, чтобы пробормотать краткие комплименты женщине за другим столиком, внезапно растянулся на полу. Он с трудом поднялся на ноги и, повернувшись к сопровождавшему женщину, горячо обвинил его в случившемся. Они обменялись серией напряженных, горьких оскорблений, которые разлетелисьмежду ними, как дробинки. Люди встали со своих стульев и вытянули шеи. Музыканты стояли всем скопом, их лица были обращены к этой ссоре с выражением острого возбуждения, но их пальцы все еще порхали над инструментами, посылая в разгар этой суматохи страстную, безумную испанскую музыку. Владелец заведения пришел в возбуждение и с головой окунулся в спор, где после этого предстал как обезумевшее существо, доведенное до безумия, поскольку они сразу же засыпали его длинными, громогласными угрозами, объяснениями, обвинениями - всеми известными их голосам формами декламации. Музыка, топот скачущих лошадей, голоса драчунов придавали всему происходящему характер войны.
  В кафе находились двое мужчин, которые казались спокойными. Холланден аккуратно положил один кусочек сахара на другой в центре своего блюдца и полил их коньяком. Он поднес спичку к коньяку, и голубые и желтые язычки пламени закружились в блюдце. “Интересно, на что ревут эти два дурака?” - сказал он, оборачиваясь к ирритеблай.
  “ Будь я проклят, если знаю! ” пробормотал Хоукер в ответ. “ В любом случае, это место меня утомляет. Услышь этот цветущий шум!”
  “В чем дело?” - спросил Холланден. “Раньше вы говорили, что это единственный естественный, по-настоящему богемный курорт в городе. Ты поклялся в этом.
  - Ну, мне это уже не так сильно нравится.
  “ Хо! ” воскликнул Холланден. - Вы угадали - именно так. Ты сильно станешь одной из них — Смотри, Билли, малышка собирается ударить его!”
  “ Нет, это не так. Они никогда этого не делают, ” угрюмо сказал Хоукер. - Зачем ты привела меня сюда сегодня вечером, Холли?
  “Я? Я привел тебя? Боже мой, я пришел как уступка тебе! О чем ты говоришь?— Привет! малышка, конечно, собирается ударить его!”
  На мгновение он полностью сосредоточился на этой сцене; затем снова повернулся: “Ты станешь правым. Я знаю, что станешь. Я наблюдал. Ты вот-вот достигнешь респектабельности, которая заставит каменного святого покраснеть за себя. Что с тобой такое? Ты такой, как будто думаешь, что влюбиться в девушку - это самое экстраординарное обстоятельство.— Я бы хотел, чтобы они выставили этих людей вон.— Конечно, я знаю, что ты — Там! Малыш наконец-то ударил его!”
  Через некоторое время он возобновил свою речь. “Конечно, я знаю, что вы не изменились в вопросе об этом шуме и этом поразительном потреблении плохого вина. Дело не в этом. Это факт, что есть признаки того, что какому-то другому гражданину посчастливилось завладеть вашей салфеткой раньше вас; и, более того, вы уверены, что вам было бы неприятно, если бы ваши верные друзья застукали вас с таким консоме, как у нас сегодня вечером. У тебя внезапно появилось пристрастие ко всем видам позолоты. Ты стоишь на пути к тому, чтобы стать самым невыносимым человеком.—О, смотри! малыш и владелец сейчас развлекаются.—Ты на пути к тому, чтобы стать самым невыносимым человеком. В настоящее время многие из твоих друзей будут недостаточно хороши.— Во имя всего святого, почему они его не вышвырнут? Ты собираешься выть и жестикулировать там всю ночь?
  “Ну, - сказал Хоукер, - человек был бы дураком, если бы ему действительно нравился этот dвнутри”.
  “ Конечно. Но какую несущественную роль в великолепии этого заведения играет ужин! Кого волнует ужин? Никто не приходит сюда есть; ты всегда так утверждал.—Ну вот, наконец-то его выгоняют. Надеюсь, он приземлится на голову.— На самом деле, знаешь, Билли, это так прекрасно - быть влюбленным, что наверняка вызываешь отвращение у остального мира, и именно по этой причине они создали пословицу на другой счет. Ты хочешь выглянуть наружу.
  “ Ты рассуждаешь, как чертова старая бабуля! - сказал Хоукер. “ Совсем не изменилась. С этим местом все в порядке, только...
  “Вы ушли”, - прервал Холланден печальным голосом. “Это совершенно очевидно — вы ушли”.
  ГЛАВА XXVIII.
  Владелец заведения, оттеснивна улицумаленького человека, который, возможно, был самым яростным, подошел снова и возобновил дискуссию с остальными воинами. Многие из них были добровольцами, и они были очень стойкими.
  “Да, ты ушел”, - сказал Холланден с серьезностью могилы в голосе. “ Ты ушел. - Привет! - крикнул он. - Это Люциан Понтиак.— Привет, Понтиак! Садись сюда.
  К ним, улыбаясь, подошел мужчина со спутанными волосами и с тем выражением вокруг рта, которое свидетельствовало о том, что он потратил много лет на то, чтобы выработать надлежащую скромность, позволяющую нести свое величие.
  “Привет, Понтиак!” - сказал Холланден. “Вот еще один великий художник. Вы знаете мистера Хокера? — Мистер Уильям Хоукер — мистер Понтиак”.
  —Мистер Хоукер, я в восторге, - сказал Понтиак. “Хотя я не был знаком с вами лично, могу заверить вас, что я всегда былбольшим поклонником ваших способностей”.
  Владелец этого места и военные, наконец, договорились прийти к полюбовному соглашению. Они пили ликеры, при этом каждый твердо, но теперь уже молча, отстаивал свое достоинство.
  “ Очаровательное местечко, ” сказал Понтиак. “ Совершенно парижское по духу. И время от времени, мистер Хоукер, я пользуюсь одной из ваших моделей. Должен сказать, у нее лучшие руки и запястья во вселенной. Потрясающая фигура — потрясающая!”
  - Вы имеете в виду Флоринду? - спросил Хоукер.
  “Да, это мое имя. Очень милая девушка. Время от времени обедает со мной и так много болтает. Так я узнал, что ты иногда позировал ей. Если бы модели не сплетничали, мы бы никогда не узнали, какие художники пристрастились к ненормативной лексике. Теперь этот старина Торндайк — он сказал мне, что ты ругался, как сержант-строевик, если натурщица подмигивала пальцем в критический момент. Очень милая девушка, Флоринда. И честный к тому же — честный как дьявол. Очень любопытная вещь. Конечно, честность среди девушек-моделей очень распространена, очень распространена — довольно универсальная вещь, знаете ли, — но мне всегда кажется, что это очень любопытно, очень любопытно. Меня очень привлекла твоя девушка Флоринда.
  - Моя девочка? - переспросил Хоукер.
  “ Ну, знаешь, она всегда говорит о тебе как о собственнице. И потом, она считает, что обязана тебе своего рода повиновением, верностью и преданностью. Я помню, на прошлой неделе я сказал ей: ‘Ты можешь идти сейчас. Приходи снова в пятницу". Но она сказала: ‘Не думаю, что смогу прийти в пятницу. Билли Хоукер сейчас дома, и я, возможно, понадоблюсь ему тогда. Я сказал: ‘Черт возьми, Билли Хоукер! Он ведь не пригласил тебя на пятницу, не так ли? Что ж, тогда я приглашаю вас прямо сейчас. Но она покачала головой. Нет, она не смогла прийти в пятницу. Билли Хоукер была дома, и она могла понадобиться ему в любой день. ‘Ну, тогда, - сказал я, ‘ я разрешаю тебе поступать, как тебе заблагорассудится, раз уж ты все равно на это решился. Иди к своей Билли Хоукер’. Она была тебе нужна в пятницу?
  - Нет, - сказал Хоукер.
  “Ну, тогда, шалунья, я буду ее ругать. Потрясающая фигура — сногсшибательная! Не далее как на прошлой неделе старый Чарли Мастер печально сказал мне: ‘Хороших моделей больше нет. Великий Скотт! ни одной’. ‘Ты далек от истины, мой мальчик’, - сказал я. "Есть одна хорошая модель’, а затем я назвал твою девочку. Я имею в виду девушку, которая утверждает, что она твоя.
  - Бедный маленький попрошайка! - сказал Холланден.
  - Кто? - спросил Понтиак.
  “ Флоринда, ” ответил Холланден. — Я полагаю...
  Вмешался Понтиак. “ О, конечно, это очень плохо. Все очень плохо. Мой дорогой сэр, ни о чем так сильно не стоит сожалеть, как о вселенной. Но эта Флоринда - такая крепкая молодая душа! Весь мир против нее, но, благослови вас бог, она достойна битвы. Она сильна, как маленький ребенок. Да ведь ты ее не знаешь. Она...
  - Я очень хорошо ее знаю.
  “Ну, может быть, и так, но что касается меня, то я думаю, что вы не цените ее потрясающий характер и потрясающую фигуру — потрясающую!”
  - Черт возьми! - сказал Хоукер своей кофейной чашке, которую случайно опрокинул.
  - Что ж, - продолжил Понтиак, - она потрясающая модель, и я думаю, мистер Хоукер, вам можно позавидовать.
  - А? - переспросил Хоукер.
  “Хотел бы я вдохновлять своих моделей таким послушанием и преданностью. Тогда мне не пришлось бы ругать их за опоздание и изводить за того, что они вообще не пришли. У нее прекрасная фигура — просто великолепная ”.
  ГЛАВА XXIX.
  Когда Хоукер снова подошел к дому с большим окном, он сначала посмотрел напотолочнуюлюстру и, заметив, что она не сдвинулась с места, улыбнулся как-то дружелюбно и фамильярно.
  “ Должно быть, это прекрасно, ” мечтательно произнесла девушка. - Я всегда завидую такой жизни.
  “Что это за жизнь?”
  “Почему — я точно не знаю, но в этом должна быть большая свобода. Однажды я был на чаепитии в студии и...
  “ Чай в студии! Милосердные небеса, продолжайте.
  “ Да, студийный чай. Они тебе не нравятся? Конечно, мы не знали, умеет ли этот человек хорошо рисовать, и я полагаю, вы считаете, что для любого, кто не является великим художником, угощать чаем - это навязчиво ”.
  - Продолжай.
  — Ну, у него были прелестнейшие маленькие слуги-японки, и часть чашек была привезена из Алжира, часть - из Турции, а часть - из... В чем дело?
  “ Продолжайте. Я вас не перебиваю.
  “Ну, вот и все; за исключением того, что все было очаровательно окрашено, и я подумал, какую ленивую, красивую жизнь, должно быть, ведет этот человек, бездельничая в такой студии, куря сигареты с монограммой и отмечая, как плохо все остальные мужчины рисуют”.
  “ Очень увлекательно. Но...
  “О! ты собираешься спросить, умел ли он рисовать. Я уверена, что не знаю, но чай, который он подал, был очаровательным.
  “Я был на грани того, чтобы рассказать вам кое-что о жизни художника, но если вы видели много драпировок и пили из чашки алжирского вина, вы знаете об этом все”.
  - Значит, вы собирались сделать из этого что-то очень ужасное и рассказать, как боролись молодые художники, и все такое.
  “Нет, не совсем. Но послушайте: я полагаю, что есть аристократия, которая, хорошо они рисуют или плохо, безусловно, угощает очаровательными чаями, как вы говорите, и всеми другими видами очаровательных развлечений тоже; но когда я слышу, как люди говорят так, как будто в этом вся жизнь, у меня от этого, знаете ли, встают дыбом волосы, потому что я уверен, что по мере того, как они узнают меня все лучше и лучше, они увидят, насколько я недостоин такого существования, и я, вероятно, сильно упаду в их оценке. Они могли бы даже прийти к выводу, что я не умею рисовать, что было бы очень несправедливо, потому что я, знаете ли, умею рисовать”.
  - Что ж, излагайте мою точку зрения, чтобы не упасть в моих глазах, когда я обнаружу, что вы не бездельничаете в студии, не курите сигареты с монограммой и не замечаете, как плохо рисуют другие мужчины.
  “ Вот именно. Это именно то, что я хочу сделать.
  -Начинайте.
  — Ну, во-первых...
  — Во-первых, что?
  “ Ну, я начал учиться, когда был очень беден, вы понимаете. Послушайте! Я рассказываю вам все это, потому что хочу, чтобы вы каким-то образом узнали. Дело не в том, что я не стыжусь этого. Ну, я начинал очень бедно, и я — на самом деле — я— ну, я зарабатывал себе больше половины денег на учебу, а другую половину я травил и выбивал из моего бедного старого отца. Я довольно усердно работал в Париже и, вернувшись,надеялся сразу стать великим художником. Но этого не произошло. На самом деле, тогда у меня были худшие моменты. Это продолжалось несколько лет. Конечно, вера и выносливость моего отца к тому времени превратились в тень — на этот раз, когда я нуждался в нем больше всего. Однако дела шли все лучше и лучше, пока я не обнаружил, что, усердно работая, я могу получать то, что было для меня справедливым доходом. Именно там я сейчас и нахожусь”.
  “Почему ты так стыдишься этой истории?”
  “Бедность”.
  “Бедности нечего стыдиться”.
  “ Великие небеса! Хватит ли у вас смелости отпустить это старое бессмысленное замечание? Бедность - это все, чего следует стыдиться. Видели ли вы когда-нибудь человека, который не стыдился бы своей бедности? Конечно, нет. Конечно, когда человек становится очень богатым, он так громко хвастается бедностью своей юности, что никто и не подумает, что когда-то он этого стыдился. Но он стыдился”.
  - Ну, в любом случае, вам не следует стыдиться истории, которую вы мне только что рассказали.
  “ Почему бы и нет? Ты отказываешься предоставить мне великое право быть таким, как все мужчины?
  — Я думаю, это было... храбро, знаете ли.
  “ Храбрый? Чушь! Эти твари вовсе не храбрые. Впечатление, созданное людьми, прошедшими через мельницу, для вящей славы людей, прошедших через мельницу”.
  “ Мне не нравится слышать, как ты так говоришь. Знаешь, это звучит порочно.
  “Ну, это определенно не было героизмом. Я отчетливо помню, что не было ни одного героического момента”.
  — Нет, но это было... это было...
  - Что это было? - спросил я.
  - Ну, знаешь, почему-то мне это нравится.
  ГЛАВА XXX.
  - Их трое, - сказал Гриф хриплым шепотом.
  - Четыре, говорю тебе! - сказал Морщинистый низким, цитируемымтоном.
  - Четыре, - решительно выдохнул Пеннойер.
  Они вели ожесточенный пантомимический спор. Из коридора доносились звуки шуршания платьев и быстрого женского разговора.
  Гриф приложил ухо к дверной панели. Его рука была вытянута назад, призывая остальных к тишине. Наконец он повернул голову и прошептал: “Три”.
  - Четыре, - прошептал Пеннойер и сморщился.
  “ Холли тоже там, ” прошептал Гриф. “ Билли открывает дверь. Сейчас они войдут. Услышь, как они восклицают: "О, разве это не прекрасно!’ Джинкс! Он начал бесшумный танец по комнате. “Джинкс! Как бы я хотел, чтобы у меня была большая студия и хоть немного репутации! Разве я не приглашал бы своих шикарных друзей навестить меня, и разве я не развлекал бы их! ” Он использовал описательный методи указательным пальцем указал на различные участки стены. “Вот небольшая вещь, которую я сделал в Бретани. Крестьянка в сабо. Вот это коричневое пятно - крестьянка, а те две белые штуковины - сабо. Крестьянка в сабо, разве ты не видишь? Женщины в Бретани, конечно, все носят сабо, вы понимаете. Удобство художников. Я вижу, вы смотрите на ту маленькую вещицу, которую я сделал в Марокко. Ах, вы восхищаетесь ею? Что ж, не так уж плохо — не так уж плохо. Араб курит трубку, присев на корточки в дверях. Вот эта длинная полоска - трубка. Умно, говорите? О, спасибо! Вы слишком добры. Ну, вы знаете, все арабы так делают. Единственное занятие. Удобство художников. Так вот, эту маленькую вещицу я сделал в Венеции. Большой канал, вы знаете. Гондольер, опирающийся на весло. Удобство художников. О да, американские сюжеты достаточно хороши, но их трудно найти, вы знаете - трудно найти. Марокко, Венеция, Бретань, Голландия — все располагает к цвету, знаете ли— причудливые формы и все такое. Мы здесь такие ужасно современные; и, кроме того, нас никто особо не раскрашивал. Как, черт возьми, я могу нарисовать Америку, если до меня этого никто не делал? Мой дорогой сэр, вы понимаете, что это было бы оригинально? Святые небеса! мы не эстетичны, вы понимаете. О, да, появляется какой-нибудь хороший ум, который понимает что-то и делает это, и после этого это эстетично. Да, конечно, но тогда ... Ну... вот моя маленькая голландская вещица; она...
  Остальные, очевидно, не обратили на него внимания. “ Заткнись! ” внезапно сказал Морщинистый. “ Послушай! Гриф прервал свою речь, и они сидели молча, не разжимая губ, время от времени обмениваясь красноречивыми посланиями. Из студии Хоукера донеслось приглушенное мелодичное бормотание.
  Наконец Пеннойер задумчиво пробормотал: “Я бы хотел ее увидеть”.
  Морщинистый бесшумно поднялся на ноги. “ Ну, я же говорю тебе, она просто персик. Знаете, я поднимался по ступенькам с буханкой хлеба подмышкой, когда случайно взглянул на улицу и увидел Билли и Холландена, идущих с четырьмя из них.
  - Трое, - ответил Гриф.
  “ Четверо; и, говорю вам, я разбежался. Один из двоих, что были с Билли, был персик — просто персик.
  - О Господи! - завистливопростонали остальные. - Билли повезло.
  “ Откуда ты знаешь? ” спросил Морщинистый. “Билли чертовски хороший парень, но это не значит, что он будет ей небезразличен — скорее всего, нет”.
  Они снова сидели молча, ухмыляясь и прислушиваясь к гулу голосов.
  В коридоре послышались шаги. Они прекратились в точке напротив двери студии Хоукера. Вскоре они послышались снова. Флоринда вошла в кабинет. “ Привет! ” крикнула она. - Кто там у Билли? Я как раз собиралась постучать...
  Они яростно замахали на нее руками. “Ш-ш!” - прошептали они. Их лица были очень выразительными.
  “ Что с вами, ребята? ” спросила Флоринда своим обычным тоном, после чего они стали жестикулировать еще более дико. “Ш-ш-ш!”
  Флоринда как следует понизила голос. - Кто там? - спросила я.
  “Какие молодцы”, - прошептали они.
  Флоринда склонила голову. Вскоре она слегка вздрогнула. “ Кто там? В ее голосе послышался глубокий трепет. “Она?”
  Морщинки и Скорбь обменялись быстрыми взглядами. Пеннойер хрипло спросил: “Кого вы имеете в виду?”
  “ Ну, ” сказала Флоринда, - ты же знаешь. Она. Та... та девушка, которая нравится Билли.
  Пеннойер на мгновение заколебался, а затем гневно сказал: “Конечно, она! Как ты думаешь, кто?”
  “ О! ” воскликнула Флоринда. Она присела на диван, служивший ящиком для угля, и расстегнула жакет у горла. — Она... она... очень красивая, Ринк?
  Морщинистый решительно ответил: “Нет”.
  Гриф сказал: “Давай проберемся по коридору в маленькую незанятую комнату в передней части здания и посмотрим оттуда в окно. Когда они выйдут, мы сможем отключить их”.
  “Вперед!” - воскликнули они, с ликованием принимая этот план.
  Морщинистый открыл дверь и, казалось, собирался ускользнуть, как вдруг повернулся и покачал головой. “Это совершенно неправильно”, - сказал он, пристыженный.
  “ О, продолжайте! ” нетерпеливо зашептали остальные. Вскоре они крались по коридору, ухмыляясь, восклицая и предостерегая друг друга.Пэт
  У окна Пеннуайер сказал: “Теперь, ради всего святого, не показывайся им на глаза!— Будь осторожен, Гриф, ты упадешь.— Не наваливайся на меня так, Ринк; думаешь, я амбарная дверь? Они идут. Отойди. Не показывайся им на глаза.
  “О-о-о!” - сказал Гриф. “Кстати, о персике! Ну, я бы так сказал.”
  Пальцы Флоринды вцепились в рукав пальто Скрин. “Скрин, Скрин, это она? Это она? Слева от Билли? Это она, Ринк?
  “Что? ДА. Перестань меня бить! Да, говорю тебе! Это она. Ты что, глухой?”
  ГЛАВА XXXI.
  Вечером Пеннойер проводил Флоринду в квартиру со множеством пожарных лестниц. После некоторого периода молчаливого хождения поhrough the great golden avenue and the street that was being repaired, she said, “Penny, you are very good to me.”
  - Почему? - спросил Пеннойер.
  “ О, потому что ты такая. Ты... ты очень добра ко мне, Пенни.
  - Ну, думаю, я не собираюсь кончать с собой.
  - Таких, как ты, немного.
  -Нет?
  “ Нет. Таких, как ты, Пенни, немного. Я рассказываю тебе почти все, а ты просто слушай, и не спорь со мной, и не называй меня дураком, потому что ты знаешь, что это... потому что ты знаешь, что с этим все равно ничего не поделаешь”.
  “ Ах, чепуха, ты, малыш! Почти любой был бы рад...
  “ Пенни, как ты думаешь, она очень красивая? в голосе Флоринды слышалось странное благоговение.
  “Ну, - ответил Пеннойер, - я действительноне знаю”.
  “ Да, ты понимаешь, Пенни. Давай, рассказывай.
  “Ну...”
  - Продолжай.
  - Ну, знаешь, она довольно привлекательна.
  “Да, - уныло ответила Флоринда, - я полагаю, что так и есть”. Через некоторое время она откашлялась и равнодушно заметила: “Я полагаю, Билли очень заботится о ней?”
  — О, я полагаю, что так оно и есть - в каком-то смысле.
  “ Ну конечно, любит, ” настаивала Флоринда. “ Что ты подразумеваешь под ‘в некотором смысле’? Ты прекрасно знаешь, что Билли думает о себе в его глазах.
  -Нет, не знаю.
  “Да, ты понимаешь. Ты знаешь, что понимаешь. Ты говоришь так, просто чтобы подбодрить меня. Ты знаешь, что это так.
  -Нет, это не так.
  - Пенни, - с благодарностью произнесла Флоринда, - почему ты так добра ко мне?
  “ О, наверное, я не так уж удивительно добр к тебе. Не говори глупостей.
  “ Но ты добра ко мне, Пенни. Ты не смеешься надо мной так, как...как смеялись бы другие мальчики. Ты настолько хорош, насколько это возможно.—Но ты действительно считаешь ее красивой, не так ли?”
  “Они бы не стали над тобой смеяться”, - сказал Пеннойер.
  - Но ты считаешь ее красивой? - спросил я.
  Послушай, Сплаттер, прекрати это, ладно? Ты все время играешь на одной струне. Не приставай ко мне!”
  - Но скажи честно, Пенни, ты действительно считаешь ее красивой?
  “ Ну, тогда, черт возьми, нет! нет! нет!
  “О, да, это так, Пенни. Продолжай. Не отрицай этого только потому, что ты разговариваешь со мной. Признайся сейчас же, Пенни. Ты действительно считаешь ее красивой?
  - Ну, - сказал Пеннойер глухим рыком раздражения, - а вы?
  Флоринда шла молча, не сводя глаз с желтых бликов, отбрасываемых фарами на тротуар. В конце концов она сказала: “Да”.
  - Что “Да”? - резко спросил Пеннойер.
  —Да, она...да, она прекрасна.
  - Ну и что же? - воскликнул Пеннойер, резко прекращая дискуссию.
  Флоринда объявила кое-что как факт. “Билли думает о ней его глазами”.
  - Откуда ты знаешь, что он знает?
  “ Не ругай меня, Пенни. Ты... ты...
  “ Я тебя не ругаю. Ну вот! Какой же ты гусь, Сплаттер! Ради всего святого, не начинай хныкать на улице! Я не говорил ничего такого, что могло бы вызвать у тебя такие чувства. Ну же, возьми себя в руки”.
  - Я не хнычу.
  “Нет, конечно, нет; но тогда ты выглядишь так, словно была на грани срыва. Что за маленькая идиотка!”
  ГЛАВА XXXII.
  Когда на бурлящую жизнь города падал снег, изгнанным камням, по которым ступали мириады чужих ног, рассказывали о темных, безмолвных лесах, где снежинки проносились сквозь заросли болиголова и мягко шуршали о валуны.
  В своей студии Хоукер курил трубку, задумчиво обхватив колено сцепленными пальцами. Он мрачно разглядывал свою законченную картину. Однажды он вскочил на ноги с криком досады. Оглянувшись через плечо, он оскорбительно выругался прямо в лицо фотографии. Он расхаживал взад и вперед, воинственно куря и время от времени поглядывая на нее. Беспомощное создание оставалось на мольберте лицом к нему.
  Холланден вошел и резко остановился, увидев хмурое выражение лица великого. “Что теперь не так?” - спросил он.
  Хоукер указал на фотографию. “ Вот дурацкая штука. Она меня утомляет. Она не стоит того, чтобы ее вешать. Во всем виноват!”
  “ Что? Холланден шагнул вперед и встал перед картиной, расставив ноги в подобающей критической манере. “ Что? Ведь ты сказал, что это было твое лучшее произведение.
  “ О! ” воскликнул Хоукер, размахивая руками. “ Это никуда не годится! Мне это отвратительно! Говорю вам, я не получил того, что хотел. Я не получил того, что хотел. Это? - закричал он, указывая на это пальцем. — Это? Это мерзко! О! это меня утомляет”.
  “ Вы в прекрасном состоянии, ” сказал Холланден, поворачиваясь, чтобы критически взглянуть на художника. “ Что на вас нашло? Клянусь, ты еще тот болван!”
  Хоукер мрачно промурлыкал: “Я не умею рисовать! Я ни черта не умею рисовать! Я никуда не гожусь. И вообще, для чего, черт возьми, меня изобрели, Холли?
  “Ты дурак”, - сказал Холланден. “Я надеюсь умереть, если когда-нибудь увижу такого законченного идиота! Ты причиняешь мне боль. Только потому, что она не...
  “ Дело не в этом. Она не имеет к этому никакого отношения, хотя я достаточно хорошо знаю... Я знаю достаточно хорошо...
  -Что? -спросиля
  “ Я достаточно хорошо знаю, что ей на меня наплевать. Дело не в этом. Это потому, что... яэто потому, что я не умею рисовать. Посмотри вон на ту штуку! Запомни мысль и энергию, которые я... Черт бы побрал эту штуку!”
  “ А что, вы с ней поссорились? ” озадаченно спросил Холланден. — Я не знал...
  “ Нет, конечно, вы не знали, ” воскликнул Хоукер, насмешливо улыбаясь, - потому что я не ссорился. Говорю вам, дело не в этом. Но я достаточно хорошо знаю, ” он неопределенно покачал кулаком, “ что я ей наплевать на старую банку из-под помидоров. С чего бы это? - спросил он со странным вызовом. - Во имя Всего Святого, зачем ей это?
  “Я не знаю, - сказал Холланден. - Я не знаю, я уверен. Но тогда у женщин нет социальной логики. Это великое благословение мира. Есть только одна вещь, которая превосходит многообразие социальных форм, и это ум женщины — ум молодой женщины. О, конечно, иногда они логичны, но дайте женщине побыть такой один раз, и она будет раскаиваться в этом до конца своих дней. Безопасность мирового равновесия заключается в нелогичном уме женщины. Я думаю...
  “ Идите к черту! - сказал Хоукер. “ Мне все равно, что вы думаете. Я уверен в одном, и это в том, что ей на меня наплевать!”
  “Я думаю, ” продолжал Холланден, “ что общество преуспевает в своей работе по мужественному противодействию Природе; но есть одна непоколебимая вещь — нелогичный ум женщины. В этом наша безопасность. Слава Богу, это...
  - Идите к черту! - повторил Хоукер.
  ГЛАВА XXXIII.
  Когда Хоукер снова вошел в комнату с огромными окнами, он с горечью покосился на люстру. Усевшись, он посмотрел на нее с неприкрытым вызовоми ненавистью.
  Мужчины на улице разгребали лопатами снег. Звук их инструментов, скребущих по камням, отчетливо доносился до ушей Хоукера резким хором, и этот звук в то время, возможно, казался емуmiserere.
  “Я пришел сказать вам, - начал он, - я пришел сказать вам, что, возможно, я уезжаю”.
  “ Уезжаю! ” воскликнула она. - Куда?
  “ Ну, я не знаю — вполне. Видите ли, я пока еще не определился. Я думал уехать на зиму куда-нибудь в Южные Штаты. Ты знаешь, я твердо решил — я куда-то еду. Но я не знаю куда. ”Во всяком случае, далеко".
  “ Нам будет очень жаль потерять вас, ” заметила она. — Мы...
  “И я подумал, ” продолжил он, “ что сейчас я подойду и скажу ‘адиос’, опасаясь, что могу уйти очень внезапно. Я иногда так делаю. Боюсь, ты очень скоро меня забудешь, но я хочу сказать тебе, что...
  “ Ну что вы, - сказала девушка с некоторым удивлением, - вы говорите так, словно собираетесь уехать навсегда. Вы, конечно, не собираетесь полностью покинуть Нью-Йорк?
  “Я думаю, вы меня неправильно поняли”, - сказал он. “Я придаю своему прощанию с вами такой важный вид, потому что для меня это очень важное событие. Возможно, ты помнишь, что однажды я сказал тебе, что ты мне небезразлична. Что ж, ты мне все еще небезразличен, и поэтому я могу только уехать куда—нибудь... в какое—нибудь место подальше... куда...где... Видишь?
  “Нью-Йорк - очень большое место”, - заметила она.
  “Да, Нью-Йорк очень большой — Как мило с вашей стороны напомнить мне! Но тогда вы не понимаете. Вы не можете понять. Я знаю, что не могу найти места, где я перестану помнить тебя, но тогда я смогу найти какое-нибудь место, где я смогу перестать помнить таким образом, что я буду самим собой. Я никогда не буду пытаться забыть тебя. Помнишь, те две фиалки — одну я нашла возле теннисного корта, а другую ты мне подарил, — я возьму с собойбукву ”м".
  “ Вот, ” сказала девушка, на мгновение одергивая платье, —Вот! А вот и третий. Она протянула ему фиалку.
  “ Если бы вы не были так откровенно дерзки, - сказал Хоукер, - я бы подумал, что вам жаль меня. Я не хочу, чтобы вы меня жалели. И я не хочу быть мелодраматичным. Я знаю, что все это достаточно банально, и я не хотел вести себя как тенор. Пожалуйста, не жалей меня.
  “Я не хочу”, - ответила она. Она слегка взмахнула фиалкой.
  Хоукер внезапно поднял голову и сердито посмотрел на нее. “ Нет, ты не понимаешь, ” наконец медленно произнес он, “ ты не понимаешь. Более того, нет никаких причин, по которым вы должны брать на себя труд. Но...
  Он сделал паузу, когда девушка наклонилась и выглянула из-за подлокотника своего кресла точь-в-точь как ребенок на краю фонтана. “Вот моя фиалка на полу”, - сказала она. “Вы отнеслись к ней довольно пренебрежительно, не так ли?”
  -Да.
  Они вместе уставились на фиалку. Наконец он наклонился и взял ее в руки. “У меня такое чувство, что этим третьим в меняшвырнули, но я сдержусь. Вы довольно жестокий человек, но, храни нас Небеса! это только еще больше усиливает любовь мужчины к женщине”.
  Она рассмеялась. - Не очень-то хорошо говорить такое женщине.
  “Нет, - серьезно сказал он, - это не так, но тогда я полагаю, что кто-то мог сказать вам об этом раньше”.
  Она пристально посмотрела на него, а затем сказала: “Я думаю, ты отомстил за мою безмятежную дерзость”.
  “ Великие небеса, какие доспехи! ” воскликнул он. “ Полагаю, в конце концов, я действительно чувствовал себя немного тенором, когда впервые приехал сюда, но вы выбили из меня все это. Давайте поговорим на посторонние темы. Но он резко вскочил на ноги. “ Нет, ” сказал он, “ давайте не будем говорить на безразличные темы. Я не храбрый, уверяю вас, и это— это может оказаться для меня слишком. ” Он протянул руку. - До свидания.
  - Ты уходишь? - спросил я.
  “ Да, я ухожу. Честно говоря, я не думал, что тебе будет так скучно, если я приду сюда и буду хрипеть подобным образом.
  - И ты не вернешься еще очень, очень долго?
  - Не в течение долгого, очень долгого времени. Он передразнил ее тон. “ Знаешь, теперь у меня есть три фиалки, и ты должна помнить, что я взяла третью, даже когда ты швырнула ее мне в голову. Это напомнит тебе, какой покорной я была в своей преданности. Когда ты вспомнишь два других, это напомнит тебе, каким дураком я был. Осмелюсь сказать, ты не будешь скучать по трем фиалкам ”.
  - Нет, - сказала она.
  “ Особенно тот, которым ты швырнул мне в голову. Тот фиолетовый, несомненно, был подарен добровольно.
  “ Я не швыряла его тебе в голову. Она некоторое время размышляла, опустив глаза в пол. Затем она пробормотала: “Не более свободно, чем то, что я дала тебе той ночью... той ночью в гостинице”.
  -Очень мило с вашей стороны сказать мне об этом!
  Ее глаза по-прежнему были устремлены в пол.
  “Знаете ли вы, - сказал Хоукер, “ очень трудно уйти и оставить в своем сознании впечатление, что я дурак? Это очень трудно. Итак, ты действительно считаешь меня дураком, не так ли?
  Она хранила молчание. Один раз она подняла глаза и бросила на него быстрый взгляд, в котором было много негодования.
  “ Теперь ты в ярости. Ну, что я наделал?
  Казалось, что в ее душе царило какое-то смятение, потому что наконец она закричала ему со внезапными слезами: “О, уходи! Уходи! Пожалуйста! Я хочу, чтобы ты ушел!”
  При этом стремительном изменении Хоукер выглядел как человек, свалившийся с неба. Он вскочил на ноги, сделал два шага вперед и произнес слово, вызвавшее взрыв восторга и изумления. Он сказал: “Что?”
  Героическим усилием она медленно подняла глаза, пока они, горящие гневом, вызовом, несчастьем, не встретились с его глазами.
  Позже она сказала ему, что он был совершенно нелеп.
  OceanofPDF.com
  БЬЮЩИЙ ДВЕНАДЦАТЫЙ
  Армия Шпицбергена опиралась на многовековые традиции победы. В его хрониках случайные поражения не были выделены курсивом, но, скорее всего, выглядели как славные бои против превосходящих сил противника. Любимым способом избавиться от них было откровенно списать их на промахи гражданских глав правительств. Это было очень хорошо для армии, и, вероятно, ни у одной армии не было большей уверенности в себе. Когда было объявлено, что экспедиционный корпус будет отправлен в Ростину для наказания дерзкого народа, сотня казарменных площадей заполнилась возбужденными людьми, и сотня сержант-майоров молча пробралась сквозь группы и преуспела в том, чтобы выглядеть так, словно они были хранилищем секретов империи. Офицеры, находившиеся в отпуске, радостно возвращались к своим обязанностям, а новобранцев с неослабевающей преданностью оскорбляли все, от полковников до рядовых с опытом работы.
  Двенадцатый линейный полк — Двенадцатый Брыкающийся — был охвачен страхом, что его не включат в экспедицию, и полкорганизовал неофициальный митинг возмущения. Как только они доказали, что вот-вот будет совершено большое преступление, поступил предупредительный приказ держать себя в готовности к действительной службе за границей — в Ростине. Двор казармы в мгновение ока превратился в сине-желтое столпотворение, и даже официальный горн едва ли мог подавить радостное волнение.
  Таким образом, ранней весной Брыкающаяся Двенадцатая армия — тысяча шестьсот человек в служебном снаряжении — обнаружила, что ползет по дороге в Ростине. Они не входили в состав основных сил, но входили в колонну из четырех пеших полков, двух батарей полевых орудий, батареи горных гаубиц, конного полка и саперной роты. Ничего не произошло. Длинная колонна без каких-либо развлечений ползла по широкой зеленой долине. Большие белые фермерские дома усеивали склоны, но не было никаких признаков присутствия человека или животного, и из труб не шел дым. Колонна действовала со своей собственной базы, и ожидалось, что ее командующий сформирует соединение с основными силами в заданной точке.
  Эскадрон кавалерии был развернут веером впереди, на разведку, и день за днем бредущая пехота наблюдала за синей униформой всадников, когда они появлялись и исчезали. Иногда раздавались слабые удары нескольких выстрелов, но кавалерия не могла найти ничего, с чем можно было бы вступить в бой.
  У Двенадцатого не было послужного списка на дипломатической службе, и вряд ли можно было сказать, что он служил в качестве подразделения в великой гражданской войне, когда Его Величество король расправился с Самозванцем. В то время в полку существовало два мнения, так что ни одна из сторон не могла полагаться на это. Многие люди дезертировали под знамена Самозванца, и несколько офицеров обнажили свои мечи ради него. Когда король, опытный солдат, посмотрел на оставшихся, он увидел, что им не хватало духа, чтобы оказать ему большую помощь в грандиозных битвах, которые он вел за свой трон. И вот этот изможденный Двенадцатый полк был отправлен в отдаленный уголок королевства охранять верфь, где некоторые офицеры так явно выразили свое неодобрение этой политике, что полк получил устойчивое название "Брыкающийся двенадцатый".
  В то время, о котором я пишу, в Двенадцатом полку было несколько офицеров-ветеранов и закаленных сержантов; но основной состав полка состоял из людей, которые никогда не слышали выстрела, кроме как на стрельбище. Но это был опыт, которого они жаждали, и когда настал момент крика корпуса — “Вперед, кикеры!” — вряд ли нашелся бы человек, который не бросился бы, кувыркаясь, вслед за своими лидерами.
  Юный Тимоти Лин был младшим лейтенантом первой роты третьего батальона, и как раз в этовремя он топал с фланга солдат, по-отечески присматривая за ботинками, которые болели, и рюкзаками, которые провисли. Ему было ужасно скучно. Простой далекий звук беспорядочной стрельбы не был войной, как его заставили поверить.
  Казалось, что за этим веснушчатым лицом и рыжими волосами не скрывается разум, мечтающий о крови. Ему не очень хотелось кого-то убивать, но он очень любил военную службу — это была карьера его отца и деда, — и он понимал, что профессия военного теряет большую часть своего смысла, если человек не стреляет в людей и не заставляет людей стрелять в него. Прогулка на солнышке по практически безлюдной стране могла бы быть подходящим занятием для студента-богослова на каникулах, но душа Тимоти Лина бунтовала против этого. Иногда по ночам он с угрюмым видом отправлялся в лагерь кавалерии и слышал, как юные младшие офицеры со смехом преувеличивают комедийную сторону приключений, которые они пережили с небольшими патрулями далеко впереди. Лин сидел и в мрачном молчании слушал эти истории, и ему не нравились молодые офицеры — многие из них были старыми друзьями по военной школе — за то, что они имели опыт ведения современной войны.
  “ Как бы то ни было, ” свирепо сказал он, “ скоро у тебя будут большие неприятности, и тогда Нога сама придет и вытащит тебя. Мы всегда так делаем. Это история”.
  - О, мы можемсами о себе позаботиться, - сказал Кавалерист, добродушно понимая его настроение.
  Но на следующий день Эвен Лин благословил кавалерию, потому что возбужденные солдаты стремительно возвращались с фронта, пригибаясь к своим мчащимся лошадям и дико и хрипло крича, чтобы пехота расчистила путь. Люди кричали им с обочины дороги, курьер следовал за курьером, а издалека впереди быстро раздавались шесть залпов полевых орудий. Информация, которой обладали курьеры, больше не представляла ценности. Все знали, что означает батарея, когда она говорит. Протрубили горны, и длинная колонна резко остановилась. Старый полковник Губка, подпрыгивая в седле, поехал обратно, чтобы повидаться с генералом, а полк сел в траву на обочине дороги и молча стал ждать. Вскоре второй эскадрон кавалерии затрусил по дороге в облаке пыли, и в назначенное время старый полковник Губка, подпрыгивая, вернулся и поговорил со своими тремя майорами и адъютантом. Затем мейджоры продолжили разговор, и постепенно по правильным каналам распространилась информация, которая в свое время дошла до Тимоти Лина.
  Противник численностью 5000 человек занял перевал в начале долины примерно в четырех милях за ней. У них были хорошо укреплены три батареи. Их пехота окопалась. Местность перед ними была пересечена и окаймлена множеством рвов и изгородей; но батареи противника были расположены так, что было сомнительно, что ров когда-либо окажется удобным укрытием для пехоты Шпицбергена.
  В 2300 ярдах от противника была удобная позиция для артиллерии Шпицбергена. Кавалерии удалось отбросить вражеских стрелков обратно к основным силам, но, конечно, она лишь попыталась немного потревожить их. Позиция была почти недоступна справа от противника из-за крутых холмов, на которых находились небольшие отряды пехоты. Левый фланг противника, хотя и охранялся гораздо большими силами, был доступен, и его можно было обойти с фланга. Это было то, что должна была сказать кавалерия, и она кратко добавила отчет о двух убитых и пятерых раненых.
  После чего генерал-майор Ричи, командующий войсками Его Величества Шпицбергена численностью 7500 человек, несколькими простыми словами привел в движение механизм, который должен был обрушить его армию на врага. Двенадцатый понял приказ, когда увидел, что подтянутый молодой адъютант приближается к старому полковнику Губке, и они встали как один человек, очевидно, опасаясь опоздать. Раздался звон снаряжения. Мужчины плотнее прижали плечи к своим рюкзакам и, засунув большие пальцы за пояса и туники, поудобнее подобрались к тяжелой амуниции. Любопытно отметить, что почти каждый мужчина снял свою кепку и задумчиво заглянул в нее, как будто хотел прочитать название производителя. Затем они с большой осторожностью вернули кепки на место. Разговоров было мало, и не было заметно, чтобы хоть один солдат вручил жетон или оставил товарищу сообщение, которое нужно было передать на случай, если его убьют. Казалось, они не думали о том, что их убьют; казалось, они были поглощены желанием узнать, что произойдет, и как это будет выглядеть, когда это произойдет. Солдаты постоянно поглядывали на своих офицеров в явном желании побыстрее понять самый первый приказ, который будет отдан; а офицеры серьезно смотрели на своих солдат, оценивая их, чувствуя их характер, беспокоясь о них.
  Протрубил горн; раздались резкие крики, и Двенадцатый Брыкающийся Отряд ринулся в бой.
  Полк занимал первое место в пехотной бригаде, и солдаты шумно топали по белой дороге, все глаза были устремлены вперед; но, в конце концов, там не было видно ничего, кроме дюжины ферм — короче говоря, сельской местности. Это напоминало пейзаж на Шпицбергене; каждый солдат Брыкающегося Двенадцатого часто сталкивался с дюжиной таких ферм со спокойствием, граничащим с безразличием. Но по дороге все еще мчались галопом солдаты, которые передали информацию полковнику Губке, а затем поскакали дальше. Вовремя двенадцатый взобрался на возвышенность, и под ними на равнине виднелась густая черная полоса шпицбергенской эскадрильи, а за эскадрильей маячил серый голый холм позиции Ростина.
  Произошла небольшая перестрелка. Двенадцатый достиг холма, в котором офицеры без труда узнали место, описанное кавалерией как подходящее для орудий Шпицбергена. Солдаты взобрались на него своеобразным строем. Они напоминали толпу, сходящую с гоночной трассы; но, тем не менее, там не было ни одной заблудшей овцы. Просто площадка, на которой ведутся настоящие сражения, не похожа на шахматную доску. А вслед за ними двинулась шестиорудийная батарея, орудия раскачивались из стороны в сторону, когда длинная шеренга сворачивала с дороги, и возницы размахивали кнутами, когда ведущие лошадей взбирались на холм. Остановившийся Двенадцатый возвысил голос и дружелюбно, но многозначительно обратился к батарее.
  “Вперед, пушки! Мы позаботимся о вас. Не бойтесь. Отдайте это им!” Команды — ведущая, поворотная и штурвальная — с трудом преодолевали крутизну и поскальзывались на неровной местности; а артиллеристы, цепляясь за свои неподрессоренные позиции, сохраняли свой обычный и естественный вид несчастных. Они ничего не ответили пехоте. Однако, оказавшись на вершине холма, эти орудия были разряжены в мгновение ока, и сразу же после этого пехота услышала громкий голос офицера, растягивающего время для установки предохранителей. Мгновением позже раздался первый выстрел 3"2, и послышался свист и рычание разлетающегося снаряда.
  Полковник Губка и несколько офицеров поднялись на позицию батареи; но солдаты полка сидели в укрытии холма, как множество людей с завязанными глазами, и гадали, что бы они смогли увидеть, будь они офицерами. Иногда вражеские снаряды проносились над вершиной холма и разрывались большими коричневыми взрывами на полях в тылу. Солдаты смотрели им вслед и смеялись. В тылу виднелась также горная батарея, приближавшаяся комической рысью, и каждый солдат, очевидно, был в глубокой ярости от каждого мула. Если человек может долго служить в батарее мулов и выйти из нее с дружелюбным нравом, его следует наградить медалью весом во много унций. За батареей "мул" двигалось длинное черное извилистое сооружение, которое представляло собой три полка шпицбергенской пехоты; а позади них и справа был чернильный квадрат, который обозначал оставшиеся орудия Шпицбергена. Генерал Ричи и его штаб с грохотом поднимались на холм. Двенадцатый с завязанными глазами сидел неподвижно. Чернильная площадь внезапно превратилась в длинную гоночную трассу. Гаубицы присоединили свой негромкий лай к грому орудий на холме, и три полка пехоты двинулись вперед. Двенадцатый замер на месте.
  Внезапно раздался предупреждающий звук горна, и офицеры закричали. Некоторые использовали старый клич: “Внимание! Поднимайтесь, Кикеры!” — и Двенадцатый понял, что ему было сказано продолжать. Большинство людей ожидали увидеть великие вещи, как только они обогнут склон холма, но там не было видно ничего, кроме сложной равнины и серых холмов, занятых врагом. Многие командиры рот вполголоса воздействовали на своих людей и говорили вещи, которые не фигурируют в письменных отчетах. Они говорили успокаивающе; они говорили возмущенно; и они всегда говорили как отцы. И мужчины не расслышали ни одной фразы полностью; они не услышали никакого конкретного указания, эти люди с широко раскрытыми глазами. Они понимали, что им было дано своего рода наставление поступать так, как их учили, и они также понимали, что высший разум беспокоится об их поведении и благополучии.
  Приходилось много пробираться через живые изгороди, взбираться на стены и перепрыгивать канавы. Любопытно, что оригинальные рядовые пытались найти новые и более легкие пути для себя, вместо того чтобы следовать за идущими впереди людьми. У офицеров случались короткие приступы ярости из-за этих людей. Чем большей оригинальностью они обладали, тем больше вероятность того, что их отделят от своих рот. Полковник Губка добивался впечатляющих успехов на большом коне. Когда сверху донеслась первая песня пуль, мужчины удивились, почему он сидит так высоко; "чарджер" казался таким же высоким, как Эйфелева башня. Но если он был высоко в воздухе, то у него был прекрасный обзор, и предположительно именно поэтому люди поднимаются на Эйфелеву башню. Очень часто он был для них посмешищем, но когда они увидели, как этот толстый старый джентльмен так хладнокровно обращается со странными новыми снарядами, которые гудели в воздухе, им внезапно пришло в голову, что они серьезно обидели его; и человек, который смог дослужиться до командования шпицбергенским полком, имел право на всеобщее уважение. И они прониклись к нему внезапной, быстрой привязанностью — привязанностью, которая заставила бы их последовать за ним сердечно, доверчиво, величественно - за этим толстым старым джентльменом, восседающим на слишком большой лошади. В мгновение ока его взъерошенная седая голова, короткие толстые ноги и даже брюшко вызвали у них особую симпатию. И это путь солдат.
  Но Двенадцатый еще не подошел к тому месту, где кувыркающиеся тела начинают свое испытание самого сердца полка. Они отступали через новые изгороди, перепрыгивали через новые канавы, перелезали через новые стены. Артиллерия Ростины, казалось, спала; но внезапно орудия проснулись, как собаки из своих конур, и около двенадцатого числа раздался дикий, стремительный визг. Послышались крики поторапливаться, наступать; и когда ружейные пули начали вонзаться в них, люди увидели высокие, грозные холмы справа от enemy и прекрасно поняли, что они обречены штурмовать их. Ободряющим моментом стало внезапное начало страшного шума слева от противника.
  Каждый мужчина бежал, тяжело, напряженно, запыхавшись. Когда они достигли подножия холмов, они думали, что уже выиграли атаку, но были наэлектризованы, увидев офицеров над собой, размахивающих мечами и вопящих от гнева, удивления и стыда. С долгим приглушенным криком Двенадцатый начал взбираться на холм; и пока они поднимались и падали, до них доносились бешеные крики: “Поднимайтесь, Кикеры!” Темп был медленным. Это было похоже на прилив; он был решительным, почти безжалостным по своему внешнему виду, но происходил медленно. Если человек падал, был шанс, что он приземлится на двадцать ярдов ниже того места, куда был нанесен удар. Брыкающиеся ползли, держа винтовки в левой руке, в то время как они подтягивались правыми руками. Когда-нибудь раздавался крик: “Поднимайтесь, Кикеры!” Тимоти Лин с пылающим лицом и дикими глазами прокричал это в ответ, как будто проповедовал Евангелие.
  Подошли Кикеры. Враг — они были небольшими силами, считая холмы достаточно безопасными от нападения — быстро отступил после этого нелепого наступления, и ни один штык в Двенадцатом полку не увидел крови; штыки очень редко бывают.
  Самонаведение этого успешного заряда носило неромантичный характер. Внезапно появилось около двадцати безветренных мужчин, они бросились на гребень холма и перевели дух. И к этим двадцати присоединились другие, и еще третьи, пока почти 1100 человек Двенадцатого полка не легли на вершине холма, в то время как путь полка был отмечен телом за телом, группами и поодиночке. Первым офицером — возможно, первым человеком, никогда нельзя быть уверенным — первым офицером, поднявшимся на вершину холма, был Тимоти Лин, и ситуация была такова, что он имел честь приветствовать своего полковника застенчивым салютом.
  Полк точно знал, что он сделал; ему не нужно было ждать, пока об этом сообщат шпицбергенские газеты. Она заняла опасную позицию, потеряв около пятисот человек, и знала это. Он также знал, что это великая слава для Бьющего Двенадцатого; и когда мужчины лежали, перекатываясь на животах, они выражали свою радость диким криком— “Поднимайтесь, Бьющие!” Какое-то мгновение не было ничего, кроме радости, а затем внезапно командиров рот окружили люди, которые хотели пройти по пути атаки и поискать своих товарищей. В ответах не было ни капли милосердия; это были короткие, отрывистые слова: “Нет, ты не можешь”.
  Атака слева от противника сопровождалась громким раскатистым грохотом. Снаряды, пролетая по воздуху, издавали звук, подобный звуку погружаемого в воду раскаленного железа, а шальные пули чиркали возле ушей Брыкающихся.
  Кикеры посмотрели и увидели. Битва была под ними. На врага указывала длинная, шумящая линия тончайшего дыма, хотя там можно было разглядеть игрушечную батарею с крошечными человечками, работавшими у орудий. По всему полю рвалась шрапнель, образуя быстрые клубы белого дыма. Вдалеке шли в атаку два полка шпицбергенской пехоты, и на расстоянии эта атака выглядела как обычная прогулка. Оказалось, что небольшие группы чернокожих людей задумчиво брели к укреплениям Ростины.
  Приказы должны были быть отданы раньше Двенадцатого числа, но, к несчастью, полковник Губка прибыл на вершину холма без малейшего дуновения ветерка в теле. Он не мог отдать приказ, чтобы спасти полк от уничтожения с лица земли. Наконец он смог что-то выдохнуть и указать на врага. Тимоти Лин пробежал вдоль строя, крича солдатам, чтобы они прицеливались на расстоянии 800 ярдов; и, подобно медленной и тяжеловесной машине, полк снова принялся за работу. Огонь охватил большую часть вражеских окопов с флангов.
  Можно сказать, что после их победоносного восхождения на гребень мужчины высказали только две основные точки зрения. Один из них был определен в ликующем использовании клича корпуса. Другим был убитый горем шепот, который неизменно слышишь после драки— “Боже мой, нас всех порезали на куски!”
  Полковник Губка сидел наземле и нетерпеливо ждал, когда вернется ветер. Как только это произошло, он встал и крикнул: “Постройтесь, и мы снова атакуем! Мы выиграем эту битву, как только сможем поразить их!” Крики офицеров звучали дико, как вопли людей на борту корабля во время шторма. И послушные Кикеры поднялись для выполнения своей задачи. На этот раз они бежали вниз по склону. Толпа запыхавшихся людей высыпала на камни.
  Но противник не был слеп к огромному преимуществу, полученному Двенадцатым полком, и теперь они открыли по ним отчаянный огонь из стрелкового оружия. Люди падали всеми мыслимыми способами, и их снаряжение гремело по каменистой земле. Некоторые приземлялись с грохотом, сбитые с ног несколькими сильными ударами; другие мягко падали вниз, как мешки с мукой; что касается третьих, то определенно могло показаться, что какой-то дух внезапно схватил их за лодыжки и выдернул из-под них ноги. Многие офицеры упали, но полковник Губка, заикаясь и отдуваясь, все еще стоял на ногах. Он был почти последним в атаке, но не к своему стыду, а скорее из-за своих коротких ног. Одно время казалось, что штурм будет проигран. Эффект от огня был таким, как будто в лица мужчинам дул ужасный циклон. Они колебались, опустив головы и слабо поводя плечами, как будто было невозможно продвинуться вперед против ветра битвы. Это был момент отчаяния, момент героизма, который приходит к избранным бога войны.
  Крик полковника оборвался и был полон абсолютной ненависти; другие офицеры просто взвыли; а солдаты, безмолвные, униженные, казалось, напрягли свои мускулы для последнего усилия. Они снова столкнулись с этой таинственной силой воздуха, и полк снова пошел в атаку. Тимоти Лин, ловкий и сильный, был далеко впереди; и впоследствии он вспомнил, что самыми близкими к нему людьми были старый седой сержант, который пошел бы в ад за честь полка, и парень с круглым лицом, которому пришлось солгать о своем возрасте, чтобы попасть в армию.
  Шока от встречи не было. Двенадцатый отряд спустился на угол траншей, и как только противник убедился, что Двенадцатый наверняка прибудет, они бросились врассыпную, прижимаясь к земле и не тратя времени на то, чтобы оглядываться назад. В наши дни небрежно ждать, пока зарядка придет домой. Вы наблюдаете за атакой, пытаетесь остановить ее, и если обнаруживаете, что не можете, лучше немедленно удалиться в какое-нибудь другое место. Солдаты Ростины, возможно, и не были героями, но они были разумными людьми. Обезумевшая и сильно напуганная толпа Кикеров ввалилась в траншею и стреляла в спины убегающим людям. И в этот самый момент действие было выиграно, и выиграли "Кикерс". Фланг enemy был полностью поврежден, и, зная это, он не стал дожидаться дальнейших и более катастрофических сведений. Двенадцатые посмотрели на себя и поняли, что у них есть рекорд. Они сели и покровительственно ухмыльнулись, увидев, как батареи галопом несутся на передовые позиции, чтобы обстрелять отступающих, и они по-настоящему рассмеялись, когда кавалерия шумно понеслась вперед.
  Двенадцатый больше не интересовался битвой. Они выиграли ее, и последующие действия были только забавными.
  Раздался клич с фланга, и солдаты устало перестроились, пока генерал Ричи, суровый и мрачный, как римлянин, смотрел своим прямым взглядом на измученную, тонкую и грязную шеренгу фигур, которая была Двенадцатым линейным полком Его Величества. Когда напротив старого полковника Губки, приземистой фигуры, вытянувшейся по стойке смирно, лицо генерала приобрело еще более мрачные и суровые черты. Он снял шлем. “Встаньте, Кикеры!” - сказал он. Он надел шлем и уехал. По щекам маленького толстого полковника покатились слезы. Он долго стоял как каменный и в сильнейшем гневе повернулся к своему удивленному адъютанту. “ Делахэ, ты проклятый дурак, не стой там и не пялься, как обезьяна! Иди, скажи молодому Лину, что я хочу его видеть. ” Адъютант подпрыгнул, как на пружинах, и побежал за Лином. Этот молодой офицер представился прямо, его лицо былопокрыто позорными пятнами, а еще он порвал бриджи. Он никогда не видел полковника в такой ярости. “ Обопрись, ты, юный щенок! ты— ты хороший мальчик. И как только генерал отвернулся от полковника, полковник отвернулся от лейтенанта.
  OceanofPDF.com
  ОСКОЛКИ ИХ ДРУЗЕЙ
  Из-за холмов cпламенем донесся слабый звук кавалерийского горна, возвестивший об отзыве войск, а позже отдельные отряды 2-го гусарского полка Его Величества рысью вернулись туда, где пехота Шпицбергена самодовольно расположилась на захваченной позиции Ростина. Всадники были очень довольны и рассказали, как они трижды проскакали сквозь толпу убегающего врага. В конечном счете они были остановлены великой истиной, и когда хороший враг убегает при свете дня, он рано или поздно находит место, где его останавливает толчок, и поворачивается лицом к преследованию — особенно если это кавалерийское преследование. Гусары благоразумно удалились, не проявляя в то время глупой гордости за свой корпус.
  Было общее признание, что бьющий Двенадцатый полк получил главные почести дня, но артиллерия добавила, что, если бы орудия не стреляли так точно, атака Двенадцатого полка не могла бы быть произведена столь успешно, и три других отрядапехоты, конечно, не скрывали своих чувств, что их атака слева от противника отвлекла много винтовок, которые должны были стрелять по Двенадцатому. Кавалеристы просто сказали, что без них победа не была бы полной.
  Гордости Корпуса встречались друг с другом лицом к лицу на каждом шагу, но Кикеры улыбались легко и снисходительно. Несколько новобранцев хвастались, но они хвастались, потому что были новобранцами. Мужчины постарше не хотели, чтобы показалось, что они удивлены и рады выступлению полка. Если их поздравляли, они просто ухмылялись, предполагая, что способности Двенадцатого были им давно известны, и что заряд был, знаете ли, мелочью, просто отключенной во время дневной работы.
  Генерал-майор Ричи расположил свои войска лагерем на позиции, которую они отбили у противника. Старый полковник Губка из Двенадцатого полка перераспределил своих офицеров, и потери были настолько велики, что Тимоти Лин получил командование ротой. Это была небольшая рота. Пятьдесят три перепачканных и потных человека стояли перед своим новым командиром. Рота вступила в бой численностью восемьдесят шесть человек. Сердце Тимоти Лина сильно забилось от гордости. Он намеревался когда-нибудь стать генералом, и если он когда-нибудь станет генералом, то этот момент продвижения по службе не сравнится по радости с моментом, когда он смотрел на свое новое владение - пятьдесят три бродяги. Он вгляделся в лица и с удовлетворением узнал одного старого сержанта и двух смышленых молодых капралов. “Теперь, - сказал он себе, - у меня здесь небольшая группа людей, с которыми я могу что-то сделать”. В нем горел обычный яростный огонь, стремившийся сделать их лучшей ротой в полку. Он принял их; они были его людьми. “Я сделаю для вас все, что смогу”, - сказал он. “Сделай то же самое для меня”.
  Двенадцатый расположился бивуаком на гребне холма. Были разведены небольшие костры, и среди мужчин появилось бесчисленное количество почерневших оловянных кружек, которыми так дорожили, что малейшее подозрение в связи с потерей одной из них могло привести к самой жестокой драке. Тем временем некоторые рядовые молча поправляли свое снаряжение, когда сержанты выкрикивали их имена. Это были люди, обреченные на дежурство в пикете после тяжелого дня маршей и сражений. Медленно сгущались сумерки, и цвет бесчисленных костров, освещавших горный хребет и равнину, становился все ярче в сгущающейся темноте. Вдали пикеты стреляли во что-то.
  Одна за другой головы мужчин опускались к земле, пока гребень не обозначился двумя длинными темными рядами людей. Тут и там сидел, развлекаясь, офицер в своем темном плаще, и луч слабеющей елипоблескивал на рукояти его меча. Временами с равнины доносился топот лошадей батареи, беспокойно рвущихся с привязи, и можно было представить, что он слышит гортанную, ворчливую ругань погонщиков. Луна быстро скрылась за летящими легкими облаками. Пикеты вдалеке во что-то стреляли.
  Утром пехота и орудия позавтракали под звуки перестрелки между кавалерией и противником, которая происходила в нескольких милях вверх по долине.
  Амбициозные гусары, очевидно, разворошили какое-то осиное гнездо, и у них была хорошая драка, когда поблизости не было назойливых друзей, которые могли бы вмешаться. Остальная часть армии задумчиво смотрела на битву поверх оловянных кружек. Со временем колонна лениво поползла вперед, чтобы посмотреть.
  Двенадцатый, когда он полз, увидел, как полк разворачивается справа, и увидел, как батарея бросилась занимать позицию. Кавалерия, звеня, вернулась, гордо улыбаясь и ожидая, что ею будут восхищаться. Вскоре Двенадцатому было приказано занять места на обочине дороги и ждать своей очереди. Тотчас же мудрецы — а их было больше трех — пришли с востока и объявили, что разгадали весь план. Бьющий Двенадцатый должен был оставаться в резерве до критического момента боя, а затем его должны были послать вперед, чтобы одержать победу. В подтверждение они указали на тот факт, что командующий генерал держался поближе к ним, чтобы, по их словам, быстро отдать приказ в нужный момент. И в самом деле, на небольшом холме справа генерал-майор Ричи сидел верхом на лошади и пользовался биноклем, в то время как позади него его штаб и санитары восседали на своих чавкающих, пританцовывающих лошадях.
  Всегда приятно хорошенько присмотреться к генералу, и "Кикерс" были заворожены интересом. Мудрецы снова пришли с востока и рассказали, что находится внутри головы Ричи, но даже мудрецы задавались вопросом, что находится внутри головы Ричи.
  Внезапно произошло нечто захватывающее. Слева и впереди грохотала батарея на Шпицбергене, и на склоне за орудиями внезапно появилась игрушка. Игрушка представляла собой человека с флагом — флаг был белым, за исключением красного квадрата в центре. И эта игрушка начала вилять виляющим париком, и она заговорила с генералом Ричи под руководством капитана батареи. В нем говорилось: “88-й полк движется по центру и справа от меня”.
  Теперь, когда "Брыкающаяся двенадцатая" покинула Шпицберген, в каждой роте было в среднем по шесть связистов. Часть этих связистов была уничтожена в первом бою, но осталось достаточно, чтобы Бьющий Двенадцатый прочитал, как единое целое, новости 88-го. Слух разнесся быстро. “88-й полк движется по центру и справа от меня”.
  Ричи подъехал к тому месту, где полковник Губка восседал верхом на своем большом коне, и мгновение спустя по колонне пронесся крик: “Подтягивайтесь, Кикеры”. Большое количество мужчин уже было на дороге, цепляясь за свои пояса и рюкзаки. Кикеры двинулись вперед.
  Они развернулись и прошли неровной линией через батарею, а также слева и справа от нее. Артиллеристы осторожно окликнули их, сказав, чтобы они не боялись.
  Сцена, представшая перед ними, была поразительной. Они оказались лицом к лицу с местностью, изрезанной множеством оврагов с крутыми склонами, и по образовавшимся холмам отступали небольшие отряды 88-го. Двенадцатый ликующе рассмеялся. Теперь по интенсивности огня солдаты могли сказать, что 88-й полк отступал по причинам, которые не были достаточно выражены в шуме стрельбы в Ростине. Поддерживаемые горном, Киккеры взобрались на первый холм и залегли на гребне. Отряды 88-го прошли по своим рядам, и Двенадцатый грубо изложил им несколько своих мнений. Прицел был наведен на расстояние 600 ярдов, и с оглушительным залпом полк вступил во второй бой.
  В тысяче ярдов справа кавалерия и полк пехоты продвигались вперед. Губка решил не отставать, и горн велел Двенадцатому еще раз идти вперед. Двенадцатый бросился в атаку, за ним последовала толпа сплотившихся бойцов 88-го, которые громко кричали, что все это было ошибкой.
  В наши дни зарядка - это не постоянный матч. Эти великолепные картины нацеленных штыков, стремглав несущихся к сомкнутым рядам врага, становятся абсурдными, как только их принимают за действительность настоящего. В наши дни заряды, вероятно, покрывают по меньшей мере полмили, и, чтобы двигаться с такой скоростью, как показано на фотографиях, человеку пришлось бы иметь внутри небольшой паровой двигатель.
  Атака Бьющего Двенадцатого чем-то напоминала наступление огромной толпы загонщиков, которые по какой-то причине страстно желали начать игру. Люди спотыкались, люди падали, люди ругались; раздавались крики: “Сюда!” “Идите сюда!” “Не ходите туда!” “Вы не можете подняться этим путем!” Двенадцатый карабкался по скалам с красными лицами, потный и злой. Солдаты падали, потому что в них попадали пули и потому что в них не осталось ни грамма сил. Полковника Губку, с лицом, похожим на красную подушку, безжалостно тащили вверх по кручам преданные и атлетически сложенные мужчины. Трое капитанов постарше лежали поодаль и ругались глазами, потому что их языки временно не слушались.
  И все же -и все же - скорость атаки была низкой. С позиции батареи это выглядело так, как будто Кисовершали прогулку по какой-то чрезвычайно труднопроходимой местности.
  Полк поднялся на превосходящую высоту и обнаружил окопы и мертвых людей. Они сели рядом с мертвыми, довольные этой компанией, пока не смогли отдышаться. В течение тридцати минут отставшие с багровыми лицами возвращались с тыла. Полковник Губка оглянулся и увидел, что Ричи со своим штабом подошел другим путем и, очевидно, был достаточно близко, чтобы увидеть всю мощь усилий Кикеров. Вскоре Ричи начал прокладывать путь для своей лошади к захваченной позиции. Он исчез в овраге между двумя холмами.
  Теперь случилось так, что батарея на Шпицбергене, крайняя справа, воспользовалась случаем, чтобы ошибочно идентифицировать Бьющую Двенадцатую, и командир этих орудий, не имея ничего, чем можно было бы занять себя впереди, направил свои шесть 3 " 2-х на гребень, где усталые брыкающиеся лежали бок о бок с мертвыми Ростинами. Над кикерами пролетела шрапнель, бурля и дымясь. Она разорвалась прямо над траншеями, и шрапнель, конечно, разлетелась вперед, никого не ранив. Но какой-то человек крикнул своему офицеру: “Клянусь Богом, сэр, это одна из наших батарей!” Вся шеренга задрожала от страха. Еще пять снарядов просвистели над головой, и один попал градом в середину линии 3-го батальона, и Брыкающийся Двенадцатый дрогнул до самой сердцевины, поднялся, как один человек, и побежал.
  Полковник Губка, дерущийся, с пеной у рта, наносящий удары кулаком направо и налево, оказался лицом к лицу с фурией верхом на коне. Ричи был бледен как смерть, а из его глаз метались искры. “Что означает такое поведение?” он выпалил сквозь стиснутые зубы.
  Губка мог только булькать: “Батарейка—батарейка—батарейка!”
  “ Батарея? ” крикнул Ричи голосом, похожим на пистолетные выстрелы. “ Ты боишься тех пушек, которые чуть не отобрал вчера? Возвращайтесь туда, вы, малодушные трусы! Вы свиньи! Вы собаки! Псы! Псы! Псы! Возвращайтесь туда!”
  Большинство солдат остановились и пригнулись под хлестким языком своего обезумевшего генерала. Но один человек обрел отчаянный дар речи и закричал: “Генерал, по нам стреляет наша собственная батарея!”
  Многие говорят, что лицо генерала напряглось так, что стало похоже на маску. Брыкающиеся Двенадцатые отступили в удобное место, где они находились только под огнем артиллерии Ростины. Солдаты видели, как штабной офицер объезжал препятствия таким образом, чтобы сразу сломать себе шею.
  Кикеры были огорчены, но сердце полковникасловно разорвалось надвое. Он даже что-то лепетал своему майору, разговаривая как человек, который вот-вот умрет от простого гнева. “Ты слышал, что он мне сказал? Ты слышал, как он нас назвал? Ты слышал, как он нас назвал?”
  Майоры искали в уме слова, способные залечить глубокую рану.
  Двенадцатые получили приказ встать лагерем на холме, где их оскорбили. У старого Губки был такой вид, словно он вот-вот выбьет адъютанта из седла, но он отдал честь и повел полк обратно, к временному товариществу погибших Ростин.
  Генерал-майор Ричи так и не извинился перед полковником Губкой. Когда вы командующий офицер, у вас нет привычки извиняться за причиненный вред своим подчиненным. Вы уезжаете; и они понимают это и уверены в возмещении ущерба чести. Ричи так и не разжал своих суровых юных губ, чтобы вытереть их в связи с сценой у холма мертвых Ростины, но со временем появился общий приказ № 20, в котором определенно говорилось о доблести 12-го линейного полка Его Величества и его полковника. В конце концов Губка получил высокую награду, потому что в тот день Ричи плохо с ним обошелся. Ричи знал, что мужчинам трудно противостоять шрапнели своих друзей.
  Несколько дней спустя кикеры, шедшие колонной по роад, наткнулись на своего друга батарею, остановившуюся в поле; они обратились к батарее, и командир батареи побледнел до кончиков ушей. Но бойцы батареи сказали Кикерам убираться к дьяволу — откровенно, свободно, безмятежно, сказали Кикерам убираться к дьяволу.
  И эта история доказывает, что иногда лучше быть рядовым.
  OceanofPDF.com
  СДАЧА СОРОКОВОГО ФОРТА
  Сразу послеtбитвы 3 июля моя мать сказала: “Нам лучше всего взять детей и отправиться в Форт”.
  Но мой отец ответил: “Я не пойду. Я не оставлю свое имущество. Все, что у меня есть в мире, находится здесь, и если дикари уничтожат это, они могут уничтожить и меня”.
  Больше моя мать не сказала ни слова. В нашем доме всегда царило суровое молчание, и я был так воспитан, что мне и в голову не приходило задумываться о том, что если мой отец заботился о своей собственности, то это была не моя собственность, и я имел право хоть немного заботиться о своей жизни.
  Полковник Денисон был верен слову, которое он дал мне в форте перед сражением. Он послал посыльного к моему отцу, и этот посыльный стоял посреди нашей гостиной и говорил ясным, безразличным голосом. “Полковник Денисон приказал мне прийти сюда и сказать, что Джон Беннет - злой человек, и кровь его собственных детей падет на его голову”. Как обычно, мой отец ничего не сказал. После ухода посыльного он несколько часов молчал, сидя в своем кресле у камина, и эта тишина произвела такое впечатление на его семью, что даже моя мать ходила на цыпочках, занимаясь своей работой. Спустя это долгое время мой отец сказал: “Мэри!”
  Мать остановилась и посмотрела на него. Отец говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. “Мэри, ты берешь девочек и отправляешься в Форт. Я, Соломон и Эндрю отправимся через гору в Страудсберг”.
  Моя мать немедленно позвала нас всех, чтобы мы занялись упаковкой вещей, которые можно было взять с собой в Форт. И к ночи мы увидели их за его частоколом, и мой отец, я и мой младший брат Эндрю, которому было всего одиннадцать лет, отправились через холмы в долгий поход к поселениям Делавэров. У нас с отцом были ружья, но мы редко осмеливались стрелять из них из-за бродячих банд индейцев. Мы жили как могли, питаясь ежевикой и малиной. По большей части бедный маленький Эндрю ехал сначала на спине моего отца, а потом на моей спине. Он был хорошим маленьким человечком и плакал только тогда, когда просыпался глубокой ночью очень замерзшим и очень голодным. Тогда мой отец кутал его в старое серое пальто, которое было так знаменито в Вайоминге, что не было даже индейца, который не знал бы о нем. Но этот поступок он совершил без какого-либо прямого проявления нежности, из опасения, я полагаю, что он ослабит растущую мужественность маленького Эндрю. Сейчас, в эти дни безопасностии даже роскоши, я часто поражаюсь железному духу людей моей юности. Мой отец, без пальто и, без сомнения, очень замерзший, иногда начинал молиться своему Богу в пустыне, но вполголоса, из-за индейцев. Был июль, но даже июльские ночи в сосновых горах холодны, от них веет холодом, пробирающим до костей.
  Но в мои намерения не входит описывать в этом разделе обычные приключения мужской части моей семьи. На самом деле моя мать и девочки прошли в Сорока Фортах испытания, которые ничего не значили для нашего путешествия, которое закончилось благополучно.
  Едва моя мать и ее небольшая паства обосновались в сырых помещениях внутри паллисада, как между полковником Денисоном и полковником Зебулоном Батлером с американской стороны и “индейцем Батлером” с британской начались переговоры о капитуляции Форта с таким оружием и военными припасами, какие в нем находились, при этом жизни поселенцев должны были быть строго сохранены. Но “Индийский дворецкий”, похоже, не чувствовал себя вправе обещать безопасность жизням континентального Дворецкого и жалкой маленькой части регулярных войск. Эти люди всегда так хорошо сражались с индейцами, что всякий раз, когда индейцам удавалось заполучить их в свои руки, шансы на что-либо, кроме резни, были невелики. Итак, все регулярные войска ушли еще до капитуляции. И я полагаю, что полковник Зебулон Батлер считал себя человеком, над которым сильно надругались, потому что, если бы мы полностью подчинились его руководству, нет никаких сомнений в том, что мы могли бы спасти долину. Он вывел нас из игры 3 июля, потому что наши сотрудники милиции чуть ли не угрожали ему. В конце концов он сказал: “Очень хорошо, я могу зайти так же далеко, как и любой из вас”. Я всегда был на стороне Батлера в споре, но из-за странного стечения обстоятельств мое мнение в возрасте шестнадцати лет не учитывалось ни той, ни другой стороной.
  Фортом командовал полковник Денисон. Перед капитуляцией он поставил условие, что ни одному индейцу не должно быть позволено входить за частокол и приставать к этим бедным семьям женщин, чьи отцы и братья были либо мертвы, либо бежали через горы, если только их физическая слабость не была настолько велика, что они не могли ни погибнуть в бою, ни пройти долгий путь до Делавэров. Конечно, это не касается тех людей, которые были с Вашингтоном.
  В течение нескольких дней индейцы, послушные британским офицерам, держались подальше от форта, но вскоре они начали проникать небольшими группами и обнюхивать каждый угол в поисках добычи. Наши люди спрятали все так хорошо, как только могли, и в течение некоторого времени украдено было немногое. Моя мать сказала мне, что первой важной вещью, которую нужно было купить, была охотничья рубашка полковника Денисонаirt, сшитая из льна "fine forty”. У него была двойная накидка с бахромой вокруг накидки и браслетов. Полковник Денисон в то время находился в каюте моей матери. Вошел индеец и, окинув помещение вороватым взглядом, прежде всего обратил внимание на замечательную рубашку, которую носил полковник Денисон. Он схватил рубашку и начал дергать, в то время как полковник попятился, одновременно дергая и протестуя. Женщины сразу поняли, что полковника пронзят томагавком, если он не отдаст свою рубашку, и они умоляли его сделать это. В конце концов он решил не подвергаться удару томагавком и снял рубашку. Пока моя мать расстегивала браслеты, полковник ловко положил на колени некой Полли Торнтон большую пачку континентальных банкнот, и таким образом его деньги были сохранены для поселенцев.
  Полковник Денисон провел несколько бурных бесед с “индийским дворецким”, и британский командующий в конце концов откровенно заявил, что он вообще ничего не может поделать с индейцами. Они вышли из-под контроля, и беззащитным людям в Форте придется отвечать за последствия. Я не имею в виду, что полковник Денисон пытался вернуть свою рубашку; я имею в виду, что он возражал против ситуации, которая теперь была почти невыносимой. Я хочу также отметить, что полковник потерял большую бобровую шапку. В обоих случаях он предпочел получить удар томагавком и быть убитым, чем терпеть унижение, но матьr одержала над ним верх. В этом скромном возрасте я должен признаться, что моя мать вступила в кулачный бой с индианкой. Эта индианка вошла в хижину и без предварительного обсуждения попыталась стащить с моей матери нижнюю юбку, которая была на ней надета. Моя мать забыла прекрасный совет, который она дала полковнику Денисону. Она продолжила выгонять скво из хижины, и хотя скво обратилась к некоторым воинам, стоявшим снаружи, воины только рассмеялись, а моя мать сохранила свою нижнюю юбку.
  Индейцы взяли перины у людей и, разорвав их, выбросили перья наружу. Затем они набили эти мешки награбленным и перекинули их через спины тех лошадей поселенцев, которых смогли найти. В старые времена у моей матери было боковое седло, которым она очень гордилась, когда ездила на нем на собрания. Кроме того, на ней был ярко-алый плащ, который в те дни был у каждой леди и который я помню как одно из предметов восхищения моего детства. Однажды моя мать имела удовольствие наблюдать, как скво выезжает из Форта с перевернутым призовым седлом на маленькой лошадке и с гордой скво, сидящей таким образом верхом, в алом плаще, тоже перевернутом. Моя сестра Марта потом рассказывала мне, что они смеялись, даже несмотря на свои невзгоды. Немного позже они имели удовольствие увидеть дым из нашего дома и сарая, поднимающийся над верхушками деревьев.
  Когда индейцы впервые начали свои грабежи, старый мистер Саттон, занимавший хижину рядом с хижиной моей матери, предвосхитил их, надев всю свою лучшую одежду. У него была теория, что американцы могут свободно сохранять одежду, которую они носили. И его лучшим подарком оказался квакерский серый костюм, от бобрика до сапог, в котором он женился. Вскоре после этого моя мать и сестры увидели проходящего мимо двери индейца, одетого в квакерскую серую одежду, от бобрика до сапог. Единственной странностью, которая произвела на них впечатление, было то, что индеец прикрепил к платью длинную связку скальпов янки. Саттон был хорошим квакером, и если бы на нем был этот костюм, не было бы никакой цепочки скальпов.
  На самом деле индейцы так открыто травили, оскорбляли и грабили их, что британские офицеры вообще не хотели входить в Форт. Они оставались в своем лагере, делая вид, что не знают о происходящем. Это было все, что они могли сделать. У индейцев было только одно представление о войне, и было невозможно переубедить их, когда они были разгорячены победой и краденым ромом.
  Рука судьбы тяжело опустилась на одного негодяя, чьим честолюбивым намерением было выпить все, что было в Форте. Однажды он случайно наткнулся на флакон камфорного спирта и через несколько часов был мертв.
  Но было известно, что генерал Вашингтон намеревался послать сильную экспедицию в долину, чтобы очистить ее от захватчикови разгромить их. Вскоре в стране не осталось врагов, за исключением небольших бродячих отрядов индейцев, которые препятствовали работе в полях и сжигали все хижины, мимо которых раньше не попадали факелы.
  Первый большой отряд, прибывший в долину, состоял в основном из регулярных войск капитана Сполдинга, а во главе его ехал полковник Зебулон Батлер. Мой отец, я и маленький Эндрю вернулись с этой группой, чтобы немедленно приступить к работе по созданию из ничего процветания, подобного тому, которое развеялось в дыму.
  OceanofPDF.com
  “СТАРИНА БЕННЕТ” И ИНДЕЙЦЫ
  Мой отец был так хорошо известен индейцам, что, как я уже говорил, его старое серое пальто было приметой в северных краях. Я не знаю никаких причин для этого, кроме того, что он был честен и упорно занимался своими делами и мог метать томагавк лучше, чем самый лучший индеец. Я не буду рассказывать, как трудно человеку быть честным и не лезть не в свое дело, но я прекрасно знаю, что трудно метнуть томагавк так, как метал его мой отец, точнее, чем пулю из дуэльного пистолета. Он всегда честно обходился с индейцами, и я не могу сказать, почему они так сильно побледнели от еговида, разве что потому, что, когда индеец напивался до беспамятства, мой отец бил по нему ногой, если случалось, что пьянство совершалось в нашей хижине. Справедливо будет сказать, что, когда началась война, необычайно большое количество избитых индейцев отправилось из Канады, чтобы с факелами и ножами повторно посетить сцены избиения.
  Если бы люди досконально знали моего отца, у него не было бы врагов. Он был лучшим из людей. У него был кодекс поведения для самого себя, а также для всего мира. Если люди хотели иметь о нем хорошее мнение, им нужно было только поступать точно так же, как он, и разделять его взгляды. Я помню, как однажды моя сестра Марта сшила мне жилет из кроличьих шкурок, и обычно он считался прекрасным украшением. Но однажды мой отец увидел меня в нем и приказал мне навсегда снять его. По его словам, его внешний вид был неприличным, и такая одежда запятнала душу того, кто ее носил. В последующие две недели из Делавэра прибыл бедный разносчик, который потерпел большие неудачи во время снегопадов. Мой отец накормил его и согрел, а когда он с благодарностью удалился, подарил ему жилет из кроличьих шкурок, и бедняга ушел, неприлично одетый в одежду, которая запятнала бы его душу. Впоследствии, в припадке смелости, я спросил своего отца, почему он так проклял этого коробейника, и он посоветовал мне болеевнимательно изучить Библию и там прочитать, что мои собственные окольные пути должны быть исправлены, прежде чем я попытаюсь судить о просвещенных поступках моих старших. Он отправил меня вспахивать верхние двенадцать акров, и мне почти не разрешалось отпускать рукояти плуга, пока не была прочерчена каждая борозда.
  Индейцы называли моего отца “Старина Беннет", и по радио он был известен как человек, чья судьба была предрешена, когда краснокожие поймали его. Как я уже сказал, это чувство для меня необъяснимо. Но индейцы, которые подверглись жестокому обращению со стороны откровенных хулиганов, против которых могла быть направлена месть, вполне пристойная, — многие из этих индейцев открыто отказались от подлинной обиды, чтобы обратить более пристальное внимание на получение скальпа моего отца. Это крайне несправедливое отношение индейцев вызывало у всех нас большую тревогу вплоть до того времени, когда генерал Салливан и его армия мщения прошли маршем по долине и прогнали наших мучителей прочь.
  И все же большие бедствия могли произойти в нашей долине даже после прихода и кончины генерала Салливана. Мы отчасти ошибались в своей радости. Британские силы лоялистов и индейцев встретились с Салливаном в одном бою и, обнаружив, что их превосходят по силам и они разбиты, рассеялись во всех направлениях. Лоялисты, по большей части, разошлись по домам, но индейцы ловко разделились на небольшие отряды, и не успела армия генерала Салливана выйти за пределы долины Вайоминг, как некоторые из этих небольших отрядов вернулись в долину, грабя близлежащие хижины и стреляя в людей из зарослей, окаймлявших поля.
  Генерал Салливан оставил гарнизон в Уилксбаре, и в то время мы жили в его сильной тени. Он был слишком грозен для нападения индейцев и мог защитить всех, кто ценил защиту настолько, чтобы оставаться под его крыльями, но мало что мог сделать против летающих небольших групп. Мой отец изнемогал под защитой гарнизона. Его лучшие земли лежали за Сороковым фортом, и он хотел быть на своей пашне. Он сделал несколько кратких упоминаний о своей пахоте, которые навели нас на мысль, что его пахота была фундаментальным принципом жизни. Никто из нас не видел никаких способов противостоять ему. Моя сестра Марта начала плакать, но это имело не большее значение, чем если бы она начала смеяться. Моя мама ничего не сказала. Да, моя замечательная мама ничего не сказала. Мой отец сказал, что пойдет вспахивать часть земли выше Сорокового форта. Это сразу же стало для нас своего рода законом. Это было похоже на дождь, или ветер, или засуху.
  Он, конечно, поехал. Мой младший брат Эндрю поехал с ним, и он взял новую упряжку волов и лошадь. Они начали вспахивать луг, который лежал в излучине реки выше Сорокового Форта. Эндрю ехал на лошади, запряженной впереди волов. В какой-то чаще хорьшарахнулся так, что маленького Эндрю чуть не сбросили с ног. У моего отца, казалось, в это время начался период дурных предчувствий, но это не помогло. Внезапно из чащи появились четверо индейцев. Быстро и молча они набросились с томагавками, ружьями и ножами на моих отца и брата, и через мгновение они стали пленниками краснокожих — той участи, само выражение которой вызывало трепет в сердце каждого колониста. Это означало смерть, или то ужасное простое отсутствие, пустоту, тайну, которая тяжелее смерти.
  Что касается нас, он сказал моей матери, что, если они с Эндрю не вернутся к заходу солнца, она может подумать, что случилось несчастье. Итак, на закате мы сообщили эту новость в Форт и сразу же услышали, как в сумерках прогремел сигнал тревоги, словно салют в честь смерти моего отца, торжественное, последнее заявление. При звуке этого выстрела все мои сестры снова заплакали. Это просто определило наше несчастье. Утром был отправлен отряд, который наткнулся на брошенный плуг, волы спокойно жевали, а лошадь все еще была взволнована и напугана. Солдаты напали на след четырех индейцев. Они прошли по тропе некоторое расстояние через горы, но краснокожие со своими пленниками далеко ушли, и преследование было бесполезным. Результатом этой экспедиции стало то, что мы, по крайней мере, знали, что отец и Эндрю не были убиты сразу. Но в те дни это было самое скудноеутешение. Лучше было пожелать им хорошей смерти.
  Четверо индейцев со страшной скоростью гнали моего отца и Эндрю через холмы. Эндрю потом рассказывал мне, что иногда ему казалось, что ему снится, как его уносят гоблины. Краснокожие не произносили ни слова, и их ноги в мокасинах не издавали ни звука. Они были похожи на злых духов. Но когда Эндрю мельком увидел бледное лицо отца, каждая морщинка на котором углубилась и затвердела, он увидел все в его свете. А Эндрю было всего тринадцать лет. Это нежный возраст, в котором можно быть сожженным на костре.
  Со временем отряд наткнулся еще на двух индейцев, у которых в плену был человек по имени Леббеус Хэммонд. Он покинул Уилксбарре в поисках отбившейся лошади. Он возвращался на животном в форт, когда его поймали индейцы. Они с моим отцом хорошо знали друг друга, и их приветствие было похоже на них самих.
  “ Что? Хэммонд! Ты здесь?
  - Да, я здесь.
  Когда марш возобновился, главный индеец сел верхом на лошадь Хэммонда, но лошадь была очень нервной и испуганной, а уздечка была лишь временной, сделанной из прутьев гикори. Седла не было. И вот, в конце концов, главный индеец с грохотом слетел, приземлившись с огромной силой на голову. Когда он поднялся на ноги, он был в такой ярости, что трем пленникам показалось, что он вонзит свой томагавк в череп дрожащей лошади, и действительно, его рука была занесена для удара, но внезапно он передумал. Он был тронут настоящей точкой индийского вдохновения. В это время отряд проезжал мимо болота, так что он увяз в грязи почти по самые глаза и оставил лошадь умирать.
  Я сказал, что моего отца хорошо знали индейцы, и все же я должен заявить, что никто из шестерых похитителей его не знал. Для них он был совершенно незнакомым человеком, потому что в первую ночь, когда они разбили лагерь, они оставили моего отца свободным. Если бы они знали, что он “Старина Беннет”, они бы никогда не оставили его свободным. Он предложил Хэммонду попытаться сбежать той же ночью, но Хэммонд, казалось, пока не собирался этого делать.
  Со временем они встретили отряд из более чем сорока индейцев под командованием лоялиста. В этом отряде было много тех, кто знал моего отца. Они закричали от радости, когда увидели его. “Ха!” - закричали они. “Старина Беннет!” Они танцевали вокруг него, делая жесты, выражающие пытку. Позже в тот же день мой отец случайно оторвал пуговицу от своего пальто, и индеец отобрал ее у него.
  Мой отец попросил, чтобы ему разрешили взять его снова, потому что он был очень осторожнымчеловеком, а в те дни всех хороших мужей учили приносить домой оторванные пуговицы. Индейцы засмеялись и объяснили, что человеку, которому суждено умереть в Уайаллусинге — в одном дне пути - не нужно придавать особого значения пуговице.
  Теперь троих пленников отправили на попечение семерых индейцев, в то время как лоялист повел остальных своих людей вниз по долине, чтобы еще больше изводить поселенцев. Семеро индейцев теперь были очень осторожны с моим отцом, не позволяя ему и глазом моргнуть. При малейшем знаке они поднимали томагавки. В ту ночь в лагере пленным велели лечь, а затем положили поперек них шесты. На каждом конце этих шестов лежало по индейцу. Моему отцу, однако, удалось дать Хэммонду понять, что он полон решимости предпринять попытку побега. Между ним и костром была всего одна ночь, и он был полон решимости использовать ее как можно лучше. Хэммонд, похоже, с самого начала сомневался, но людей того времени не пугали серьезные риски. По его мнению, восстание было бы провальным, но это не помешало ему согласиться восстать вместе со своим другом. Мой брат Эндрю вообще не рассматривался. Никто не спросил его, хочет ли он восстать против индейцев. Он был всего лишь мальчиком, и предполагалось, что он должен повиноваться старшим. Итак, поскольку никто не спрашивал его мнения, он держал их при себе; но я готов поспорить, что он во все уши прислушивался к тайным консультациям,ons, которые иногда были просто случайными фразами, а иногда быстрыми, краткими предложениями, произносимыми шепотом.
  Группа из семи индейцев ослабила бдительность, приближаясь к своей стране, и в последнюю ночь после Уайаллусинга индейская часть лагеря, казалось, была склонна погрузиться в глубокий сон после долгого и быстрого путешествия. Пленников привязали к земле шестами, как и предыдущей ночью, а затем индейцы натянули им на головы одеяла и погрузились в тяжелый сон. Один старый воин сидел у костра в качестве охранника, но он, по-видимому, был на редкость неумелым человеком, потому что постоянно дремал, и если бы пленники могли избавиться от шестов на груди и ногах, они бы убежали раньше.
  Лагерь располагался на склоне горы среди леса высоких сосен. Ночь была очень холодной, и порывы ветра обрушивались на потрескивающий смолистый костер. Несколько звезд проглядывали сквозь пушистые сосновые ветви. Глубоко в каком-то ущелье слышался рев горного потока. В час ночи трое индейцев поднялись и, отпустив пленников, приказали им развести костер. Пленники принесли сухих сосновых веток; старый воин, стоявший на страже, сонно ковырял ножом голову оленя, которую он зажарил; остальные индейцы снова улеглись на свои одеяла, возможно,полагаясь друг на друга в соблюдении мер предосторожности. Это было чрезвычайно небрежное дело; индейцы чувствовали себя в безопасности, потому что знали, что пленники слишком умны, чтобы пытаться сбежать.
  Воин на страже что-то безмятежно бормотал себе под нос, ковыряясь в голове оленя. Затем он снова задремал, просто коротким сном человека, который слишком долго не спал. Мой отец быстро шагнул к копью и попятился от индейца; затем он вонзил его прямо ему в грудь. Индеец судорожно приподнялся, а затем рухнул в костер, который пленники разожгли так ярко, и, падая, закричал. Мгновенно его одеяло, его волосы, он сам начали гореть, и над ним склонился мой отец, отчаянно пытаясь вытащить копье обратно.
  Мой отец не стал возвращать копье. Оно так сильно пронзило старого воина, что вытащить его было нелегко, и мой отец оставил его.
  Крик часового мгновенно разбудил остальных воинов, которые, кутаясь в свои одеяла, обнаружили над собой ужасное белогубое существо с топором — топором, самым ужасающе жестоким из видов оружия. Хэммонд вонзил свое оружие в голову предводителя индейцев как раз в тот момент, когда тот издал свой первый громкий крик. Второй удар миновал голову проворного воина, но попал ему в затылок, и он качнулся и зарылся лицом в раскаленную золу на краю костра.
  Тем временем мой брат Эндрю галантно стрелял холостыми ружьями. На самом деле он выпустил три холостых ружья в индейцев, которые были в полнейшей панике. Он не стал хватать четвертый пистолет, а взял его за ствол и, увидев, что мимо него проносится воин, проломил ему череп дубинкой. Однако он сказал мне, что его щелканье незаряженными ружьями было очень эффективным, потому что заставляло индейцев подпрыгивать и уворачиваться.
  Что ж, эта резня продолжалась в красном отблеске костра на пустынном склоне горы, пока два визжащих существа не скрылись за деревьями, но даже тогда мой отец изо всех сил метнул томагавк. Она попала в плечо одному из убегающих индейцев. Одеяло упало с него, и он побежал дальше практически голый.
  Трое белых посмотрели друг на друга, глубоко дыша. По пятерым мертвым и умирающим индейцам под ногами они поняли, что это за работа. Они поспешно собрали оружие и мокасины, и через шесть минут после того, как мой отец метнул копье в индейского часового, они отправились обратно в поселения, оставив костер догорать в одиночестве среди мертвых.
  OceanofPDF.com
  БИТВА При СОРОКОВОМ ФОРТЕ
  Конгресс, заседавший в Филадельфии, выделилнашей стране в Вайоминге две роты пехоты для защиты от индейцев с единственным условием, что мы сами наберем людей и вооружим их. Это был не слишком смелый подарок, но никто не мог винить бедный Конгресс, и действительно, можно было удивляться, что они вообще нашли повод подумать о нас, поскольку в то время у каждого джентльмена из них фалды фраков были высоко собраны в руках, готовясь к бегству в Балтимор. Но не успели наши две пехотные роты пройти обучение, экипироваться и быть готовыми защищать колонию, как им было приказано отправляться в Джерси, чтобы присоединиться к генералу Вашингтону. Таким образом, можно видеть, какую услугу оказал нам Конгресс в плане защиты. Таким образом, в долине Вайоминг, на шестьдесят миль вглубь дикой местности, в бревенчатых домиках было мало людей, кроме матерей, служанок и детей. На возмущение этой ситуацией измученный Конгресс мог ответить только изданием другого щедрого приказа, предписывающего, чтобы в городе Уэстморленд была собрана одна полная пехотная рота для защиты указанного города, и чтобы указанная рота самостоятельно раздобыла оружие, боеприпасы и одеяла. Даже люди с нашим чувством юмора не смогли бы рассмеяться над этой шуткой.
  Когда формировались первые две роты, я думал присоединиться к одной, но мойотец запретил мне, сказав, что я слишком молод, хотя мне было полных шестнадцать, я был высоким и очень сильным. Так получилось, что я не был в отъезде, сражаясь с армией Вашингтона, когда Батлер со своими рейнджерами и индейцами совершил набег на Вайоминг. Возможно, я был бы в лучшем месте для выполнения своего долга, если бы мог.
  Когда кочующие индейцы посещали поселения, их пьянство и дерзость достигали крайних пределов, но немногие белые мужчины сохраняли спокойствие и довольно часто делали вид, что не замечают оскорблений, за которые из-за своих жен и семей они не осмеливались пытаться отомстить. В моей собственной семье невозмутимость моего отца едва ли превосходила хладнокровие моей матери, и наша вера в них была такова, что мы, двенадцать детей, тоже казались бесстрашными. Соседи за соседями приходили к моему отцу в отчаянии от беззащитного положения долины, заявляя, что они собираются бросить все и бежать через горы в Страудсберг. Мой отец всегда желал им Счастливого пути и больше ничего не говорил. Если они уговаривали его тоже полетать, он обычно уходил от них.
  Наконец наступило время, когда все индейцы исчезли. Мы предпочли бы, чтобы они были подвыпившими и наглыми в поселениях; мы знали, что предвещало их исчезновение. Это был серьезный знак. Слишком скоро пришло известие, что “Индийский дворецкий” уже в пути.
  Вся долина была чрезвычайно взволнована. Люди со своими небольшими пожитками стекалисьв блочные дома, и офицеры милиции разъезжали повсюду, чтобы собрать всех мужчин. К нашему народу присоединился небольшой отряд жителей Континента — линейных солдат, и теперь этой маленькой армией командовал офицер с Континента, майор Зебулон Батлер.
  Я думал, что при всем этом шуме надвигающейся борьбы не на жизнь, а на смерть в долине мой отец позволит работе на нашей ферме ослабнуть. Но в этом я заметно ошибся. Дойка, кормление и работа в полях продолжались так, как будто к югу от Канад никогда не было индейцев. Моя мать и мои сестры продолжали готовить, стирать, взбивать, прясть, красить, чинить, делать мыло, кленовый сахар. Незадолго до начала каждого рабочего дня мы с моим младшим братом Эндрю вываливались на работу примерно на восемнадцать часов, и горе нам, если мы хоть на длину собачьего хвоста отклонялись от законов, установленных нашим отцом. Я был знаком с такой жизнью, но мне казалось, что теперь, когда индейцы почти настигли нас, он мог бы позволить мне, по крайней мере, сходить в Форт и посмотреть, как наши люди тренируются.
  Но однажды утром мы, как обычно, проснулись на его зов у подножия лестницы, и, одевшись быстрее, чем Эндрю, я спустился с чердака и обнаружил, что мой отец сидит у пылающего камина и читает при его свете Библию.
  - Сынок, - сказал он.
  -Да, отец?
  “Иди и сражайся”.
  Не говоря больше ни слова, я начал торопливые приготовления. Впервые в жизни у меня возникло предчувствие, что мой отец изменит свое решение. Этот страх был настолько силен, что я даже не рискнул попрощаться с матерью и сестрами. В конце поляны я оглянулся. Дверь в дом была открыта, и в ярком свете камина я увидел своего отца, сидящего так, как я его оставил.
  В Сороковом форте я обнаружил от трех до четырех сотен вооруженных людей, в то время как сам частокол был переполнен стариками, женщинами и детьми. Многие из моих знакомых приветствовали меня; действительно, я, казалось, знал всех, за исключением нескольких континентальных офицеров. Главным командующим был полковник Зебулон Батлер, а непосредственно ему подчинялся полковник Денисон, человек из долины, пользовавшийся большим уважением. Полковник Денисон поинтересовался новостями о моем отце, характер которого он хорошо знал. Он сказал мне— “Если Бог пощадит Натана Денисона, я выскажу этому упрямому старому дураку свое истинное мнение о нем. Он добьется того, что его самого и всю его семью зарежут и снимут скальпы”.
  Я присоединился к роте капитана Бидлэка по той причине, что в ней были несколько моих друзей. Каждое утро мы проходили парад и муштруна открытой площадке перед Фортом, и я научился выставлять оружие и держать пятки вместе, хотя по сей день я никогда не видел смысла в этих достижениях, и в сражении, которое последовало за этими учениями, было очень мало случаев, когда мы выставляли оружие или держали пятки вместе. Могу честно сказать, что сейчас я был бы гораздо больше благодарен капитану Бидлаку, если бы он научил нас бегать как дикую лошадь.
  Между офицерами нашего ополчения и континентальными офицерами возникли значительные трения. Я полагаю, что континентальные офицеры заявили о себе как о сторонниках осторожной политики, в то время как люди долины были почти единодушны в своем желании встретиться с “индийским дворецким” более чем на полпути. Они сказали, что знают местность, знают индейцев и пришли к выводу, что правильный план состоял в том, чтобы выступить вперед и атаковать британские войска у входа в долину. Некоторые из наиболее вспыльчивых довольно открыто насмехались над жителями Континента, но эти ветераны армии Вашингтона сохраняли молчание и невозмутимость среди более или менее диких разговоров. Мое собственное скрытое мнение заключалось в том, что, хотя наши люди были храбры и решительны, им следовало бы позволить континентальным офицерам управлять делами долины.
  В конце июня до нас дошли новости о том, что полковник Джон Батлер с примерно четырьмя сотнями британских и колониальных войск, которых он называл рейнджерами, и примерно с пятью сотнями индейцев вошел в долину во главе с ней и взял форт Уинтермут после поверхностного сопротивления. Я мог очень хорошо выставлять руки, но не думаю, что все еще мог держать пятки вместе. Но “Индийский дворецкий” приближался к нам, и даже капитан Бидлак воздержался от раздражения из-за моих упрямых каблуков.
  Офицеры держали военный совет, но на самом деле и в форте, и в лагере кипела дискуссия, в которую все участвовали с большой энергией и выносливостью. Я могу, за исключением континентальных офицеров, которые сказали нам, что, по их мнению, мы должны делать, а затем, заявив, что больше говорить не о чем, хранили молчание, которое, как мне показалось, было довольно мрачным. Результатом было то, что 3 июля наш отряд численностью около 300 человек выступил маршем под бой барабанов и гордо развевающиеся флаги навстречу “индийскому дворецкому” и двум разновидностям его дикарей. У меня до сих пор осталось яркое воспоминание о тесном ряду лиц над частоколом Сорокового форта, которые наблюдали за нашим отъездом с той глубокой тревогой, которую может вызвать только неминуемая опасность убийства и снятия скальпа. Сам я никогда особенно не боялся индейцев, поскольку, на мой взгляд, великим и почти единственным военным достоинством индейцев было то, что они были бесшумными людьми в лесу. Если бы они были встречены прямо на условиях, приближающихся к равным, их всегда можно было бы выпороть. Но совсем другое дело форт, заполненный женщинами, детьми и калеками, для которых приход индейцев означал грабеж, поджоги и резню. В те дни британцы послали против нас нескольких любопытных защитников чести короля, и хотя дворецкий-индеец, который обычно возглавлял их, впоследствии утверждал, что все было сделано с соблюдением приличий и заботой о правилах, мы всегда обнаруживали, что у тех наших мертвых, тела которых мы находили, неизменно отсутствовали волосы на макушках, и если бы с ними не поступали хуже, мы бы даже не использовали слово "калечить".
  Полковник Зебулон Батлер ехал вдоль колонны, когда мы однажды остановились, чтобы напиться. Я нетерпеливо посмотрел на него, надеясь прочесть на его лице какой-нибудь признак его мнения. Но на солдатской маске я ничего не мог прочесть, хотя теперь я уверен, что он чувствовал, что среди нас найдутся дураки, которые хорошенько нас побьют. Но в направлении нашего марша не было никаких колебаний. Мы шли прямо, пока не услышали в лесу редкие выстрелы нашего передового отряда по отступающим индейским разведчикам.
  Затем наш полковник Батлер послал вперед четырех своих лучших офицеров, которые провели разведку местности на фронте противника, подобно инженерам, размечающим место для бастиона. Затем каждой из шести рот было указано их место в строю. Мы из роты капитана Бидлэка были крайними справа. Затем мы построились в шеренгу и двинулись в бой, причем я горел высокой решимостью убить индиана Батлера и пронести его меч в Сороковой форт, в то же время я был сильно потрясен тем, что один из индейцев Индиана Батлера мог помешать этому благородному плану. Мы крадучись продвигались среди сосен, и я не мог удержаться от того, чтобы постоянно оглядываться направо и налево, чтобы убедиться, что все были того же мнения об этом наступлении. С нашим капитаном Бидлаком был капитан регулярных войск Дерки. Он тоже был жителем долины, и казалось, что каждый раз, когда я оглядывался назад, я встречал спокойный взгляд этого офицера, и я старался не оглядываться.
  Тем не менее, мне очень хотелось пострелять в индейцев, и если бы я сомневался в своих способностях в этом направлении, я был бы крайне несправедлив к себе, поскольку я мог забить гвоздь пулей из винтовки с приличного расстояния. Я утверждаю, что я нисколько не боялся врага, но я очень опасался, что некоторые из моих товарищей изменят свое мнение о целесообразности сражения 3 июля 1778 года.
  Но наш отряд был тверд и прям, как изгородь. Я не знаю, кто первым увидел удаляющиеся фигуры в тени деревьев впереди нас. Однако первый обстрел, который мы получили, был с нашего фланга, где несколько спрятавшихся индейцев кричали и палили, палили и вопили. Мы не обращали внимания на боевые кличи. До войны мы слышали слишком много пьяных воплей в поселениях.Они ранили лейтенанта соседней роты, а мгновением позже убили капитана Дерки. Но мы неуклонно продвигались вперед и стреляли регулярными залпами в движущийся фриз из фигур перед нами. Индейцы издавали такие крики, как будто черти Ада дали волю их эмоциям. Они отступали перед нами так быстро и так ловко, что приходилось не упускать случая, пока индейцы перебегали от дерева к дереву. У меня был внезапный прилив восторга от того, что они были побеждены, и это усилилось, когда я перешагнул через тело индейца, во лбу которого зияла дыра так ровно посередине, как будто это место было предварительно обследовано. Короче говоря, у нас все шло очень хорошо.
  Вскоре мы начали видеть сквозь деревья более медленные фигуры белых людей, и, честно говоря, стрелять в них было легче. Я сам заметил прекрасного офицера в форме, которая казалась зеленой с желтовато-желтым оттенком. Его перевязь для меча была скреплена большой блестящей медной пластиной, и, больше не испытывая изящества меткой стрельбы, я выстрелил в медную пластину. Земля между нами была такова, что он исчез, как будто утонул в море. Мы, все мы, грузились за деревьями, а затем с полной уверенностью рванули вперед.
  Но внезапно слева от нас раздались дикие крики наших людей, и в то же время крики индейцев в том направлении удвоились. Наш натиск инстинктивно остановился. Крики покатились в нашу сторону. Однажды я услышал слово, похожее на “Кварте”. Затем, по правде говоря, наша шеренга дрогнула. Я слышал, как капитан Бидлэк издал сердитый и отчаянный крик, и я думаю, что он был убит прежде, чем закончил.
  Одним словом, наше левое крыло было разбито. Оно было в полном разгроме. Я не знаю правды в этом вопросе, но, похоже, полковник Денисон отдал приказ, который был неверно истолкован как приказ об отступлении. Во всяком случае, не может быть никаких сомнений в том, как быстро бежало левое крыло.
  Мы тоже убежали. Компания слева от нас была компанией постоянных клиентов, и я помню, как несколько краснолицых мужчин в пудре презрительно орали на меня. Этот отряд остался и, по большей части, погиб. Я не знаю, что они собрали, когда мы покидали Форт, но из боя вышли одиннадцать изможденных и оборванных мужчин. В моем бегстве была мудрость. Внезапно местность наполнилась быстрыми индейцами, которые бросились на нас с томагавками. Пока я бежал, позади меня слышались крики людей, распростертых на земле. Я думаю, что первое, что большинство из нас выбросило, были наши винтовки. Позже, после серьезных размышлений, я не мог вспомнить, где я бросил свою винтовку в траву.
  Я побежал к реке. Я увидел, что несколько наших людей бегут впереди меня, и я позавидовалим. Моей точкой соприкосновения с рекой была вершина высокого берега. Но я, не колеблясь, прыгнул в воду изо всех своих унций мускулов. Я решительно направился к другому берегу. Я ожидал, что меня застрелят в воде. Вверх и вниз по течению я слышал треск винтовок, но никто из врагов, казалось, не обращал на меня внимания. Я плавал так хорошо, что вскоре смог ставить ноги на скользкие круглые камни и переходить вброд. Добравшись до определенного песчаного пляжа, я лег, отдуваясь и выплескивая усталость. Я наблюдал за происходящим на реке. Индейцы группами появлялись на противоположном берегу, стреляя в головы моих товарищей, которые, как и я, выбрали Саскуэханну своим убежищем. Я видел, как взметнулась не одна рука, а голова повернулась набок и опустилась.
  Я отправился домой. Я отправился домой в том совершенном духе зависимости, который я всегда испытывал по отношению к своему отцу и матери. Когда я пришел, то не застал в гостиной никого, кроме моего отца, который сидел в своем большом кресле и читал Библию в том самом виде, в каком я его оставил.
  Весь позор этого дела внезапно обрушился на меня. - Отец, - выдавил я, - нас разбили.
  “Да, - сказал он, - я ожидал этого”.
  OceanofPDF.com
  ИСТОРИИ , РАССКАЗАННЫЕ ХУДОЖНИКОМ Из НЬЮ- ЙОРКА
  Сказка о Том, Какое “Большое горе” былов Его Праздничном Обедераньше.
  Морщинистый заглядывал вмаленькую коробку для галантереи, которая служила буфетом.
  - Осталось всего два яйца и половина буханки хлеба, - грубо объявил он.
  “ Боже мой! ” воскликнул Уориксон, лежа на кровати и покуривая. Он заговорил своим обычным мрачным голосом. Этим он заслужил свое популярное прозвище "Большое горе".
  Морщинистый был бережливой душой. Вид почти голого буфета привел его в бешенство. Даже когда он не был голоден, призраки его заботливых предков заставляли его бунтовать против этого. Он сел с добродетельным видом. “Ну, и что мы будем делать?” - спросил он у остальных. Хорошо быть бережливым человеком в толпе художников-неудачников, потому что тогда ты сможешь мирно уберечь остальных от голодной смерти. “Что мы собираемся делать?”
  “ Ох, заткнись, Морщинка, ” сказал Гриф с кровати. - Ты заставляешь меня задуматься.
  Маленький Пеннуайер, низко наклонив голову, деловито царапал перомрисунок тушью. Он оторвал взгляд от доски, чтобы выразить свой жалобный оптимизм.
  “Ежемесячная выплата "Изумления" может быть выплачена мне завтра. Они должны. Я жду уже больше трех месяцев. Я собираюсь туда завтра и, возможно, получу его.
  Друзья терпеливо выслушали его, но в конце концов Морщинистый не смог удержаться от презрительного смешка. Он был таким пожилым человеком, почти двадцати восьми лет, и он видел так много храбрых маленьких мальчиков. “О, без сомнения, Пенни, старина”. На кровати глубоко в его горле заклокотало горе. После этого долгое время ничего не было сказано.
  Грохот на улицах Нью-Йорка доносился еле слышно. Время от времени можно было услышать топот ног в запутанных коридорах этого закопченного здания, которое примостилось, дремлющее и состарившееся, между двумя возвышенными коммерческими структурами, которым пришлось бы наклониться издалека, чтобы разглядеть его. Легкий снежок барабанил в углы окон, делая неясными и серыми очертания труб и крыш. Часто быстро налетал ветер и поднимал протяжный вой.
  Великий Гриф оперся на его локоть. - Займись огнем, ладно, Морщинистый?
  Морщинистый вытащил ящик с углем из-под кровати и распахнул дверцу печи, готовясь подбросить немного топлива. В первых слабых сумерках вспыхнул красный отблеск. Маленькая ручкануайе бросил ручку и бросил свой рисунок на чудесную кучу хлама, скрывавшую стол. - Слишком темно для работы. - Он раскурил трубку и прошелся по комнате, расправляя плечи, как человек, чей труд ценен.
  С наступлением сумерек эти юноши опечалились. Мрачность темноты всегда заставляла их задуматься. - Зажги газ, Морщинистый, - сказал Гриф.
  В потоке оранжевого света были отчетливо видны тусклые стены, покрытые царапинами, взъерошенная кровать в одном углу, груда коробок и сундуков в другом, маленькая мощная плита и чудесный стол. Более того, кое-где были развешаны драпировки винного цвета, а на полке, высоко наверху, лежал гипсовый слепок, темный от пыли в складках. Длинная печная труба отходила не в ту сторону, а затем импульсивно закручивалась к дыре в стене. На потолке было несколько обширных паутин.
  - Что ж, давайте поедим, - сказал Гриф.
  Позже раздался печальный стук в дверь. Морщинистый, ставивший жестяное ведерко на плиту, маленький Пеннуайер, нарезавший хлеб, и Великий Горе, прикреплявший резиновую трубку к газовой плите, крикнули: “Войдите!”
  Дверь открылась, и вошел Коринсон с подавленным видом. Его пальто было совсем новым. Морщинистый бросил на него завистливый взгляд, но почти сразу жевоскликнул: “Привет, Корри, старина!”
  Коринсон сел и пошарил среди труб, пока не нашел подходящую. Великий Гриф установил режим кипячения кофе на газовой плите, но ему приходилось внимательно следить за этим, потому что резиновая трубка была короткой, а стул балансировал на сундуке, а затем газовая плита балансировала на стуле. Приготовление кофе было настоящим подвигом.
  “ Ну, ” сказал Гриф, не поворачиваясь к ней спиной, “ как дела, Корри? Как Арт, привет? Он сделал ужасное ударение на этом слове.
  - Портреты цветными карандашами, - сказал Коринсон.
  “ Что? Они повернулись к нему одним движением, словно от рычажного соединения. Маленький Пеннуайер выронил нож.
  “ Портреты карандашом, ” повторил Коринсон. Он с глубоким цинизмом курил. - Пятнадцать долларов в неделю или больше в это время года, знаете ли. - Он улыбнулся им, как храбрый человек.
  Малыш Пеннуайер снова взялся за нож. “Ну, будь я проклят”, - сказал Морщинистый. Чувствуя, что ему необходимо подумать, он опустился в кресло и начал наигрывать серенады на гитаре и наблюдать, когда закипит вода для яиц. Это была привычная поза.
  Однако Большое Горе, казалось, заметило в этом деле что-то горькое. - Когда вы обнаружили, что не умеете рисовать? - сухо спросил он.
  “ Я этого еще не обнаружил, ” ответил Коринсон с невозмутимым видом. - Я просто обнаружил, что предпочел бы поесть.
  -О! - воскликнул Гриф.
  “ Гриф, подай мне яйца, - попросил Морщинистый. - Вода закипает.
  В разговор вмешался Малыш Пеннуайер. “ Мы бы пригласили тебя на ужин, Корри, но нас всего трое, и у нас два яйца. Я тоже уронила на пол кусочек хлеба. Я бы постеснялась одного.
  “ Все в порядке, Пенни, ” сказал другой. - не утруждай себя. Вам, художникам, никогда не следует быть гостеприимными. Я все равно ухожу. Мне нужно позвонить. Что ж, спокойной ночи, мальчики. Мне нужно позвонить. Зайдите ко мне.
  Когда дверь за ним закрылась, Гриф сказал: “Кофе готов; я ненавижу этого парня. Это пальто стоило тридцать долларов, если не больше красного. Его эгоизм такой спокойный. Он не похож на твой, Морщинки. Он...
  Дверь снова открылась, и Коринсон просунул голову. - Эй, ребята, вы знаете, что завтра День Благодарения?
  - Ну и что из этого? - спросил Гриф.
  Малыш Пеннойер сказал: “Да, я знаю, что это так, Корри, я думал об этом сегодня утром”.
  “ Что ж, приходи и выпей со мной за общим столом завтра вечером. Я отделаюсь от тебя по-хорошему.
  Пока Морщинистый наигрывал на своей гитаре буйную мелодию, маленький Пеннойер исполнил часть балета. Они восторженно закричали: “Будем ли мы? Ну, я думаю, да?”
  Когда они снова остались одни, Гриф сказал: “Я все равно не пойду. Я ненавижу этого парня”.
  “ О, фиддл, ” сказал морщинистый. “ Ты адский чудак. И, кроме того, где будет твой ужин завтра вечером, если ты не пойдешь? Скажи мне это.
  Маленький Пеннуайер сказал: “Да, это так, Гриф. Откуда будет твой обед, если ты не пойдешь?”
  Гриф сказал: “Ну, я все равно его ненавижу”.
  * * * *
  Что касается оплаты арендной платы.
  Четырех долларов Маленького Пеннуайера не могло хватить навсегда. Получив их, он вместе с Морщинами и Великим Горем отправился к общему столу. Впоследствии маленький Пеннойер обнаружил, что осталось всего два с половиной доллара. Маленький журнал в другом конце города принял один из шести рисунков, которые он им сделал, и позже дал ему за это четыре доллара. Пенни был так обескуражен, когда увидел, что его денег не хватит навсегда, что даже с двумя с половиной долларами в карманах чувствовал себя намного хуже, чем когда был без гроша в кармане, потому что в то время он ожидал получить двадцать четыре. РинКлес читал лекцию на тему “Финансы”.
  Грейт Гриф промолчал, поскольку было установлено, что, когда он получал чеки на шесть долларов от еженедельников комиксов, он мечтал арендовать студии за семьдесят пять долларов в месяц и, скорее всего, пойти и купить подержанных штор и гипсовых слепков на пять долларов.
  Когда у Пенни водились деньги, он всегда ненавидел захламленную берлогу в старом здании. Ему хотелось выйти на улицу и хвастливо вздохнуть, как мужчина. Но он повиновался Морщинам, старшим и мудрым, и если бы вы зашли в ту комнату около десяти часов утра или около семи вечера, вы бы подумали, что ржаной хлеб, сосиски и картофельный салат со Второй авеню - единственные продукты в мире.
  Пурпурный Сандерсон тоже жил там, но тогда он действительно ел. Он кое-чему научился у газовщика еще до того, как стал таким великим художником, и когда его мнение расходилось с мнением каждого арт-менеджера в Нью-Йорке, он пошел к водопроводчику, своему другу, мнение которого он очень уважал. В результате он часто посещал отличный ресторан на Двадцать третьей улице и иногда субботними вечерами открыто презирал своих спутников.
  Пурпур был хорошим парнем, сказал Гриф, но одной из его особенно плохих черт было то, что он всегда все помнил. Однажды вечером, вскоре после великого открытия маленького Пеннуайера, Пурпурный вошел, и, аккуратно вешая пальто, сказал: “Что ж, арендная плата будет выплачена через четыре дня”.
  “ Правда? ” изумленно спросила Пенни. Пенни всегда удивлялась, когда приходил срок арендной платы. Это казалось ему самым экстраординарным происшествием.
  - Конечно, так и будет, - сказал Пурпурный с раздраженным видом опытного финансиста.
  - Душа моя! - воскликнули Морщинки.
  Великий Гриф лежал на кровати, покуривая трубку и ожидая славы. “О, иди домой, Пурпурный. Тебя что-то возмущает. Это был не я, это был календарь.
  - Постарайся на минутку стать серьезным, Гриф.
  - Ты дурак, Пурпурный.
  Пенни заговорил с того места, где он был на работе. “Что ж, если эти люди из журнала ”Изумление" заплатят мне, как они обещали, тогда у меня будут деньги".
  “ Так и будет, дорогая, ” иронично сказал Гриф. - У тебя будут деньги, которые можно потратить. С изумлением люди когда-нибудь платили тебе, когда обещали заплатить? Мне кажется, ты вдруг стал удивительно важным человеком. Ты говоришь как художник.
  Морщинки тоже улыбнулись маленькому Пеннуайеру. “Авторитетный журналpeople хотел, чтобы Пенни нанял моделей и тоже попробовал себя у них. Это будет стоить ему всего лишь крупной "голубой фишки". К тому времени, когда он вложит все деньги, которых у него нет, и арендная плата будет просрочена на две недели, он сможет попросить арендодателя подождать семь месяцев до выхода "Монд"на следующее утро после публикации. Продолжай, Пенни.
  Играть с маленьким Пеннуайером было привычкой. У него всегда были великолепные возможности, но не было возможности воспользоваться своими возможностями.
  Пенни улыбнулся им своей крохотной-крохотной улыбкой мужества.
  - Ты самоуверенный маленький нахал, - ни к чему не относящееся замечание Грифа.
  - Что ж, мир не возражает против того, чтобы ты тоже был уверен в себе, Гриф, - сказал Пурпурный.
  “ Разве нет? ” спросил Гриф. - Ну, я хочу знать.
  Морщины не могли долго оставаться беззаботными. Он был вынужден впадать в отчаяние, когда представлялся случай. Наконец он опустился в кресло и схватил гитару.
  “Ну, что же делать?” сказал он. Он начал играть печально.
  - Выброси Пурпурный, - пробормотал Гриф с кровати.
  - Ты совершенно уверена, что тогда у тебя будут деньги, Пенни? - спросил Пурпурный.
  Маленький Пеннойер выглядел встревоженным. “Ну, я не знаю”, - сказал он.
  И тогда началась та незабываемая дискуссия, великая для four minds. Табак был марки “Лонг Джон”. Пахло горелыми мумиями.
  Ужин в воскресенье вечером.
  Однажды Пурпурный Сандерсон отправился в свой дом в графстве Сент-Лоуренс,чтобы подышать деревенским воздухом и, между прочим, объяснить своим людям свою жизненную неудачу. Ранее "Грейт Гриф" давал ему шансы на то, что он вернется раньше, чем планировал, и все говорили, что Гриф сделал хорошую ставку. Такое объяснение жизненных неудач - не самое приятное времяпрепровождение.
  Позже Большое Горе и Морщины отправились в Хаверстроу, чтобы навестить кузена Грифа и сделать набросок. Маленький Пеннуайер был обескуражен, потому что плохо быть заключенным в кирпичную кладку, пыль и булыжники мостовой, когда твое ухо может слышать на расстоянии гармонию летнего солнечного света на зеленых листьях и травинках. Кроме того, он не слышал, как Морщинки и Гриф беседовали и ссорились в кабинете, а Пурпур с презрением входил в шесть часов.
  В пятницу днем он обнаружил, что у него осталось всего пятьдесят центов до утра субботы, когда он должен был получить свой чек в Gamin. Однако к тому времени он был хитрым маленьким человечком, и это так же верно, как само небо, что, когда он шел в субботу в офис Gamin, у него оставалось двадцать центов.
  Кассир с сожалением кивнул: “Очень сожалею, мистер— э—э... Пеннойер, но, как вы знаете, у нас день выплаты жалованья в понедельник. Заходи в любое время после десяти.
  “ О, это не имеет значения, ” сказала Пенни. Возвращаясь по дороге, он глубоко задумался о том,мог бы он вложить свои двадцать центов в еду, которой хватило бы до утра понедельника, в любое время после десяти. Он купил два кофейных пирожных в булочной на третьей авеню. Они были очень красивые. В центре каждого была дырочка, а по краям - красивый гребешок.
  Пенни очень заботился об этих пирожных. Время от времени он отрывался от работы и шел посмотреть, не сбежал ли кто-нибудь. В воскресенье он встал в полдень и сжал завтрак и полдень в один прием пищи. После этого у него осталось почти три четверти пирога. Он поздравил себя с тем, что, обладая стратегией, сможет продержаться до утра понедельника в любое время после десяти.
  В три часа дня раздался робкий стук в дверь. “ Войдите, ” сказала Пенни. Дверь открылась, и старина Тим Коннеган, который пытался изображать модель, с опаской заглянул внутрь. “Прошу прощения, сэр”, - сразу же сказал он.
  “ Входи, Тим, старый ворюга, ” сказала Пенни. Тим вошел медленно и застенчиво. “ Садись, ” сказала Пенни. Тим сел и начал растирать колени, потому что ревматизм сильно овладел им.
  Пенни раскурил трубку и скрестил ноги. - Ну, как дела?
  Тим вздернул квадратную челюсть и бросил на Пенни быстрый взгляд.
  - Плохо? - переспросила Пенни.
  Старик выразительно поднял руку. “Я побывал во всех студиях в Халл-сити, и никогда в жизни не видел такого отсутствия. Учитывая побережье, горы и тот или иной курорт, я думаю, что к осени все модели будут голодать. Я нашел одного мужчину на Пятьдесят седьмой улице. Он говорит мне: ‘Приходи во вторник — может, я захочу тебя, а может, и нет’. Это было на прошлой неделе. Вы знаете, я живу на Бауэри, мистер Пеннойер, и когда я приехал туда во вторник, он спросил: ‘Черт бы вас побрал, вы снова здесь?’ - спросил он. Я пошел и присел в парке, потому что слишком устал для обратной прогулки. А вот и вы, мистер Пеннойер. Из-за того, что я мотаюсь по округе в поисках мужчин, которые находятся за тысячи миль отсюда, я почти мертв ”.
  - Это тяжело, - сказала Пенни.
  “ Так и есть, сэр. Я надеюсь, что они скоро вернутся. Лето - это смерть для всех нас, сэр; так и есть. Конечно, я никогда не знаю, где будет мое следующее блюдо, пока не получу его. Это правда ”.
  -Сегодня что-нибудь ели?
  - Да, сэр, немного.
  - Сколько? - спросил я.
  “ Видите ли, сэр, сегодня утром одна леди угостила меня чашечкой кофе. Говорю вам, он тоже был хорош.
  Пенни подошел к буфету. Вернувшись, он сказал: “Вот немного торта”.
  Тим вытянул вперед руки с выпрямленными ладонями. “ О, послушайте, мистер Пеннойер, я не мог. Вы...
  - Иди,иди. Каковы шансы?
  “О, сейчас”.
  - Валяй, старая летучая мышь.
  Пенни курила.
  Когда Тим выходил, он повернулся, чтобы снова стать красноречивым. “Что ж, я не могу выразить, насколько я вам обязан, мистер Пеннойер. Ты...”
  - Не стоит благодарности, старина.
  Пенни курила.
  OceanofPDF.com
  СЕРЕБРЯНЫЙ КОНКУРС
  - Оно прогнило, - сказал Гриф.
  “О, это справедливо, старина. Тем не менее, я бы не назвалэто большим вкладом в американское искусство ”, - сказал Морщинистый.
  - У тебя получится хорошая вещь, Гонт, если ты правильно за нее взя-тся, - сказал малыш Пеннойер.
  Все это были выступления добровольцев. Мальчики подходили один за другим и высказывали свое мнение. Гонт слушал их не больше, чем если бы они были торговцами спичками. Он никогда ничего не слышал поблизости и никогда ничего не видел, кроме того, что происходило за таинственным широким морем. Тень его мыслей была в его глазах, легкая серая дымка, и, когда то, что вы сказали ему, вылетело у вас из головы, он спросилди: “Что—а—а?” Было понятно, что Гаунт очень хорошо переносил присутствие вселенной, которая была шумной и заинтересованной в себе. Все молодые люди, движимые инстинктом веры, заявляли, что однажды он станет великим художником, если только будет двигаться быстрее пирамиды. Тем временем он не слышал их голосов. Иногда, когда он видел, как человек получает живое удовольствие от жизни, он слегка выказывал восхищение. Казалось, это казалось ему подвигом. Что касается его, то он наблюдал за этим серебряным шествием через море.
  Когда он приехал из Парижа в Нью-Йорк, кто-то сказал ему, что он должен сам зарабатывать себе на жизнь. Он посетил нескольких книгоиздателей и поговорил с ними в своей манере — как будто его только что ошеломили. Наконец один из них дал ему рисунки, и это его не удивило. Это было просто так, как если бы прошел дождь.
  Великий Гриф отправился навестить его в студии, а вернувшись в кабинет, сказал: “Гонт работает во сне. Кто-то должен его поджечь”.
  Именно тогда остальные подошли, закурили и высказали свое мнение о рисунке. Морщинистый сказал: “Ты действительно смотришь на это, Гонт? Я думаю, ты еще не видел этого, Гаунт?
  -Что? -спросиля
  - Почему бы тебе не взглянуть на это?
  Когда морщинистый ушел, модель, которая в это время отдыхала, последовала заним в коридор и в ярости замахала руками. “Этот парень сумасшедший. Ты бы видел...” — и он перечислил все недостатки, которые могут быть нанесены моделям.
  Это была маленькая суеверная группа в "логове". Они часто говорили о Гонте. “У него в глазах картинки”, - сказал Морщинистый. Они ожидали, что гений будет слепо натыкаться на совершенства и церемонии этого мира, и каждая новая ошибка Гонта вызывала переполох в вертепе. Это внушало им благоговейный трепет, и они ждали.
  Наконец однажды утром Гаунт ворвался в комнату. Все они были как мертвецы.
  “Я собираюсь написать картину”. Туман в его глазах пронзил каверианский блеск. Его жесты были дикими и экстравагантными. Гриф растянулся на кровати и курил, Морщинистый и маленький Пеннуайер, работавшие за своими чертежными досками, прислоненными к столу, внезапно застыли. Если бы бронзовые статуи пришли и станцевали перед ними, они не смогли бы прийти в больший восторг.
  Гаунт попытался им что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и внезапно он снова вырвался.
  Позже они серьезно отправились в студию Гонта. Возможно, он расскажет им о том, что видел за морем.
  Он лежал мертвый на полу. Перед глазами у него был небольшой серый туман.
  Когда они наконец приехалидомой той ночью, им потребовалось много времени, чтобы раздеться перед сном, а затем наступил момент, когда они ждали, пока кто-нибудь выключит газ. Наконец Гриф сказал с видом человека, чей мозг отчаянно работает: “Интересно... я... как ты думаешь, что он собирался нарисовать?”
  Морщинистый потянулся и выключил газ, и из внезапно наступившей глубокой темноты он сказал: “Это ошибка. У него не могло быть картинок в глазах.
  OceanofPDF.com
  УЛИЧНАЯ СЦЕНА В НЬЮ- ЙОРКЕ
  Мужчина и мальчик разговаривали по-итальянски, произнося мягкие слоги и делая короткие эгоистичные жесты. Внезапно мужчина сверкнул глазами и на мгновение пошатнулся на своих конечностях, как будто перед его взором вспыхнул какой-то ослепительный свет; затем он покачнулся, как пьяный, и упал. Мальчик судорожно схватил его за руку и попытался поддержать своего товарища, так что тело соскользнуло на тротуар легким движением, как труп, тонущий в море. Мальчик закричал.
  Мгновенно люди со всех сторон обратили свои взоры на эту фигуру, распростертую на тротуаре. Через мгновение вокруг мужчины собралась уворачивающаяся, вглядывающаяся, толкающаяся толпа. Шквал вопросов, ответов, предположений разлетелся туда-сюда среди всех качающих головами.
  “ В чем дело? в чем дело?
  - О, “ягуар”, я думаю!
  “О, у него припадок!”
  “ В чем дело? в чем дело?
  Два потока людей, шедших с разных направлений, встретились в этом месте, образовав большую толпу. Другие пришли с другой стороны улицы.
  Внизу, у них под ногами, почти затерянный в этой массе людей, лежал человек, скрытый в тени, создаваемой их формами, которые, на самом деле, едва пропускали частицу света между ними. Те, кто был в первых рядах, нетерпеливо наклонились, желая все увидеть. Другие, стоявшие позади них, яростно толпились, как умирающие от голода люди, сражающиеся за хлеб. Всегда было слышно, как вопрос витает в воздухе. - В чем дело? - спросил я. Некоторые, находившиеся рядом с телом и, возможно, почувствовавшие опасность быть опрокинутыми на него, крутили головами и яростно протестовали тем, кто не обращал внимания на драку сзади: “Послушайте, перестаньте толкаться, не так ли? Чего ты вообще хочешь? Уходи!”
  Кто-то сзади в толпе вдруг сказал: “Эй, юноша, сыр, который толкается! Я не персик!”
  Другой голос сказал: “Ну, с этим все в порядке...”
  Мальчик, который был с итальянцем, стоял без помощи,с испуганным выражением в глазах и держал мужчину за руку. Иногда он тупо оглядывался по сторонам со смутной надеждой, как будто ожидал внезапной помощи из облаков. Люди, окружавшие его, часто толкали его, пока он не был вынужден положить руку на грудь трупа, чтобы сохранить равновесие. Стоявшие ближе всех к мужчине на тротуаре сначала увидели, как его тело странно изогнулось. Это было так, как будто невидимая рука поднялась из-под земли и схватила его за волосы. Казалось, его медленно, безжалостно тащили назад, в то время как его тело конвульсивно напряглось, кисти сжались в кулаки и жестко взметнулись вверх. Сквозь его бледные, полуприкрытые веки можно было разглядеть стальной, убийственный блеск его глаз, которые сияли мистическим светом, как труп может смотреть на живых, которые, казалось, вот-вот растопчут его ногами. Что касается мужчин рядом, они держались позади, выглядя так, словно ожидали, что он может вскочить и схватить их. Однако их глаза были прикованы к чему-то зачарованному. Казалось, они почти не дышали. Они созерцали глубину, в которую погрузилось человеческое существо, и чудо этой тайны жизни или смерти приковывало их к себе. Время от времени сзади порывисто пробирался какой-нибудь человек, довольный тем, что здесь можно увидеть какой-то ужас, и, по-видимому, безумный, раз хочет на это посмотреть.Более сдержанные мужчины ругались в адрес этих людей, когда те наступали им на пятки.
  Трамваи, звеня,проносились мимо этой сцены бесконечным парадом. Иногда внизу, там, где надземная дорога пересекала улицу, можно было услышать раскаты грома, внезапно начавшиеся и так же внезапно оборвавшиеся. Над головами толпы висела неподвижная брезентовая вывеска: “Обычный ужин за двадцать центов”.
  Тело на мостовой казалось обломком, затонувшим в этом человеческом океане.
  Но после того, как прошел первый приступ любопытства, в толпе нашлись те, кто начал придумывать какой-нибудь способ помочь. Чей-то голос позвал: “Потрите ему запястья”. Мальчик и мужчина с другой стороны тела начали растирать запястья и хлопать мужчину по ладоням. Внезапно появился высокий немец и решительно начал оттеснять толпу. “Отойдите туда, отойдите”, - беспрестанно повторял он, толкая их. Казалось, он обладал властью; толпа повиновалась ему. Он и еще один мужчина опустились на колени рядом с человеком в темноте и расстегнули ему рубашку у горла. Однажды они зажгли спичку и поднесли ее близко к лицу мужчины. Это мертвенно-бледное лицо, внезапно появившееся у них под ногами в желтом свете спички, заставило толпу содрогнуться. Послышались невнятные восклицания. Были люди, которые чуть не устроили бунт в безумном желании увидеть это.
  Тем временем другие расспрашивали мальчика. “Как его зовут? Где он живет?”
  Затем появился полицейский. Первая часть этой маленькой драмы разыгралась без его помощи, но теперь он появился, быстро шагая, его шлем возвышался над толпой и скрывал непроницаемое лицо полицейского. Он атаковал толпу так, словно был эскадроном ирландских улан. Люди порядком поникли перед этим натиском. Время от времени он кричал: “Давай, расступись там. Давай, сейчас же!” Очевидно, он был человеком, чья жизнь была наполовину вытянута из него людьми, которые были достаточно неразумны и глупы, чтобы настаивать на том, чтобы ходить по улицам. Он испытывал к ним ту ярость, которую безмятежная корова испытывает к мухам, которые кружат тучами и нарушают ее покой. Оказавшись в центре толпы, он первым делом угрожающе спросил: “Что здесь происходит?” А потом, когда он увидел эти человеческие обломки на дне людского моря, он сказал им: “Ну же, поднимай это! Убирайся отсюда!”
  После чего в толпе поднялись руки, и в офицера полетел залп украшенной информацией информации.
  - А, у него припадок, разве ты не видишь?
  “У него припадок!”
  “ Что ты делаешь? Оставь его в покое!
  Полицейский угрожающим взглядом обвел толпу, из безопасных пределов которой доносились вызывающие голоса.
  Пришел врач. Они с полицейским склонились над мужчиной. Время от времени офицер поднимался, освобождая место. Толпа расступилась перед его увещеваниями, угрозами, саркастическими вопросами и взмахами двух огромных перчаток из оленьей кожи.
  Наконец всматривающиеся увидели, что человек на тротуаре начал тяжело, натужно дышать, как будто он только что вынырнул на поверхность из какой-то глубокой воды. Он издал тихий крик на свой иностранный манер. Это было похоже на визг ребенка или жалобный плач маленького котенка, которого подбросило бурей. Когда этот крик донесся до всех этих нетерпеливых ушей, толкотня снова яростно возобновилась, пока доктору не пришлось предостерегающе прокричать дюжину раз. Полицейский ушел, чтобы вызвать "скорую помощь".
  Затем мужчина зажег еще одну спичку, и при ее тусклом свете доктор осторожно ощупал череп распростертого мужчины, чтобы определить, не было ли какой-нибудь раны в результате его падения на каменную дорожку. Толпа снова напирала и давила. Казалось, они полностью ожидали увидеть кровь при свете спички, и это желание делало их почти безумными. Полицейский вернулся и подрался с ними. Доктор время от времени поднимал голову, чтобы отругать и потребовать места.
  Наконец, из слабой дымки света далеко на улице донесся звук быстро бьющего гонга. Чудовищный грузовик, до небес нагруженный бочками, с поразительной ловкостью метнулся в сторону. И тут показалась черная повозка с блестящими золотымибуквами d и ярким медным гонгом, лошадь пустилась галопом. На заднем сиденье сидел молодой человек, почти такой же невозмутимый, как на пикнике. Когда они подняли обмякшее тело, из которого доносились негромкие стоны и завывания, толпа почти превратилась в толпу. Когда машина скорой помощи с грохотом и лязгом тронулась в обратный путь, они стояли и смотрели вслед, пока она не скрылась из виду. Некоторые с видом облегчения продолжили свой путь. Другие все еще продолжали смотреть вслед исчезнувшей машине скорой помощи и ее грузу, как будто их обманули, как будто опустили занавес над трагедией, которая была лишь наполовину завершена; и это непроницаемое покрывало, вставшее между страдальцем и их любопытством, казалось, заставляло их чувствовать несправедливость.
  OceanofPDF.com
  МИНЕТТА-ЛЕЙН, НЬЮ-ЙОРК.
  Его Худшие дни уже прошли. Но среди его жителей по-прежнему много тех, чьипоступки являются злом.
   Знаменитый курорт Мамми Росс.
  Минетта-Лейн - небольшая неровная долина между холмами и грязным кирпичом. Ночью тускло горящие уличные фонари придают большое значение теням, и в полумраке видны группы тихо беседующих негров, изредка мелькает проходящий мимо ворчун. Все имеет смутные очертания и неопределенную идентичность, если, конечно, это не сверкающие пуговицы и значок полицейского на его берегу. Конные экипажи на Шестой авеню с грохотом проезжают мимо одного конца переулка, а через квартал к востоку маленькая улочка заканчивается в темноте Макдугалл-стрит.
  Возникает вопрос, как такой незначительный переулок мог приобрести такую громкую репутацию, но, на самом деле, Минетта-лейн и Минетта-стрит, которые ведут от него на юг к Бликер-стрит, еще несколько лет назад были двумя самыми кровожадными улицами Нью-Йорка. Бликер-стрит, Мак-Дугалл-стрит и почти все улицы поблизости были безошибочно плохими; остальные улицы уходили в сторону и прятались. В те дни, чтобы завоевать репутацию на Минетта-лейн, человек был вынужден совершить ряд чудовищных преступлений, и никакая знаменитость не была важнее человека, на счету которого было хорошее честное убийство. Жители, по большей части, были неграми, и они представляли самый худший элемент своей расы. Привычка к бритью цеплялась за них с упорством эпидемии, и каждую ночь на неровных булыжниках чувствовалась кровь. Минетта-лейн в то время не была общественной улицей. Это была обособленная улица, убежище для преступников. Воры приходили сюда преимущественно со своей добычей, и почти каждый день среди жителей выносились необычные приговоры. “Вчера вечером Большому Джиму исполнилось тысячу лет”. “Безногий совершил еще одну добычу”. И почтенные горожане поспешили бы присутствовать на последующем празднестве.
  Как уже было сказано, Минетта-лейн тогда еще не была магистралью. Миролюбивый гражданин предпочел совершить обход, а не рисковать пройти через это место, которое кишело самыми опасными людьми в городе. Действительно, районные воры говорили: “Один раз выйди на улицу, и все в порядке”. Даже полицейский, преследующий преступника, вероятно, отступил бы, вместо того чтобы преследовать его в переулке. Шансы были слишком велики против одинокого офицера.
  Моряков и всех, у кого, по-видимому, были при себе деньги, встречали со всеми подобающими церемониями в ужасных притонах переулка. При отъезде им повезло, если у них сохранились зубы. По обычаю им оставляли совсем немного другого. Здесь были все средства для сбора монет, от люков до обычных нокаутирующих бросков.
  И все же Минетта-лейн построена на могиле Минетта-Брук, где в старину влюбленные прогуливались под ивами на берегу, а Минетта-лейн в более поздние времена была домом для многих лучших семей города.
  Негр по кличке Кровожадный был, пожалуй, самой яркой фигурой из скопища презренныхлюдей Минетты Лейн. Предположительно, Кровожадный сейчас жив, но он исчез с переулка. Полиция разыскивает его за убийство. Кровожадный - крупный негр, и очень отвратительный. У него закатившийся глаз, в котором в неподходящий момент появляется белизна, а его шея под челюстью покрыта ужасными шрамами и язвами.
  Кровожадный был особенно красноречив, когда был пьян, а в разгар пьянки он так красочно бредил о запекшейся крови, что даже у привыкших к ней старожилов шерсть вставала дыбом.
  Кровожадность тоже имела в виду большую часть этого. Вот почему его речи были впечатляющими. За его замечаниями обычно следовал широкий, молниеносный взмах бритвы. Никто не потрудился обменяться эпитетами с Кровожадным. Человек в костюме из котельного железа спустился бы в мэрию и посмотрел на часы, прежде чем спросить время суток у целеустремленного и простодушного Кровожадного Человека.
  После Кровожадного, по боевой значимости, пришел Чарли Без Носка. Как ни странно, Чарли звали Чарли Без Носка, потому что у него не было пальцев на ногах. Чарли был маленьким негром, и его манера развлекаться приличествовала мужчине поменьше ростом. Чарли был более мудрым, более хитрым, более изворотливым, чем тот, другой человек. Путь его преступлений был подобен штопору в архитектуре, и его метод привел его к созданию множества туннелей. Однако, несмотря на всю свою сообразительность, Но-Тук в конце концов был вынужден нанести визит джентльменам в мрачном сером здании выше по реке —Синг-Синг.
  Черный Кот был еще одним известным бандитом, который сделал эту землю своим домом. Черный Кот мертв. Джуб Тайлер был отправлен в тюрьму, и после упоминания о недавнем исчезновении старика Сприггса можно сказать, что переулок теперь лишен людей, которые когда-то увенчали его криминальной славой. Вряд ли стоит упоминать Гвинею Джонсон.
  Гвинея - фигура неважная. Гвинея - обычный мелкий мошенник. Иногда Гвинейра навещает своих друзей, других мелких жуликов, которые строят дома в переулке, но сам он там не живет, и вместе с ним там больше нет никого, чья незаконная деятельность в отрасли еще не заслужила ему прозвища. Действительно, сейчас трудно найти людей, которые помнили бы прежние великолепные дни, хотя прошло всего два года с тех пор, как переулок сиял грехом, как новый головной фонарь. Но после обыска репортер нашел три.
  Мамушка Росс - одна из последних реликвий времен резни, все еще живущих там. Ее странная история также восходит к расцвету первых членов банды Whyo в Старом Шестом округе, и ее разум полон кровавых воспоминаний. Одно время она содержала пансион для моряков рядом с тюрьмой Томбс, и рассказы обо всех праздничных преступлениях, совершавшихся в этом районе в давние годы, тихо слетают с ее языка.Каждый день они убивали по моряку, и пешеходы ходили по улицам в наголенниках, опасаясь подвернувшихся под руку ножей. В настоящее время путь к дому мамушки лежит вверх по грязной лестнице, которая приклеена снаружи к старому и шатающемуся каркасному дому. Затем идет коридор, чернее волчьей глотки, и этот коридор ведет в маленькую кухню, где мамушка обычно сидит, постанывая, у огня. Она, конечно, очень старая и к тому же очень толстая. Кажется, что она постоянно испытывает сильную боль. Она говорит, что страдает от “очень слабых проявлений лихорадки де Яллер”.
  Во время первой части недавнего визита репортера старая мамушка казалась крайне подавленной своими различными болезнями. Ее большое тело сотрясалось, а зубы судорожно щелкали во время долгих и болезненных вдохов. Время от времени она протягивала дрожащую руку и плотнее закутывала плечи в шаль. Она представила правдивую картину человека, испытывающего постоянную, неизменяемую хроническую боль, которую могла бы пожелать обнаружить патентная медицинская фирма для чудесных целей. Она дышала, как рыба, выброшенная на берег, и ее старая голова постоянно подрагивала от нервной дрожи чрезвычайно пожилого и ослабленного человека. Тем временем ее дочь склонилась над плитой и безмятежно готовила сосиски.
  Были обращены воззвания к памяти старой женщины. Ей упоминали различных персонажей, которые были выдающимися фигурами преступности вдавно минувших днях, и вскоре ее глаза заблестели. Ее голова больше не дрожала. Казалось, она на какое-то время утратила чувство боли из-за легкого возбуждения, вызванного вызовом духов ее памяти.
  Похоже, что у нее была историческая ссора с Apple Mag. Сначала она рассказала о доблести Эппл Мэг; о том, как эта решительная леди спорила с брусчаткой, разделочными ножами и кирпичами. Затем она рассказала о ссоре; о том, что сказала Мэг; о том, что она сказала. Похоже, что они ссылались друг на друга как на зрелище греха и растления в более полных объяснительных терминах, чем это вообще возможно. Но это было одно из самых великолепных воспоминаний мамушки, и, когда она рассказывала об этом, улыбка на ее лице стала шире.
  Наконец она объяснила свою знаменитую реплику одному из самых прославленных головорезов, которые благословляли город в былые времена. “Я говорю ему, я говорю: "Ты ... ты умрешь в своих сапогах, как Галопирующий Томпсон — вот что ты сделаешь. Ты хочешь этого, милый. У меня есть один чили, и он всего лишь калека; но позволь мне сказать тебе, парень, этот мальчик будет жить, чтобы собирать перья с гуся, который будет есть траву, которая растет на твоей могиле, чувак. "Вот что я тебе сказал. Но — ради закона — откуда я знаю, что меньше чем через три дня этот человек будет лежать в канаве с ножом, торчащим у него из спины. Боже, нет, я никогда не ожидал ничего подобного”.
  Эти воспоминания, одновременно искаженные и реконструированные, старая мамушка хранила так бережно, так нежно, словно они были различными маленькими свидетельствами ранней любви. Она применяет к ним те же самые подлые чувства, и, когда она сидит, постанывая, у огня, ясно видно, что для ее древнего мозга есть только одна пища - воспоминания о прекрасных драках и убийствах прошлого.
  На другой стороне переулка, но недалеко от дома мамушки, поп Бэбкок держит ресторан. Папа говорит, что это ресторан, и так оно и должно быть; но вы можете проходить там девяносто раз в день и так и не узнать, что проходите мимо ресторана. В подвале есть одно маленькое затемненное окошко, и если вы подойдете поближе и заглянете внутрь, то, возможно, через некоторое время сможете разглядеть маленькую пыльную табличку, лежащую среди банок на пыльной полке. Эта вывеска гласит: “Устрицы в любом стиле”. Если вы склонны к азартным играм, то, вероятно, выйдете на улицу и поставите себе на кон, что в радиусе ста ярдов не найдется ни одной устрицы. Но Поп Бэбкок подал этот знак, а Поп Бэбкок не мог сказать неправду. Поп - образец всех добродетелей, которыми наделила нас изобретательная судьба. Он так говорит.
  Что касается руководства ресторана Pop, то оно отличается от ресторана Sherry's. Во-первых, дверь всегда заперта. У надзирателей Пятнадцатого участка есть привычка рыскать по ресторану почти каждую ночь, и папа держит дверь запертой, чтобы не впускать неугодных людей, которые являются причиной визитов надзирателей. Он так говорит. Кухонная плита расположена в главном зале ресторана и расположена таким стратегическим образом, что занимает практически все пространство, которое еще не занято столом, скамейкой и двумя стульями. На столе, в крайнем случае, хватит места для тарелок двух человек, если они захотят столпиться. Папа говорит, что он лучший повар в мире.
  Когда его спросили о нынешнем состоянии переулка, Папа сказал: “Тихо! Тихо! Кто бы спас нас, может, это и не так. Тихо! Тихо!” Его ударение достигало крещендо, пока последнее слово не превратилось в настоящий вокальный взрыв. “Ну, дишер-лейн ни в коей мере не похож на то, что было раньше — нет, на самом деле это не так. Нет, сэр. ‘ На самом деле это не так. Ну, я хорошо помню, как они резали и кромсали вас всю ночь. Поступок их был. Боже мой, те времена были другими. Этот Кент, у него было место в Грин-Гейт, которое не могло сравниться с твоим старым Маменькиным — и он был трудным ребенком — да, он был — старым Черным Котом и старым Кровожадным, они ходили вокруг тебя и резали, и рубили, и рубили. За несколько дней я и гусыне не осмелился сказать "бу", да и ты не осмеливался, если не искал ссоры. Нет, сэр. Затем он поделился информацией о своей собственной доблести в то время. Папа примерно такого же роста, как штакетник низкорослого забора. “Но им нечего было мне сказать. Нет, сэр, на самом деле они этого не говорили. Я бы не сдался ни за кого из них. Нет, сэр. Они знали мою походку, это их дело. Блин, сколько раз я поднимался перед ними.
  В это время в заведении у папы было три посетителя: один спал на скамейке, другой - на двух стульях, а третий - на полу за печью.
  Но есть тот, кто придает Минетте Лейн достоинство настоящего скошенного типа, и этот человек - Хэнк Андерсон. Хэнк, конечно, живет не в переулке, но тени его социальных совершенств падают на него освежающе, как утренняя роса.
  Хэнк дважды в неделю давал танцы в зале неподалеку на Макдугалл-стрит, и сумрачная аристократия по соседству знает свой путеводный маяк. Более того, Хэнк ежегодно устраивает бал на Сорок четвертой улице. Кроме того, он каждый год устраивает пикник для клуба Montezuma, когда он снова появляется в качестве путеводного маяка. Этот пикник обычно проводится на барже, и экскурсия получается очень веселой. Несколько лет назад потребовался целый резервный отряд полицейского участка на окраине города, чтобы должным образом сдерживать энтузиазм гей-пикниковеров, но это был исключительный порыв, а не показатель управленческих способностей Хэнка.
  Он действительно отличный менеджер. Он был личным слугой босса Твида в те дни, когда Твид был политическим принцем, иd любой, кто видел Билла Твида в подзорную трубу, постигал науку вести за собой людей таким образом, чтобы они оставались в неведении об этом. Хэнк впитал в себя этот кладезь знаний и применил свою информацию на Томпсон-стрит. С Томпсон-стрит поздоровались. Вскоре он носил гордый титул: “Мэр Томпсон-стрит”. Почетные звания главных политических организаций города украшали его чело, и он быстро прославился.
  Хэнк хорошо знал этот переулок в те страшные дни. Что касается обитателей, он держался от них подальше, но все же поддерживал с ними связь, следуя методу, которому он, возможно, научился в Шестом отделении. Шестое отделение было хорошим местом, где можно было научиться этому трюку. Андерсон может рассказать много странных историй и хорошего о лейне, и он рассказывает их в характерной для его класса графической манере. - Да ведь они могли бы украсть твою рубашку, не тронув на ней ни единой морщинки.
  Убийство Джо Кэри было последним убийством, произошедшим в Минеттах. У Кэри было то, что можно было бы назвать разногласиями по поводу смешанного эля с человеком по имени Кенни. Они вышли на середину Минетта-стрит, чтобы вежливо обсудить это и определить справедливость вопроса.
  В схватке Кенни выхватил нож, быстро нанес удар, и Кэри упала. Кенни не успел пройти и сотни футов, как попал в объятия полицейского.
  Наверное, в Нью-Йорке нет улицы, за которой полиция следила бы так пристально, как за Минетта-лейн. Было время, когда жители испытывали глубокое и обоснованное презрение к общественным стражам, но, по-видимому, этого больше нет. Любой гражданин может пройти через него в любое время в полной безопасности, если, возможно, он не станет слишком легкомысленным. Если быть строго точным, перемены начались при правлении капитана полиции Чепмена. Под руководством капитана Гру, командира Пятнадцатого участка, переулок облачился в совершенно новый наряд. Его обитатели теперь хвастаются своим миром точно так же, как когда-то хвастались своей войной. Это больше не кровавый переулок. Песню бритвы редко можно услышать. В нем по-прежнему полно крутых парней и полу-крутых парней, но у них нет ни единого шанса, пока копы смотрят в другую сторону. Гру схватил беднягу лейна за горло. Если человек будет настаивать на том, чтобы стать жертвой игры с барсуком, он, вероятно, добьется успеха в поисках на Минетта-лейн, как, впрочем, и на любом из больших проспектов, но тогда Минетта-лейн не считается жемчужной райской улицей.
  Тем временем итальянцы начали оспаривать у негров право владения переулком. Сейчас Грин-Гейт-корт заполнен ими, а ряд домов на углу Макдугалл-стрит полностью заселен итальянскими семьями. Похоже, никто из них не слишком любит старый образ жизни в Малберри-Бенд, и среди них нет неприятных моментов, заслуживающих упоминания. Именно изначальный негритянский элемент создает проблемы, когда есть проблемы.
  Но они счастливы в этом состоянии, эти люди. Самое экстраординарное качество негра - это его огромная способность быть счастливым при самых неблагоприятных обстоятельствах. Минетта-лейн - место бедности и греха, но эти влияния не могут уничтожить широкую улыбку негра — тщеславного и простого ребенка, но счастливого. Здесь все улыбаются, как самые злые, так и самые бедные. Зная негра, от него всегда можно ожидать смеха, каким бы бедным он ни был, но это был новый опыт - видеть широкую ухмылку на лице дьявола. Даже у старого попа Бэбкока смех был таким же прекрасным и сочным, как звук падающего стекла, разбитых святых из высоких окон в тишине какого-нибудь огромного собора.
  OceanofPDF.com
  САДЫ НА КРЫШЕ И САДОВНИКИ НЬЮ-ЙОРКА.
  Фаза жизни Нью-Йорка, увиденная внимательным наблюдателем.
  Когда наступает жаркаяпогода, сады на крышах расцветают вовсю, и если бы житель Чикаго пролетел на своих крыльях над этим городом, он заметил бы шесть или восемь вспыхивающих в темноте точек, сияющих, как кроны деревьев. Это сады на крыше, и если бы гигант бросил пригоршню чудовищных золотых монет на погруженный в полумрак город, он не смог бы принести метрополии большей пользы, хотя он и не предоставил бы такую же возможность различным коммерческим претендентам взимать за все в полтора раза большую цену. Есть два класса мужчин — репортеры и детективы центрального офиса, — которых не смущают такие цены, потому что они очень расточительно относятся к своим деньгам.
  Сейчас настало время девушки с медным голосом, ирландца с круглыми бакенбардами и менестреля, имевшего известность в 1833 году. С улицы порывистыми порывами ветра доносятся звуки оркестра, а у ярко освещенных перил виднеется множество соломенных шляп.
  Одной из главных особенностей "сада на крыше" является официант, который стоит прямо перед вами, когда на сцене происходит что-нибудь интересное. Этот официант имеет триста футов в высоту и семьдесят два фута в ширину. Его палец может заслонить вам златовласую субретку, и когда он взмахивает рукой, сцена исчезает, словно чудом. Что особенно восхищает вас, так это отсутствие у него чувства собственного достоинства. Он не знает, что его длина в общей сложности составляет триста футов, а ширина - семьдесят два фута. Он знает только, что, пока золотоволосаясубретка поет свой первый куплет, он ставит пиво на стол перед несколькими изнывающими от жажды жителями Нью-Йорка. Он знает только, что во время третьего куплета измученные жаждой жители Нью-Йорка возражают против цен на сад на крыше. Он не знает, что за его спиной стоят около пятидесяти горожан, которые обычно и трех раз не охнули бы, чтобы увидеть золотоволосую субретку, но которых в этих особых обстоятельствах удерживает от быстрого убийства только сила человеческой воли. Он демонстрирует впечатляющий образ человека, который не заботится о последствиях, не обращая внимания ни на что, кроме своей задачи - поставлять пиво. Когда-нибудь, возможно, произойдет массовая резня официантов в саду на крыше, но они умрут с изумленными лицами и вопросами на устах. Черепа, столь стойко непрозрачные, не поддаются ни топорам, ни любым другим методам, которые население время от времени использует для лечения колоссальной глупости.
  В перерывах между номерами обычной программы в саду на крыше оркестр иногда играет то, что более просвещенные и осторожные горожане называют “пивной увертюрой”. Но по причинам, которые ни одна комиссия по государственной службе не может назвать, официант не выбирает это время для обслуживания тех, кто испытывает жажду. Нет; он ждет, пока не появится золотоволосая субретка, он ждет, пока измученная публика не проявит хоть какой-то интерес к происходящему. Затем он трогается в путь. Затем он выходит и заслоняет сцену. В случае войны все официанты, работающие в саду на крыше, должны быть набраны в специальный полк и разосланы заблаговременнообо всем. В них есть особое качество пуленепробиваемости, от которого даже снаряд побледнел бы.
  Если в вашей душе достаточно стратегии, вы можете украдкой взглянуть на сцену, несмотря на усилия официантов, а затем, когда внимание устанет от мистического ветра, мигающих желтых огней, музыки и приглушенного рева дальней улицы, у вас появится что-то, что привлечет внимание, вы должны быть счастливы.
  Далеко за полночь воздух наполнен дикостью, темпераментом, который наводит на мысль о качающихся ветвях деревьев и быстром шелесте травы. Житель Нью-Йорка, чей бизнес не позволяет ему выезжать на природу, возможно, ценит эти небольшие возможности побывать на природе, хотя, несомненно, он думает, что идет посмотреть шоу.
  В одном сезоне открылись два новых сада на крыше. Тот, что находится наверху Гранд Сентрал Палас, достаточно велик для полкового учебного зала. Группа находится еще выше, в заточении на башне, и человек, предпочитающий мягкие и ненавязчивые развлечения, может получить глубокое удовольствие и удовлетворенность, наблюдая, как лидер этой группы жестикулирует, обращаясь к небесам. Его фигура красиво вырисовывается на фоне неба, и каждый жест, которым он извлекает звук из своей группы, интересно подчеркнут.
  Другим новым садом на крыше стала "Олимпия" Оскара Хаммерштейна, которая блистает на Бродвее.
  Изначально Оскар заработал отличную репутацию благодаря вынесению судебных запретов. Все судьи Нью-Йорка работали сверхурочно, когда Оскар занимался этим бизнесом. Он наказывал всех, кто находился на виду. Он изготовил специальную машину — “Бросьте пять центов судье и получите судебный запрет”. Затем он послал человека в Вашингтон за пятаками на двадцать две тысячи долларов. В Гарлеме, где он тогда жил, постановления суда сыпались дождем каждый день в двенадцать часов. Комиссия по уборке улиц была вынуждена задействовать специальные силы для выполнения предписаний Оскара. Граждане, встречающиеся на улице, никогда не говорили: “Доброе утро, как вы себя чувствуете сегодня?” Они всегда спрашивали: “Доброе утро, вам уже сегодня что-нибудь предписали?” Когда мужчина, возможно, хотел сыграть в небольшую партию вничью, универсальная форма была изменена, когда он отправил своей жене записку: “Дорогая Луиза, я получил постановление суда, запрещающее мне приходить домой к ужину сегодня вечером. С уважением, Джордж”.
  Но Оскар изменился. Он разбил свою машину, опоясался и решил развлечь публику. И теперь мы видим, как этот великий ум занимается садом на крыше с тем же неослабевающим трудолюбием и безграничной энергией, которые ранее выражались в предписаниях. Олимпия, его новый сад на крыше, - это подвиг. В нем есть изобилие, которое напоминает железнодорожный вокзал Юнион Депо в каком-нибудь западном городе. Стальные арки крыши образуют широкий и великолепный изгиб, а в углу - настоящие лебеди, плавающие в настоящей воде. Все сооружение сверкает, как пожар, бесчисленными электрическими лампочками. Оскар заказал выполнение декоративных росписей на стенах. Если бы он приказал казнить художников-декораторов, у него получилось бы лучше; но человек, посвятивший большую часть своей жизни распространению предписаний, не должен понимать, что отделка стен, которая, кажется, была сделана с помощью насадки, хуже, чем ничего. Но если карперы говорят, что Оскар потерпел неудачу в своих пейзажах, никто не может сказать, что он потерпел неудачу в своих измерениях общественного сознания. Люди толпами приходят в "Олимпию". Два лифта заняты тем, что доставляют их туда, где прохладный и устойчивый ночной ветер треплет соломенную шляпу; и сцена здесь в популярную часть вечера, пожалуй, более безвкусная и ослепительная, чем любая другая в Нью-Йорке.
  Велосипед приобрел огромное экономическое значение. Сад на крыше должен достичь такого положения, и это, несомненно, произойдет в ближайшее время — если мы дадим ему желаемую возможность.
  Арабы или мавры, вероятно, изобрели сад на крыше в какие-то давно минувшие века, и по сей день они являются заядлымисадовниками на крыше. Американец, на удивление запоздалый для него, лишь недавно ухватился за эту идею, и ее развитие здесь было лишь частичным. Возможности сада на крыше все еще неизвестны.
  Вот огромный город, в котором тысячи людей летом задыхаются, постоянно взывают о воздухе, о более свежем воздухе. Прямо над их головами находится то, что можно было бы назвать округом незанятых земель. Это не смехотворно мало по сравнению с площадью самого округа Нью-Йорк. Но этот край крыш одинок, как пустыня. Он такой же нехоженый, как уголки Аризоны. Если человек не работает садовником на крыше, он практически ничего не знает об этой земле.
  Внизу, в трущобах, необходимость вынуждает решать проблемы. Это загоняет людей на крыши. Провести вечер на крыше многоквартирного дома, наблюдая за величественным золотым шествием звезд по небу и за тем, как Джонни ушел за ведром пива, не так уж плохо, если вы никогда не видели гор и не слышали сердцем медленную, печальную песню сосен.
  OceanofPDF.com
  В ВАГОНАХ НА БРОДВЕЕ.
  Панорама дня, от утренней суеты в центре города до непрерывного жужжания Кабинe ночью - Мужчина, Женщина и Кондуктор.
  Канатные дороги спускаются по Бродвею, как вода спускается в Лодоре. Много лет назад у отца Никербокера были судороги, когда на его священной магистрали предложили проложить нечестивые рельсы. В наши дни автомобили, благодаря колоннам и номерам, почти доминируют на главной улице, и взгляд даже старого жителя Нью-Йорка прикован к этим длинным желтым чудовищам, которые сосредоточенно рыщут вверх-вниз, вверх-вниз в мистическом поиске.
  Серым утром они выходят из центра города, неся с собой дворников, носильщиков, весь тот класс, который носит ключи от оживления великого центра города. Позже они принимают душ клерков. Еще позже они принимают душ еще большего количества клерков. И термометр, который измеряет настроение кондуктора, неуклонно поднимается, поднимается, и наступает блаженное время, когда каждый цепляется за ремень и стоит на ногах у своего соседа. Наступает десять часов, и вагоны на Бродвее, а также вагоны надземки, вагоны для перевозки лошадей и бесчисленные паромы испускают вздохи облегчения. Они заполнили нижний Нью-Йорк огромной армией мужчин, которые будут бегать туда-сюда и развлекаться почти до наступления ночи.
  Пульс канатной дорогиприходит в норму. Но пульс проводника теперь начинает биться за доли секунды. Он дошел до кризиса в своей дневной агонии. Теперь он будет переполнен покупательницами женского пола. Все они собираются дать ему двухдолларовые банкноты на размен. Они все собираются пригрозить, что донесут на него. Он проводит рукой по лбу и проклинает свою бороду, превращая ее из черной в седую и из серой в черную.
  Мужчины и женщины по-разному ловят машину. Человек — если это не старый джентльмен-холерик, которому принадлежит не эта дорога, а какая-нибудь другая, — робко поднимает палец и, кажется, верит, что король Абиссинии проезжает мимо на своей боевой колеснице, и только его мнение об американизме других народов удерживает его от глубоких приветствий. Грипмен обычно тычет большим пальцем через плечо и указывает на следующую машину, которая находится в трех милях отсюда. Затем человек садится на последнюю платформу, заходит в вагон, забирается кому-нибудь на цыпочки, открывает утреннюю газету и счастлив.
  Когда женщина окликает машину, нет никаких сомнений в том, что это боевая колесница короля Абиссинии. Она купила вагон за три доллара девяносто восемь центов. Кондуктор обязан ей своим положением, а мать грипмена стирает ее белье. Ни один капитан Королевской конной артиллерии никогда не помешает своей батарее прорваться через каменный дом таким образом, чтобы сравниться с ее манерой ставить машину на задние лапы. Затем она неторопливо подходит к крыльцу и, осмотрев ступеньку, нет ли на ней грязи, и открыв свою записную книжку, чтобы убедиться, что там двухдолларовая купюра, спрашивает: “Вы делаете переводы на Двадцать восьмую улицу?”
  Через некоторое время проводник разрывает ремешок звонка, когда дергает за него в таких условиях. Затем, пока машина едет дальше, он идет и запугивает какого-то человека, который не имел никакого отношения к этому делу.
  Машина мчится по диагонали через Тендерлойн с его отелями, театрами, цветочными магазинами, 10 000 000 актеров, игравших с Бутом и Барретом. Она проходит мимо Мэдисон-сквер и входит в ущелье, образованное высокими стенами больших магазинов. Он проносится по двойному повороту на Юнион-сквер и Четырнадцатой улице, и агент по страхованию жизни впадает в истерику, когда машина проносится по переходу, едва не задев трех пожилых леди, двух пожилых джентльменов, молодоженов, продавца сэндвичей, разносчика газет и собаку. В церкви Грейс кондуктор вступает в перепалку с храбрым и безрассудным пассажиром, который пристает к нему в его собственном вагоне, а на Канал-стрит он жестоко мстит, повалив пьяного мужчину на тротуар. Тем временем грипман связался с бесчисленным количеством водителей грузовиков, и дюйм за дюймом, фут за футом он пробивается к парку Мэрии. Машина проезжает мимо Почтового отделения, а грипмен получает советы, предостережения, личные комментарии, приглашение к драке от водителей, пока у подножия склона не появляется бэттери-парк, и когда машина степенно огибает поворот, сквозь деревья просвечивает полированный щит залива.
  Это великолепная поездка, полная захватывающих действий. Те неопытные люди, которых индейцы просто преследовали, мало знают о том драматизме, который может таить в себе их жизнь. Эти джунгли людей и транспортных средств, эти каньоны улиц, эти высокие горы из железа и тесаного камня — поездка по ним доставляет массу удовольствия. И ни один вой одинокой пантеры не имеет более серьезных намерений, чем вой водителя грузовика, когда канатная дорога врезается в одно из его задних колес.
  Благодаря странному юмору богов, который создает нам комфорт, матросские шляпы с широкими полями входят в моду всякий раз, когда мы все занимаемся подвешиванием к ремням канатной дороги. Науке известна только одна более серьезная комбинация, но опробовать ее на сегодняшний день невозможно. Если бы труппа придворных елизаветинской эпохи в больших рюшах поднялась на борт канатной дороги, сложность была бы очень устрашающей, а ненормативная лексика была бы на староанглийском, но очень вдохновляющей. Однако сочетание широкополых шляп и переполненных канатных дорог обладает огромной способностью вызывать скупость утерпеливой нью-йоркской публики.
  Предположим, вы находитесь в канатной дороге, цепляясь за скрипящий ремень, свисающий с потолка, чтобы спасти жизнь и семью. За вашим плечом стоит невысокий парень в широкополой соломенной шляпе с красной лентой. Если бы вы были в здравом уме, вы бы распознали эту пылающую ленту как предзнаменование крови. Но вы не в своих чувствах; вы находитесь в канатной дороге Бродвея. Предполагается, что у вас нет никаких чувств. С переднего конца слышно, как грипмен издает пронзительные крики и наезжает на граждан. Внезапно машина входит в поворот. Быстро разбежавшись, он поворачивает три ручные пружины, бросает колесо тележки на удачу, подпрыгивает в воздух, перебрасывает шестерых пассажиров через ближайшее здание и съезжает на обочину трассы. Именно так мы поворачиваем в Нью-Йорке.
  Между тем, во время резвой езды автомобиля рифленый край пижонской шляпы естественным образом скользнул по вашей шее, и вашей голове ничего не оставалось, как покинуть плечи. Когда машина рычит, твоя голова падает в ожидающие объятия соответствующих властей. Чувак мертв; все мертвы. Интерьер автомобиля напоминает сцену битвы при Вундед-Ни, но это доставляет вам мало удовольствия.
  Жил-был человек, обладавший запасом сверхъестественного юмора, который очень хотел привезти из прошлых эпох отряд рыцарей в полных доспехах. Затем он намеревался посадить воинов в канатную дорогу и отправить их за поворот. Он думал, что мог бы получить большое удовольствие, стоя рядом и слушая дикий лязг стали о сталь — грохот сталкивающихся голов в кольчугах, горький скрежет ног в доспехах, сгибающихся не в ту сторону. Он думал, что это научит их тому, что война - это жестоко.
  Ближе к вечеру, когда приливы и отливы направляются на север, любопытно понаблюдать, как грипмен и кондуктор меняют характер. Их расположение меняется, как патентные сигналы. Во время поездки вниз они всегда думали о преимуществах пребывания в Бэттери-Парке. Перед ними постоянно стояла картина благословений Бэттери-парка, и каждая задержка приводила их в ярость — делала эту картину еще более заманчивой. Теперь перед ними предстали прелести окраины города. Они поменяли знаки на автомобилях; они изменили свои устремления. Бэттери-парк был завоеван и забыт. Появилась новая цель. Вот постоянная иллюстрация, которой могут воспользоваться философы Нью-Йорка.
  В Tenderloin, месте расположения театров иресторана, где ужинает гейер Нью-Йорк, канатные дороги по вечерам перевозят слой общества, который выглядит как новый, но это знакомые слои в другой одежде. Однако это так же хорошо, как и новый слой, потому что в вечернем наряде среднестатистический мужчина чувствует, что поднялся на три ступеньки выше по социальной лестнице, а вечером в машине на Бродвее много вечерних нарядов. Автомобиль с электрическим фонарем напоминает ярко освещенный салон, и атмосфера становится немного напряженной. Люди сидят более чопорно и, возможно, косятся по сторонам, как будто каждый из них уверен в своей социальной ценности, но сомневается во всех остальных. Кондуктор говорит: “А, гван. Убирайся с земли ”. Но это для человека с Канал-стрит. Это показывает его разносторонность. Он стоит на платформе и скромно и вежливо улыбается в вагон. Он замечает поднятый палец и быстро хватается за ремешок звонка. Он наклоняется, чтобы помочь женщине сесть в машину. Возможно, его поведение отражает манеры людей в машине. Никто безумно не спешит в Нью-Йорк; никто не волнуется и не ропщет; никто не лезет соседу на пятки. Более того, вырезка ночью великолепна. Бродвей последних лет стал наследником бесчисленных вывесок, освещенных красными, синими, зелеными и золотыми электрическими лампами, и люди, конечно, слетаются к ним, как мотыльки на свечу. И, возможно, боги предоставили эту возможность наблюдать и изучатьсамую хорошо одетую толпу в мире, чтобы воздействовать на дирижера до тех пор, пока он не настроится относиться к нам с заботой и мягкостью.
  Поздно ночью, после того как посетители ресторанов и театров в Гарлеме рассеялись, различные нетрезвые личности могут случайно появиться из темных уголков Шестой авеню и торжественно замахать руками перед грипменом. Если бродвейские вагоны будут курсировать в течение следующих 7000 лет, это будет единственный случай, когда один житель Нью-Йорка обратится к другому публично без оправдания, посланного прямо с небес. В этих машинах поздно ночью не исключено, что какой-нибудь бесстрашный пьяница попытается завязать общий разговор. Он вполне готов посвятить делу все свои способности. Он рассказывает о том, как, по его мнению, ему было весело; описывает свои чувства; рассказывает истории из своего туманного прошлого. Никто не отвечает, хотя все слушают во все уши. Повеса, вероятно, заканчивает тем, что одалживает спички, зажигает сигару и вступает в перепалку с кондуктором ссамозабвением, свирепостью и отвагой, которые не приходят к нам, когда мы трезвы.
  Тем временем людей на улице становится все меньше и меньше. Прогуливающиеся полицейские проверяют замки огромных магазинов с темными фасадами. Такси "Найтхаук" проносятся мимо машин по своим таинственным делам. Наконец машины сами разъезжаются по пути горожан, и за несколько часов до рассвета в тихую магистраль врывается новый звук — кабель, жужжащий в своем подземном канале.
  OceanofPDF.com
  -Е УБИЙЦА В СОВРЕМЕННЫХ БИТВАХ
  Эсминцы-торпедоносцы, которые “Действуют в темноте. Акт, который более смертоносен, чем большинство вещей на войне”.
  В прошлом столетии галантная лондонская аристократия любила путешествовать по южному берегу Темзы в Гринвичскую больницу, где почтенные пенсионеры короны были готовы взять напрокат телескопы за пенни каждый, и с помощью этих телескопов лорды и леди могли с большей выгодой рассмотреть высушенные и закованные в цепи трупы пиратов, подвешенных к виселицам на Собачьем острове. В те времена мрачное болото было населено исключительно лязгающими фигурами, чьи ноги раскачивались на ветру, как довольно плохо сконструированные флюгерные краны.
  Но даже Собачий остров не смог ускользнуть от аппетитов растущего Лондона. Тысячи душ сейчас живут на нем, и он изменил свой характер с места казни, окутанного туманом, влажного от лихорадки, вечно извивающегося из трясины и блуждающего среди черных виселиц, на обычный, убогий, вызывающий тошноту Лондонский квартал, чьи улицыимеют отдаленное сходство с той частью авеню А, которая проходит прямо над Шестидесятой улицей в Нью-Йорке.
  Внизу, у самой воды, находится длинное кирпичное здание, трехэтажное, без вывесок, которое закрывает весь вид на реку. Окна, как и кирпичи, очень грязные, и вы не видите никаких признаков жизни, если только какой-нибудь перепачканный рабочий не проскальзывает в маленькую дверцу. Это может быть фабрика по изготовлению ламп, или лестничных прутьев, или любой другой обычный коммерческий объект. На самом деле, здание выходит фасадом на верфь Ярроу, строителя торпедных катеров, производителя ножей для наций, человека, который обеспечивает каждого определенным видом эффективного оружия. Затем вспоминается, что если Россия воюет с Англией, тысячелистник встречается с Тысячелистником; если Германия воюет с Францией, тысячелистник встречается с тысячелистником; если Чили воюет с Аргентиной, тысячелистник встречается с тысячелистником.
  Помимо вышеупомянутых стран, Yarrow построила торпедные катера для Италии, Австрии, Голландии, Японии, Китая, Эквадора, Бразилии, Коста-Рики и Испании. В Лондоне есть владелец большого магазина, который известен как Универсальный поставщик. Если бы в мире вспыхнул всеобщий пожар войны, Ярроу был бы известен как один из Универсальных Воинов, поскольку это практически было бы сражением между Ярроу, Армстронгом, Круппом и несколькими другими фирмами. Вот что делает интересным унылый расквартирование на Собачьем острове.
  ThСильной стороной great Yarrow является строительство быстроходных пароходов водоизмещением не более 240 тонн. Это практически включает только яхты, катера, буксиры, эсминцы с торпедными катерами, торпедные катера и, в последнее время, канонерские лодки с малой осадкой для службы на Ниле, в Конго и Нигере. Некоторые из канонерских лодок, которые обстреливали дервишей с берегов Нила ниже Хартума, были построены фирмой Yarrow. Yarrow всегда где-то в действии. Даже если лодки фирмы не будут участвовать в каждом предстоящем морском сражении, идеи фирмы воплотятся в жизнь, поскольку многие страны, особенно Франция и Германия, закупили образцы лучших моделей конструкции Yarrow, чтобы многократно повторять их на своих верфях.
  Когда европейские державы охватила лихорадочная жажда обладать торпедными катерами, Англия поначалу оказалась далеко в тылу. Либо Германия, либо Франция сегодня имеют в своем флоте больше торпедных катеров, чем Англия. Британский тар - человек, от которого трудно избавиться по привычке. У него была привычка думать, что его линкоры и крейсера были последним достижением в военно-морском строительстве. Он насмехался над появлением торпедных катеров. Он насмехался не из разумных побуждений, а главным образом потому, что ненавидел, когда его заставляли менять свои привычки.
  Обычно вы обнаружите, что англичанин сопротивляется инновациям до последнего момента. Ему требуется несколько лет, чтобы вбить идею себе в голову, икогда, наконец, она воплощается, он не только уважает ее, но и благоговеет перед ней. У лондонцев есть пожарная команда, которая заинтересовала бы призрака вавилонянина, как пример того, насколько сильно метод тушения пожаров может выродиться за две тысячи лет, и в 1897 году, когда ужасный пожар опустошил часть города, раздались голоса, оспаривающие эффективность пожарной команды. Но та часть Совета Лондонского графства, которая соответствует пожарным комиссарам в Соединенных Штатах, положила руки на сердце и торжественно заверила общественность, что они расследовали этот вопрос и пришли к выводу, что лондонская пожарная команда не хуже любой другой в мире. Были отдельные случаи несогласия, но большая английская общественность в целом спокойно приняла эти заверения относительно деятельности достопочтенного корпуса.
  Долгое время Англия подобным же образом допускала ошибки в вопросе о торпедных катерах. Им авторитетно сообщили, что во всех разговорах о торпедных катерах ничего не было. Затем поднялся большой народный шум, в ходе которого люди, перепрыгивая друг через друга, добирались до дверей Адмиралтейства и вопили о торпедных катерах. Это было пробуждение, столь же неразумное, как и прежнее безразличие и презрение. Затем Англия начала строить. Она никогда не обгоняла Францию или Германию по количеству торпедных катеров, но сейчас она возглавляет мир сосвоей коллекцией этого чуда морской архитектуры — эсминца торпедных катеров. Сейчас у нее в эксплуатации около шестидесяти пяти таких судов, и еще примерно столько же находится в процессе строительства.
  Люди обычно имеют ложное представление о внешнем виде разрушителя. Обычный тип длиннее обычной канонерской лодки — длинная, низкая, грациозная штука, летящая по воде со сказочной скоростью, с большим изгибом воды в нескольких ярдах позади носа и горизонтально поднимающимся дымом из трех или четырех труб.
  Мечущиеся туда-сюда, кружащие, уворачивающиеся, поворачивающиеся, они подобны демонам.
  Лучший вид современного эсминца имеет длину 220 футов и ширину 26 с половиной футов. Мощность составляет около 6500 лошадиных сил, что позволяет лодке развивать скорость тридцать один узел и более. Двигатели тройного расширения с водотрубными котлами. Они перевозят от 70 до 100 тонн угля и при скорости восемь-девять узлов могут продержаться в море неделю; таким образом, они не зависят от добычи угля в рейсе протяженностью от 1300 до 1500 миль. На борту экипаж из трех или четырех офицеров и около сорока человек.
  Они вооружены обычно одним двенадцатифунтовым орудием и от трех до пяти шестифунтовыми пушками, помимо оснащения торпедами. Их корпуса и верхняя корзина окрашены в оливковый, желтовато-коричневый или, предпочтительно, сланцевый цвет, чтобы их было трудно найти глазом в море.
  Ихосновные функции, теоретически, заключаются в обнаружении и уничтожении торпедных катеров противника, охране и разведке основной эскадры, а также в выполнении посыльных функций. Однако они также являются торпедными катерами самого грозного типа, и в действии будет обнаружено воплощение идеи торпедного катера в расширенном виде. Четыре эсминца этого типа, построенные на верфях Ярроу, предназначались для Японии (1898).
  Современный европейский идеал торпедного катера - это судно длиной 152 фута и шириной 15 с половиной футов. Когда лодка полностью загружена, ее двигатели мощностью 2000 лошадиных сил развивают скорость 24 узла. Эсминцы двухвинтовые, тогда как торпедные катера обычно приводятся в движение одним винтом. Скорость в двадцать узлов рассчитана на трехчасовой пробег. Эти лодки не предназначены для длительного пребывания в море и не могут совершать набеги к отдаленному побережью без постоянного присутствия крейсера, обеспечивающего их углем и провизией. В первую очередь они предназначены для обороны. Даже имея эсминцы, Англия, в последнее время усиливающая свои зарубежные базы, сочла целесообразным послать крейсера, чтобы оказать им помощь в штормовую погоду.
  Несколько лет назад считалось целесообразным оснастить торпедные аппараты рулями, которые позволяли бы им поворачиваться по своей длине при движении на полной скорости. Ярроу обнаружил, что это приводит к слишком большой поломке рулевого механизма, и лодки фирмытеперь имеют рули меньшего размера, что позволяет им поворачиваться по большему кругу.
  Когда-то торпедный катер, идущий на всех парах своей лучшей поступью, всегда держал в зубах большую кость. Во время маневров вахта на палубе линкора часто обнаруживала приближение маленького врага по огромной белой волне, которую лодка накатывала на нос во время своего стремительного броска. Это было главным образом потому, что старомодные лодки несли два торпедных аппарата, установленных в носовой части, и, следовательно, носовая часть была блефоватой.
  Большая часть вооружения современной лодки находится посередине и за кормой на шарнирах, а ее нос похож на кинжал. Больше нет носовых волн и эти фантомные цвета - желтовато-коричневый, оливковый, бутылочно-зеленый или шиферный - делают безопасную атаку ночью главным препятствием для неудачной стрельбы в кочегарке, которая может вызвать выброс пламени из дымовых труб.
  Капитан английского линкора недавно заметил: “Видите те пять эсминцев, которые лежат там? Что ж, если они нападут на меня, я потоплю четверых из них, но пятый потопит меня”.
  Это было передано менеджеру Yarrow, который сказал: “Он не потопил бы четверых из них, если бы атака была ночной и с лодками управлялись умело и отважно”. Как бы то ни было, замечание капитана демонстрирует глубокое уважение, которое большой линкор питает к этим маленьким летунам.
  В Ярроу говорят, что нет смысла атаковать торпедной флотилией что-либо, кроме судов. Современные укрепления никогда не строятся достаточно близко к воде, чтобы взрыв торпеды мог повредить их, и, хотя какой-нибудь старый каменный замок, стоящий на одном уровне с водой, может быть сильно разрушен, это никому конкретно не повредит, даже если штурм будет полностью успешным.
  Конечно, если бы торпедный катер мог получить шанс атаковать пирсы и ворота доков, он бы поднял шум, но этот шанс крайне мал, если у защитников есть обычная бдительность и несколько скорострельных орудий. При обороне гавани прожектор, естественно, сыграл бы важнейшую роль, в то время как на море эксперты начинают сомневаться в его использовании в качестве вспомогательного средства к скорострельным орудиям против торпедных катеров. Примерно в половине случаев это делает немногим больше, чем выдает местоположение корабля. С другой стороны, порт все равно не может скрыть свое местоположение, и прожекторы были бы неоценимы для прочесывания узких каналов.
  Нападение могло быть нанесено только с одного направления, и все шансы были бы в пользу орудий на берегу. Командир торпедного катера прекрасно это знает. Чего он хочет, так это корабля в открытом море с нервничающей командой, вглядывающейся в окружающую темноту из любой точки, откуда может надвигаться ужас.
  Тогда привет за грандиозный, смелый, бесшумный бросок и удар, подобный удару убийцы.
  Вненастную погоду жизнь на борту торпедного катера невесела. Они кувыркаются, как взбрыкивающие бронхи, особенно если движутся с какой-то близкой скоростью. Все задраено, как будто было припаяно, и наблюдателям внизу кажется, что они живут в футбольном мяче, по которому бьют со всех сторон одновременно.
  И, наконец, хотя Ярроу и другие великие строители могут создавать торпедные аппараты, обладающие чудодейственной скоростью и маневренностью, они не могут создать тот высокий дух отваги, который необходим для успеха.
  Это должно быть в голове у какого-нибудь молодого лейтенанта, который, хорошо зная, что если его обнаружат, то один-два выстрела из скорострельного орудия покалечат его, если не потопят окончательно, тем не менее уползает в море, чтобы найти огромного противника и незаметно совершить в темноте акт, более смертоносный, чем большинство вещей на войне.
  Если торпедный катер оказывается в пределах досягаемости при дневном свете, боевые действия заканчиваются еще до их начала. Любая обычная маленькая канонерка может избавиться от него в мгновение ока, если артиллерия не слишком китайская.
  OceanofPDF.com
  ИРЛАНДСКИЕ НОТЫ
  Я.— СТАРИК ИДЕТ СВАТАТЬСЯ.
  Меланхоличный рыбак пробирался по улице, которая в основном была темной, как туннель. Иногда открытая дверь бросала прямоугольник света на тротуар, и внутри коттеджей можно было увидеть работающих женщин и мужчин, которые уютно курили и разговаривали. Из них доносились звуки смеха и лепета детей. Каждый раз, когда старик проходил через одну из сияющих зон, свет выделял его лицо в профиль пламенными и мрачными штрихами, пока не появилось сходство с суровым и скорбным портретом Данте.
  Однажды в темноте показался насвистывающий парень. Он пристально вгляделся, пытаясь узнать. “Удачного пути, Микки”, - весело крикнул он. Старик ответил стоном, который намекал на то, что прискорбный безрассудный оптимизм юноши заставил его выразить эмоции, которые он переносил в святом терпении и молчании. Он продолжил свое паломничество к кухне деревенской гостиницы.
  Кухня - отличное и достойное место. На большой плите с ее пышущим жаром постоянно ощущается запахзапекающейся рыбы, жареной баранины, сочных костей и птицы. Высокий черный потолок украшен окороками и ломтиками бекона. У одной стены стоит длинная темная скамья, а перед ней темный столик, за которым удобно выпить крепкого пива. На старинном комоде из красного дерева ряды тарелок обращены к дальней плите и отражают красный блеск торфа. В воздухе клубится дым с запахом американского лесного пожара. Огромные камни пола покрыты шрамами от черной грязи со двора гостиницы. И здесь сельские сплетни продолжаются под шипение жарящейся рыбы и громкое протестующее похрустывание мяса, вынутого из духовки.
  Когда старик подошел к двери этого рая, он на мгновение остановился, положив палец на щеколду. Он глубоко вздохнул; очевидно, он предавался каким-то слезливым размышлениям. Потому что где-то наверху, в трактире, он слышал дикий гвалт скупщиков свиней, которые приехали на ярмарку свиней, которая должна была состояться завтра. Очевидно, эти люди ужинали в маленькой гостиной гостиницы под шум выкриков шуток и смеха. Шумное веселье напоминало драку двух банд под градом снарядов и крушением витрин магазинов. Старик поднял руку, как будто, невидимый в темноте, собирался торжественно проклинать обед покупателей свиней.
  На кухне Нора, высокая, сильная, бесстрашная,управлялась с раскаленной плитой на манер боксера. Ее левая рука была высоко поднята, чтобы защитить лицо, которое уже стало пунцовым от пламени. Взмахнув фартуком, она извлекла из духовки большое коричневое жужжащее блюдо и, появившись сияющей и торжествующей фигурой из пара, дыма и быстрой игры жара, поставила противень на стол, как раз когда увидела старика, стоявшего в комнате и мрачно счищавшего грязь со своих сапог. “Это ты, Микки?” спросила она.
  Он ничего не ответил, пока не нашел дорогу к длинной скамье. “ Да, ” сказал он затем. Было ясно, что, по мнению девушки, он получил какое-то стратегическое преимущество. Неприкосновенность ее кухни была успешно нарушена, но старик не выказал восторга. Подняв одно колено и положив его на другое, он крякнул с блаженной усталостью почтенного труженика, вернувшегося к своему очагу. Он мрачно кашлянул. “ Ах, в наши дни от рыбалки мало толку. Я слышал, как малыши ныли, что они будут прыгать подальше от воды, там была такая маленькая комнатка в наперстке. Я бы не отказался от бутылки крепкого пива.
  “Я тебя не боюсь, Микки”, - ответила девушка. Раскачиваясь из стороны в сторону в отблесках огня, Нора, с ее высокой фигурой и обнаженными мускулистыми руками, была похожа на женщину-кузнеца в кузнице. Старик, бледный, изможденный, наблюдал за ней из-за шадов другом конце комнаты. Морщинки от кончиков его носа до уголков рта опустились ниже, выражая отчаяние, более глубокое, чем любые стоны. Его следовало бы нарисовать на двери гробницы с изогнутыми ивами над ним и людьми в серых одеждах, медленно бившими в барабаны смерти. Наконец он заговорил. “Я бы не отказался от бутылки крепкого пива, Нора, моя девочка”, - сказал он.
  “Я тебя не боюсь, Микки”, - снова ответила она с веселым упрямством. Она любовалась своим знаменитым жарким, которое теперь лежало на блюде на решетке над плитой. В ее беспокойных обязанностях наступило затишье. Старик кашлянул и со скрежетом пошевелил ногой по камням. Шум покупателей свиней, ужинающих за столом, доносившийся теперь из-за дверей и извилистых коридоров гостиницы, был подобен раскатам далекой бури.
  На кухню вошла женщина в темном платье и внимательно осмотрела жаркое и другие ухищрения Норы. “Микки, наверное, хочет бутылку портера”, - сказала девушка своей хозяйке. Женщина повернулась к призрачной фигуре в полумраке и спокойно посмотрела на нее ясным взглядом. “У тебя есть деньги, Микки?” повторила хозяйка дома.
  Глубоко озлобленный, он коротко ответил: “Да”.
  “ Ну вот! ” воскликнула Нора в изумлении и восхищении. Держа в руках большую железную ложку, она не двигалась,открыв рот, уставившись на старика. Он медленно шарил по карманам в полной тишине, царившей на кухне. Он достал два медяка и печально, укоризненно и в то же время вызывающе положил их на стол.
  - Ну вот! - ошеломленно воскликнула Нора.
  Ему принесли бутылку черного напитка, и Нора налила ему его своей красной рукой, которая, казалось, была такой же широкой, как его грудь. На горлышке стакана образовался воротник коричневой пены. Старик размеренно набивал короткую трубку. Внезапно из другой части трактира донесся вой. Один из покупателей свиней стоял наверху лестницы и звал хозяйку. Две женщины поспешно набросились на жаркое и овощи и бросились к ним, чтобы успокоить покупателей свиней. Оставшись один, старик изучал отблески огня на полу. Оно то тускнело, то разгоралось ярче, как молния на краю горизонта.
  Когда Нора вернулась, рослая, похожая на гренадершу девушка краснела и хихикала. Покупатели свиней были веселы. “ Я думаю, что тойме— ” печально начал мужчина. “Я думаю, что песня ”Whin yeah" была маленькой девчонкой, Нора, и не нашла бы слов для большинства покупателей".
  “ Я бы хотела, чтобы ты занялся своими делами, старый скилет, ” быстро ответила девушка. Он сделал жест, который, возможно, выражал его волнующуюскорбь по поводу легкомыслия нового поколения, а затем снова погрузился в молчание.
  Девушка-великанша, несущая, поднимающая, толкающая, воплощение неустрашимого труда, меняющая облик всей кухни одним движением своих огромных рук, долгое время не обращала внимания на старика. Когда она, наконец, взглянула на него, то увидела, что он наклонился вперед, закрыв серое лицо руками. Послышалось тяжелое дыхание. Он спал.
  Она подошла к нему и схватила обеими руками за воротник. Несмотря на его слабые и мечтательные протесты, она вытащила его из-за стола и поволокла по полу. Она открыла дверь и втолкнула его в ночь.
  II.—БАЛЛИДЕХОБ
  Безграничная изобретательность экскурсионных компаний проложила множество кружных маршрутов по всей Ирландии, и на этих хорошо утоптанных дорогах можно увидеть, как стражи гастролирующей публики целыми отрядами тренируют маленьких путешественников. Взбунтоваться, встретиться лицом к лицу с вышестоящим клерком в его бюро, вытерпеть его жалостливую и насмешливую улыбку и, наконец, вырвать у него свободу - в некоторых частях Ирландии так же трудно, как и во всех частях Швейцарии. Видеть, как туристовсвязывают в банды и везут смотреть озера Килларни, - печальное зрелище, потому что эти люди верят, что изучают Ирландию, точно так же, как мужчины верят, что изучают Америку, когда созерцают Ниагарский водопад.
  Но потом, если кто-то сбежит, он сможет отправиться дальше, без руководства, необученный и одинокий, и посмотреть на Ирландию. Радости свиного рынка, суматоха маленькой пивной, наполненной акцентом, неистовое возбуждение при виде Королевской ирландской полиции, ловящей форель, весь причудливый и примитивный механизм крестьянской жизни — ее меланхолия, ее солнечный свет, ее юмор — все это становится достоянием человека, который вырывается, как техасский бычок, из загонов туристических агентств. Ибо какой синдикат незамужних дам — именно они маскируются под туристические агентства, — какой синдикат незамужних дам знает о существовании, например, Баллидехоба?
  При написании имени Ballydehob возникает ощущение раскрытия. Это был действительно ценный секрет. В Баллидехобе нет ни одной вещи, на которую постороннему человеку обычно указывают как на вещь, достойную полутонового воспроизведения в книге. Здесь нет ни каскада, ни пика, ни озера, ни гида с запасом бесполезной информации, ни геймеров, практикующихся в соблазнении туристов. Это не выставка, не заявка на приз, вроде груды дынь или коровы. Это просто ирландская деревня, в которой живут около трехсот ирландцев и четыре констебля.
  Если бы одна или двемолитвенные башни возвышались над Баллидехобом, это была бы идеальная турецкая деревня. Красная черепица и красный кирпич Англии вообще не появляются. Дома низкие, с грязными белыми стенами. Двери резко открываются в темные старые комнаты. Кое-где на улице есть грубая брусчатка, выложенная круглыми камнями, взятыми со дна ручья. Временами бывает много грязи. Цыплята настороженно бродят у порогов, а из переулков выходят целеустремленные свиньи, готовые к добыче. Неизбежно приходится признать, что многие люди сочли бы Баллидехоб слишком грязным.
  Здесь не живет никто, у кого есть деньги. Средний английский торговец с его непосильным уважением к своему классу, его рефлекторным презрением к тому классу, его почитанием оловянных богов мог бы здесь стать коммерческим лордом и запугивать людей одним или двумя способами, пока они не прибегнут к защите, которая всегда рядом с ними, к способности разрезать свою кожу на полоски остроумием, которое было бы для него иностранным языком. Ибо, несмотря на свои ошибки, свои права и свои неудачи — свои колоссальные неудачи, — ирландец сохраняет это тонкое лезвие для своих врагов, для своих друзей, для самого себя, наследственный кинжал быстрой остроты речи от быстрого острого видения — наследие, которое могло бы перевернуть мир. А Королевская ирландская полиция ловила форель в соседних ручьях.
  Миссис Кирни управляет отелем. В Ирландии мужчины-трактирщики умирают молодыми. Очевидно, они поддаются веселью, когда оно преподносится им под видом деловой обязанности. От природы честные, умеренные люди, их совесть убаюкана ложной уверенностью в том, что крепкое питье необходимо для успешного содержания трактира. Это очень ужасно.
  Но они неизменно оставляют после себя способных вдов, женщин, которые не считают дружеские отношения деловой обязанностью. И вот по всей Ирландии можно встретить этих бойких вдовушек, управляющих отелями с почти военной аккуратностью.
  В Kearney's всегда есть замечательная коллекция пожилых женщин, сгорбленных фигур, закутанных в шали, которые протягивают костлявые пальцы, чтобы взять свои маленькие покупки у Мэри Агнес, которая иногда работает в баре, но чаще в магазине, расположенном напротив него в том же зале. В полумраке позднего вечера эти пожилые женщины столь же загадочны, как раскачивающиеся на качелях поющие ведьмы на темной сцене, когда гремит барабан и по расписанию сверкает молния. Когда серый дождь хлещет по узкой улочке Баллидехоб и отбрасывает тяжелые тени в пивную Кирни, эти старые существа с их высокими заунывными голосами, таинственностью своих шалей, их стонами и старческим бормотанием, когда они вынуждены сделать шаг, поднимают мертвые суеверия со дна человеческого разума.
  “Мальчик мой, - жизнерадостно заметил мой лондонский друг, - у этихсыновей могли бы получиться олдермены или конгрессмены в великом городе Нью-Йорке”.
  “Олдермены или конгрессмены великого города Нью-Йорка всегда заботятся о своих матерях”, - кротко ответил я.
  На бочке в углу сидел желтобородый ирландский фермер в изодранной одежде, который хотел обменяться мнениями о массовых убийствах армян. У него было много информации и ряд теорий на их счет. Он также высказал мнение, что главная политическая цель России в настоящее время направлена в сторону Китая и что другим державам надлежит не спускать с нее глаз. Он думал, что революционеры на Кубе никогда не согласятся на автономию от рук Испании. Его трубка уютно дымилась в углу; размахивая в воздухе двухцентовым стаканом портера, он рассуждал о делах отдаленных концов земли с бойкостью четвертого секретаря Дипломатической миссии. Передо мной был маленький фермер, время от времени копавшийся на заброшенном клочке влажной земли, человек, для которого внезапные два шиллинга показались бы чудом, оборванный, неопрятный крестьянин, чей разум странствовал по миру, как душа пропавшего дипломата. Этот необразованный человек верил, что земля - это сфера, населенная людьми, похожими друг на друга в главном, разными в манерах, в мелочах, которым истощенные придают такое большое значение. Он был в какой-то степени способен осознавать, чтоживет на сфере, а не на вершине треугольника.
  И все же, когда разговор зашел за другой угол, он уверенно заверил собравшихся, что волос из конского хвоста, брошенный в ручей, вскоре превратится в угря.
  III.— КОРОЛЕВСКАЯ ИРЛАНДСКАЯ ПОЛИЦИЯ
  Газеты называли это Настоящим Арсеналом. Там было описание того, как сержант полиции наклонил ухо, чтобы услышать шепотом информацию о спрятанном оружии, а затем быстро и ночью повел своих людей окружать определенный дом. При обыске было обнаружено двуствольное ружье с казенной частью, несколько пустых гильз, порох, дробь и автомат заряжания. Суть его заключалась в том, что некоторые ирландские газеты назвали его Настоящим Арсеналом и, казалось, поздравили правительство с тем, что оно подавило еще одно несчастное восстание в его гнезде. Они путались, давали неверные имена и приводили неверные доводы и выставляли напоказ великое современное ремесло журналистики, пока история с этим бедным браконьером не стала слишком абсурдной, чтобы вызывать жалость, и англичане за чашкой кофе на следующее утро, должно быть, почти поверили, что оперативные действия полиции подавили беспорядки.изинг. Таким образом, ирландцы сражаются с ирландцами.
  Нельзя смотреть Ирландии прямо в лицо, не увидев огромного количества констеблей. Страна усеяна небольшими гарнизонами. Должно быть, тысячу раз говорилось, что существует абсолютная военная оккупация. Факт слишком очевиден.
  Сам констебль становится фигурой интересной в своей изолированности. В большинстве случаев он занимает социальное положение, в чем-то аналогичное положению турка в Фессалии. Но тогда, точно так же, у турка есть турецкая армия. Он может иметь батальоны в качестве товарищей и знакомиться с бригадами. У констебля есть полиция, это правда; но сидеть взаперти с тремя или четырьмя другими людьми в маленьком побеленном, окованном железом домике в какой-нибудь унылой сельской местности - это не совсем аналогично ситуации в Фессалии. Это выглядит как бесконечно одинокая, аскетичная и бесплодная жизнь. Два смотрителя маяка на дальнем конце суши в далеком море, если их должным образом оставить в покое, совершат убийство вовремя. Пятеро констеблей, заключенных в тюрьму среди народа, который не поворачивается к ним лицом, пятеро констеблей, посаженных в густонаселенную тишину, могут развивать острую и живую экономию, жить в хмурой неприязни. Религиозный приют на занесенном снегом горном перевале породит монахов-заговорщиков. Отделенный народ породит почти титанический эгоизм. Мир, отчетливо парящийв пространстве, будет называть себя единственным миром. Прогресс идеален.
  Но констебли имеют вторую степень. Они находятся рядом со смотрителями маяка. Национальный обычай встречать незнакомца и друга на дороге радостным приветствием вроде “Храни вас Бог” - слишком добрая и человечная привычка, чтобы ее нельзя было упустить. Но по всему Югу Ирландии можно увидеть, как крестьянин демонстративно отводит глаза в сторону от дороги, когда мимо проходит констебль. Казалось, все понимали, что заметить присутствие констебля - значит совершить обычную ошибку. Никто не посмотрел, не кивнул и не подал знака. Там была проведена линия, проведенная так строго, что она возвышалась, как забор. Конечно, любая полиция в любой части мира может собрать у себя на хвосте сброд людей, всегда заискивающих перед рукой, имеющей лицензию на нанесение удара, которая была бы больше, чем потомакская армия, но таких обычно мало кто видит. Масса ирландцев строго подчиняется суровому догмату. Часто приходится слышать об остракизме или другом наказании, постигшем какую-нибудь девушку, пойманную на флирте с констеблем.
  Естественно, констебль отступает перед своей гордостью. Обычно он выглядит по-военному: прямой, худощавый, широкоплечий, хорошо сложенный. Его фуражка-блюдце послушно сидит на ухе, как у британского солдата. Он помахивает маленькой тростью. Он принимает свое лекарство со спокойным и суровым лицом и, очевидно, видитплевелы во все глаза. Но удивительно находить в ситуации с Королевской ирландской полицией некий пафос.
  Неизвестно, называются ли эти места на юге Ирландии нарушенными районами. Над ними нависает мир Суррея, но слово "беспорядки" имеет гибкое значение, с помощью которого им можно охватить все, что угодно. Во всех посещенных деревнях были размещены гарнизоны численностью от четырех до десяти человек. Они жили в комфорте в своих белых домах, прогуливались парами по проселочным дорогам, собирали ежевику и ловили форель. Если в какой-то момент наступал кризис, одного человека было более чем достаточно, чтобы окружить его. Остальные девять придают сцене достоинства. Кризис в основном состоял из случайных пьяных мужчин, которые субботними вечерами были неспособны разобраться в местной географии.
  Постоянно бросалось в глаза, что каждая группа констеблей жила на маленьком социальном островке, и не было лодки, чтобы их увезти. Такого выброса на берег не было со времен пиратов. Изоляция должна быть полной, если мужчине в дурацкой шапочке на ухе не разрешается разговаривать с девушками.
  Но они ловят форель. Айзек Уолтон - отец Королевской ирландской полиции. В любой погожий день их можно было увидеть, как они переправляются через ручьи от истока до устья. Был один почтенный сержант, который сделал прут длиной меньше ярда. С леской примерно такой же длины, прикрепленной к этому удилищу, он охотился на поросших дроком берегах небольших ручьев на холмах. Восьмидюймовая полоска воды, окаймленная зарослями вереска и дрока, вызовет презрение у рыбака с обычной удочкой. Но сержанту доставляло удовольствие лежать на животе на берегу такого ручья и осторожно, дюйм за дюймом, рыскать крючком по заводям. Он, вероятно, поймал больше форели, чем любые трое мужчин в графстве Корк. Он поймал больше, чем любые двенадцать мужчин в графстве Корк. Некоторые люди никогда не видели его ни в какой другой позе, кроме как лежа на животе, заглядывать в бассейн. Они не верили слухам о том, что он иногда стоял или ходил как человек.
  IV.—РЫБОЛОВНЫЙ VIЛАГЕРЬ
  Ручей, изгибаясь, бежал по скалам, невинный и белый, пока не уперся в небольшую полосу гладкого гравия и плоских камней. Затем он повернул налево, и после этого его виноватый поток приобрел розовый оттенок разбавленной крови. Валуны, стоявшие по шею в воде, были окаймлены красным; на них были окровавленные ошейники, верхушки которых отмечали высший момент какого-то трагического движения потока. В бледно-зеленыхзарослях на краю залива вытекающий из маленького преступного ручья поток был так красноречиво обозначен, как будто на воду был постелен длинный малиновый ковер. Местом кровавой бойни была полоса гладкого гравия и плоских камней, а плодом кровавой бойни была очищенная макрель.
  Далеко на юге, где сливались синевато-синее море и серое небо, виднелась скала Фастнет, всего лишь пуговица на движущейся мерцающей ткани, в то время как лайнер размером не больше иглы выпускал наискось струйку дыма. Чайки с криками носились вдоль унылой линии другого берега залива ревущей воды, а возле устья ручья кружили среди рыбацких лодок, которые стояли на якоре, их коричневые кожаные паруса были расправлены. Кружащиеся, визжащие буйные птицы уставились своими отвратительными немигающими глазами на каперов - матросов с мыса Клир, — которые расхаживали взад и вперед по палубам под крики и скрип снастей. На берегу маленький сморщенный человечек, охваченный глубокой меланхолией, безнадежно ловил рыбу с конца пирса. Позади него, на склоне холма, раскинулась белая деревня, окруженная большим количеством деревьев, чем обычно бывает в этой части Южной Ирландии.
  Лодка, управляемая юношей в синей майке, быстро проплыла мимо причала и остановилась у подножия зеленых от мха, сырых каменных ступеней, где волны совершали медленные, но регулярные скачки, чтобы подняться выше, а затем падали обратно, булькая, захлебываясь и размахивая длинными темными водорослями. Меланхоличный рыбак подошел к верхней ступеньке лестницы. Молодой человек закреплял малярную часть своей лодки на железном кольце. В шлюпке стояли три круглые корзины, доверху набитые макрелью. Временами они блестели, как россыпи новеньких серебряных монет, а затем другие огоньки бледно-карминового и павлиньего синего переливались по бокам рыбы сиянием, более тонким, чем серебро.
  Меланхоличный рыбак посмотрел на это богатство. Он скорбно покачал головой. “ Ну вот, Денни. Это было бы не очень удачное убийство.
  Молодой человек возмущенно фыркнул на своего земляка. “ Это будет первый убойный год, Микки. А теперь иди”.
  Меланхоличный старик погрузился в еще более глубокое уныние. “Конечно, я был на пути к тому, чтобы увидеть, какой замечательный день был, когда рыба долго плескалась в этих водоемах, но здесь больше не будет крупных уловов. Больше никаких. Больше никаких. В конце его голос превратился в унылое карканье.
  “ Давай-ка выкладывай это сейчас, Микки! ” нетерпеливо крикнул юноша. - Пойдем с тобой.
  “ Теперь все пропало. А-теперь я пойду! Старик покачал седой головой и, стоя над корзинами с рыбой, застонал, как Мардохей за свой народ.
  “Это ты бы кричал, Микки, что еще”, - презрительно сказал юноша. Он отдавал свою корзинку в руки пяти неумелых, но веселых маленьких мальчиков, чтобы те отнесли ее в ожидавшую их повозку, запряженную ослом.
  “ А почему бы и нет? ” строго сказал старик. — Я... нуждающийся...
  Когда юноша быстро развернул свою лодку к стоящему на якоре шлепку, он ответил более мягким тоном. “ Шур, если бы ты ответил на этот вопрос, то это ты, Микки, никогда бы не нуждался. Меланхоличный старик вернулся к своей очереди. И единственная мораль в этом инциденте заключается в том, что молодой человек относится к тому типу людей, которых Америка привозит из Ирландии, а старик относится к домашнему типу людей, сгорбленных, бледных, голодных, обескураженных, с видением, которое увеличивает взглядом микроскопа любую крупицу несчастья и героически и добросовестно изобретает катастрофы на будущее. Обычно у человека такого типа остается такое же быстрое и острое сочувствие к другим, как и жалость к самому себе.
  Ослик со своей тележкой, груженной блестящей рыбой, в сопровождении гикавших и смеявшихся мальчишек галопом пронесся по набережной и вверх по деревенской улице, пока не свернул на усыпанный гравием берег, в том месте, где менялся цвет ручья. Здесь двадцать человек обоего пола и всех возрастов готовили рыбу для продажи. Скумбрию, красивую, как протравленные на огне ломтики, сначала переложили на длиннуюстойку, вокруг которой трудилось столько женщин, сколько хватало места. Каждый мог почистить рыбу двумя движениями ножа. Затем мойщики, мужчины, стоявшие над корытами, наполненными проточной водой из ручья, поливали рыбу до тех пор, пока выходное отверстие не превратилось в зловещий элемент, который в одно мгновение превратил ручей из счастливого сочетания утесника и вереска на холмах в злобный поток, угрюмый и покрасневший. После мытья рыбу отнесли группе девушек с ножами, которые сделали надрезы, позволившие каждой рыбе расплющиться в известном для завтрака виде. А после девочек пришли мужчины и юноши, которые тщательно натерли каждую рыбину большими пригоршнями крупной соли, которая была белее снега и сияла при дневном свете множеством сверкающих точек, похожих на алмазы. Последними пришли упаковщики, обученные искусству укладывать в бочку ни слишком мало, ни слишком много скумбрии, постоянно посыпая ее толстыми слоями блестящей соли. Существовало множество промежуточных отрядов мальчиков и девочек, которые носили рыбу от точки к точке и иногда складывали ее в штабеля, удобные для рук более важных работников.
  Огромное дерево нависало своими ветвями над этим местом. Листья отбрасывали тень, которая производила религиозное впечатление, как будто это место было часовней, посвященной труду. Среди преданных воцарилась тишина. Женщины за большим столом работали сосредоточенно, стойко, со склоненными головами. Их длинныенижние юбки были высоко подоткнуты, обнажая грубые башмаки, которые они носили, а видимые лодыжки были пропорциональны башмакам, как диаметр соломинки диаметру полукроны. Национальная красная нижняя юбка была неотъемлемой частью сцены.
  Сразу за стеной, на наклонной улочке, виднелись безглазые кейперы, мускулистые, с копнами желтых бород. Они медленно расхаживали взад и вперед среди гусей и детей. Они тоже мало разговаривали, даже друг с другом; они курили короткие трубки с мрачным достоинством и молчанием. Это была рыба. Те, кто плывет с сетями по бушующему морю, замирают от таинственности и торжественности этого ремесла. Это была Бретань; первый приличный улов в году превратил эту болтливую ирландскую деревушку в деревушку Бретани.
  Каперсы ждали прилива. Долгое время казалось, что на юге Ирландии макрель исчезла вместе с картофелем; но здесь, во всяком случае, это был временный успех, и событие было знаменательным. Прогуливающийся Капер взял свою трубку и указал чубуком на залив. Ветра было немного, но честолюбивый шкипер поднял якорь, и судно, лениво покачивая натянутыми коричневыми парусами, уплывало прочь с первым маслянистым отливом.
  На вершине пирса на отполированной воде была изображена фигура меланхоличного старика. Он все еще безнадежно размахивал леской. Он уставился вниз, в туманную воду. Один раз он пошевелился и пробормотал: “Не повезло тиму”. В остальном он, казалось, оставался неподвижным часами. Одна за другой рыбацкие лодки уплывали прочь. Ручей менял свой цвет, и в сумерках было видно, как жемчужно-белая полоса пробивается между скал.
  Холодный ночной ветер, проносившийся поперек пирса, возможно, пробудил ревматизм в костях старика. Он встал и, что-то бормоча и ворча, начал сматывать леску. Волны хлестали по камням. Он направился в густую темноту деревенских улиц.
  OceanofPDF.com
  БЕЗУМИЕ СКВАЙРА
  Линтон находился в своем кабинете, вдали от посторонних звуков. Он писал стихи. Он не был поэтом в строгом смысле этого слова, потому что у него было восемьсот фунтов стерлингов в год и поместье в Сассексе. Но, во всяком случае, он был предан делу, и никакое счастье не могло сравниться для него со счастьем заточения в этом одиноком кабинете. В добрые времена, когда каждый джентльмен был либо за границей с обнаженным мечом, охотясь на своих соседей, либо за дубовыми и железными дверями и трехфутовыми стенами, пока соседи охотились на него, его жилище представляло собой полуукрепленный дом. Но в жизни Линтона можно сказать, что единственной частью дома, которая оставалась верной идее укрепления, был кабинет, который был свободен только для жены Линтона и некоторых терьеров. Обязательное появление время от времени слуги всегда раздражало Линтона так же сильно, как если бы время от времени кто-нибудь самым благовоспитанным образом швырял кирпичом в маленькие форточки его окна.
  Это окно выходило на широкую долину с полями хмеля и пастбищами для овец, опускающуюся и поднимающуюся то туда, то сюда, но всегда остававшуюся долиной, пока не достигала высокого далекого хребта, на котором стояла прямая фигура ветряной мельницы, обычно делающая быстрые жесты, как будто это был взволнованный часовой, предупреждающий старый серый дом о надвигающейся опасности. Немного правее, на холме, среди деревьев виднелись красные трубы и фрагменты красных черепичных крыш, а над ними возвышалась почтенная квадратная башня деревенской церкви.
  В течение десяти лет Линтон оставлял пустующим Олдрестем-холл, и когда наконец стало известно, что он и его жена возвращаются из непонятных странствий, деревня, которая на протяжении четырех столетий обращала феодальные взоры в сторону Холла, была поражена перспективой перемен, настоящих перемен. Большую семейную скамью в Олдрестемской церкви каждое воскресное утро занимал толстый мужчина со счастливым лицом, выглядевший настоящим сквайром, который покорно оставался на своем посту, когда приход будоражил список подписчиков. Затем, впервые за много лет, охотники рано утром весело катались верхом по парку, устраивались вечеринки со стрельбой, а летом группы очаровательных дам прогуливались по террасе, смеялись на лужайках и в розовых садах. Деревня ожидала, что у нее будет совершенно законная и увлекательная привилегия обсуждать выступления своего собственного дворянства.
  Первым намеком на катастрофу стало сообщение о том, что Линтон арендовал все съемочные площадки. Это подготовило людей к удару, и он обрушился, когда они увидели хозяина Олдрестем-холла. Жители деревни постарше вспомнили тогда, что в юном Линтоне не было ничего, что могло бы обещать толстого, со счастливым лицом, исполненного достоинства главнокомандующего охотой, но все же они не могли не возмущаться появлением нового оруженосца. Не было никакой мыслимой причины для того, чтобы он выглядел как изможденный аскет, который никого бы не удивил, если бы занял шесть пенсов у первого встречного мужлана на улице.
  На самом деле рост Линтона был на три дюйма больше шести футов, но он скроился до пяти футов одиннадцати дюймов. Его волосы торчали спереди, как сено, а под ними были два глаза за очками, которые, казалось, никогда ни на что не смотрели с особым вниманием. Лицо у него было бледное, с глубокими впадинами, а рот, по-видимому, ничего не выражал, кроме хронически надутой нижней губы. Руки у него были большие, с грубыми костями, но необычайно белые. Все его согнутое тело было худым, как у человека, долго пробывшего на койке больного, и все завершалось двумя ногами, которые по размеру не могли сравниться во всей округе.
  Он был очень неуклюж, но, очевидно, дело было не столько в физической характеристике, сколько в умственной неспособности соображать, куда он идет и что делает. Например, проходя через ворота, он нередко сильно ударялся боком об один из столбов. Это было потому, что он почти всегда видел сны, и если бы там было сорок врат подряд, онзаметил бы их не больше, чем одну. Что касается деревенских жителей и фермеров, то он никогда не выходил из этой манеры, за исключением редких случаев, когда он навязывал ему либо какую-нибудь большую демонстрацию глупости, либо какой-нибудь слабый признак двурушничества, и тогда этот тлеющий человек вспыхивал, заражая свое ближайшее окружение кратковременным огнем наследственного гнева. Но еще более удивительным был возврат к безразличию. Это произошло гораздо быстрее, чем вспышка в начале. Его чувство внезапно превратилось в пепел в тот момент, когда можно было быть уверенным, что он лизнет небо.
  Некоторые жители деревни утверждали, что он сошел с ума. Они долго спорили об этом в свойственной им манере, повторяя, повторяя и повторяя, и когда появлялось мнение, до смешного рациональное, они просто качали головами со свиным упрямством. Во всяком случае, исторически было ясно, что такого сквайра раньше не было в роду Линтонов Олдрестем-Холла, и нынешний претендент был шоком.
  Слуги в Холле — особенно те, кто жил за городом, — приходили для множества расспросов, и ни один из них не был признан слишком отсталым в объяснении многих вещей, которых они сами не понимали. Домашнее хозяйство было крайне нерегулярным. Все они признались, что это действительно было настолько необычно, что они не знали, кроме того, что им придется уведомить. Мастер, вероятно, былсамым выдающимся человеком во всем мире. Дворецкий сказал, что Линтон будет пить пиво во время еды изо дня в день, как любой разносчик, отдыхающий в пивной. Это не имело значения, даже если еда была ужином. Затем он внезапно менял свои вкусы на самые дорогие вина и за десять дней приводил винный погреб в такой вид, словно он потерпел крушение в море. Что было делать с джентльменом такого сорта? Дворецкий, со своей стороны, сказал, что ему нужен хозяин с привычками, и возразил, что у Линтона не было привычки, по крайней мере, такой, которую можно было бы назвать привычкой.
  За исключением повара, все заведение категорически согласилось с дворецким. Кухарка не согласилась, потому что она действительно была очень хорошим поваром, что, по ее мнению, давало ей право быть крайне чуждой мнению других слуг в зале.
  Что касается дамы сквайра, они описали ее как мало чем отличающуюся от хозяина. По крайней мере, она поддерживала его самый необычный образ жизни и, очевидно, верила, что все, что он решил сделать, было совершенно правильным.
  Линтон написал...
  “Гирлянды ее волос - змеи,
  Черны и горьки ее ненавидящие глаза,
  Крик, который издает ветреный зал смерти,
  О, любовь, избавь нас.
  Брошенная чашка подкатывается к кончику ее сандалии,
  Его рука...
  После чего его мысль метнулась к следующим двум строчкам, мчась, как борзая, за мимолетным видением корчащегося любовника с ядовитой пеной на губах, умирающего у ног женщины. Линтон встал, закурил сигарету, положил ее на подоконник, взял другую сигарету, слепо поискал спички, сунул бумажную спиральку в пламя камина, прикурил вторую сигарету, положил ее на книгу и начал искать среди своих трубок ту, которая хорошо затягивалась. Он смотрел на свои фотографии, на книги на полках, на зеленые просторы сельской местности, и все это не обращая внимания. На подоконнике он наткнулся на первую сигарету и, как ни в чем не бывало, вернул ее в рот, забыв, что забыл ее.
  Послышались шаги по каменному полу причудливого маленького коридора, ведущего в его кабинет, и, отвернувшись от окна, он увидел, что в комнату вошла его жена и как-то странно смотрит на него.
  - Джек, - тихо спросила она, - в чем дело?
  Его глаза из-под копны волос горели с яростью, которая противоречила его чувству простого удивления. “Ничего не случилось”, - ответил он. - Почему ты спрашиваешь?
  Она казалась чрезвычайно обеспокоенной, но было заметно, что она пытается скрыть свое беспокойство, а также уменьшить его.
  — Я... мне показалось, что ты вел себя странно.
  Он ответил: “Почему бы и нет. Я не веду себя странно. Напротив, ” добавил он, улыбаясь, “ я нахожусь в одном из самых рациональных настроений.
  Тревога в ее взгляде не исчезла. Она продолжала смотреть на него тем же пристальным взглядом. Некоторое время она молчала и не двигалась. Его собственные мысли полностью вернулись к созерцанию отравленного любовника, и он не обратил внимания на поведение своей жены. Внезапно она подошла к нему и, положив руку ему на плечо, спросила: “Джек, ты болен?”
  “ Почему нет, дорогая, - сказал он с первым нетерпением, - я вовсе не болен. Я никогда в жизни не чувствовал себя лучше. И его разум, осажденный этим бессмысленным разговором, попытался вернуться к своим старым размышлениям об отравленной возлюбленной. “Послушай, что я написал”. Затем он прочитал:
  “Гирлянды ее волос - змеи,
  Черны и горьки ее ненавидящие глаза,
  Крик, который издает ветреный зал смерти,
  О, любовь, избавь нас.
  Брошенная чашка подкатывается к кончику ее сандалии,
  Его рука...
  Линтон сказал: “Кажется, у меня не хватает слов, чтобы описать человека, который умирает от яда на полу перед ней. На самом деле мне это нравится. Какая скука. Иногда я могу писать как сумасшедший, а иногда мне кажется, что у меня в голове нет ни одной разумной идеи ”.
  Он почувствовал, как рука жены сжала его предплечье, и заглянул ей в лицо. В нем было столько ужаса, что это резко вырвало его из грез. - Джек, - дрожащим голосом повторила она, - ты болен.
  Он в изумлении открыл глаза. “ Болен! болен? Нет, ни в малейшей степени!
  “ Да, ты болен. Я вижу это по твоим глазам. Ты... ведешь себя так странно.
  “Ведешь себя странно? Почему, моя дорогая, что я наделала? Я чувствую себя вполне хорошо. Действительно, я никогда в жизни не был в такой хорошей форме”.
  С этими словами он опустился в большое кресло с подголовником и посмотрел на свою жену, которая стояла и смотрела на него по другую сторону черного дубового стола, за которым Линтон писал свои стихи.
  “ Джек, дорогой, ” почти прошептала она, “ я замечала это уже несколько дней. - И она перегнулась через стол, чтобы внимательнее заглянуть ему в лицо. — Да, твои глаза с каждым днем становятся все более неподвижными... Ты... ты... Твоя голова, она болит, дорогая?
  Линтон поднялся со стула и, обойдя большой стол, подошел к своей жене. Когда он приблизился к ней, выражение, сродни ужасу, промелькнуло на ее лице, и она в страхе отпрянула назад, протягивая обе руки, чтобы отогнать его.
  Он улыбался, как мужчина, успокаивающий испуганного ребенка, но, увидев, что она отпрянула от его протянутой руки, остановился в изумлении. “ Почему, Грейс, что это? скажи мне.
  Она смотрела на него, ее глаза были широко раскрыты от страдания. Линтон провел левой рукой по лицу, бессознательно пытаясь смахнуть с него то, что встревожило ее.
  “ О, Джек, ты должен с кем-нибудь повидаться; я переживаю за тебя. Ты болен!
  “Что ж, моя дорогая жена, — сказал он, - я совершенно, совершенно здоров; мне не терпится закончить эти стихи, но слова почему-то не приходят, человек умирает...”
  “Да, это так, ты не можешь вспомнить, ты видишь, что не можешь вспомнить. Тебе нужно обратиться к врачу. Мы немедленно отправимся в город, - быстро ответила она.
  “Это правда, ” подумал он, - что моя память уже не так хороша, как раньше. Я не могу запомнить даты, и слова почему-то не укладываются в голове. Может быть, я недостаточно занимаюсь спортом, дорогая; это то, что тебя беспокоит? - спросил он.
  “Да, да, дорогой, ты мало выходишь из дома”, - сказала его жена. “Ты цепляешься за эту комнату, как плющ цепляется за стены, но мы должны поехать в Лондон, тыдолжна кого—нибудь увидеть; обещай мне, что ты поедешь, что ты поедешь немедленно”.
  И снова Линтон увидел, что его жена смотрит на него так, как смотрят на существо, исполненное жалости. Едва заметные морщинки от ее носа к уголкам рта углубились, как будто она испытывала физическую боль; в ее глазах, открытых во всю ширь, было выражение матери, наблюдающей за своим умирающим младенцем. Что это за странная стена, которая внезапно выросла между ними? Был ли он болен? Нет; никогда в жизни он не был так здоров. Он обнаружил, что тщетно ищет причину боли в костях. Он снова смахнул то, что, казалось, было у него на лице. Должно быть, что-то есть на моем лице, подумал он, иначе почему она смотрит на меня с таким безнадежным отчаянием в глазах; эти добрые глаза, которые до сих пор так отзывались на каждый его взгляд. Почему она думала, что он болен? Она, которая хорошо знала каждое его настроение. Он был сумасшедшим? Неужели эта история с отравленной чашей, которая докатилась до кончика ее сандалии — и ее глаза, ее ненавидящие глаза, означали, что он — нет, этого не могло быть. Он пошарил среди бумаг на столе в поисках сигареты. Он не смог найти ни одной. Он подошел к огромному камину и близоруко уставился на золу в очаге.
  “ Что, чего ты хочешь, Джек? Будь осторожен! Огонь! ” закричала его жена.
  - Да ладно, я хочу сигарету, - сказал он.
  Она вздрогнула, как будто он грубо с ней заговорил. “Я принесу тебе немного, подожди, сиди тихо, я принесу тебе немного”, - ответила она, торопливо проходя по небольшому коридору и поднимаясь по каменным ступеням, которые вели из его кабинета.
  Линтон стоял, все еще согнув спину, в позе человека, подбирающего что-то с земли. Он не отворачивался от камина, пока эхо шагов его жены по каменному полу не затихло вдали. Затем он выпрямился и сказал: “Ну, будь я проклят!” А Линтон был не из тех, кто ругается.
  * * * *
  Месяц спустя сквайр и его жена были на пути в Лондон, чтобы проконсультироваться с великим специалистом по мозгу, доктором Редмондом. Теперь Линтон считал, что с ним “что-то” не так. Беспокойство его жены, которое она больше не могла скрывать, привело его к такому выводу: “что-то” было не так. До этих нескольких последних недель жена Линтона управляла своим домашним хозяйством с заботой и мудростью средневековой хозяйки. Каждый день был расписан по определенным обязанностям в доме или деревне. У нее были свои теории относительно управления деревенскими детьми и их образования, и эта работа занимала большую часть ее времени. Она была полной противоположностью своему мужу. Он, ткач-сказочник, она из того типа женщин, у которых есть идеи об эмансипации женщин и которые верят, что проблему можно решить, обучив умы следующего поколения матерей. Линтона эти вопросы не интересовали, но он снисходительно улыбался своей жене, когда она говорила о равенстве взглядов полов и общественной роли в мировой истории, которую будут играть женщины будущего.
  Теперь таких разговоров больше не было. Ведение домашнего хозяйства перешло в руки слуг. Днем и ночью его жена наблюдала за Линтоном. Он просыпался ночью и обнаруживал ее лицо совсем рядом со своим, ее глаза горели лихорадочной тревогой.
  “В чем дело, Грейс?” он кричал: “Я что-нибудь сказал? По какой причине ты так наблюдаешь за мной, дорогая?
  А она всхлипывала: “Джек, ты болен, дорогой, ты болен; мы должны поехать в город, действительно должны”.
  Тогда он успокаивал ее нежными словами и обещал, что поедет в Лондон.
  Нынешнее путешествие стало результатом тех недель наблюдения и страха, которые преследовали жену Линтона.
  * * * *
  Жена Линтона сильно дрожала, когда он помогал ей выйти из такси перед дверью доктора Редмонда. Они договорились о встрече, так что были уверены, что перед знаменательным собеседованием им не придется долго ждать.
  Маленький паж в синей ливрее открыл дверь и провел их в приемную. Миссис Линтон тяжело опустилась на стул, испуганно оглядываясь по сторонам и нервноприкусив нижнюю губу. Она стонала вполголоса: “О, Джек, ты болен, ты болен”.
  В комнату вошел невысокий полный мужчина с чисто выбритым лицом и редкими черными волосами. У него был огромный нос неправильной формы, а рот представлял собой прямую твердую линию. Нависающие черные брови тщетно пытались затенить пронзительные темные глаза, которые бросали вопросительные взгляды на каждого, казалось, выискивая скрытые мысли, как фонарик из боевой рубки корабля выискивает врага во время войны.
  Он подошел к миссис Линтон с протянутой рукой. “ Миссис Линтон? - Спросил он. - А!
  Она чуть не вскочила со стула, когда он подошел к ней, восклицая: “О, доктор, мой муж болен, очень болен, очень болен!”
  И снова доктор Редмонд, не сводя глаз с ее лица, воскликнул: “Ах!” Повернувшись к Линтону, он сказал: “Пожалуйста, подождите здесь, сквайр; сначала я поговорю с вашей женой. Не пройдете ли в мой кабинет, мадам? - обратился он к миссис Линтон, учтиво кланяясь.
  Жена Линтона вбежала в комнату, на которую доктор указал как на свой кабинет.
  Линтон ждал. Он тихо прошелся по комнате, рассматривая фотографии греческих руин, украшавшие стены. Наконец он остановился перед большим изображением Ворот Адриана. Он еще раз отправился встрану своей мечты. Его воображение рисовало фигуры мужчин и женщин, прошедших через те ворота. Он забыл о своем страхе перед стиранием из памяти того, что могло вызвать в воображении эти сияющие цвета. Он забыл о себе.
  Из этого сна он был возвращен в настоящее, когда чья-то рука мягко легла ему на плечо. Он полуобернулся и увидел, что доктор смотрит на него сочувственным взглядом.
  “ Пойдемте, мой дорогой сэр, пройдемте в мой кабинет, ” сказал доктор. “ Я попросил вашу жену подождать нас здесь. ” Затем Линтон полностью повернулся к центру комнаты и обнаружил, что его жена спокойно сидит за столом. Проходя мимо миссис Линтон, доктор Редмонд низко поклонился, и Линтон помахал рукой, улыбнулся и сказал: “Одну минутку, дорогая”. Она не ответила. Дверь за ними закрылась.
  “ Садитесь, мой дорогой сэр, ” сказал доктор, придвигая стул, “ садитесь. Я хочу вам кое-что сказать, но сначала вы должны это выпить. Он протянул Линтону маленький бокал бренди.
  Линтон сел, машинально взял стакан и залпом выпил бренди. Доктор встал у камина и медленно произнес: “Я рад сообщить вам, сэр, что я никогда не встречал человека более здорового психически, чем вы” —
  Линтон привстал со стула.
  — Остановитесь! — сказал доктор. - Я еще не закончил, но мой болезненный долг сказать вам правду - это ваша жена сумасшедшая! Безумный, как Шляпник!”
  OceanofPDF.com
  КАК ОСЕЛяВЗБИРАЛСЯ На ХОЛМЫ
  Многие люди полагают, что осел ленив. Это большая ошибка. Это его гордыня.
  Много лет назад не было никого прекраснее осла. В те времена он был большой шишкой. Никто не мог выразить свое мнение о чем-либо без того, чтобы осел не показал, где он находится в этом вопросе. Никто не мог назвать имя важной персоны без того, чтобы осел не заявил, как хорошо он его знает.
  Осел был, прежде всего, гордым и аристократичным животным.
  Однажды группа животных обсуждала то одно, то другое, пока, наконец, разговор не перешел на мифологию.
  “Я всегда восхищался этим великаном, Атласом”, - заметил бык в ходе беседы. “Было удивительно, как он умел переносить вещи”.
  “О да, Атлас, - сказал ослик, “ я его очень хорошо знал. Однажды я встретил человека, и мы заговорили об Атласе. Я выразил свое восхищение гигантом и желание когда-нибудь встретиться с ним, если это возможно. На что мужчина сказал, что нет ничего проще. Он был уверен, что его дорогой друг Атлас будет счастливпознакомиться с таким очаровательным ослом. Был ли я свободен в следующий понедельник? Что ж, тогда могу ли я поужинать с ним в этот день? Итак, как видите, все было устроено. Я нашел Атласа очень приятным парнем.
  “Мне всегда было удивительно, как он мог нести землю на спине”, - сказал конь.
  “О, мой дорогой сэр, нет ничего проще”, - воскликнул ослик. “Нужно только решиться на это, а затем — сделать это. Вот и все. Я совершенно уверен, что при желании смог бы взвалить на спину целый горный хребет”.
  Все остальные воскликнули: “О боже!”
  “Да, я мог бы”, - решительно заявил осел. “Это всего лишь вопрос принятия решения. Держу пари.
  “Я тоже готов поспорить”, - сказал конь. - Готов поспорить на свои уши, что ты не сможешь унести на спине целый горный хребет.
  - Готово! - крикнул осел.
  Сразу же группа животных отправилась в горы. Однако внезапно осел остановился и сказал: “О, но посмотри сюда. Кто взвалит мне на спину этот горный хребет? Конечно, нельзя ожидать, что я буду еще и грузить”.
  Вот был отличный вопрос. Партия проконсультировалась. Наконец бык сказал: “Нам придется попросить кого-нибудь переложить гору на спину осла”.
  Большинство остальных захлопали копытами или лапами и воскликнули: “Ах, вот в чем дело”.
  Однако конь с сомнением покачал головой. “ Я ничего не знаю об этих людях. Они очень хитрые. Они привнесут в это дело какую-нибудь дьявольщину”.
  “Как глупо”, - сказал осел. “Очевидно, ты не понимаешь мужчин. Они самые нежные, бесхитростные создания”.
  “Что ж, - возразил конь, - я, несомненно, смогу сбежать, поскольку мне не будут мешать никакие горы. Продолжайте”.
  Осел насмешливо улыбнулся этим замечаниям лошади.
  Вскоре они наткнулись на нескольких мужчин, которые работали как сумасшедшие, копая канавы, валя деревья, собирая фрукты, нося воду, строя хижины.
  “ Посмотри на этих людей, будь добр, ” сказал конь. “ Можешь ли ты доверять им после такой демонстрации их порочности? Посмотри, как каждый из них эгоистично...”
  Осел прервал его громким смехом.
  “Что за чушь!”
  А затем он крикнул мужчинам: “Эй, друзья мои, не могли бы вы, пожалуйста, подойти и взвалить мне на спину горный хребет?”
  -Что? -спросиля
  - Не могли бы вы, пожалуйста, подойти и взвалить мне на спину горный хребет?
  На какое-то время мужчины замолчали. Затем они разошлись в стороны и принялись спорить. Они много жестикулировали.
  Кто-то, по-видимому, говорил одно, кто-то другое. Наконец они замолчали, и один из них выступил вперед.
  - Почему ты хочешь, чтобы горная гряда взвалилась тебе на спину?
  - Это пари! - воскликнул ослик.
  Мужчины снова посовещались. И по мере того, как дискуссия затягивалась, их головы все больше и больше сближались, пока они не стали просто шептаться и вообще не жестикулировали. В конце концов они воскликнули: “Да, конечно, мы взвалим вам на спину целый горный хребет”.
  “А, спасибо”, - сказал ослик.
  “Здесь, несомненно, какая-то дьявольщина”, - сказал быку конь за копытом.
  Затем вся группа двинулась в горы. Осел глубоко вздохнул и уперся ногами.
  - Вы готовы? - спросили мужчины.
  - Все готово! - крикнул ослик.
  Мужчины начали копать.
  Грязь и камни градом посыпались на спину осла. Вскоре его ноги скрылись из виду. Вскоре на виду остались только шея и голова. Тогда, наконец, этот мудрый осел исчез. Безумиене оказало большого влияния на горный хребет. Они по-прежнему вздымались к небу.
  Наблюдающая толпа увидела, как куча грязи и камней слегка шевельнулась, а затем послышался приглушенный крик. “Хватит! Хватит! Это были не две горные цепи! Это нечестно! Это нечестно!”
  Но мужчины только смеялись, продолжая работать лопатами.
  “ Хватит! Хватит! О, горе мне — тридцать заснеженных вершин на моей маленькой спине. Ах, эти лживые, лживые люди! О, добродетельные, мудрые и святые люди, воздержитесь”.
  Мужчины снова рассмеялись. Они были заняты лопатами, как черти.
  “Ах, жестокие, трусливые, проклятые люди; ах, добрые, нежные и святые люди, пожалуйста, уберите некоторые из этих проклятых вершин. Я всегда буду обожать твои прекрасные лопатки. Я буду рабом мановений твоих маленьких пальчиков. Я больше не буду своим собственным ослом — я буду твоим ослом”.
  Мужчины разразились торжествующим криком и прекратили работу лопатами.
  -Поклянись в этом, носитель горы.
  “ Клянусь! Клянусь! Клянусь!
  Тогда другие животные бросились врассыпную, потому что эти люди в своих заговорах и планах были очень ужасны. “Бедный старый глупец”, - воскликнул конь. - “Пусть он придержит свои уши. Емунужно, чтобы они слышали и считали удары, которые сейчас обрушатся на него ”.
  Мужчины откопали осла. Они избили его лопатами. “ Эй, давай, раб. ” Покрытый коркой земли, с желтыми от страха глазами, осел захромал к своей тюрьме. Его уши свисали, как листья подорожника во время сильного дождя.
  Итак, теперь, когда вы видите осла с церковью, дворцом и тремя деревнями на спине, и он идет бесконечно медленно, переставляя только одну ногу за раз, не считайте его ленивым. Это его гордость.
  OceanofPDF.com
  ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ МАД
  Поглубже устроившись в кожаном кресле, Малыш смотрел в окно, где дождь косо струился перед унылыми коричневыми домами и быстро барабанил по случайному одинокому такси. Радостное потрескивание большого и сверкающего камина позади него, очевидно, не имело для него никакого значения. Он казался угрюмым и неприступным, а когда мужчина кажется угрюмым и неприступным, это прекрасный шанс для его близких друзей. Трое или четверо из них уловили его настроение и поэтому поспешили проявить несносность.
  “ Что случилось, Малыш? Пропала жажда?
  “Он никогда больше не сможет быть счастлив. Он потерял свою жажду”.
  “ Совершенно верно, Малыш. Когда ты ссоришься с человеком, который может тебя выпороть, прибегни к саркастическому размышлению и дистанции.
  Они настойчиво кудахтали, но Малыш молчал и продолжал мрачно смотреть на улицу.
  Однажды человек, писавший письма, поднял голову и сказал: “Я видел вашего друга в ”Комиксе" на днях вечером". Он подождал мгновение, а затем добавил: “Сзади”.
  Услышав эту информацию, Малыш повернулсяна своем стуле, и все остальные поняли, что это важно. Один мужчина сказал с глубоким умом: “Хо-хо, женщина, эй? Женщина встала между двумя детьми. Женщина. Здорово, да?” Малыш окинул комнату презрительным взглядом, а затем снова погрузился в созерцание дождя. Его друзья продолжали делать все, что в их силах, чтобы обеспокоить его, но в конце концов они пали перед его неприступным молчанием.
  Так получилось, что он вовсе не размышлял о таинственном отсутствии своего друга. Он был занят собой. Время от времени он, казалось, замечал некую тщетность своих действий и немедленно впадал в состояние безмолвного уныния. Такие настроения были нечасты.
  Однако слова сплетника прояснили кое-что необъяснимое в его сознании. Затем он отвлекся от мучительного изучения количества удовольствий, которые он получал от жизни, и погрузился в приятные размышления о состоянии своего товарища, другого Ребенка.
  Возможно, это можно было бы обозначить следующим образом: “Ходил в Comique, я полагаю. Увидел девушку. Вероятно, второстепенную роль. Подумал, что она довольно естественная. Снова зашел в Comique. Зашел снова. Однажды случайно встретил всемогущего и добродушного друга. Затронул с ним эту тему с большой осторожностью. Другди сказал— ‘Ну, конечно, мой мальчик, заходи вечером, и я отведу тебя на задний двор. Помни, это против всех правил, но я думаю, что в твоем случае и т.д.’ - продолжил парень. Хористки подмигнули по-старому. ‘А вот и еще один чувак на охоте’. Парень осознает это, ругается себе под нос и выглядит очень напряженным. Знакомится с девушкой. Заранее знал, что "Огни рампы", возможно, продали его, но находит ее очень очаровательной. Не говорит ей ничего такого, что она, естественно, ожидала услышать. Не упоминает ни ее красоту, ни ее голос — если он у нее есть. Возможно, считает само собой разумеющимся, что она знает. Девушке не совсем нравится такое отношение, но потом она испытывает восхищение, потому что, в конце концов, она не может сказать, считает ли он ее милой или нет. Новая схема такая. Работали случайные парни в Риме и Египте, но все же новая схема. Парень уходит. Девушка задумывается. Позже прибивает всемогущего и добродушного друга. "Кто это был, кого ты привел обратно?’ ‘ Ах, он? Почему, он— — Описывает богатство, подвиги и достоинства Парня - добродетели характера. Девушка задает умный вопрос— ‘Почему он хотел встретиться со мной?’ Всемогущий человек говорит: ”Будь я проклят, если знаю".
  Позже Малыш приглашает девушку на ужин. Не сильно встревоженный, но совершенно очевидный, что он приглашает ее, потому что она ему нравится. Девушка соглашается; идет ужинать. Малыш очень хороший товарищ и добрый. Девочка начинает думать, что вот, наконец, мама, которая понимает ее. Подробности Амбиции —давние, замечательные амбиции. Объясняет свое превосходство над другими девушками сцены. Говорит, что их жизнь ей отвратительна. Она хочет работать, учиться и чего-то добиться. Кид выкуривает огромное количество сигарет. Проявляет глубокое сочувствие. Вспоминает, но смутно, что слышал это в предыдущих случаях. Они ужасно хорошо проводят время. Наконец расстаются перед многоквартирным домом. “Спокойной ночи, старина”. “Спокойной ночи”. Крепко сожми руку. Малыш вообще ничего не знает о том, как поцеловать ее на ночь, но даже не пытайся. Благородный юноша. Мудрый юноша. Парень идет домой и курит. Испытывает сильное желание убить людей, которые говорят невыносимые вещи о девушке в рядах. “Узкие, подлые, глупые, невежественные, проклятые люди”. Размышляет о широкой, прекрасной щедрости своего опытного ума.
  Малыш и девочка становятся очень близкими друзьями. Малыш как брат. Выслушивает ее проблемы. Регулярно приглашает ее ужинать. Хористки теперь молчаливо признают его главным парнем. Иногда, может быть, мать девочки болеет. Не может пойти на ужин. Ребенок всегда очень благородный. Прекрасно понимает вероятность того, что есть другие. Подстерегает их, но не делает открытий. Начинает задаваться вопросом, он ли победитель или она - девушка с изумительным умом. Не могу сказать. Однако держит себяэльфом с достоинством. Лишь изредка нападает на мужчин, которые охотятся на девушек сцены. По-прежнему благороден.
  Время идет. Малыш становится менее благородным. Возможно, решает не быть благородным вообще или как можно меньше. Все еще поносит мужчин, которые охотятся на девушек сцены. Считает девушку сногсшибательной. Хочет быть абсолютно уверен, что других нет. Однажды подозревает это и немедленно совершает колоссальную ошибку в своей жизни. Отчитывает девушку. Девушка не выдерживает ни минуты. Разглагольствует перед ним. Малыш сдается и умоляет ее — умоляет ее. Малыша зовут мад.
  OceanofPDF.com
  ИГРА В ПОКЕР
  Обычно игра в покer - это картина мира. Нет драмы более негромкой, безмятежной и монотонной. Если неудачник-любитель не выругается тихонько, оркестровой поддержки не будет. Это одно из самых волнующих и поглощающих занятий, известных интеллигентному американскому мужеству; здесь годичные размышления превращаются в момент раздумья; здесь нервы могут встать дыбом и кричать про себя, но спокойствие, ниспосланное как с небес, прерывается только щелканьем чипсов. Чем выше ставки, тем тише на сцене; это закон, который действует везде, кроме сцены.
  И все же иногда в игре в покер всякое случается. Все помнят знаменитый корнер на bay rum, который был триумфально проведен Робертом Ф. Чинчем из Чикаго при содействии судов Соединенных Штатов и любой другой федеральной власти, в которой он нуждался. Роберт Ф. Чинч наслаждался своей победой четыре месяца. Потом он умер, и юная Бобби Чинч приехала в Нью-Йорк, чтобы более наглядно продемонстрировать, что в двадцати двух миллионах долларов есть немало интересного.
  Старому Генри Спайтендивилу принадлежит вся недвижимость в Нью-Йорке, за исключением той, что ранее принадлежала больницам и Центральному парку. Он был другом отца Боба. Когда Боб появился в Нью-Йорке, Спайтендивил должным образом развлек его. Так получилось, что они просто естественно играли в покер.
  Однажды вечером они играли в небольшую игру в отеле на окраине города. Их было пятеро, включая двух юристов и политика. Ставки зависели от способностей конкретного игрока.
  Бобби Чинч одержала довольно крупную победу. Он был щедр, как солнечный свет, а когда удача преследует щедрого человека, она преследует его изо всех сил, даже если он не может делать ставки при всем мастерстве своих противников.
  Старый Спайтендивил потерял значительную сумму. Один из юристов время от времени тихо улыбался, потому что он хорошо знал Спайтендивила и знал, что все, что связано с потерей, разрезает сердце старика на части.
  В полночь в комнату вошел актер Арчи Брэкеттс. “Как у тебя дела, Боб?” - спросил он.
  - Неплохо, - сказал Боб.
  - Как успехи, мистер Спайтендивил?
  - Плохо цветет, - проворчал старик.
  Брэкеттс рассмеялся и поставил ногу на круглую спинку стула Спайтендивила. “ Ну вот, ” сказал он, “ я пожелаю тебе удачи. ” Спайтендивил сел в конце стола. “Бобби, - сказал актер вскоре, когда юный Чинч выиграл еще один банк, “ думаю, мне лучше испытать твою удачу”. Поэтому он снял ногу со стула старика и поставил ее на стул Боба. Парень добродушно ухмыльнулся и сказал, что ему все равно.
  Брэкеттс был в состоянии просмотреть обе раздачи. Это была ставка Боба, и старина Спайтендивил поставил красную фишку. Все перешли к Бобби. Он наполнил банк и вытянул карту.
  Спайтендивил вытащил карту. Брэкеттс, оглянувшись через его плечо, увидел, что у него в руках десятка, девятка, восьмерка и семерка бубен. С театральной точки зрения, прямые приливы встречаются так же часто, как ягоды на можжевельнике, но, по правде говоря, причина, по которой прямыми приливами так восхищаются, заключается в том, что они не так распространены, как ягоды на можжевельнике. Брэкеттс вытаращил глаза; медленно вытащил из кармана сигару и, зажав ее в зубах, забыл о ее существовании.
  Бобби был единственным другим стайером. Брэкеттс бросил взгляд на руку парня и увидел девятку, восьмерку, шестерку и пятерку червей. Итак, человеческому разуму доступно всего шестьсот сорок пять эмоций, и Брэкеттс немедленно овладел ими всеми. Решив, что докурил сигару, он вынул ее изо рта и бросил в сторону камина, не поворачивая глаз, чтобы проследить за ее полетом.
  За столом, покрытым зеленой скатертью, воцарилась полная тишина. Спуйтендивил изучал свою руку с какой-то презрительной улыбкой, но в его глазах, возможно, можно было разглядеть холодный, суровый огонек, выражающий что-то зловещее и безжалостное.
  Юный Боб сидел, как сидел. Когда пауза затянулась, он вопросительно взглянул на Спайтендивила.
  Старик потянулся за белой фишкой. “Ну, мои стоят примерно столько”, - сказал он, бросая ее в банк. После этого он поудобнее откинулся на спинку стула и снова уставился на ромбик с пятью рядами. Молодой Боб неторопливо протянул руку к своей стопке. Брэкеттсу пришло в голову, что он курит, но он не обнаружил сигары у себя во рту.
  Парень потеребил свои фишки и задумчиво посмотрел на свою руку. Тишина этих мгновений угнетала Брэкеттса, как дым от пожара.
  Бобби Чинч еще несколько мгновений продолжал хладнокровно разглядывать свои карты. Наконец он слегка вздохнул и сказал: “Что ж, мистер Спайтендивил, я не могу играть против вас наверняка”. Он бросил белую фишку. “Я просто позвоню тебе. У меня стрит-флеш”. Он выложил свои карты.
  Страх, ужас и ярость старого Спайтендивила по мощности могли сравниться только с небольшим взрывом бензина. Он бросил свои карты на стол. - Вот! - крикнул он,свирепо глядя на Бобби. - У меня тоже стрит-флеш! А мой - Джек хай!”
  Бобби сначала был парализован изумлением, но через мгновение пришел в себя и, очевидно, заметив что-то забавное в ситуации, ухмыльнулся.
  Арчи Брэкеттс, нарушив свои узы молчания, завопил от радости и облегчения. Он хлопнул Бобби по плечу. “Боб, мальчик мой, - восторженно воскликнул он, - ты не игрок, но ты очень хороший парень, и если бы ты им не был, то в эту минуту проиграл бы немало долларов”.
  Старина Спайтендивил сердито посмотрел на Брэкеттса. “ Прекрати, пожалуйста, поднимать этот адский шум, Арчи, - угрюмо сказал он. Казалось, его горло наполнилось толченым стеклом. - Передай виски.
  OceanofPDF.com
  ЧЕЛОВЕК, СДЕЛАВШИЙ СЕБЯ САМ
  Пример Sуспеха, которому может последовать любой.
  У Тома была дырка в ботинке. Он был очень круглым и очень неудобным, особенно когда он шел по мокрому тротуару. Дождливые дни заставляли его чувствовать, что он ходит по замерзшим долларам, хотя стоило ему лишь на мгновение задуматься, чтобы понять, что это не так.
  Он израсходовал почти две колоды игральных карт, засовывая по четыре карты за раз в свой ботинок в качестве своего рода временной подошвы, которой обычно хватало примерно на полдня. Однажды он поставил четыре туза на удачу. В то утро он отправился в город, и ему отказали в работе. Он подумал, что это было не очень экстраординарное выступление для способного молодого человека, и не огорчился в тот вечер, обнаружив, что в его колодах полностью закончились тузы.
  Однажды Том прогуливался по Бродвею. Он шел по работе, хотя и медленно. Он обнаружил, что должен относиться к делу хладнокровно. Поэтому он нежно попыхивал сигаретой и шел так, словно у него был скот. Он так успешно имитировал успех, что, если бы не постоянное напоминание (король, дама, двойка и поднос) в его ботинке, он бы пошел в магазин и что-нибудь купил.
  В то утро он занял пять центов у своей квартирной хозяйки, потому что его рот жаждал табака. Хотя он был многим обязан ей за питание, она питала к нему безграничное доверие, потому что запас его уверенности в себе был действительно очень велик. И по мере того, как она увеличивалась в должном соотношении с суммой его счетов, его отношения с ней, казалось, строились на прочной основе. Поэтому он прогуливался и курил, его уверенность в удаче ничуть не пострадала из-за его финансового положения.
  Внезапно он заметил старика, сидящего на перилах и курящего глиняную трубку.
  Он остановился посмотреть, потому что никуда не спешил и потому что на Бродвее было необычно видеть стариков, сидящих на перилах и курящих глиняные трубки.
  И, к его удивлению, старик в ответ очень пристально посмотрел на него. Он с задумчивым выражением вгляделся в лицо Тома и, дрожа от волнения, стиснул руки.
  Том был поражен странным поведением старика. Он стоял, попыхивая сигаретой, и пытался разобраться в происходящем. Потерпев неудачу, он выбросил сигарету, достал из кармана новую и подошел к старику.
  “ Спички есть? - Любезно осведомился он.
  Старик, сильно взволнованный, чуть не свалился с перил, опасно наклонившись вперед.
  - Сонни, ты умеешь читать? - спросил он дрожащим голосом.
  - Конечно, могу, - ободряюще сказал Том. Он отказался от участия в матче.
  Старик порылся в кармане. “ Ты выглядишь честным, сынок. Я искал честный мех почти неделю. Я просидел на этих перилах шесть дней, - жалобно воскликнул он.
  Он вытащил письмо и протянул его Тому. - Прочти мне, сынок, прочти, - умоляюще попросил он.
  Том взял письмо и прислонился спиной к перилам. Открыв его и приготовившись читать, старик заерзал, как ребенок на запретном пиру.
  Грохот грузовиков часто прерывался, и семеро мужчин в спешке подтолкнули Тома под локоть, но ему удалось прочитать следующее:
  Офис Кетчума Р. Джонса, адвоката,
  Жестяная банка, Невада, 19, 18 мая—.
  Руфус Уилкинс, эсквайр
  Уважаемый сэр, я еще не получил подтверждения о проекте продажи участков северного участка, который я направил вам 25 июня. Я бы попросил немедленно дать ответ по этому поводу.
  Со времени моего последнего визита я продал три угловых участка по пять тысяч каждый. Город так быстро рос в этом направлении, что вы и глазом не успели моргнуть, как их окружили кирпичные магазины. Я также продал за четыре тысячи долларов десять акров зарослей шалфея, которые вы когда-то по глупости пытались отдать. Мистер Симпсон из Бостона купил этот участок. Без сомнения, он очень проницателен, но он недолго пробыл на западе. И все жея думаю, что если он подержит это в руках около тысячи лет, то, возможно, с ним все будет в порядке.
  Я обработал его шуткой про проектируемую линию "лошадь-повозка".
  Сообщите мне адрес ваших нью-йоркских адвокатов, и я пришлю документы. Прошу вас, не забудьте написать мне по поводу черновика, отправленного 25 июня.
  В заключение я мог бы сказать, что если у вас есть друзья с востока, которые ищут хороших западных инвестиций, сообщите им о славном будущем Tin Can. Сейчас у нас есть три железные дороги, банк, завод электроосвещения, проектируемая линия конных поездов и художественное общество. Кроме того, пильная мануфактура, завод по производству запатентованных автомобильных колес и методистская церковь. Жестяная банка шагает вперед, чтобы занять гордое положение метрополии запада. Розовое будущее не сулит ничего такого, чего не было бы у Жестяной банки -
  Том резко остановился. “Я думаю, важная часть письма была первой”, - сказал он.
  “Да, ” воскликнул старик, “ я услышал достаточно. Все так, как я и думал. Джордж ограбил своего отца”.
  Хрупкое тело старика содрогнулось от горя. Две слезинки медленно скатились по морщинам его лица.
  “ Ну же, ну же, ” сказал Том, нежно похлопывая его по спине. “ Держись, старина. Что ты хочешь сделать, так это нанять адвоката и пойти закрутить гайки с Джорджем”.
  - Это правда? - нетерпеливо спросил старик.
  - Конечно, это так, - сказал Том.
  “Хорошо”, - с энтузиазмом воскликнул старик. “Скажите мне, где его достать”. Он соскользнул с перил и приготовился стартовать.
  Том задумался. “Что ж, - сказал он, наконец,элли, - я сам мог бы сгодиться”.
  - Как? - воскликнул старик восхищенным голосом. - Вы не только читатель, но и юрист?
  “Что ж, ” снова сказал Том, “ я мог бы выгодно выглядеть как один из них. Все, что тебе нужно, - это большой фасад”, - медленно добавил он. Он был нечестивым молодым человеком.
  Старик схватил его за руку. “Тогда пошли, - крикнул он, - и мы закрутим гайки над Джорджем”.
  Том позволил слабым рукам своего спутника оттащить себя за угол и дальше по боковой улочке. По мере того как они продвигались вперед, он внутренне готовился к борьбе и раскладывал большие запасы уверенности в себе там, где они, вероятно, помешали бы продвижению к открытию и поражению.
  К тому времени, когда они добрались до дома из коричневого камня, спрятанного на улице магазинов и складов, его душевное равновесие было настолько замечательным, что, казалось, он обладал достаточным количеством информации и мозгов, чтобы разорить половину города, и король, дама, двойка и поднос волновали его не больше, чем если бы это были выброшенные предметы, которые не подходили под его жребий. Он вселил в своего спутника столько уверенности и мужества, что старик пошел по улице, вдыхая запах войны, как дряхлая гончая, почуявшая свежую кровь.
  Он неторопливо поднялся по ступенькам дома из коричневогокамня, как будто ему предстояли земляные работы. Он отпер дверь, и они прошли по темному коридору. В задней комнате они обнаружили мужчину, сидящего за столом и поглощающего очень поздний завтрак. У него был бриллиант спереди на рубашке и кусочек яйца на манжете.
  “Джордж, — сказал старик свирепым голосом, который исходил из его старческого горла со звуком, похожим на треск горящих веток, — это мой адвокат, мистер э-э-э-Смит, и мы хотим знать, что ты сделал с черновиком, отправленным 25 июня”.
  Старик произносил слова так, словно каждое из них было мушкетным выстрелом. Кофе Джорджа тихо пролился на крышку стола, а его пальцы судорожно теребили ломтик хлеба. Он повернул белое, изумленное лицо к старику и бесстрашному Томасу.
  Последний, прямой и высокий, с в высшей степени юридическим видом, стоял рядом со стариком. Его горящие глаза были прикованы к лицу человека за столом. Они были похожи на две маленькие детективные камеры, снимающие мысли другого человека.
  “Отец, что д-ты имеешь в виду”, - запинаясь, пробормотал Джордж, совершенно не в силах противостоять двум камерам и высокопрофессиональному настрою.
  “Что я имею в виду?” - спросил старик со слабым рыком, как у древнего льва. “Я имею в виду этот сквозняк - вот что я имею в виду. Сдавайся, или мы... мы... — он сделал паузу, чтобы набраться храбрости, бросив взглядна внушительную фигуру рядом с ним. — мы прикончим тебя.
  — Ну, я... я одолжил его всего на месяц, - сказал Джордж.
  - А, - сказал Том.
  Джордж вздрогнул, уставился на Тома, а затем начал дрожать, как животное со сломанной спиной. На несколько мгновений воцарилась тишина. Старик перебирал в уме новые проклятия. Джордж слабел и обмякал перед сверкающими глазами доблестного адвоката. Последний, довольный огромным преимуществом, которое он получил, употребив выражение “Ах”, больше ничего не сказал, но продолжал смотреть.
  “Что ж, ” сказал наконец Джордж слабым голосом, “ полагаю, я могу выписать вам чек на эти деньги‘, хотя я брал их взаймы всего на месяц. Я не думаю, что ты обошелся со мной справедливо, отец, со своими адвокатами, угрозами и всем прочим. Но я выпишу тебе чек.
  Старик повернулся к своему адвокату. “ Ну? - Спросил он.
  Том посмотрел на сына и затеял впечатляющую дискуссию сам с собой. “Я думаю, мы можем принять чек”, - холодно сказал он через некоторое время.
  Джордж встал и, пошатываясь, пересек комнату. Он выписал чек, от которого у адвоката екнуло сердце. Когда он и егоклиент триумфально вышли, он бросил на Джорджа последний в высшей степени законный взгляд, который превратил этого человека в простую пасту.
  На тротуаре старик пришел в восторг и назвал своего адвоката всеми возможными восхищенными и ласковыми именами.
  “Господи, как ты его успокоил”, - восторженно воскликнул он.
  Они медленно пошли обратно к Бродвею. “ Негодяй, - пробормотал старик. “ Я его больше никогда не увижу. Я брошу его. Я найду хорошее тихое место для посадки и...
  “Все в порядке”, - сказал Том. “Я знаю одного. Я провожу тебя прямо наверх”, что он и сделал.
  С тех пор он был почти счастлив. Старик жил на широкую ногу в гостиной пансиона Тома. И последние купались в улыбках владелицы, которые имели коммерческую ценность и были большим улучшением для многих, кого мы видим.
  Старик, с его большим количеством шалфея, считал, что Томас обладает всеми достоинствами, упомянутыми в высококлассной литературе, и его мнение тоже имело коммерческую ценность. Кроме того, он знал человека, который знал другого человека, который получил импульс, заставивший его нанять Томаса на весьма удовлетворительных условиях. Именно тогда последний понял, что ему не удалось добиться успеха раньше, потому что он не знал человека, который знал другого человека.
  Так случилось, что Том вырос и стал ТомойС. Г. Кем-то вроде. Он достиг такого положения в жизни, при котором мог довольствоваться хорошими винами, когда ходил в бедные рестораны. Его имя переплелось с именем Уилкинса из-за владения обширными и ценными участками шалфейного буша в Тин-Джане, штат Невада.
  В наши дни он настолько велик, что обедает скромно по высоким ценам. Его слава распространилась по стране как человека, который проложил себе путь к богатству без посторонней помощи, кроме своей неустрашимой отваги, неутомимой энергии и безупречной честности.
  Теперь к нему обращаются газеты, и он пишет молодым людям длинные статьи с автографами, в которых дает наилучшие из возможных советов о том, как стать богатым. В этих статьях он в порыве восхваления упоминает короля, даму, двойку и поднос, четырех тузов и все такое прочее. Он с нежностью упоминает о пятицентовике, который он занял и потратил на сигареты, как о фундаменте своего состояния.
  “Чтобы преуспеть в жизни, ” пишет он, - молодежи Америки достаточно увидеть старика, сидящего на перилах и курящего глиняную трубку. Тогда поднимись и попроси у него спички.
  OceanofPDF.com
  ИСТОРИЯ О ПРОСТОЙ СЛУЧАЙНОСТИ
  Это Отчет оПогоне за Черепицей, Показаниях Часов и Захвате Пальто с Оранжевыми пятнами, а также некоторая критика Детектива, который, как говорят, вырезан из старой ножки стола..
  Да, друг мой, я убил этого человека, но меня бы в этом не уличили, если бы не некоторые совершенно экстраординарные обстоятельства. Я давно обдумывал этот поступок, но я деликатный и чувствительный человек, вы понимаете, и я колебался перед этим, как ныряльщик колеблется на краю темного и ледяного горного бассейна. Мысль о шоке от контакта сдерживает человека.
  Однажды утром, проходя мимо его дома, я сказал себе: “Ну, во всяком случае, если она и любит его, то ненадолго”. И после этого решения я был не самим собой, а своего рода машиной.
  Я позвонила, и слуги впустили меня в гостиную. Я ждала там, пока старинные высокие часы безмятежно отсчитывали время. Жесткие и аскетичные стулья сохраняли свою исключительную невозмутимость, хотя, конечно, они знали о моей цели, но маленькие белыеплитки пола перешептывались друг с другом и смотрели на меня. Вскоре он вошел в комнату, и я, выхватив револьвер, выстрелил в него. Он закричал — вы знаете этот крик, скорее изумленный, — и когда он упал вперед, его кровь была на маленьких белых плитках. Они съежились и прикрыли глаза от этого дождя. Мне показалось, что старые часы перестали тикать, как человек, задыхающийся посреди предложения, и стул встал у меня на пути, когда я бросился к двери.
  Мгновение спустя я шел по улице, спокойный, как вы понимаете, и сказал себе: “Дело сделано. Долгие годы с этого дня я буду говорить ей, что это я убил его. Когда время съест совесть твари, она будет восхищаться моим мужеством”.
  Я был в восторге от того, что все прошло так гладко, и мне захотелось вернуться домой и выспаться, как уставшему от работы человеку. Когда люди проходили мимо меня, я с чувством удовлетворения созерцал их глупость.
  Но эти проклятые маленькие белые плитки.
  Я услышал пронзительный плач и болтовню позади себя и, оглянувшись, увидел их, окровавленных и взволнованных, поднимающих свои маленькие ручки и кричащих: “Убийство! Это был он!” Я уже говорил, что у них были маленькие ручки. Я не уверен в этом, но у них были какие-то средства указывать на меня так же безошибочно, как показыватьпальцами. Что касается их движения, то они неслись так же легко, как сухие, легкие листья несутся ветром. Они всегда пронзительно пели свою песню о моей вине.
  Мой друг, пусть тебе никогда не выпадет счастье быть преследуемым толпой маленьких, запятнанных кровью плиток. Я использовал тысячу средств, чтобы освободиться от столкновения-столкновения этих крошечных ножек. Я мчался по миру со своей лучшей скоростью, но она была не лучше, чем у быка, в то время как они, мои преследователи, всегда были свежими, нетерпеливыми, неумолимыми.
  Я изобретательный человек, и я использовал все уловки, которые только может изобрести отчаявшийся, плодовитый мужчина. Сотни раз я почти уклонялся от них, когда какая-нибудь тлеющая, забытая искра вспыхивала и обнаруживала меня.
  Я чувствовал, что взгляд осуждения меня не испугает, но глаза подозрения, которые я видел в городе за городом, на дороге за дорогой, довели меня до того, что я готов был выйти вперед и сказать: “Да, я убивал”.
  Люди видели следующие за ними шумные отряды из окровавленных плиток и бросали на меня пронзительные взгляды, так что эти мечи постоянно касались моего сердца. Но, слава Богу, мы - благопристойная раса. Очень вульгарно задерживать убийц на людных улицах. Мы научились правильным манерам у англичан. Кроме того, кто может быть уверен в значении слов clamнаши плитки? Возможно, это просто политический трюк.
  Детективы? Что такое детективы? О, да, я читал о них и их деяниях, если подумать. Доисторические расы, должно быть, были замечательными. Я никогда не мог понять, как детектив управлялся в каменных лодках. Тем не менее, образцы их керамики, раскопанные в Таумалипасе, демонстрируют замечательные познания в механике. Я помню маленькую гидравлику — что это? Что ж, то, что ты говоришь, может быть, и правда, мой друг, но я думаю, ты мечтаешь.
  Маленькие заляпанные плитки. Друг мой, я остановился в гостинице на краю света, и утром они уже летали туда, как маленькие птички, и клевали мое окно.
  Я должен был сбежать. Боже, я должен был сбежать. Что было проще? Я убил, а затем вошел в мир, который широк и запутан.
  Знаете ли вы, что мои собственные часы помогли в охоте на меня? Они спросили, во сколько я вышел из дома тем утром, и они сразу же ответили: “Половина девятого”. Часы человека, которого я случайно встретил недалеко от места преступления, показывали людям “Семь минут десятого”. И, конечно, высокие старинные часы в гостиной изо дня в день повторяли: “Восемнадцать минут десятого”.
  Вы хотите сказать, что человек, который поймал меня, был очень cлевером? Друг мой, я прожил долго, и он был самым невероятным болваном из всех, кого я встречал. Порабощенный, поедающий пыль мексиканский вакеро не стал бы запрягать своего пони к такому человеку. Как вы думаете, он заслуживает похвалы за мою поимку? Если бы он был таким же всепроникающим, как атмосфера, он бы никогда меня не поймал. Если бы он был детективом, как вы говорите, я мог бы вырезать его получше из старой ножки стола. Но плитка. Это другое дело. Ночью, я думаю, они летели длинной высокой стаей, как голуби. Днем, маленькие безумные создания, они с шумом бежали по моему следу, как ласки с пеной у рта.
  Я вижу, вы обратили внимание на эти большие, круглые, ярко-оранжевые пятна на моем пальто. Конечно, даже если бы детектив был действительно вырезан из старой ножки стола, он вряд ли смог бы не задержать человека с таким значком. Как во время чумы появляются язвы, так и на моем пальто появились эти пятна. Когда я обнаружил их, я попытался освободиться от этого пальто. Я рвал, дергал, выворачивал его, но на моих плечах оно было как объятия мертвеца. Знаешь ли ты, что я нырял в тысячи озер? Я намазал это пальто тысячей красок. Но днем и ночью пятна горят, как огни. Я мог бы выйти из этой тюрьмы сегодня, если бы мог избавиться от этого пальто, но оно прилипает—прилипает—прилипает.
  Во всяком случае, человек, которого вы называете детективом, был не настолько умен, чтобы обнаружить мужчину в пальто с пятнамиоранжевого цвета, за которым следовал визжащий, окровавленный кафель. Да, этот шум из коридора самый необычный. Но они всегда там, бормочут и наблюдают, сталкиваются и пихаются. Это звучит так, как будто моют посуду в Аду. И все же я к этому привык. Однажды ночью я действительно крикнул им: “Во имя Бога, уходите, маленькие окровавленные плитки”. Но они упрямо отвечали: “Таков закон”.
  OceanofPDF.com
  НА ПОМИНКАХ КЛЭНСИ
  Сцена—комната в домеаментированного Клэнси. Шторы опущены. В воздухе витает аромат старых роз и виски. За столиком в центре сидит плачущая женщина в черном. В углу рыдает группа детей с широко раскрытыми глазами. В дальнем конце комнаты стоит ряд скорбящих друзей семьи. Через открытую дверь виден, наполовину скрытый тенями, серебристо-черный гроб.
  ВДОВА — О, вирра, вирра, вирра!
  ДЕТИ—бу-бу-бу-бу!
  ДРУЗЬЯ (разговаривая вполголоса) — Да, Мойке Клэнси был настоящим фойнманом, конечно! Ничуть не лучше! Нет, я так не думаю. Правда? Конечно, все эти откровения! Он был первым в войне! Он лизнул меня, расширив на дюйм свою грудь, эйси, а другой получил большой, гребаный доллар манна, и он свободен от пневмонии! Да, он это сделал! Они несли войну шестью сотнями! Да, он был настоящим магом. Лучше некуда. Господи, спаси его!
  (Входит мистер СЛИК из “Дейли бланкет”, которого проводит служанка, чьи волосы растрепались из-за обильных слез. Он одет в костюм в серую клетку, а в петлице у него красная роза.).)
  МИСТЕР СЛИК — Добрый день, миссис Клэнси. Это печальное несчастье для вас, не так ли?
  ВДОВА — О, индаде, индаде, юный ман, мое бедное сердце - брук.
  МИСТЕР СЛИК — Очень печально, миссис Клэнси. Большое несчастье, я уверен. Итак, миссис Клэнси, я позвонил, чтобы...
  ВДОВА — Я и не думал, юный ман, что они привезли бедняжку Мойке, что это лашт!
  МИСТЕР СЛИК (убежденно) — Верно! Верно! Действительно, очень верно. Это было большим горем для вас, миссис Клэнси. Я звонил сегодня утром, миссис Клэнси, узнать, не могу ли я получить от вас краткое сообщение с некрологом для Журнала, если вы могли бы...
  ВДОВА - И его шкура была завернута в тряпку, и он страшно ругался. Проклятый ойталианец зажег огонь осенью, когда Мойке шел так быстро, как ты можешь себе представить. Когда они внесли его, всего окровавленного, и устроили драку с ойталианцами, мое сердце было близко к бруку, но я никогда не таут—я никогда не таут—я—я никогда... (Разражается долгим, горестным плачем. Дети присоединяются, и припев жалобным эхом разносится по комнатам.)
  МИСТЕР СЛИК (когда вопли, в какой-то мере, стихают) — Да, действительно, печальное, очень печальное дело. Ужасное несчастье. Итак, миссис Клэнси...
  ВДОВА (внезапноповорачиваясь)—Мэри Энн. Где эта ленивая чертовка Мэри Энн? (Когда появляется слуга.) Мэри Энн, принеси бутылку! Угости гинтлемина!… Выпьем за то, чтобы я тебя спас, юный ман. (Пьет.)
  МИСТЕР СЛИК (пьет) — Благородный виски, миссис Клэнси. Большое спасибо. Итак, миссис Клэнси...
  ВДОВА —Возьми аноддер ван! Возьми аноддер ван! (Наполняет свой бокал.)
  Мистер СЛИК (нетерпеливо) — Да, конечно, миссис Клэнси, конечно. (Он пьет.) Теперь, не могли бы вы сказать мне, миссис Клэнси, где был ваш покойный муж —
  ВДОВА—Кто—Мойке? О, молодой ман, ты можешь просто сказать, что он был лучшим из живущих и дышащих манов, и никто в мире на войне не был лучше. О, но у него было сердце к "ис фамблли", это так и было. Разве я не помню, как он прикончил маленького Пэтси бутылкой, и разве он не купил "большую лошадку-качалку", как только протрезвел? Конечно, он это сделал. Передай бутылку, Мэри Энн! (Наливает гостю стакан пива примерно наполовину.)
  Мистер СЛИК (садясь) — Верно, мистер Клэнси был прекрасным человеком, миссис Клэнси, очень хорошим человеком. Теперь я...
  ВДОВА (жалобно) — А тебе не нравится этот ром? Выпей рома, ман! Это были любимые отруби моей Мойки. Ну, я помню, что он притащил его домой, и половина демиджона уже ушла, а он несся вверх по лестнице, чертыхаясь, как проклятый. Это был напиток с ромом, юный ман, напиток с ромом! Если он увидит тебя сейчас, Мойке Клэнси уберется восвояси из "ис"
  МИСТЕР СЛИК (в отчаянии) — Очень хорошо, очень хорошо, миссис Клэнси. За ваше здоровье. А теперь, миссис Клэнси, не могли бы вы сказать мне, когда родился мистер Клэнси?
  ВДОВИЙ Уин был борруном. Конечно, меня немного волнует, был ли он борраном. Он был хорошим человеком для меня и для своего ребенка; и видит Бог, мне все равно, был ли он браном. Мэри Энн, передай бутылочку! Почему гинтлемин изголодался по напитку здесь, в собственном доме Мойки Клэнси? Боже, спаси тебя.
  (Когда появляется бутылка, она наливает огромное количество для своего гостя.)
  Мистер СЛИК — Ну, тогда, миссис Клэнси, где он родился?
  ВДОВА (вытаращив глаза) — В Оирландии, ман, в Оирландии! Куда подевался ты? (Затем, внезапным, вкрадчивым тоном.) И разве ты не собираешься выпить рома? Ты собираешься уклоняться от хорошего виски, которым гордился Мойке в жизни, и он наедается им по полной и три ночи в неделю ломает мебель на износ? Позорь себя, и’ Боже, спаси твою душу. Выпей это прямо сейчас, дорогая, выпей это прямо сейчас и скажи: “Мойке Клэнси, приложи все свои силы, пока жив!”
  Мистер СЛИК —(самому себе) — Елки-палки! (Он пьет, затем долго смотрит на стакан.) ... Ну, а теперь, миссис Клэнси, пожалуйста, уделите мне минутку внимания. Когда вы...
  ВДОВА — И ’о, но он был силой в войне! Черт возьми, право голоса у махно, вдовы Мойке Клэнси в "локте". И, в конце концов, уж точно не Малруни выдвинул свою кандидатуру из-за того, что Мойке атаковал соперника из-за штов-покера. Малруни получил его так же легко, как и Дирт, вместе с Мойке Роулином под тайблом с другим кандидатом. Он был хорошим сит'дзеном, Мойке—дивил был намного лучше.
  Мистер СЛИК тратит несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями.
  МИСТЕР СЛИК (после того, как он решает, что они собраны) — Да, да, миссис Клэнси, п-весьма успешная политическая карьера вашего мужа была п-хорошо известна общественности; но то, что я хочу знать, это ... то, что я хочу знать... (Делает паузу, чтобы подумать.)
  ВДОВА (наконец) — Передай бокалы, Мэри Энн, ты ленивый дьявол; дай гинтлемину выпить! Вот (протягивает ему бокал), отнеси еще один бокал Мойке Клэнси, и, Боже сохрани, прояви доброту к бедной женщине!
  Мистер СЛИК (после того, как серьезно посмотрел на стакан) — Конечно, я— я выпью. Конечно, М—Миш Кланши. Да, конечно, Миш Кланши. Итак, Миш Клэнши, как н-звали мистера Клэнши до того, как он женился на тебе, Миш Клэнши?
  ВДОВА (изумленно)— Ну, черт возьми, немного не Клэнси.
  МИСТЕР СЛИК (после раздумий) — Ну, но я имею в виду — я имею в виду, Миш Клэнши, я имею в виду - какая была дата рождения? Женился на тебе до этого или д-женился, когда родился в Нью-Йорке, Миш Кланши?
  ВДОВА—Что за дьявол—
  Мистер СЛИК (с достоинством) —Примите мои извинения, пожалуйста, мой Кланши. ’Вы привезли детей с собой в Ирелан’, или вы, после того как поженились в Нью-Йорке, были матерью тех детей, которых вы привезли с собой в Ирелан?
  ВДОВА — Да будут силы свыше, я...
  МИСТЕР СЛИК (с кротким терпением) — Я не думаю, что ты нервируешь меня, Миш Кланши. Что я хочу выяснить, так это для чего он родился в Нью-Йорке, когда еще до этого приехал в Ирландию? Черт возьми, что меня озадачивает. Я... я совершенно озадачен. И вообще, я хочу разобраться—я хочу разобраться, если шикарно, если это шикарная рыбалка, я хочу разобраться—я хочу разобраться— если шикарно, я хочу разобраться, кто, черт возьми, здесь умер?
  OceanofPDF.com
  ГОЛОС ГОРЫ
  Старик Попокатепетль сидел на высокой скале, накинув на плечи свою белую мантиюe. Он посмотрел на небо, он посмотрел на море, он посмотрел на землю — нигде не было видно никакой еды. И он тоже был очень голоден.
  Кто может понять агонию существа, чей желудок размером с тысячу церквей, когда этот самый желудок пуст, как разбитый кувшин для воды?
  Он с тоской посмотрел на какой-то остров в море. “Ах, эти лепешки! Если бы они у меня были”. Он уставился на грозовые тучи в небе. “Ах, что это за напиток”. Но, как вы знаете, Царь Всего Сущего запретил старику Попокатепетлю вообще передвигаться, потому что он боялся, что каждый отпечаток ноги оставит в земле огромную яму. Так что старику пришлось сидеть смирно и ждать, пока его еда окажется в пределах досягаемости. Любой, кто пробовал этот план, знает, какие промежутки между приемами пищи.
  Однажды его друг, маленький орел, пролетел рядом, и Попокатепетль окликнул его. “Эй, крошечная птичка, подойди и подумай со мной о том, как меня будут кормить”.
  Маленький орел подошел, раздвинул ноги и мужественно задумался, но ничего не мог поделать с ситуацией. — Видите ли, - сказал он, - это не обычный голод, которого хватит на одну козу...
  Попокатепетль застонал в знак согласия.
  “—но это грандиозное дело, ” продолжал маленький орел, “ для которого требуется что-то вроде дюжины звезд. Я не вижу, что можно сделать, если мы не заставим это маленькое земное создание — это маленькое животное с двумя руками, двумя ногами, одной головой и очень храбрым видом что-нибудь изобрести. Говорят, он очень мудрый”.
  “Кто предъявляет права на него?” - спросил Попокатепетль.
  “Он требует это для себя”, - ответил орел.
  “ Что ж, призови его. Посмотрим. Он, несомненно, добрый маленький зверек, и когда он увидит мое отчаяние, он что-нибудь придумает”.
  “Хорошо!” Орел летал, пока не обнаружил одно из этих маленьких созданий. “О, крошечное животное, великий вождь Попокатепетль призывает тебя!”
  - В самом деле, знает!
  - Попокатепетль, великий вождь, - повторил орел, думая, что зверек неправильно расслышал.
  - Ну, а зачем он меня вызывает?
  - Потому что он в бедственном положении и нуждается в вашей помощи.
  Маленький зверек некоторое время размышлял, а потом сказал: “Я пойду”.
  Когда Попокатепетль увидел маленького зверька и орла, он протянул свои огромные, торжественные руки. “О, благословенное маленькоеживотное с двумя руками, двумя ногами, головой и очень храбрым видом, помоги мне в моей агонии. Узри, я, Попокатепетль, который видел, как Царь Всего Сущего создает звезды, я, который знал солнце в детстве, я, Попокатепетль, взываю к тебе, маленькое животное. Я голоден.
  Через некоторое время зверек спросил: “Сколько ты заплатишь?”
  - Заплатить? - переспросил Попокатепетль.
  - Заплатить? - переспросил орел.
  “Конечно, - сказал зверек, - заплатите!”
  “ Но, ” спросил Попокатепетль, “ ты никогда не был голоден? Я говорю тебе, что голоден, и твое первое слово - ”заплати"?
  Маленький зверек холодно отвернулся. “О, Попокатепетль, сколько мудрости промелькнуло мимо тебя с тех пор, как ты увидел Царя Всего Сущего, создающего звезды, и с тех пор, как ты познал солнце в его детстве? Я сказал, плати, и, более того, твое горе измеряет мою цену. Это наш закон. И все же верно, что мы не видели, как Царь Всего Сущего создает звезды. В его детстве мы тоже не знали солнца”.
  Тогда Попокатепетль взревел и затрясся от ярости. “О, вошь—вошь-вошь! Тогда давай поторгуемся! Сколько за твою кровь? Над маленьким животным нависла смерть.
  Но он тут же склонился и взмолился: “Попокатепетль, великий, ты, видевший, как Царь Всего Сущего создает посохи, и знавший солнце в детстве, прости это бедное маленькое животное. Я позабочусь о твоем священном голоде. Я твой слуга.
  “Это хорошо”, - сразу же сказал Попокатепетль, ибо дух его всегда был добрым. “А теперь, что ты собираешься делать?”
  Маленький зверек подпер рукой подбородок и задумался. “Что ж, похоже, ты голоден, и Король Всего Сущего запретил тебе ходить за едой в страхе, что твои чудовищные ноги изрыли землю дырами. Что тебе нужно, так это пара крыльев.
  - Пара крыльев! - восхищенно воскликнул Попокатепетль.
  “Пара крыльев!” - радостно закричал орел.
  - В конце концов, как все просто.
  “И все же как мудро!”
  “Но, - сказал Попокатепетль после первой вспышки гнева, - кто может сделать мне эти крылья?”
  Зверек ответил: “Я и мне подобные велики, потому что временами мы можем заставить один разум управлять сотнями тысяч тел. В этом секрет нашего мастерства. Нам ничего не стоит сделать крылья даже для тебя, великий Попокатепетль. Я и мне подобные придем, — продолжал хитрый зверек, — мы придем и поселимся на этой прекрасной равнине, которая простирается от моря до моря, и мы сделаем для вас крылья.
  Попокатепетлю захотелось обнять маленькое животное. “О, великолепное! О, лучшее из маленьких животных! Беги! беги! беги! Призови себе подобных, поселись на равнине и сделай мне крылья. Ах, когда однажды Попокатепетль сможет парить на своих крыльях от звезды к звезде, тогда, действительно...
  * * * *
  Бедный старый глупый Попокатепетль! Зверек призвал себе подобных, они жили на равнинах, они делали то и они делали это, но они не сделали крыльев для Попокатепетля.
  И иногда, когда громоподобный голос старого пика звучит все громче, если вы знаете этот язык, вы можете услышать, как он говорит: “О, предатель! Предатель! Предатель! Где мои крылья? Мои крылья, предатель! Я голоден! Где мои крылья?”
  Но маленький зверек просто прикладывает палец к носу и подмигивает.
  “ В самом деле, твои крылья, дурак! Сиди смирно и вый из-за них! Старый идиот!
  OceanofPDF.com
  ПОЧЕМУ МОЛОДОЙ КЛЕРК ВЫРУГАЛСЯ?
  ИЛИ НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ.
  В мебельном магазине little gent's воцарилась тишина. Одинокий парень со светлыми усами и красным галстуком лениво поднес руку ко лбу и откинул со лба свисающую прядь. ..........Он зевнул и мрачно уставился на размытые стекла окон.
  Снаружи ветер и дождь налетели вихрем на кирпичные здания и пронеслись по улицам. Мимо невозмутимо прогрохотала повозка, запряженная лошадьми. В грязи на тротуарах несколько пешеходов от волнения боролись с зонтиками.
  “Черт возьми!” заметил клерк. “Я бы дал десять долларов, если бы кто-нибудь зашел и что-нибудь купил, хотя бы хлопчатобумажные носки”.
  Он ждал в полумраке серого дня. Посетители не приходили. Он тяжело вздохнул и сел на высокий табурет. Из-под стопки невыстиранных рубашек он вытащил французский роман с картинкой на обложке. Он снова зевнул, лениво взглянул на улицу и устроился на высоком табурете так удобно, как только позволили ему боги.
  Он открыл книгу и начал читать. Вскоре можно было заметить, что его светлые усы задорно изогнулись, а непокорные пряди на лбу свидетельствовали о легком волнении.
  “Сильвер не видел молодую девушку несколько дней”, - прочитал клерк. “Он был несчастен. Казалось, он всегда вдыхал тонкий аромат ее волос. Ночью он видел ее глаза при свете звезд.
  Сны его были тревожными. Он наблюдал за домом. Элоиза не появлялась. Однажды он встретил Вибера. На Вибере был черный сюртук. На правой стороне груди были пятна от вина. Его воротник был испачкан. Он не брился.
  Сильвер разрыдался. ‘Я люблю ее! Я люблю ее! Я умру!’ Вибер презрительно рассмеялся. Галстук у него был подержанный. Идиот, этот влюбленный мальчишка. Дурак! Простофиля! Но в конце концов он пожалел его. Она каждое утро ходит к учителю музыки. Глупый Сильвер обнял его.
  На следующий день Сильвер ждал на углу улицы. Торговец продавал каштаны. В переулке дрались два гамина. Женщина мыла ступеньки. Этот великий Париж бурлил жизнью.
  Вошла Элоиза. Она не заметила Сильвера. Она прошла мимо со счастливой улыбкой на лице. Она выглядела свежей, белокурой, невинной. Сильвер почувствовал, что теряет сознание. - Ах, Боже мой!
  Она переходила улицу. Молодой человек получил удар током, от которого теплая кровь прилила к его мозгу. Шел дождь. Была грязь. Одной тонкой рукой Элоиза приподняла своююбку. Сильвер, наклонившись вперед, увидел ее...”
  В мебельный магазин little gent's вошел молодой человек в промокшем макинтоше.
  “Ах, прошу прощения, ” сказал он продавцу, “ но у вас здесь есть агентство паровой прачечной?" Я некоторое время опекал китайца на той авеню, но он— Что? Нет? У вас здесь никого нет? Ну, почему бы вам все-таки не завести одного? Это было бы хорошо в нашем районе. Я живу прямо за углом, и для меня это было бы здорово. Я знаю много людей, которые бы— что? О, ты не хочешь? О!”
  Когда молодой человек в мокром макинтоше удалился, клерк со светлыми усиками жадно вцепился в роман. Он продолжал читать: “Носовой платок упал в лужу. Сильвер бросился вперед. Он поднял платок. Их взгляды встретились. Когда он возвращал платок, их руки соприкоснулись. Молодая девушка улыбнулась. Сильвер был в экстазе. "Ах, Боже мой!"
  - Пекарь напротив ссорился из-за двух су со старухой.
  “Седовласый ветеран с медалью на груди и мальчишка из мясной лавки наблюдали за собачьей дракой. Из соседних скотобоен доносился запах мертвых животных. Буквы на вывеске над лавкой жестянщика на углу светились красным, как большие сгустки крови. Это был он, катавшийся на роликовых коньках”.
  Здесь клерк пропустил около семнадцати глав, описывающих ряд запутанных денежных операций, родинки на шее парижской портнихи, процесс приготовления бренди, молочную ножку тети Сильвера, жизнь в угольных шахтах и сцены в Палате депутатов. В этих главах была подтверждена репутация архитектора дворца Карла Великого и объяснено, почему бабушка Элоизы не натягивала чулки.
  Затем он продолжил: “Элоиза уехала за город. На следующий день Сильвер последовал за ней. Они встретились в поле. Молодая девушка облачилась в крестьянскую одежду. Она покраснела. Она выглядела свежей, светлой, невинной. Сильвер почувствовал слабость от восторга. "Ах, боже мой!"
  “ Она бежала. Запыхавшись, она опустилась на сено. Она протянула руку. ‘Я так рад тебя видеть’. Сильвер был очарован этим видением. Он наклонился к ней. Внезапно он разрыдался. ‘Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! - пробормотал он, заикаясь.
  Ряд красных и белых рубашек висел на веревке на некотором расстоянии. У третьей рубашки слева оторвалась пуговица от шеи. Кошка на задних ступеньках коттеджа рядом с "рубашкой" пила молоко из тарелки. В северо-восточной части тарелки была трещина.
  “Элоиза!’ Хрипло бормотал Сильвер. Он наклонился к ней, пока его теплое дыхание не шевельнуло завитки у нее на шее. - Элоиза! - прошептал Жан.
  “Молодой человек, ” обратился пожилой джентльмен с мокрым зонтиком к продавцу со светлыми усами, - нет ли у вас ночных рубашек, расстегнутых спереди и сзади? А? Ночные рубашки расстегнуты спереди и сзади, сказал я. Ты слышишь, а? Ночные рубашки расстегнуты спереди и сзади. Что ж, тогда почему вы сразу не сказали? Вам стоило бы быть немного повежливее, молодой человек. Когда вам будет столько лет, сколько мне, вы поймете, что это окупается — чем? Я не видел, чтобы вы добавляли какие-либо колонки цифр. В таком случае прошу прощения. У вас нет ночных рубашек, расстегнутых спереди и сзади, а? Что ж, всего хорошего.
  Когда пожилой джентльмен исчез, клерк со светлыми усами вцепился в роман, как изголодавшееся животное. Он читал дальше: “Крестьянин стоял перед двумя детьми. Он заломил руки. ‘ Вы видели заблудшую корову? ‘ Нет! ’ воскликнули дети в один голос. Крестьянин заплакал. Он заломил руки. Это был величайший момент.
  “Она любит меня!" - воскликнул про себя Сильвер, переодеваясь к обеду.
  Был вечер. Дети сидели у камина. На Элоизе было облегающее белое платье. Она выглядела свежей, белокурой, невинной. Сильвер был в восторге. "Ах, Боже мой!"
  - Старый Жан, крестьянин, ничего не видел. Он чинил сбрую. В камине потрескивал огонь. Дети любили друг друга. Через открытую дверь на кухню доносились звуки того, как старая Мари пронзительно проклинала гусей, которые хотели войти. Перед окном две свиньи ссорились из-за овоща. В отдаленном поле мычал скот. Мимо, поскрипывая, медленно проехала повозка с сеном. Тридцать две курицы спали в ветвях дерева. Эта утонченная атмосфера произвела на Элоизу сильное впечатление. Это лишало ее самоконтроля. Она чувствовала, что теряет самообладание. Она задыхалась.
  Девушка сделала над собой усилие. Она встала. ‘ Спокойной ночи, мне пора идти. Сильвер взял ее за руку. ‘ Элоиза, ’ пробормотал он. Снаружи дрались две свиньи.
  Теплый румянец залил лицо молодой девушки. Она обратила влажные глаза к своему возлюбленному. Она выглядела свежей, светлой, невинной. Сильвер был взбешен. "Ах, боже мой!"
  Внезапно молодую девушку начала бить дрожь. Она тщетно пыталась отдернуть руку. Но ее колено...
  “Я хочу купить своему мужу несколько рубашек”, - сказала продавщица с шестью свертками. Продавец со светлыми усиками сделал тайный жест отчаяния и быстро разложил на прилавке десяток рубашек с разными узорами. “Он очень разборчив в своих рубашках”, - сказала продавщица. “О, я не думаю, что что-то из этого подойдет. Разве ты не поддерживаешь бренд Invincible? Он носит только такие. Он говорит, что они ему больше идут. И он очень разборчив в своих рубашках. Что? Ты их не носишь? Нет? Ну, как ты думаешь, сколько они могут стоить? “ Не имею ни малейшего представления. “ Ну, тогда, я полагаю, мне нужно пойти куда-нибудь еще. Эм, всего хорошего”.
  Продавщица со светлыми усиками собиралась сделать еще несколько тайных жестов отчаяния, когда продавщица с шестью свертками повернулась и вышла. Его пальцы мгновенно нервно сомкнулись на книге. Он вытащил ее из тайника и открыл на том месте, где остановился. Его голодные глаза, казалось, пожирали слова на странице. Он продолжил: “— жестоко ударилась о стул. Это, казалось, разбудило ее. Она вздрогнула. Она вырвалась из объятий молодого человека. Снаружи дружелюбно хрюкали две свиньи.
  Сильвер взял свечу. Он направился в свою комнату. Он был в отчаянии. "Ах, боже мой!"
  Он встретил молодую девушку на лестнице. Он взял ее за руку. Слезы градом катились по его лицу. - Элоиза! - прошептал он.
  Молодая девушка вздрогнула. Когда Сильвер обнял ее, она слабо сопротивлялась. Это объятие, казалось, лишало ее жизни. Она хотела умереть. Ее мысли вернулись к старому колодцуи сломанным стогам сена в Плассане.
  “ Девочка выглядела свежей, белокурой, невинной. - Элоиза! - пробормотал Сильвер. Дети обменялись долгим, цепким поцелуем. Казалось, это объединило их души.
  Молодая девушка была в обмороке. Ее голова опустилась на плечо молодого человека. В пространстве не было ничего, кроме этих теплых поцелуев на ее шее. Сильвер обнял ее. ”Ах, Боже мой!"
  “ Скажите, молодой человек, ” обратился юноша с торчащей сигарой к клерку со светлыми усами, - где здесь поблизости заведение Билли Каркарта? Знаешь?”
  - На следующем углу, - свирепо сказал клерк.
  “О, черт возьми, - сказал юноша, “ вам не обязательно быть геями. Смотрите! Когда парень задает вежливый вопрос, тебе не обязательно быть геем. Смотри! Спасибо!”
  Юноша встал и какое-то время выглядел агрессивно. Затем он ушел.
  Клерк, казалось, чуть не набросился на книгу. Его лихорадочные пальцы перелистывали страницы. Найдя нужное место, он приковал к нему взгляд. Он прочел:
  Затем яркая вспышка молнии озарила коридор. Она бросила багровые отблески на ряд цветочных горшков на подоконнике. Гром потряс дом до основания. Из кухни донесся голос старой Мари, читавшей молитву.
  Элоиза вскрикнула. Она вырвалась из объятий молодого человека. Она бросилась в свою комнату. Она заперла дверь. Она бросиласьлицом вниз на кровать. Она разрыдалась. Она выглядела свежей, светлой, невинной.
  Стук дождя по соломенной крыше звучал в тишине как шаги духов. В небе над Парижем засиял багровый свет.
  Все цыплята упали с дерева. Они, к сожалению, стояли в луже. Две свиньи спали под крыльцом.
  - Наверху, в коридоре, Сильверс был в ярости.
  Служащий со светлыми усиками издал здесь дикий вопль разочарования. Он в бешенстве отшвырнул от себя роман с фотографией на обложке. Он встал и сказал: “Черт!”
  OceanofPDF.com
  ПОБЕДА ЛУНЫ
  Силач с Холмов потерял свою жену. Он немедленно отправился за границу, громко взывая. Все люди приселинакорточки в темноте своих хижин и закричали ему, когда он был еще далеко: “Нет, нет, великий вождь, мы даже не видели отпечатка сандалии твоей жены на песке. Если бы мы увидели это, вы бы застали нас преклонившимися в поклонении перед следами ее десяти великолепных коричневых пальчиков, потому что мы всего лишь бедные индейцы, и великолепие солнечных лучей на ее волосах превратило бы наши глаза в пыль ”.
  “У нее не коричневые пальцы на ногах. Они розовые”, - сказал Сильный Мужчина с холмов. “ Поэтому я верю, что вы говорите правду, когда говорите, что не видели ее, добрые маленькие жители долины. Однако, говоря о ее необычайной красоте, вы говорите немного чересчур категорично. Поскольку ее больше нет среди моих вещей, я не возражаю, чтобы ее хвалили. Кто из вас лучший мужчина?”
  В то время ни у кого из них не хватило духу удостоиться такой чести. Они предположили, что у Сильного Человека с Холмов есть какой-то план боя, и они знали, что лучший из них будет обладать в этой схватке только силой мяса в тисках огня. “Великий король, - сказали они однимголосом, - здесь нет шафера”.
  “ Как это? ” взревел Силач. “ Должен быть тот, кто превосходит других. Это закон. Тогда позволь ему выйти вперед.
  Но они торжественно покачали головами. “Здесь нет шафера”.
  Силач повернулся к ним с такой яростью, что многие упали на землю. “ Должен быть один. Пусть он выйдет вперед. Дрожа, они прижались друг к другу и в страхе попытались толкнуть друг друга к Сильному Мужчине.
  В это время к толпе медленно приблизился молодой философ. Все философы того времени были молодыми людьми в самом разгаре жизни. Старые седобородые люди были, по большей части, очень глупы, и их так считали.
  “Силач с гор, ” сказал молодой философ, - иди к тому ручью и искупайся. Затем подойди и отведай этого плода. Затем некоторое время смотрите на голубое небо и зеленую землю. Потом я хочу вам кое-что сказать”.
  - Ты не настолько умен, чтобы заставить меня принять ванну, прежде чем выслушать тебя? - дерзко спросил Силач.
  “Нет”, - сказал молодой философ. Всем людям этот ответ показался очень странным.
  “Почему же тогда я должен мыться, есть фрукты и смотреть на землю и небо?”
  “Потому что это приятное занятие”.
  - Как ты думаешь, есть ли у меня сейчас какая-нибудь тяга к приятным вещам?
  “Купайтесь, ешьте, смотрите”, - сказал молодой философ жестом.
  Силач действительно вращал своими бронзовыми и ужасными конечностями в серебристой воде. Затем он лег в тени дерева, съел прохладный плод и посмотрел на небо и землю. “Это прекрасное утешение”, - сказал он. Через некоторое время он вдруг стукнул себя пальцем по лбу. “Кстати, я говорил вам, что моя жена сбежала от меня?”
  “Я знаю это”, - сказал молодой философ.
  Позже Силач мирно уснул. Молодой философ улыбнулся.
  Но ночью маленькие жители долины пришли с криками: “О, Силач с Холмов, луна смеется над тобой!”
  Философ подошел к ним в темноте. “Успокойтесь, маленькие люди. Это ничего не значит. Насмешка над луной - это ничто”.
  Но маленькие человечки долины не прекращали свой шум. “О, Сильный человек! Сильный человек, проснись! Проснись! Луна смеется над тобой!”
  Тогда Силач встрепенулся и откинул пряди волос с глаз. - В чем дело, добрые маленькие жители долины?
  “О, Сильный Человек, луна смеется над тобой! О, Сильный человек!”
  Силач взглянул и действительно увидел луну, смеющуюся над ним. Он вскочил на ноги и взревел. “Ах, старый, толстый кусок луны, ты смеешься! Ты не видел мою жену?”
  Луна не сказала ни слова, а просто улыбнулась, сверкнув серебряными слитками.
  “Ну, тогда, мун, отнеси это ей домой”, - прогремел Силач и метнул свое копье.
  Луна прижала обе руки к своему глазу и воскликнула: “О! О!”
  Маленькие жители долины закричали: “О, это ужасный, Сильный Человек! Он ударил нашу священную луну в глаз!”
  Молодой философ вообще не плакал.
  Силач сбросил на землю свой плащ из алых перьев. Он взял нож и пощупал его лезвие. “Послушай, философ”, - сказал он. “Я потерял свою жену, и ванна, фруктовая трапеза в тени, вид неба и земли все еще приятны мне, но когда эта фальшивая луна высмеивает меня, должно произойти убийство”.
  “Я понимаю вас”, - сказал молодой философ.
  Силач убежал в ночь. Маленькие человечки долины захлопали в ладоши от восторга и ужаса. “Ах! ах! какая это будет битва!”
  Сильный Человек отправился в свои холмы и собрал там много больших камней и стволов деревьев. Было странно видеть, как он стоит на вершине горы и швыряет эти штуки в луну. Он наполнял ими воздух.
  “ Толстая луна, подойди ближе! ” крикнул он. “ Подойди ближе, и пусть это будет мой нож против твоего ножа. О, подумать только, что мы обязаны терпеть такую старую, толстую, глупую, ленивую, ни на что не годную луну. Ты уродлива как смерть, в то время как я— О, мун, ты украла мою возлюбленную, и это было пустяком, но когда ты украла мою возлюбленную и посмеялась надо мной, это стало другим делом. И все же ты такой уродливый, такой толстый, такой глупый, такой ленивый, такой ни на что не годный. Ах, я сойду с ума! Подойди поближе, мун, и дай мне осмотреть твой круглый серый череп этой дубинкой.
  И он всегда держал воздух полным огромных ракет.
  Луна только рассмеялась и сказала: “Почему я должна подходить ближе?”
  Силач безудержно громоздил камень на камень. Он построил ему башню, которая была отцом всех башен. По сравнению с ней горы казались младенцами. Взобравшись на нее, он взмахнул своей огромной дубиной и взмахнул ножом.
  Маленькие человечки в долине далеко внизу увидели сильную бурю, и в конце ее они сказали: “Смотрите, луна умерла”. По земле разнесся крик: “Луна мертва!”
  Силач отправился в дом луны. Она, искомая, лежала на облаке, и ее маленькая ножка свешивалась с края него. Сильный Мужчина взял эту маленькую ножку в свои две руки и поцеловал ее. “Ах, возлюбленная! - простонал он. - Я бы предпочел, чтобы эта маленькая ножка стояла на моей мертвой шее, чем чтобы луна когда-либо имела честь увидеть это”.
  Она перегнулась через край облака и посмотрела на него. “Какой ты пыльный. Почему ты так пыхтишь? Поистине, ты обычный человек. Почему ты вообще показался мне интересным?
  Силач подбросил нож в воздух и снова повернулся лицом к земле. “Если бы молодой философ был рядом со мной, ” с горечью размышлял он, - я, несомненно, подошел бы к делу по-другому. Какую пользу принесет мне моя сила в этом состязании?”
  Потрепанная луна, ковыляя домой, ответила Силачу с Холмов: “Да, конечно. Моя слабость в этом так же сильна, как и твоя сила. Я победитель своего уродства, своего возраста, своей полноты, своей лени, своей никчемности. Женщина есть женщина. Мужчины равны во всем, кроме удачи. Я тебе не завидую.
  OceanofPDF.com
  ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА [Часть 1]
  ГЛАВА I
  Марджори задумчиво прошлась по коридору. В прохладной тени, отбрасываемой пальмами на подоконнике, на ее лице было выражение задумчивой меланхолии, ожидаемое на лицах преданных, бродящих в уединенном полумраке. Она остановилась перед дверью в конце коридора и взялась за ручку. Она стояла в нерешительности, опустив голову. Было очевидно, что эта миссия потребует огромной силы духа.
  Наконец она открыла дверь.
  “ Отец, ” сразу же начала она. Там был изображен пожилой узколицый мужчина, сидящий за большим столом в окружении рукописей и книг. Солнечный свет, пробивающийся сквозь турецкие занавески красного цвета, кроваво падал на бюст Перикла с мертвыми глазами, стоявший на каминной полке. Тикали маленькие часики, спрятанные где-то среди бесчисленных исписанных листов, карт и толстых томов, громоздившихся на столе.
  Ее отец быстро поднял глаза с мрачным видом зловещего человека.
  “ Уходите! ” закричал он в ярости. “ Уходите. Уходите. Убирайтесь! Казалось, он вот-вот встанет, чтобы вышвырнуть посетителя. Ей было ясно, что его прервали при написании одного из его предложений, тяжеловесного, торжественного и бесконечного, в котором бродило множество бездомных и лишенных друзей предлогов, прилагательных, ищущих родителя, и ссорящихся существительных, предложений, которые больше не символизировали языковую форму мысли, но от которых исходил причудливый аромат логова давно умерших ученых. - Убирайся, - прорычал профессор.
  Отец, ” запинаясь, пробормотала девушка. То ли потому, что сформулированная мысль была теперь полностью выбита у него из головы его собственным упорством в ее защите, то ли потому, что он уловил что-то предзнаменование в выражении ее лица, его манеры внезапно изменились, и, бросив раздраженный взгляд на написанное, он отложил ручку и откинулся на спинку стула, чтобы слушать. - Ну, в чем дело, дитя мое?
  Девушка села на стул у окна и стала смотреть на заснеженный кампус, где в этот момент группа студентов, возвращавшихся из классной комнаты, празднично кидалась снежками.
  - Я должна сказать тебе кое-что важное, отец, - сказала она, - но я не совсем знаю, как это сказать.
  “ Что-то важное? ” повторил профессор. Обычно он не интересовался делами своей семьи, но это заявление о том, что с ними может быть связано что-то важное, наполнило его разум капризным интересом. - Ну, в чем дело, Марджори?
  Она спокойно ответила: “Руфус Коулман хочет жениться на мне”.
  “ Что? ” громко спросил профессор. “ Руфус Коулман. Что вы имеете в виду?
  Девушка украдкой взглянула на него. Казалось, она не могла подобрать подходящую фразу.
  Что же касается профессора, то он, как и все люди легкомысленные и вдумчивые, сказал себе, что однажды его дочь придет к нему с подобной историей. Он никогда не забывал, что маленькая девочка должна была стать женщиной, и он никогда не забывал, что это высокое, гибкое создание, нынешняя Марджори, была женщиной. Он был очарован и уверен в себе, или очарован и встревожен, в зависимости от времени. Человек, сосредоточенный на астрономии, свиноводстве или социальном прогрессе, тем не менее, может обладать вторичным разумом, который, подобно духу, парит над своими клубнями георгин и грезит о тайне их медленного и нежного раскрытия. Вторичный разум профессора всегда был прикован к его дочери и с верой и восторгом наблюдал за превращением в женщину некоего толстого и бормочущего младенца. Однако теперь он увидел, как эта машина, эта самоподдерживающаяся, самостоятельно действующая любовь, которая работала с легкостью часов, внезапно рассыпалась в прах, и разум великого ученого застыл перед лицом катастрофы.
  “ Руфус Коулман, ” ошеломленно повторил он. Перед ним была его дочь, явно желающая выйти замуж за Руфуса Коулмана. “ Марджори, ” воскликнул он в изумлении и страхе, “ что на тебя нашло? Выйти Руфуса Колмана?
  Девушка, казалось, испытала сильное облегчение от его быстрого осознания факта. Освободившись от необходимости делать категоричное заявление, она просто опустила голову и выразительно покраснела. Воцарилась тишина. Профессор долго смотрел на свою дочь. Тень несчастья легла на его лицо еще глубже.
  “ Марджори, Марджори, ” пробормотал он наконец. Он героически подавил свою панику и посвятил все свои силы тому, чтобы привести мысль в какое-то отношение к этому ужасному факту. “Я — я удивлен”, - начал он. Пристально посмотрев на нее, он спросил: “Почему ты хочешь выйти замуж за этого мужчину? Ты, с твоими возможностями встречаться с умными людьми. И ты хочешь жениться— ” Его голос стал трагичным. - Ты хочешь выйти замуж за воскресного редактора “ Нью-Йорк Эклипс”.
  - Это не так уж и ужасно, правда? - угрюмо спросила Марджори.
  “ Подождите минутку, не разговаривайте! ” крикнул профессор. Он встал и нервно зашагал взад-вперед, размахивая руками. Он был очень красным за ушами, как тогда, когда на уроке какой-нибудь ученик обидел его. “Игрок, щеголь в изысканной одежде, знаток шампанского, вежливый бездельник, лжец-свидетель, который редактирует воскресный выпуск "Великого надругательства над нашими чувствами". Ты хочешь выйти замуж за него, за этого мужчину? Марджори, ты сумасшедшая. Этот мошенник, утверждающий, что его работа интеллектуальна, этот дурак приходит сюда, в мой дом, и...
  Он почувствовал, что дочь холодно смотрит на него.
  - Я подумала, что нам лучше покончить со всей этой частью дела сразу, - заметила она.
  Он предстал перед ней с новым видом удивления. Маленький профессор с проницательными глазами был в это время имперцем, на грани величественной вспышки гнева.
  “ Успокойся, ” сказал он. “ Не умничай с отцом. Не будь хитрецом. Или, если это так, не говорите мне об этом. Полагаю, этот прекрасный молодой человек рассчитывает увидеть меня лично?
  “Он должен был приехать завтра”, - ответила Марджори. Она заплакала. “Он должен был приехать завтра”.
  “Гм”, - сказал профессор. Он продолжал расхаживать по комнате, пока Марджори плакала, склонив голову на подлокотник кресла. Из-за нахмуренных бровей три темные вертикальные складки были хорошо известны его ученикам. Иногда он бросал убийственный взгляд на фотографии древних храмов, украшавшие стены.
  “Бедное мое дитя, ” сказал он однажды, остановившись рядом с ней, - подумать только, я никогда не знал, что ты дура. Я обманывал себя. Это была моя вина в той же степени, что и твоя. Я не так легко прощу себя”.
  Девушка подняла лицо и посмотрела на него. Наконец, решив не обращать внимания на растрепанность, вызванную слезами, она изобразила отчаяние с мокрыми глазами и раскрасневшимися щеками. Ее волосы были растрепаны.
  “Я не понимаю, почему ты можешь называть меня дурой”, - сказала она.
  Пауза перед этим предложением была настолько знаменательной для дикой и бунтарской речи, что профессор чуть не рассмеялся. Но все же отец впервые осознал, что его ребенок бесстрашно смотрит ему в лицо в его собственной библиотеке, в присутствии 372 страниц книги, которая должна была стать его шедевром. В глубине души он испытывал огромное благоговение, как будто его собственный юношеский дух пришел из прошлого и бросил ему вызов одним взглядом. На мгновение он был почти побежден. Он опустился на стул.
  - Твоя мать знает об этом? - печально спросил он.
  “Да”, - ответила девушка. “Она знает. Она пыталась заставить меня отказаться от Руфуса”.
  - Руфус! - воскликнул профессор, помолодев от гнева.
  - Ну, его зовут Руфус, - сказала девушка.
  “Но, пожалуйста, не называй его так при мне”, - сказал отец с ледяным достоинством. “Я не узнаю, чтобы его звали Руфус. Это ваше утверждение не вызывает у меня интереса. Я очень хорошо знаю его как игрока и пьяницу, и если случайно его зовут Руфус, я не вижу в этом никакого значения.
  “Он не игрок и не пьяница”, - сказала она.
  “Um. Он сильно пьет - это хорошо известно. Он играет в азартные игры. Он играет в карты на деньги — больше, чем у него есть, — по крайней мере, так было, когда он учился в колледже.
  - Ты говорила, что он тебе нравился, когда учился в колледже.
  “Так я и сделал. Так я и сделал”, - резко ответил профессор. “В колледже мне часто нравились такие парни. Разве я их не знаю — этих парней с их пивом и игрой в покер глубокой ночью, с полотенцем, подвешенным к замочной скважине. Их привычки часто достаточно порочны, но что-то в них остается, несмотря на все это, и они могут уйти и совершать великие дела. Такое случается. Мы это знаем. Это происходит с непонятной настойчивостью. Это разрушает теории. Тут — тут особо нечего сказать по этому поводу. И иногда такие мальчики нравятся нам больше, чем — другие. Со своей стороны, я знаю многих чистых, благочестивых и тонко мыслящих студентов, которых я положительно ненавидел с личной точки зрения. Но, ” добавил он, - этот Руфус Коулман, его жизнь в колледже и последующая жизнь доказывают, как часто мы сбиваемся с пути истинного. Нет никакого критерия коллегиального поведения, пока мы не сможем получить доказательства работы этого человека в мире. Все улики вашего драгоценного негодяя теперь собраны, и он потерпел неудачу, или того хуже.
  - Обычно ты не судишь людей так строго, - сказала девушка.
  “Я был бы счастлив, если бы все они хотели жениться на моей дочери”, - ответил профессор. “ Вместо того чтобы позволить этому мужчине заняться с тобой любовью — или даже оказаться в нескольких минутах езды по железной дороге от тебя, - я увезу тебя этой зимой в Европу и буду держать там, пока ты не забудешь. Если ты будешь упорствовать в этой глупой фантазии, я сразу же стану средневековым”.
  К Марджори, очевидно, в значительной степени вернулось самообладание.
  - Да, отец, считается, что новый климат всегда лечит, - заметила она с некоторой легкостью.
  - Дело не столько в старом способе, - задумчиво произнес профессор, - сколько в том, что я побоялся бы оставить вас здесь без защиты от этого пьющего игрока.
  - Отец, я должна попросить тебя не употреблять подобных выражений, говоря о мужчине, за которого я выйду замуж.
  Наступило молчание. Профессор, по сути, оставался невозмутимым. Он задумчиво сцепил кончики пальцев. “ Да-а, ” заметил он. - С вашей точки зрения, это звучит разумно.
  Его глаза изучали ее лицо долгим и пристальным взглядом. Он встал и вышел в холл. Когда он вернулся, на нем были шляпа и пальто. Он взял со стола книгу и какие-то бумаги и ушел.
  Марджори медленно прошла по коридорам и поднялась в свою комнату. Из окна она видела, как ее отец с трудом пробирается через кампус, борясь с ветром и кружащимся снегом. Она наблюдала за ним, за этой маленькой черной фигуркой, наклонившейся вперед, терпеливой, непоколебимой. То, что ее отец был одним из знаменитых ученых своего поколения, было второстепенным фактом. Для нее он теперь был маленьким старичком, противостоящим зимним ветрам. Вспомнив себя и Руфуса Коулмана, она снова заплакала, рыдая среди руин своих рухнувших надежд. Ее небеса превратились в бумагу, а деревья - в кусочки зеленой губки. Но среди всего этого горя появилось маленькое черное изображение ее отца, пробивающегося сквозь бурю.
  ГЛАВА II.
  В обнесенном высокими стенами коридоре одного из зданий колледжа толпа студентов ждала среди толчеи и громкого шума разговоров. Внезапно огромные двери распахнулись, и клин молодых людей шумно и глубоко вклинился в толпу. Завязалась большая потасовка, сопровождавшаяся общим стуком книг по головам. Два низших класса участвовали в геркулесовой игре, в то время как представители двух высших классов, стоя в стороне, посвящали себя исключительно поддержке той стороны, которая на мгновение теряла почву под ногами или сердце. Это было сделано для того, чтобы затянуть конфликт.
  Битва, ведущаяся в отчаянии самой гордой юности, становилась все жарче и жарче. Клин мгновенно превратился в своего рода блок из людей. Он смялся в неправильный квадрат, и теперь с трех сторон его атаковали с поразительной яростью.
  Это были схватки стенка на стенку в потрясающих бросках, во время которых ребята чувствовали, как их сердца оставляют их в тисках друзей и врагов. Они на окраинах отстаивали честь своих классов , втискивая в легкие толщиной с бумагу тех своих товарищей , которые были в центре схватки
  В чем-то это напоминало панику в театре.
  Первая копьеобразная атака второкурсников была мощной, но первокурсники, численно превосходящие своих врагов и страдающие от постоянного гнета второкурсников, вырвались вперед, как обученные студенты колледжа, и устроили высокомерному противнику первую серьезную проверку в году. Поэтому высокие готические окна, занимавшие одну сторону коридора, смотрели вниз на непостижимую и приятную суматоху, которая могла отмечать ступени продвинутого образования. Старшие и младшие плохо подбадривали себя. Давно избавленные от радости подобных встреч, они использовали единственное средство для такого рода развлечений - вовлекать низшие классы, и они никогда не видели, чтобы жертвы принимались с такой энергией и мужеством. Обрывки отпечатанных листов, разорванные тетради, разорванные воротнички и галстуки - все это летело на пол под ноги воюющим ордам. Ударов не было; это была битва давления. Это было смертельное столкновение, при котором лидеры обеих сторон часто испытывали самую жестокую и тошнотворную агонию, оказавшись, таким образом, между лопатками, причем как друг, так и враг вносили свой вклад в боль.
  Атака за атакой первокурсники обрушивались на теперь уже компактных и организованных второкурсников. Затем, наконец, скала начала медленно сдаваться. Со стороны первокурсников раздался рев, и они в бешенстве набросились на тех, кто был лучше.
  Находиться под пристальными взглядами младших и Старших - значит быть на виду у всех мужчин, и поэтому второкурсники в этот важный момент трудились с отчаянием полуобреченных, чтобы остановить ужасных первокурсников.
  В подобных играх это было время, когда вспыльчивость выходила на первый план, и в умах многих второкурсников зародилась мысль о несравнимой наглости первокурсников. Последовал удар; разъяренный второкурсник высоко взмахнул рукой и ударил первокурсника.
  Хотя казалось, что данные числа не могли произвести большего шума, шум, последовавший за этим проявлением, превзошел все. Младшие и старшие немедленно подняли гневный вой. Эти ветеранские классы спроецировали себя в центр боя, поражая всех, не задумываясь о достоинствах. Этот метод установления мира был столь же воинственным, как оползень, но у них было много проблем, прежде чем они смогли разделить центральную группу антагонистов на ее части. Десяток первокурсников закричали: “Это был Кокс. Кокс ударил его. Кокс”. Дюжина из них яростно пыталась выразить свой протест против кулачных боев путем введения новых кулачных боев.
  Старшеклассники были быстрыми, резкими и непреклонными. “Ну же, новички, прекратите это. Отойдите, отойдите, слышите?” Напрягая мускулы, они заставили себя встать перед Коуком, которого его одноклассники слепо защищали от яростных нападок разъяренных первокурсников.
  Эти встречи между низшими классами у дверей читальни считались вполне удобными и праздными мероприятиями, а удар, нанесенный открыто и с ненавистью, нарушал четко определенные правила поведения. В коридоре стоял гвалт. Многие старшеклассники и юниоры, разрываясь от старой железной дисциплины, дико требовали, чтобы какому-нибудь первокурснику была предоставлена привилегия хотя бы раз попробовать кокаин. Сами первокурсники были в бешенстве. Они окружили тесный и бесстрашный круг мужчин, который окружал Coca-Cola. Никто не осмеливался открыто противостоять старшеклассникам, но в благоприятные моменты они стремглав бросались наутек, окруженные темнобровыми второкурсниками. Это больше не было праздником, игрой; это был бунт. Коук, с дикими глазами, бледный от ярости, со струйкой крови на подбородке, раскачивался посреди толпы своих одноклассников, товарищей, которые отказались от этичного нанесения ударов в силу того, что были вынуждены всем корпусом противостоять презрению всего колледжа, а также чудовищным нападкам первокурсников. Пристыженный своим собственным человеком, но прекрасно понимающий, что сейчас подходящее и неподходящее время для слов сожаления и отречения, этот батальон боролся в отчаянии отчаяния. Однажды они были на грани того, чтобы начать нечестивую кампанию против вмешивающихся Старших. Эта пламенная дерзость была мерилом их состояния.
  Это был критический момент в игре колледжа. Четыре или пять поражений от второкурсников осенью многому научили первокурсников. Они научились проводить сравнительные измерения и теперь знали, что их доблесть созрела для того, чтобы позволить им в полной мере отомстить за то, что, по их меркам, было отвратительным поступком человека, у которого не хватило добродетели вести грубую игру, но он был вынужден прибегнуть к необычным методам. Короче говоря, первокурсники были почти неуправляемы, а второкурсники, униженные, но дерзкие, были совершенно неуправляемы. Старшие и младшие классы, которые в американских колледжах руководят этими столкновениями, обнаружили, что их достоинство пошатнулось, и, как следствие, произошло внезапное нападение всей силы футболистов из старших классов, естественно, заранее. Все различия были мгновенно стерты во всеобщей драке. Строгие и неподвижные готические окна обозревали сцену страшной резни.
  Внезапно сквозь шум раздался наглый голос. Он был негромким, но совсем другим. “Джентльмены! Джентльмены!”
  Сразу же произошло замечательное количество остановок, резких замен, быстрых изменений. Проф. Уэйнрайт стоял в дверях своей читальни, глядя в глаза каждому члену толпы из трехсот человек. “ТСС!” - сказала толпа. “ТСС! Прекратите! Остановитесь! Это посол! Остановитесь! Когда-то он был посланником в Австро-Венгрии, и теперь навсегда для студентов колледжа его звали Посол. Он вышел в коридор, и для него расчистили небольшую почтительную зону на полу. Он холодно огляделся.
  “Это кажется довольно общим беспорядком. Второкурсники демонстрируют в коридорах энергию, которой я не ощущаю в классной комнате”. Слабый одобрительный шепот донесся с окраины толпы. Пока он говорил, несколько удаленных групп сражающихся мужчин были жестоко подавлены другими студентами. Профессор вгляделся в ряды лиц, которые все еще были воспалены. “Мне нет нужды говорить, что я удивлен”, - заметил он в общепринятой риторике своего вида. Он задумчиво добавил: “Кажется, здесь много порванного белья. Кто этот молодой джентльмен с окровавленным подбородком?
  Толпа беспокойно зашевелилась. В темном коридоре воцарилась мужественная тишина, какая могла бы царить в гробницах суровых и благородных рыцарей. Приглушенный шорох стих, превратившись в ничто. Затем из толпы выступил Коук, бледный и отчаявшийся.
  “О, мистер Коук, - сказал профессор, - я был бы рад, если бы вы сказали джентльменам, что они могут удалиться в свои спальни”. Он подождал, пока студенты разойдутся по кампусу.
  Профессор вернулся в свою комнату за книгами, а затем начал свой собственный марш по заснеженному кампусу. Ветер причудливо трепал полы его сюртука, и ему приходилось крепко придерживать одной рукой шляпу. Вернувшись домой, он встретил в холле свою жену. “Посмотри сюда, Мэри”, - крикнул он. Она последовала за ним в библиотеку. “Посмотри сюда”, - сказал он. “Что все это значит? Марджори сказала мне, что хочет выйти замуж за Руфуса Коулмана.
  Миссис Уэйнрайт была толстой женщиной, которая, как говорили, гордилась тем, что была очень мудрой и, при необходимости, хитрой. Вдобавок она постоянно смеялась в необъяснимо личной манере, что, очевидно, обижало всех, кто ее слышал. Миссис Уэйнрайт рассмеялась.
  - Ну, - сказал профессор, ощетинившись, - что вы хотите этим сказать?
  “О, Харрис”, - ответила она. “О, Харрис”.
  Профессор выпрямился в своем кресле. “Я не вижу никакого смысла в этих замечаниях, Мэри. По поведению Марджори я понял, что она намерена выйти замуж за Руфуса Коулмана. Она сказала, что вы знаете об этом.
  “ Ну, конечно, я знал. Это было так же ясно...
  “ Просто! ” фыркнул профессор. - Просто!
  Ну, конечно! ” воскликнула она. - Я знала это с самого начала.
  В ее тоне не было ничего, что свидетельствовало бы о том, что она восхищена самим событием. Она явно была увлечена триумфом своей проницательности.
  - Я знала это с самого начала, - добавила она, кивая.
  Профессор с нежностью посмотрел на нее. “ Значит, ты все это знала, Мэри? Почему ты мне не сказала, дорогая?
  “Потому что ты должен был это знать”, - откровенно ответила она.
  Профессор сверкнул глазами. Наконец он заговорил тоном мрачного упрека. - Мэри, дорогая, всякий раз, когда тебе случается что-нибудь узнать, то, что ты рассказываешь мне, кажется лишь вопросом частичной компенсации.
  В ужасной школе жену учили, что она никогда не должна выдумывать дешевых реплик о книжных червях, и поэтому она сразу же зевнула. “В самом деле, Харрис. На самом деле, я не предполагал, что у нас роман серьезный. Ты мог бы сбить меня с ног легким ударом перышка. Конечно, он бывал здесь очень часто, но ведь Марджори привлекает к себе много внимания. Большое внимание. Профессор думал. “Вместо того, чтобы позволить моей девушке выйти замуж за этого прохвоста, я возьму тебя и ее с классом в Грецию этой зимой. Разлука. Это верное средство, получившее одобрение древности”.
  “ Что ж, - сказала миссис Уэйнрайт, “ тебе виднее, Харрис. Тебе виднее. Это было обычное для нее замечание, и оно, вероятно, означало либо одобрение, либо неодобрение, если не означало простой осмотрительности.
  ГЛАВА III.
  В одном из западных округов Массачусетса родился младенец без рук. Вместо верхних конечностей у ребенка из груди росла пара похожих на плавники рук, просто кусочки костей, обтянутых кожей. Кроме того, у него был только один глаз. Это явление просуществовало четыре дня, но весть о рождении распространилась по этой проселочной дороге и через ту деревню, пока не достигла ушей редактора Michaelstown Tribune. Он также был корреспондентом New York Eclipse. На третий день он появился в доме родителей в сопровождении фотографа. Пока последний приводил в порядок свой инструмент, корреспондент поговорил с отцом и матерью, двумя людьми с коровьими глазами и желтыми лицами, которые, казалось, испытывали первобытный страх перед незнакомцами. Позже, когда корреспондент и фотограф забирались в свою коляску, мать украдкой прокралась к воротам и спросила на иностранном диалекте, не пришлют ли они ей копию фотографии. Корреспондент, беспечно снисходительный, пообещал это. Когда коляска тронулась с места, отец вышел из-за яблони, и двое получеловеков наблюдали за ней с ее грузом великолепных незнакомцев, пока она не прогрохотала по мосту и не исчезла. Корреспондент был в приподнятом настроении; он сказал фотографу, что "Затмение", вероятно, заплатит пятьдесят долларов за статью и фотографию.
  Офис New York Eclipse находился на самом верху огромного здания на Бродвее. Это была отвесная гора, до высот которой слабо доносился нескончаемый грохот улиц. Гудзон Вдалеке казался широкой серебристой дорогой. Его край был отмечен узором такелажа парусных судов и огромными разноцветными штабелями океанских лайнеров. У подножия утеса раскинулся парк Сити-Холл. Она казалась не больше стеганого одеяла. Серые дорожки образовывали на снежном покрове треугольники и овалы, и по ним множество крошечных человечков сновали туда-сюда беззвучно, как рыбы на дне пруда. Это были только транспортные средства, которые издавали высокие, безошибочно узнаваемые, глубокие басы своего движения. И все же, прислушавшись, казалось, слышишь странную гулкую ноту, пульсацию, как будто толпа производила шум просто своей жизнью, мягкий гул вечной борьбы. Затем внезапно из глубины может раздаться человеческий голос, возможно, крик разносчика газет, крик далекого ночного шакала.
  Над уровнем обычных крыш, объединенных во множество плато, усеянных короткими железными трубами, из которых вились струйки пара, поднимались другие горы, подобные зданию Эклипс. Это были огромные вершины, богато украшенные, сверкающие краской или полировкой. К северу они понижались до увенчанных солнцем хребтов.
  Из некоторых окон офиса Eclipse обрушились стены ужасной пропасти, в темноте которой виднелись смутные борющиеся фигуры. Заглянув вниз, в эту ужасающую расщелину, можно было разглядеть только верхушки шляп и колени, которые судорожными толчками, казалось, касались краев шляп. Сцена представляла собой какую-то странную драку, танец или кутеж. Это не было демонстрацией мужчин, спешащих по узкой улице.
  Было приятно перевести взгляд с этого места на панораму великолепных окрестностей города, со шпилями и шпонями, сияющими в прозрачной атмосфере, и чудом побережья Джерси, затянутого жемчужной дымкой или сверкающего деталями. С этой высоты размах снежной бури был четким и величественным. Даже небольшой летний ливень с мечами ярко-желтого солнечного света, пронзающими его края, как будто воины сражались за каждый фут его продвижения, был из офиса Eclipse чем-то настолько вдохновляющим, что случайный паломник испытывал чувство ликования, как будто с этой вершины он наблюдал за всемирной войной стихий и жизни. Сотрудники Eclipse обычно работали без пальто и в дыму из труб.
  В один из редакционных кабинетов поступили фотография и статья из Майклстауна, штат Массачусетс. Мальчик положил этот пакет и многие другие на стол молодого человека, который стоял перед окном и задумчиво барабанил по стеклу. Он обернулся на глухой стук пакетов по своему столу. “Черт бы тебя побрал”, - дружелюбно заметил он. “О, я думаю, тебе не помешает поработать”, - ответил мальчик, ухмыляясь с товарищеской наглостью. Бейкер, помощник редактора воскресной газеты, усадил скэта за свой стол и приступил к изучению пакетов. На его лице не отразилось никакого особого интереса, потому что он проработал на одной и той же работе почти две недели.
  Первый длинный конверт, который он вскрыл, был от женщины. Там была аккуратная маленькая рукопись, сопровождаемая письмом, в котором объяснялось, что автор была вдовой, которая пыталась зарабатывать на жизнь своим пером и, кроме того, надеялась, что щедрость редактора "Затмения" побудит его предоставить ее статье возможность, которую, по ее мнению, она заслуживала. Она надеялась, что редактор заплатит ей за это как можно лучше, поскольку она очень нуждалась в деньгах. Она добавила, что ее брат был репортером в Little Rock Sentinel, и он заявил, что у нее превосходный литературный стиль. Бейкер действительно не читал эту заметку. Его обширный двухнедельный опыт позволил ему определить его вид с первого взгляда. Он развернул рукопись, одеревенело посмотрел на нее, а затем бросил ее вместе с письмом на крышку своего стола, где она лежала вместе с другими трупами. Никто и подумать не мог о вдовах в Арканзасе, честолюбивых от похвалы репортера из "Литл-Рок Сентинел", ожидающих венца литературной славы и денег. В следующем конверте мужчина, использовавший почтовую бумагу бостонского журнала, просил сообщить, будет ли приемлема сопроводительная статья; в противном случае ее следовало любезно вернуть в вложенном конверте с маркой. Это было юмористическое эссе о троллейбусах. Путешествуя по странным объедкам, которые попадали на большую мельницу, Бейкер время от времени останавливался, чтобы снова раскурить трубку.
  По мере того, как он просматривал конверт за конвертом, столы вокруг него постепенно занимали молодые люди, которые входили из зала с лицами, все еще красными от уличного холода. По большей части они несли на себе безошибочный отпечаток американского колледжа. У них была та уверенная осанка, которую легко привнести со спортивной площадки. Более того, их одежда была совершенно по последней моде. В их галстуках и льняном белье чувствовалась какая-то аккуратность. Но, с другой стороны, с ними мог быть какой-нибудь равнодушный житель Запада, который был вынужден прибегать к нерегулярным средствам и разглагольствовать перед испуганными лавочниками, чтобы обеспечить себя ошейниками странного вида. Обычно у него был очень острый и смелый взгляд, и он был известен своей неспособностью различать свои собственные привычки от привычек других, его западный характер сохранялся незыблемым среди неразберихи в манерах.
  Мужчины, подходя по одному или по двое, разбрасывали ругательства по всем углам комнаты. Позже, время от времени поворачиваясь на своих стульях, они с предельным добродушием жестоко оскорбляли друг друга, безошибочно указывая на недостатки и пронизывая личности странным и циничным юмором редакции газеты. На протяжении всего этого подшучивания было странно отмечать, как редко мужчины улыбались, особенно когда были непосредственно вовлечены в перепалку.
  Широкая дверь вела в другое помещение, где стояло множество маленьких наклонных столиков, каждый под электрическим шаром с зеленым абажуром. Здесь кудрявый негодяй с трубкой из кукурузного початка швырял бумажные шарики размером с яблоки в голову трудолюбивого человека, который, несмотря на все трудности, пытался нарисовать ужасное крушение с застывшими на снастях матросами с перекошенными лицами. Рядом с этой парой дама бросала вызов немецкому художнику, похожему на Наполеона III. за то, что накануне вечером была публично пьяна в мюзик-холле. Рядом с большим мрачным коридором этого шестнадцатого этажа находился маленький офис, которым руководил суровый мальчик, и здесь с вынужденным терпением ждала небольшая унылая группа людей, желавших увидеть воскресного редактора.
  Бейкер взял рукопись и, оглядев комнату, подошел к человеку за другим столом.
  “Вот кое-что, что. Думаю, может подойти”, - сказал он.
  Человек за столом прочел первые две страницы.
  “Но где фотография?” - спросил он затем. “Должна быть фотография с этой штукой”.
  “О, я забыл”, - сказал Бейкер. Он достал из своего стола фотографию младенца, который родился без рук и одного глаза. Начальник Бейкера оперся коленом о стол и принял судейскую позу. Он взял фотографию и бесстрастно посмотрел на нее. “Да, ” сказал он через некоторое время, “ это очень хорошая вещь. Тебе лучше показать это Коулмену, когда он придет”.
  В маленьком офисе, где ждала унылая группа, возникло резкое оживление, когда Руфус Коулман, воскресный редактор, быстро прошел от двери к двери и исчез в священных пределах. Очевидно, у кого-то на уме было заговорить с ним тогда, но его глаза ни разу не повернулись в их сторону. Казалось, он их не видел. Многолетний опыт научил его, что в этом кабинете подобает передвигаться галопом вслепую.
  Затем унылая компания повернулась к суровому рассыльному. Некоторые с ужасающим достоинством потребовали, чтобы он немедленно взял их карточки. Другие пытались расположить к себе нежными дружелюбными улыбками. Он, со своей стороны, применил к группе то, что мы бы назвали его знанием мужчин и женщин, и в результате допустил явную оплошность, заморозив взглядом раздраженного и назойливого исследователя Арктики, пришедшего поговорить об иллюстрациях к статье, за которую щедро заплатили вперед. Герой мог бы подумать, что он снова в северных морях. В следующий момент мальчик почти вежливо обращался с немцем из актерского состава, который хотел, чтобы "Затмение" напечатало грандиозное рекламное описание его изобретения на всю страницу - ружья, которое, как предполагалось, имело радиус действия сорок миль и могло пробивать что угодно с невозмутимостью и радостью. На самом деле ружье однажды было вынуждено выстрелить, когда оно в ярости упало на спину, случайно сломав ногу своему изобретателю. Снаряд отнесло примерно на четыреста ярдов в сторону моря, где он проделал в воде дыру, которая действительно представляла угрозу для судоходства. С тех пор не было ничего осязаемого, кроме изобретателя, в лубках и вне лубков, как того требовала судьба науки. Короче говоря, этот рассыльный вел свой бизнес в совершенной манере недоучившегося парня, занимающегося делами, которые были слишком велики для него, и во всем он демонстрировал гордость и уверенность бога.
  Когда Коулмен пересекал просторный кабинет, на его лице все еще сохранялось суровое выражение, которое он неизменно использовал, чтобы беспрепятственно пробираться сквозь ряды унылой компании. Снимая свое лондонское пальто, он обратился к невозмутимой спине одного из своих сотрудников, занимавшего письменный стол у противоположной стены. - Хаскинс уже прислал рисунок аварии на шахте?
  Мужчина не поднял головы от своей работы, но ответил сразу:
  - Нет, пока нет.
  Коулмен положил шляпу на стул.
  “ Ну, а почему он этого не сделал? ” спросил он. Он взглянул на дверь комнаты, в которой кудрявый негодяй с трубкой из кукурузного початка все еще швырял бумажные шарики в человека, пытавшегося изобразить позы мертвых моряков, застывших на снастях. Посыльный робко поднялся со своего поста и сообщил Коулмену об ожидающих его людях. “Хорошо”, - сказал редактор. Он опустился в кресло и принялся перебирать свои письма, которые были аккуратно вскрыты и сложены в небольшую стопку мальчиком. Вошел Бейкер с фотографией несчастного младенца.
  В обществе считалось, что воскресный персонал Eclipse должен испытывать своего рода эстетическое наслаждение от фотографий такого рода, но лицо Коулмена не выражало никаких эмоций, когда он смотрел на этот экземпляр. Он закурил новую сигару, откинулся на спинку стула и окинул присутствующих холодным и каменным взглядом. “ Да, все в порядке, ” медленно произнес он. Казалось, между ним и этой картиной не было никакой нежной связи. Очевидно, он оценивал его ценность как лакомый кусочек, который можно бросить ненасытной публике, чей волчий аппетит мог утолить только ментальными внутренностями, мерзостями. Что касается его самого, он казался отстраненным, внешним. Это было связано с Затмением бизнеса.
  Внезапно Коулман стал исполнительным. “Лучше отдайте это Шунеру и скажите ему, чтобы он написал статью на полстраницы - или, нет, пришлите его сюда, и я расскажу ему о своей идее. Как статья? Есть что-нибудь хорошее? Что ж, отдай ее Смиту, пусть перепишет ”.
  Художник вышел из соседней комнаты и представил на обозрение свой рисунок, изображающий моряков, погибших на такелаже затонувшего судна, - компанию мрачных и ужасных фигур с костлявыми пальцами, сморщенными и с ужасными глазами. “Хм, ” сказал Коулмен после длительного изучения, “ все в порядке. Это хорошо, Джимми. Но тебе лучше еще немного подкрасить их вокруг глаз”. Посыльный стоял в отдалении, ожидая подходящего момента, чтобы предъявить несколько карточек и имена.
  Художник весело убирал свои трупы, когда Коулмен окликнул его. “О, Джим, дай мне еще раз взглянуть на эту штуку, хорошо? Теперь, как насчет этого лонжерона? Мне это не кажется правильным ”.
  “По-моему, все в порядке”, - угрюмо ответил художник.
  “Но, видишь ли. Это займет полстраницы. Ты не можешь это как-нибудь изменить”
  Как я собираюсь это изменить? ” спросил другой, сердито глядя на Коулмена. “Так и должно быть. Как я собираюсь это изменить? Так и должно быть”.
  “Нет, это вовсе не так”, - сказал Коулмен. “У вас лонжерон, торчащий из основной части рисунка таким образом, что портит внешний вид всей страницы”.
  Художник был человеком с замечательной репутацией в обществе, и он был очень упрям и тщеславен, постоянно делая себя невыносимым скрытыми угрозами, что, если его не будут деликатно умиротворять по всем пунктам, он передаст свой гений в редакцию большого оппозиционного журнала.
  “Так и должно быть”, - повторил он тоном одновременно угрюмым и высокомерным. “Лонжерон в порядке. Я не могу устанавливать лонжероны на кораблях только под тебя.
  “ И я тоже не могу отдать всю газету вашим проклятым лонжеронам, ” оживленно сказал Коулмен. “Разве ты не видишь, что занимаешь примерно треть страницы, а эта планка торчит в пространство? Джимми, ты всегда был таким умным, приспосабливаясь к странице. Разве ты не можешь укоротить его, или отрезать, или еще что-нибудь? Или сломать — вот в чем дело. Сделай из него сломанную перекладину, свисающую вниз. Видишь?”
  “Да, полагаю, я мог бы это сделать”, - сказал художник, успокоенный мыслью о легкости, с которой он мог бы внести изменения, а также бесстыдной данью уважения части его ума.
  “Что ж, тогда сделайте это”, - сказал редактор "Санди", резко отворачиваясь. Художник с высоко поднятой головой величественно удалился в другую комнату. После чего кудрявый немедленно возобновил осыпать его дождем бумажных шариков. Посыльный робко подошел к Коулману и предложил собраться в приемной.
  “Пусть подождут, пока я прочитаю свою почту”, - сказал Коулмен. Он равнодушно перебирал пачку писем в руках. Внезапно он наткнулся на маленький серый конверт. Он сразу же открыл его и со скоростью своего ремесла просмотрел содержимое. После этого он положил его перед собой на стол и оглядел с холодной и задумчивой улыбкой. “И что?” - заметил он. “Это тот самый случай, не так ли?”
  Вскоре он развернулся в своем кресле и на какое-то время полностью завладел вниманием мужчин за разными столами. Он снова обрисовал им различные роли в композиции следующего большого воскресного выпуска. Несколькими короткими фразами он привел сложный механизм в надлежащее движение. Его подчиненные больше не трепетали от восхищения точностью, с которой он выполнял все обязательства кампании по подготовке успешного издания. Они привыкли к этому, как принимали его шляпу или лондонскую одежду. В это время его лицо озарилось чем-то вроде сдержанного энтузиазма генерала. Сразу после этого он встал и потянулся за пальто и шляпой.
  Посыльный, обойдя его стороной, вручил ему несколько карточек, а также клочок бумаги, на котором было нацарапано длинное и полусвязное слово.
  - Что это? - проворчал Коулмен.
  “ Они ждут снаружи, ” с трепетом ответил мальчик. Частью закона было то, что лев в приемной должен съеживаться, как замерзшая обезьяна, более или менее, как только он выходит из своих личных джунглей. “О, Таллерман, ” воскликнул воскресный редактор, “ вот этот человек из Арктики пришел договориться о своей иллюстрации. Я бы хотел, чтобы ты пошел и обсудил это с ним.”Случайно он подобрал клочок бумаги с загадочным словом. “О”, - сказал он, хмуро глядя на посыльного. “ Жаль, что ты не можешь вспомнить этого парня. Если ты не можешь запоминать лица лучше, чем это, тебе следовало бы быть детективом. Убирайся сейчас же и скажи ему, чтобы шел к черту. Поникший раб сразу обернулся, но Коулмен окликнул его. “Подожди. Если подумать, я увижу этого идиота. Впусти его, - мрачно приказал он.
  Коулмен погрузился в сон над листом серой почтовой бумаги. Вскоре мужчина средних лет, явно немец, нерешительно вошел в комнату и заметался между столами так же неуправляемо, как налетающая буря шаланда. Наконец его нетерпеливо потащили в нужном направлении. Он подошел и встал рядом с Коулманом, нервно ожидая, когда тот поднимет глаза. Было ясно, что это интервью имело для него важное значение. Каким-то образом на его заурядном лице появилось выражение мечтателя, создателя великих и абсурдных проектов, прекрасного, нежного дурачка. Он бросал полные надежды и благоговения взгляды на человека, который был погружен в созерцание серой записки. Он, очевидно, считал, что стоит на пороге какого-то триумфа, и ожидал его осуществления с радостью, которая только усиливалась из-за обычной человеческой подозрительности к грядущим событиям.
  Коулмен наконец поднял глаза и увидел своего посетителя.
  “ А, это ты, да? - ледяным тоном заметил он, устремив на немца взгляд тирана. “ Значит, вы пришли снова, не так ли? Он крутанулся на стуле, пока не смог полностью изобразить презрительную, безжалостную улыбку. “Итак, мистер Как-вас-там, вы звонили сюда, чтобы повидаться со мной, уже около двадцати раз, и наконец я собираюсь сказать что-то определенное о вашем изобретении”.
  Лицо его слушательницы, на мгновение застывшее на лице испуга и замешательства, быстро сменилось благодарностью, которая, казалось, вот-вот разразится слезами.
  “Да, ” продолжал Коулмен, “ я собираюсь сказать кое-что определенное. Я собираюсь сказать, что это самая идиотская бессмыслица, которая когда-либо попадала в сферу моего большого газетного опыта. Это просто аберрация довольно примечательного сумасшедшего. Это никуда не годится; оно не стоит сэндвича с сыром. Я понимаю, что его единственным достижением было сломать тебе ногу; если оно когда-нибудь сработает снова, убеди его сломать тебе шею. А теперь я хочу, чтобы ты взял свой детский стишок и убрался. И никогда больше сюда не приходи. Ты понимаешь? Ты понимаешь, не так ли?” Он встал и вежливо поклонился, отпуская меня.
  Немец смотрел на него с удивлением и ужасом смертельно раненного юноши. На мгновение он потерял дар речи. В конце концов он выдохнул: “Но, господин редактор“, — Коулман тигрино перебил его. “Вы слышали, что я сказал? Убирайтесь”. Мужчина склонил голову и медленно направился к двери.
  Коулмен положил маленькую серую записку в нагрудный карман. Он взял свою шляпу и пальто и, бесстыдно увернувшись от мрачной группы, прошел по коридорам ко входу в шахту лифта. Он услышал какое-то движение позади себя и увидел, что немец тоже ждет лифта. Стоя в полумраке коридора, Коулмен почувствовал на себе печальный совиный взгляд немца. Он достал из кармана портсигар и тщательно прикурил сигарету. Внезапно произошла вспышка света, и сверху, как по волшебству, упала клетка из бронзы, позолоты и стали.
  Коулмен крикнул: “Лежать!”
  Дверь распахнулась. Коулман, а за ним и немец вошли в лифт.
  - Ну что, Джонни, - весело обратился он к парню, который управлял этой машиной, - дела идут хорошо?
  “Да, сэр, очень хорошо”, - ответил мальчик, ухмыляясь. Маленькая клетка быстро опускалась; этаж за этажом, казалось, поднимались с поразительной скоростью; все здание взмывало прямо в небо. Там были парящие огни, фигуры и переливчатое свечение дверей из матового стекла, помеченных черными надписями. Другие лифты устремлялись ввысь. Все высокие коридоры звенели от криков. “Вверх!” - “Вниз!” “Вниз!” “Вверх!” Рука мальчика ухватилась за рычаг, и его машина повиновалась малейшему его движению с порой неуравновешенной быстротой.
  Коулмен что-то оживленно втолковывал молодому служащему. Один раз он обернулся и быстрым взглядом, полным наглого раздражения, окинул отчаявшееся лицо немца, который не сводил с него глаз. Когда лифт прибыл на первый этаж, Коулмен вышел с возмущенным видом человека, который какое-то время был вынужден находиться в камере в обществе безобидного призрака.
  Он быстро зашагал прочь. Оказавшись за углом ратуши, он был вынужден оглянуться. Сквозь толпы людей с канатными дорогами, марширующих, как слоны в доспехах, он смог различить немца, неподвижно смотревшего ему вслед. Коулмен рассмеялся. “Забавный старина”, - сказал он себе.
  В гриль-баре отеля на Бродвее ему пришлось несколько минут ждать выполнения своих заказов, и все это время он читал и изучал маленькую серую записку. Когда ему подали ленч, он ел с выражением угрюмого достоинства.
  ГЛАВА IV.
  МАРДЖОРИ снова остановилась у двери в кабинет отца. Поколебавшись, как обычно, она вошла в библиотеку. Ее отец представлял собой почти символическую фигуру, восседающую на колонне с книгами.
  “ Ну вот! ” воскликнул он. Затем, увидев, что это Марджори, он сменил тон. “ Ах, при сложившихся обстоятельствах, моя дорогая, я признаю за вами право прерывать меня в любое время суток. У вас ко мне важное дело. - Его манеры были сатанински снисходительны.
  Девушка потрогала книгу. Она переворачивала страницы с видом человека, читающего. “Звонил Руфус Коулман”.
  - В самом деле, - сказал профессор.
  - И я пришел к тебе, отец, еще до того, как увидел его.
  Профессор некоторое время молчал. “Ну, Марджори, ” сказал он наконец, - что ты хочешь, чтобы я сказал?” Он говорил очень обдуманно. “Я уверен, что это необычная ситуация. Здесь появляется мужчина, за которого я официально запрещаю тебе выходить замуж. Я уверен, что не знаю, что сказать”.
  - Я хочу его видеть, - сказала девушка.
  “ Вы хотите его видеть? ” спросил профессор. “ Вы хотите его видеть. Марджори, я могу с таким же успехом сказать тебе сейчас, что после всех книг и пьес, которые я прочитал, я действительно не знаю, как должен вести себя упрямый отец. Его всегда изображают чрезвычайно плотным джентльменом с седыми бакенбардами, который совершает все невразумительные поступки по сюжету. Мы с тобой не собираемся разыгрывать драму, не так ли, Марджори? Я признаю, что у меня седые бакенбарды, и я упрямый отец. Я, как ты можешь сказать, очень упрямый отец. Ты не должна выходить замуж за Руфуса Коулмана. Остальное вам понятно. Он здесь; вы хотите его видеть. Что вы ему скажете, когда увидите?”
  “ Я скажу, что ты отказываешься позволить мне выйти за него замуж, отец, и— ” Она на мгновение заколебалась, прежде чем полностью и грозно поднять глаза на лицо отца. - И что я все равно выйду за него замуж.
  Профессор не дрогнул, услышав это заявление от своей дочери. Он кивнул, а затем погрузился в размышления. Наконец он спросил: “Но когда?" В этом весь смысл. Когда?”
  Девушка печально развела руками. “ Я не знаю. Я не знаю. Возможно, когда ты получше узнаешь Руфуса...
  “ Узнай его получше. Узнай этого негодяя получше? Да ведь я знаю его гораздо лучше, чем он сам себя знает. Я знаю его слишком хорошо. Вы думаете, я говорю бесцеремонно об этом деле? Вы думаете, я говорю без надлежащей информации?”
  Марджори ничего не ответила.
  “Что ж, ” сказал профессор, - вы можете встретиться с Коулменом при условии, что немедленно сообщите ему, что я запрещаю вам выходить за него замуж. Я совершенно не понимаю, как справляться с подобными ситуациями. Я не знаю, что делать. Полагаю, мне следует пойти самой и— Нет, ты не должна его видеть, Марджори.
  Девушка по-прежнему ничего не отвечала. Ее голова склонилась вперед, и она немного тяжело задышала. “Марджори, - воскликнул профессор, - невозможно, чтобы ты так много думала об этом человеке”. Он встал и подошел к дочери. “Марджори, многими мудрыми детьми руководили глупые отцы, но мы оба подозреваем, что ни одним глупым ребенком никогда не руководил мудрый отец. Давай изменим это. Я представляюсь тебе как мудрый отец. Следуй моим желаниям в этом деле, и ты будешь, по крайней мере, счастливее, чем если выйдешь замуж за этого несчастного Коулмена ”.
  Она ответила: “Он ждет меня”.
  Профессор резко отвернулся от нее и рухнул в свое кресло за столом. Он снова взялся за ручку. “Идите”, - устало сказал он. “Иди. Но если у тебя есть остатки здравого смысла, помни, что я тебе сказал. Иди. ” Он махнул рукой в знак отказа, который был слегка презрительным. “Я надеялся, что у вас будет хоть какое-то представление о том, что вы делаете. Мне очень жаль”. Заливаясь слезами, девушка медленно вышла из комнаты.
  У Коулмена возникла мысль, что он занимал это кресло уже несколько месяцев. Он разглядывал картины и всякую всячину в гостиной, пытаясь проявить к ним интерес. Большой бумажный абажур с гирляндами над лампой-пианино в некоторой степени успокаивал его нетерпение, потому что он знал, что это сделала Марджори. Он заметил гроздья матерчатых фиалок, которые она приколола к желтой бумаге, и поразмыслил над этим фактом. Он смог наделить этот оттенок определенными сентиментальными качествами, из-за которых его взгляд стал почти частью интимности, единения. Он выглядел так, словно мог бы излить душу перед этим абажуром над лампой у пианино.
  При появлении Марджори он вскочил и быстро подошел к ней. - Дорогая, - пробормотал он, протягивая обе руки.
  Она протянула ему пару пальцев с леденящей душу условностью. Она сказала что-то, что, как он понял, означало “Добрый день”.
  Он вздрогнул, как будто стоявшая перед ним женщина внезапно выхватила нож.
  - Марджори, - крикнул он, - в чем дело?
  Они вместе подошли к окну. Девушка посмотрела на него с вежливым вопросом.
  “Почему?” - спросила она. “Я кажусь странной?”
  На мгновение воцарилось молчание, пока он смотрел в ее глаза, глаза, полные невинности и спокойствия. Наконец она постучала ногой по полу, выражая легкое нетерпение.
  “Люди не любят, когда их спрашивают, в чем дело, когда ничего не происходит. Что вы имеете в виду?”
  Лицо Коулмена постепенно ожесточалось. “ Ну, что случилось? резко спросил он. “ Что случилось? В чем дело, Марджори?
  Она подняла взгляд в совершенном изумлении.
  “ Что случилось? Что случилось? Какой абсурд! Почему ничего, конечно. Она посмотрела в окно. “Смотрите, ” весело добавила она, - студенты катают кого-то по сугробу. “О, бедняга!”
  Коулмен, теперь с озадаченным видом, сделал вид, что занят происходящим.
  “ Да, ” иронично сказал он. - Действительно, очень интересно.
  “ О, ” внезапно сказала Марджори, “ я забыла тебе сказать. Этой зимой отец собирается взять нас с мамой в Грецию с собой и классом”.
  Коулмен ответил сразу. “Ах, в самом деле? Это будет весело”.
  “ Да. Разве это не будет очаровательно?
  “Я в этом не сомневаюсь”, - ответил он.
  Его самообладание, возможно, вызвало у нее неудовольствие, потому что она взглянула на него украдкой, возможно, с выражением удивления.
  “О, конечно”, - сказала она радостным голосом. “Так будет веселее. Мы надеемся прекрасно провести время. Там собирается столько славных мальчиков. Иногда отец выбирает ужасно прилежных. Но на этот раз он ведет себя так, как будто точно знает, как организовать вечеринку”.
  Он потянулся к ее руке и сжал ее, как в тисках.
  “ Марджори, ” страстно выдохнул он, “ не обращайся со мной так. Не обращайся со мной...
  Она вырвала у него свою руку в царственном негодовании.
  “ Одно или два кольца причиняют неудобство руке, которую сжимает разгневанный джентльмен. Она сжала пальцы и посмотрела на них так, словно ожидала увидеть на них лишь обломки. “Мне жаль, что вас не интересует, как студенты катают этого человека по снегу. Это величайшая сцена, которую может позволить себе наша спокойная жизнь”.
  Он смотрел на нее, как судья смотрит на лживого преступника.
  “Я знаю”, - сказал он после паузы. “Кто-то рассказывал вам кое-какие истории. Вы кое-что слышали обо мне”.
  “ Какие-нибудь истории? - спросила она. “ Какие-нибудь истории о тебе? Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что я помню истории, которые мне довелось услышать о людях?
  Последовала еще одна пауза, а затем лицо Коулмена покраснело. Он яростно ударил рукой по столу.
  “ Боже мой, Марджори! Не делай из меня дурака. Во всяком случае, не делай из меня такого дурака. Скажи мне, что ты имеешь в виду. Объясни...”
  Она рассмеялась над ним.
  “Объясните? Действительно, ваш словарный запас становится все обширнее, но ужасно неловко просить людей объяснять, когда объяснять нечего”.
  Он взглянул на нее. - Я знаю так же хорошо, как и ты, что твой отец везет тебя в Грецию, чтобы избавиться от меня.
  “ И людям обязательно ехать в Грецию, чтобы избавиться от тебя? ” вежливо спросила она. “Я думаю, ты начинаешь волноваться”.
  - Марджори, - начал он яростно.
  Она подняла руку.
  - Тише, - сказала она, - кто-то идет.
  Зазвенел колокольчик. В комнату вошла горничная.
  “ Мистер Коук, ” сказала она. Марджори кивнула. В перерыве ожидания Коулман бросил на девушку взгляд, в котором отчаяние смешивалось с яростью и гордостью. Затем Кокс с наполовину прирученным восторгом ворвался в комнату.
  “ О, мисс Уэйнрайт, - он почти кричал, - не могу выразить, как я рад. Я только сегодня узнал, что вы уезжаете. Представьте себе это. Это будет больше ... О, как дела, Коулмен, как ты?”
  Марджори приветствовала новоприбывшего с сердечностью, которая, возможно, не вызвала бы у Коулмена восторга. Они сели на стулья, образовавшие треугольник, одна сторона которого вибрировала от разговоров. Коук и Марджори вели бурный разговор о предполагаемой поездке в Грецию. Воскресный редактор, отстраненный, словно вершина его обзора была вершиной холма, мог изучать только четкий профиль девушки. Юношеские голоса двух других девушек звенели, как колокольчики. Он не хмуро посмотрел на Кока; он просто посмотрел на него так, словно тот мягко презирал его умственные способности. На самом деле все эти разговоры, казалось, утомляли его; это было по-детски; что касается его самого, то он, очевидно, находил этот лепет почти невыносимым.
  “И только подумай о прогулках на верблюдах, которые у нас будут”, - воскликнул Кокс.
  “Прогулки на верблюдах”, - уныло повторил Коулмен. “Моя дорогая Кока”.
  Наконец он поднялся, как старик, поднимающийся с постели больного. “ Что ж, боюсь, мне пора, мисс Уэйнрайт. Затем он нежно сказал Коку: “До свидания, старина. Надеюсь, ты хорошо проведешь время”.
  Марджори проводила его до двери. Он дружески пожал ей руку. “ До свидания, Марджори, - сказал он. “Возможно, так случится, что я больше не увижу тебя до твоего отъезда в Грецию, и поэтому мне лучше пожелать тебе Удачи - или как там это сейчас называется. Ты прекрасно проведешь время; Греция, должно быть, восхитительное место. На самом деле, я завидую тебе, Марджори. А теперь, мое дорогое дитя, — его голос стал братским, исполненным великодушной братской любви, — хотя я, возможно, никогда больше тебя не увижу, позволь мне пожелать тебе прожить пятьдесят таких же счастливых лет, какими были для меня эти последние. Он откровенно улыбнулся ей в глаза; затем, отпустив ее руку, ушел.
  Коук возобновил свою бурную болтовню, когда Марджори повернулась к нему. Но после серии великолепных извержений, красное пламя которых осветило всю древнюю и современную Грецию, он тоже ушел.
  Профессор был в своей библиотеке, очевидно, поглощенный книгой, когда перед ним появилась шатающаяся бледнолицая женщина и, направляясь к кушетке в углу комнаты, описала почти полукруг.
  Она упала лицом вниз. Густая прядь волос упала ей на плечо.
  “О, мое сердце разбито! Мое сердце разбито!”
  Профессор поднялся, поседевший и постаревший втрое от боли. Он подошел к дивану, но обнаружил, что лежит без рук, без оков.
  “ Бедное мое дитя, ” сказал он. “ Бедное мое дитя. Он продолжал тупо слушать ее судорожные рыдания. Жуткая торжественность воцарилась в комнате.
  Внезапно девушка приподнялась и откинула с лица прядь волос. Она посмотрела на профессора широко открытыми расширенными глазами человека, который все еще спит.
  “ Отец, ” сказала она глухим голосом, “ он меня не любит. Он меня не любит. Он меня совсем не любит. Ты был прав, отец. Она начала смеяться.
  “ Марджори, ” сказал профессор, дрожа. “ Успокойся, дитя мое. Успокойся.
  “Но, ” сказала она, - я думала, что он любит меня, я была уверена в этом. Но это не — не имеет значения. Я— я не могу смириться с этим. Женщины...женщины, те... Но это не имеет значения.
  “ Марджори, ” сказал профессор. - Марджори, моя бедная дочь.
  Она не вняла его призыву и продолжала глухим шепотом. “ Он играл со мной. Он был— был— флиртовал со мной. Ему было все равно, когда я сказала ему — я сказала ему... что ухожу ... ухожу. Она снова в отчаянии уткнулась лицом в подушки. Ее юные плечи затряслись, как будто могли сломаться. — Женщины...женщины...они всегда...
  ГЛАВА V.
  Из-за странной ошибки руководства поезд, который вез Коулмена обратно в Нью-Йорк, был загнан на глухой боковой путь в каком-то уединенном районе и там вынужден был ожидать перемены судьбы. Двигатель хрипел и чихал, как остановившийся толстяк. Лампы в автомобилях источали удушливый запах дыма и масла. Коулмен осмотрел свой портсигар и нашел только одну сигару. Важные кондукторы быстро проследовали по проходам, и когда они распахнули двери, полярный ветер обвевал ноги пассажиров.
  “ Ну, так для чего же все это? ” яростно потребовал ответа Коулмен. - Я хочу вернуться в Нью-Йорк.
  Кондуктор ответил с сарказмом: “Может быть, вы думаете, что я застрял на этом. Я не управляю дорогой. Я управляю этим поездом, и я управляю им в соответствии с приказами”.
  Среди унылого комфорта ожидающих машин Коулмен ощутил все глубокое страдание отвергнутого настоящего любовника. Он думал, что приговорен к каторжным работам сердца, наблюдая за темными, расплывчатыми лентами дыма, поднимающимися от ламп, и ощущая на коленях холодный ветер от напряженных рейсов тормозных машинистов. Когда поезд тронулся со свистком и толчком, он был в приподнятом настроении, как будто в его унижении рука его возлюбленной протянулась к нему с облаков.
  Когда он прибыл в Нью-Йорк, такси быстро доставило его в отель на окраине города. В ресторане он первым делом заказал большую бутылку шампанского. Остатки вина он допил в мрачном настроении, как несломленный и непокорный человек, который жует солому, которой усеяна его тюрьма. Во время ужина он постоянно посылал посыльных. Он устраивал вечеринку в покер. Из окна он наблюдал за прекрасной ночной жизнью верхнего Бродвея, с его толпами, лязгающими канатными дорогами и электрическими вывесками, огромными и сверкающими, как драгоценности великанши.
  Ему сообщили, что прибывают игроки в покер. Он радостно встал, оставив свой сыр. В просторном зале, занятом в основном разными людьми и актерами, все они сидели в глубоких кожаных креслах и ждали его несколько друзей. Они гурьбой поднялись по лестнице в комнаты Коулмана, где Коулман начал сбрасывать книги и бумаги со стола на пол. Подошел мальчик с напитками. Большинство мужчин, чтобы подготовиться к игре, сняли пиджаки и манжеты и закатали рукава рубашек. Электрические лампы заливали стол ослепительным светом. Послышался звон фишек; избранный банкир раскручивал карты небрежно и ловко.
  Позже, во время перерыва в раздаче, Коулман спросил: “Билли, что за парень этот молодой Кокаинщик из Уошерста?”
  Он обратился к старому другу по колледжу.
  “О, ты имеешь в виду второкурсника Coca-Cola?” - спросил друг. “Кажется, приличный парень. Я не знаю. Почему?”
  “ Ну, так кто же он? Откуда он? Что ты о нем знаешь?
  “Он из тех, кто пьет кока—колу в Огайо — обычное дело— отец миллионер— раньше был парикмахером— хороший старина - почему?”
  “Ничего”, - сказал Коулмен, глядя в свои карты. “Я знаю этого парня. Я думал, он настоящий осел. Мне было интересно, кто его родственники.
  “ О, с его семьей все в порядке — в каком-то смысле. Отец владеет прокатными заводами. Ты занимаешься этим, Генри? Что ж, чтобы сделать порок отвратительным для молодежи, я обязан воспрянуть духом ”.
  “Я посмотрю”, - заметил Коулмен, медленно протягивая две голубые фишки. После этого он потянулся за спину и взял еще один бокал вина.
  Остальным казалось, что у Коулмена на душе было что-то горькое. Он играл в покер спокойно, стойко и, не меняя взглядов, следовал математической религии игры. Вне спектакля он был свирепым, почти невыносимым.
  “ Что с тобой, Руфус? ” спросил его старый друг по колледжу. “ Потерял работу? Девушка тебе изменила? Ты отличный ведущий. Мы не получаем ничего, кроме оскорблений и выпивки ”.
  * * * *
  Поздно вечером Коулмен начал неуклонно проигрывать. Тем временем он выпивал бокал за бокалом вина. В конце концов, он сделал безрассудные ставки на посредственную комбинацию, и противник последовал за ним, вдумчиво делая ставку за ставкой, неустрашимый, спокойный, абсолютно без эмоций. Коулман проиграл; он сбросил свои карты. “Никто, кроме проклятого дурака, не увидел бы этого последнего рейза при чем-то меньшем, чем полная рука”.
  “ Спокойно. Слезай. Что с тобой, Руфус? - закричали его гости.
  - Ты ведь не пьян, правда? - пуритански спросил его старый друг по колледжу.
  - Пьян? - повторил Коулмен.
  “О, послушайте, ” воскликнул какой-то мужчина, “ давайте сыграем в карты. Что это за болтовня?”
  Именно тогда, когда серый, грязный свет рассвета пробился сквозь плотные шторы и боролся на полу со слабым электрическим сиянием, Коулмен в разгар игры тяжело навалился грудью на стол. Несколько фишек с грохотом упали на пол. - Я позвоню тебе, - сонно пробормотал он.
  “Что ж, - сурово ответил какой-то мужчина, - три короля”.
  Остальные игроки с трудом извлекли пять карт из-под головы Коулмена. “ Только не пару! Ну же, ну же, так не пойдет. О, давай прекратим играть. Это самая отвратительная игра, в которой я когда-либо участвовал. Пойдем домой. Почему бы тебе не уложить его спать, Билли?”
  Проснувшись на следующее утро, Коулмен вспомнил игру в покер как нечто, происходившее в предыдущие годы. Он оделся и спустился в гриль-бар. На завтрак он заказал тосты с яйцами и пинту шампанского. Привилегия свободы принадлежала одному ирландскому официанту, и этот официант посмотрел на него, ухмыляясь. - Может быть, вы довольно весело провели время прошлой ночью, мистер Коулман?
  “Да, Пэт, - ответил Коулмен, “ это так. Это все из-за безответной любви, Патрик”. Мужчина стоял рядом с салфеткой, перекинутой через руку. Коулмен внушительно продолжал: “Пути современного любовника странны. Так вот, я, Патрик, современный любовник, и когда вчера кинжал разочарования глубоко вонзился в мое сердце, я немедленно заиграл в покер изо всех сил и, случайно, напился. Это современная точка зрения. Я знаю из достоверных источников, что в старые времена влюбленные томились. Возможно, это ложь, но, во всяком случае, в наше время мы не слишком изнываем. Мы напиваемся. Ты понимаешь, Патрик? Официант привык к разглагольствованиям во время завтрака у Коулмена. Он прикрыл рот рукой и хихикнул. “Да, сэр”.
  “ Конечно, ” задумчиво продолжил Коулмен. “Необразованные люди могли бы указать на то, что трудно поддерживать высокий уровень пьянства в течение достаточного периода времени, но в серии экспериментов, которые я собираюсь провести, я уверен, что смогу легко доказать, что они неправы”.
  “Я уверен, сэр, - сказал официант, - что юным леди не понравилось бы, если бы вы так разговаривали”.
  “ Да, без сомнения, без сомнения. У юных леди все еще довольно средневековые представления. Они не понимают. Они по-прежнему предпочитают, чтобы любовники томились.
  “ Во всяком случае, сэр, я не вижу, чтобы ваше сердце было настолько разбито. Вы, кажется, очень легко к этому относитесь.
  “Разбит!” - воскликнул Коулмен. “Легко? Чувак, мое сердце разбито вдребезги. Принеси мне еще одну маленькую бутылочку”.
  ГЛАВА VI.
  Шесть недель спустя Коулман пришел в офис владельца Eclipse. Коулмен был одним из тех гладко выбритых пожилых людей, которые в некоторых случаях излучают необычайную сдержанность и чистоту. В эти моменты его черты утрачивали свою житейскую проницательность и бесконечную подозрительность и расцветали, как лицо какого-нибудь невинного мальчика. Тогда было бы трудно сказать, сталкивался ли он когда-либо даже с таким преступлением, как ложь или сигарета. Когда он входил в офис владельца, то представлял собой совершенное подобие прекрасного, неопытного юноши. Люди обычно приходили к выводу, что это изменение произошло из-за посещения турецкой бани или какого-либо другого способа восстановления сил, но, вероятно, это было связано с силой физических характеристик.
  - Босс дома? - спросил Коулмен.
  “Да”, - сказал секретарь, указывая большим пальцем на внутреннюю дверь. В своем личном кабинете Стерджен сел на край стола, свесив одну ногу и мечтательно разглядывая стену. Когда Коулмен вошел, он быстро поднял глаза. “Руфус, - воскликнул он, - ты как раз тот человек, которого я хотел увидеть. У меня есть план. Отличный план”. Он выскользнул из-за стола и принялся оживленно расхаживать взад-вперед, глубоко засунув руки в карманы брюк, спрятав подбородок в воротник, его светло-голубые глаза горели интересом. “Теперь послушай. Это невероятно. Eclipse набирает батальон мужчин, чтобы отправиться на Кубу и сражаться с испанцами под своим собственным флагом — флагом Eclipse. Соберите обученных офицеров здесь и там - завербуйте каждого молодого дьявола, которого мы увидим — обучите их — лучшие винтовки—кучу боеприпасов-провизию — штат врачей и медсестер - пару динамитных ружей — все самое лучшее в мире. Ну разве это не здорово? Что с этим не так сейчас? А? А? Разве это не здорово? Это здорово, не так ли? А? Что ж, мой мальчик, мы освободим...
  Коулман, казалось, не воспламенился. “Меня уже арестовывали четыре или пять раз по дурацким делам, связанным с газетным бизнесом, ” мрачно заметил он, “ но меня еще ни разу не вешали. Я думаю, что твой план прекрасен.
  Стерджен остановился в изумлении. “ Да что с тобой такое? Чего ты брыкаешься?
  Коулмен медленно повел рукой. “Я устал”, - ответил он. “Мне нужен отпуск”.
  “Каникулы!” - воскликнул Стерджен. “Почему бы тебе тогда не отправиться в отпуск?”
  “ Именно по этому поводу я и пришел к вам. Вот уже три года на меня давит довольно сильное напряжение, и я хочу немного отдохнуть”.
  “ Ну, кто, разрази меня гром, удерживал тебя от этого? Это был не я.
  “Я знаю, что это был не ты, но, конечно, я хотел, чтобы газета процветала, и я хотел внести свою лепту в ее успех, но теперь, когда все в порядке, я думаю, что мог бы уехать на некоторое время, если ты не возражаешь”.
  “ Внимание! ” воскликнул Стерджен, падая в кресло и доставая чековую книжку. “ Куда ты хочешь пойти? Как долго ты хочешь отсутствовать? Сколько денег ты хочешь?”
  “Я не хочу многого. А что касается того, куда я хочу поехать, я подумал, что, возможно, мне захочется ненадолго съездить в Грецию”.
  Стерджен выписывал чек. Он поднял ручку в воздух и рассмеялся. “Странное место для отдыха. Ведь крупнейшая война современности — война, в которую может быть вовлечена вся Европа, — вероятно, начнется там в любой момент. В Греции вам вряд ли удастся отдохнуть ”.
  “Я знаю это”, - ответил Коулман. “Я знаю, что там, вероятно, будет война. Но я думаю, что это именно то, что дало бы мне покой. Я хотел бы сообщить о войне”.
  “Ты странная птица”, - ответил Стерджен, глубоко очарованный этой новой идеей. Он, по-видимому, забыл свое видение кубинского добровольческого батальона. “Военная переписка - это, пожалуй, самое оригинальное средство для отдыха, о котором я когда-либо слышал”.
  “О, это может показаться забавным, но на самом деле, сейчас мне пойдут на пользу любые перемены. Я корпел над этим старым воскресным выпуском, пока меня от него не тошнило, и иногда мне хочется, чтобы Затмение было в аду ”.
  Все в порядке”, - засмеялся владелец Eclipse. “Но я все еще не понимаю, как вы собираетесь получить отпуск от войны, которая потрясет всю Европу. Но это ваше дело. Если вы хотите стать главным корреспондентом на местах в случае любой такой войны, что ж, конечно, я был бы рад заполучить вас. Я не мог найти никого лучше. Но я не понимаю, в чем заключается твой отпуск.
  “Я позабочусь об этом”, - ответил Коулмен. “Когда я беру отпуск, я хочу провести его по—своему, и я думаю, что это будет отпуск, потому что он будет другим — разве ты не видишь - другим?”
  “Нет, я не вижу в этом никакого смысла, но если ты думаешь, что это тот способ, который тебе подходит, что ж, вперед. Сколько денег ты хочешь?”
  “Я не хочу многого, просто достаточно, чтобы мне было хорошо”.
  Стерджен что-то нацарапал в своей чековой книжке, а затем вырвал из нее чек. “ Вот тысяча долларов. Тебя устроит это для начала?
  - Этого вполне достаточно.
  - Когда ты хочешь начать?
  -Завтра.
  “О”, - сказал Стерджен. “Вы торопитесь”. Такая стремительная манера ухода с работы, казалось, понравилась ему. “Завтра”, - повторил он, улыбаясь. На самом деле он был кем-то вроде поэта, романтически использующего свои миллионы, дико тратящего их на чувства, которые могут быть с красотой или без красоты, в зависимости от сиюминутных колебаний. Смутно выраженное отчаяние, прозвучавшее в последнем заявлении Коулмена, казалось, привело его в восторг. Он ухмыльнулся и соединил кончики пальцев вместе, вытянув ноги в позе осторожного безразличия, которое могло даже означать неодобрение. - Завтра, - поддразнивающе пробормотал он.
  “ Черт возьми, ” воскликнул Коулмен, не обращая внимания на настроение собеседника, “ меня тошнит от всего этого бизнеса. Я выпускаю воскресную газету раз в неделю в течение трех лет и чувствую себя абсолютно неспособным выпустить еще одно издание. Все было бы в порядке, если бы мы работали на обычных линиях, но когда каждый выпуск представляет собой более или менее попытку превзойти предыдущий выпуск, это становится довольно утомительным, знаете ли. Если я не смогу получить отпуск сейчас, я возьму его позже в сумасшедшем доме ”.
  “ Ну, я же не возражаю против твоего отпуска. Я просто восхищаюсь тем, какой отпуск ты хочешь провести. И ”завтра" тоже, а?
  - Что ж, меня это устраивает, - угрюмо пробормотал Коулмен.
  “ Что ж, если вас это устраивает, этого достаточно. Вот ваш чек. Убирайся сейчас же и не показывайся мне на глаза, пока как следует не отдохнешь, даже если на это уйдет год.
  Он встал и стоял, улыбаясь. Он был чрезвычайно доволен собой. Ему нравилось выступать таким образом. Он был почти серафимом, когда протягивал Коулмену чек на тысячу долларов.
  Затем его поведение резко изменилось. “Подожди минутку. Я должен немного подумать об этом, если ты собираешься вести переписку. Конечно, это будет долгая и кровопролитная война”.
  -Еще бы.
  “Большая вероятность того, что в это будет втянута вся Европа. Конечно, тогда вам пришлось бы уехать из Греции и занять более выгодное положение — скажем, в Вене”.
  “Нет, мне бы не хотелось этого делать”, - решительно заявил Коулмен. “Я просто хочу позаботиться о греческой стороне дела”.
  “Это будет идиотский способ взять отпуск”, - заметил Стерджен.
  “ Что ж, меня это устраивает, ” снова пробормотал Коулмен. “ Я скажу вам, что это такое— ” неожиданно добавил он. — У меня есть кое-какие личные причины, понимаешь?
  Стерджен сиял от радости. “По личным причинам”. Он был очарован мрачной болью в глазах Коулмена и его собственной способностью избавиться от нее. “Хорошо. А теперь иди и проваливай. Я пришлю телеграммой последние инструкции о встрече с тобой в Лондоне. Как только доберешься до Греции, пришлите мне отчет о тамошней ситуации, и мы согласуем наши планы ”. Он начал смеяться. “ По личным причинам. Пойдем со мной поужинать.
  “ Я не очень хорошо могу, ” сказал Коулмен. — Если я поеду завтра, мне нужно собрать вещи...
  Но тут появился настоящий тиран, внезапно появившийся из-за завесы сантиментов, появившийся подобно красному дьяволу в пантомиме.
  “ Ты не можешь? ” огрызнулся Стерджен. — Чепуха...
  ГЛАВА VII.
  Вынырнув из-за двух отдаленных, наполовину затопленных дюн, на которых стояли стройные сторожевые маяки, пароход начал мягко, вкрадчиво крениться. Пассажиры в своих каютах видели, как через определенные промежутки времени мимо иллюминаторов проносились брызги. Волны торопливо бились о борта огромного летучего парохода и вскипали за кормой беспорядочным бело-зеленым хаосом. С верхушек огромных воронок струились ровные клубы дыма, которые тут же были разорваны в клочья стремительным ветром. Тем временем, когда пароход устремился на северо-восток, мужчины в кепках и ольстерах с комфортом расхаживали по палубе, а стюарды расставляли шезлонги для приема различных женщин, которые выходили из своих кают с ковриками.
  В курительной комнате старые путешественники устраивались поудобнее, в то время как новые путешественники рассматривали их с застенчивым уважением. Среди пассажиров Коулмен нашел несколько знакомых, в том числе оптового виноторговца, чикагского железнодорожного магната и нью-йоркского миллионера. Они жили практически в курительной комнате. Необходимость время от времени гнала их в салон или к своим койкам. Однажды миллионер действительно отсутствовал в компании, когда писал короткую записку своей жене.
  Когда показался ирландский берег, Коулман вышел на палубу, чтобы взглянуть на него. Высокая молодая женщина немедленно остановилась, пока он не подошел к ней. - Что ж, из всех невежливых мужчин, Руфус Коулман, ты звезда! - воскликнула она, смеясь, и протянула руку.
  “ Конечно, ужасно сожалею, - пробормотал он. “ Весь рейс играл в покер в курительной комнате. Только сейчас взглянул на список пассажиров. Почему ты не прислал мне весточку?” Эта ложь была рассказана так скромно и искренне, что, когда девушка устремила свои блестящие глаза прямо на их автора, в их негодовании была смесь восхищения.
  “Прислать вам открытку? Я не верю, что вы умеете читать, иначе вы бы знали, что я должен плыть на этом пароходе. Если бы я не был болен до сегодняшнего дня, вы бы увидели меня в салоне. На следующей неделе я открываюсь в театре "Фолли". Дорогой старина Ланнон, ты же знаешь”.
  “Конечно, я знал, что ты поедешь”, - сказал Коулмен. “Но я думал, ты поедешь позже. В чем ты открываешься?”
  “Лети ночью. Пойдем прогуляемся со мной. Видишь тех двух старушек? Они следили за мной, как ястребы, с тех пор, как мы покинули Нью-Йорк. Они ожидали, что я буду флиртовать с каждым мужчиной на борту. Но я обманула их. Я была такой же великолепной. Я должна была быть такой ”.
  Когда пара направилась к корме, огромные сияющие зеленые волны тщетно разбивались о борт парохода. На севере виднелась унылая береговая линия Ирландии. Несчастный человек, восемьдесят четыре раза пересекавший Атлантику, декламировал перед группой новичков. Почтенный банкир, закутанный в пледы, спал в своем шезлонге.
  “ Что ж, Нора, ” сказал Коулман, “ надеюсь, ты снискаешь успех в Лондоне. Ты заслуживаешь этого, если кто-нибудь это заслужит. Ты много работал”.
  “Усердно работала”, - воскликнула девушка. “Думаю, да. Восемь лет назад я сидела в последнем ряду. Теперь я в центре сцены, когда захочу. Я заставил Чалмерса вырезать ту замечательную сцену из второго акта между королевой и Родольфо. Идея! Неужели он думал, что я это выдержу? И только потому, что он тоже был влюблен в Клару Тротвуд.
  Коулман был мечтателен. “Помнишь, когда я был драматургом в ”Газетт" и написал первое объявление?"
  “Действительно, хочу”, - нежно ответила девушка. “Действительно, хочу, Руфус. О, это был отличный подъем. Я полагаю, это было первое, что произвело впечатление на старину Оливера. До этого он никогда бы не поверил, что от меня есть какой-то толк. Дай мне руку, Руфус. Давайте пройдемся перед двумя пожилыми женщинами. Коулман пристально посмотрел на нее. Ее голос слегка дрожал. Ее глаза блестели, как будто она вот-вот расплачется.
  “ Боже мой, ” сказал он. “ Ты все та же прежняя Нора Блэк. Я думал, к этому времени ты будешь гордой и ”властной".
  “ Только не моим друзьям, ” пробормотала она. “ Только не моим друзьям. Я всегда одна и та же и никогда не забываю. Руфус”.
  - Что “Никогда не забывать”? - спросил Коулмен.
  “Если кто-нибудь делает мне одолжение, я никогда этого не забуду, пока жива”, - пылко ответила она.
  “ О, ты не должна быть такой сентиментальной, Нора. Ты помнишь ту пьесу, которую купил у маленького Бена Уиппла только потому, что он однажды прислал тебе цветы в старые добрые времена, когда ты был беден и лежал в постели больным. Чувство благодарности обошлось вам в тот раз более чем в восемь тысяч долларов, не так ли? Коулмен от души рассмеялся.
  “ О, дело вовсе не в цветах, ” серьезно перебила она. “ Конечно, Бен всегда был милым мальчиком, но ведь его пьеса стоила тысячу долларов. Это все, что я ему дал. Я потерял еще немного, пытаясь добиться успеха. Но это было слишком хорошо. Вот в чем была проблема. Это было слишком хорошо для публики. Мне было ужасно жаль бедного маленького Бена.
  “Слишком хорош?” - усмехнулся Коулмен. “Слишком хорош? Слишком безразлично плох, вы хотите сказать. Моя дорогая девочка, ты не должна воображать, что знаешь хорошую пьесу. Это совсем не так.
  Она резко остановилась и повернулась к нему лицом. Это царственное создание смотрело на него так сурово, что Коулмен на мгновение испытал благоговейный трепет, словно находился в присутствии великого ума. “Ты хочешь сказать, что я не художница?” - спросила она.
  Коулман оставался невозмутимым. “Меня никогда не награждали за то, что я информировал людей об их собственных делах, - заметил он, - но я должен сказать, что вы были примерно таким же художником, как и я”.
  Слегка нахмурившись, она обдумала этот ответ. Затем внезапно рассмеялась. “ Нет смысла сердиться на тебя, Руфус. Ты всегда был безнадежным негодяем. Но, ” добавила она с детской грустью, - ты когда-нибудь видел “Полет ночью"? Тебе не кажется, что мой танец во втором акте артистичен?”
  “Нет, ” сказал Коулмен, - я еще не смотрел “Полет ночью", но, конечно, я знаю, что ты самая красивая танцовщица на сцене. Все это знают”.
  Казалось, что ее рука сжала его руку сильнее. Ее лицо сияло.
  “ Ну вот! ” воскликнула она. “ Теперь ты прощен. Ты хороший мальчик, Руфус... иногда.
  Когда мисс Блэк ушла в свою каюту, Коулмен направился в курительную. Каждый мужчина, находившийся там, тайно или открыто рассматривал его. Он лениво опустился на стул за столом, за которым виноторговец, чикагский железнодорожный король и нью-йоркский миллионер играли в карты. Они благородно притворились, что не замечают его. На покрытом клеенкой столе были разложены карты, поворот за поворотом.
  Наконец виноторговец, не поднимая головы, чтобы обратиться к конкретному человеку, сказал: “Новое завоевание”.
  Окликнув стюарда, Коулмен попросил бренди с содовой.
  Миллионер сказал: “Во всяком случае, он хитрый негодяй”. Железнодорожник ухмыльнулся. После напряженного молчания виноторговец спросил: “Ты давно знаешь мисс Блэк, Руфус?”
  Коулмен презрительно посмотрел на своих друзей. - Что с вами, ребята, вообще не так?
  Беззаботно ответил чикагец. “О, ничего. Ровным счетом ничего”.
  За ужином в переполненном салоне Коулмен заметил, что многие пассажиры посмотрели сначала на Нору Блэк, а затем на него, как будто соединяя их в каком-то ходе мыслей, движимых узким кругозором на борту корабля и ощущением тайны, которая окружает жизнь красавиц сцены. По правую руку от капитана сидела сияющая и великолепная Нора, демонстрируя под пристальным многозначительным взглядом отработанное и глубокое самообладание, которое для обычных людей было ужасающим достоинством.
  Направляясь после ужина в курительную комнату, Коулмен встретил нью-йоркского миллионера, который казался взволнованным. Он по-братски взял Коулмена под руку. “ Послушай, старина, представь меня, ладно? Я с ума схожу от желания познакомиться с ней.
  - Вы имеете в виду мисс Блэк? - спросил Коулмен.
  “ Ну, я не уверен, что имею на это право. Конечно, вы знаете, что она ни с кем не встречалась на борту. Но я спрошу ее — конечно.
  “ Спасибо, старина, спасибо. Мне было бы щекотно до смерти. Пойдем, выпьем. Когда ты ее спросишь?
  “ Ну, я не знаю, когда увижу ее. Полагаю, завтра...
  Однако не успели они долго пробыть в курительной, как появился палубный стюард с карточкой для Коулмена. На ней было написано: “Пришли прогуляться?” Все видели, как Коулман прочитал эту карточку, а затем поднял глаза и что-то прошептал палубному стюарду. Палубный стюард наклонил голову и что-то тихо прошептал в ответ. В гуле разговора наступила внезапная пауза. Интерес был острым.
  Коулман небрежно откинулся на спинку стула, попыхивая сигарой. Он спокойно включился в дискуссию о сравнительных достоинствах некоторых трансатлантических линий. Через некоторое время он выбросил сигару и встал. Мужчины кивнули. “ Разве я вам не говорил? Его нарочито томный уход был драматичным из-за пристального внимания курительной комнаты.
  На палубе он обнаружил расхаживающую взад-вперед Нору. “ Ты не торопился, - сказала она, когда он присоединился к ней. Мерцали огни Квинстауна. С суши дул теплый ветер, пропитанный влагой от разбитого дождем дерна.
  “Что ж, - сказал Коулмен, - мы очень взволновали всех этих придурков”.
  “Ну и какое тебе дело?” - спросила девушка. “Тебе ведь все равно, не так ли?”
  “Нет, мне все равно. Только довольно абсурдно, когда за тобой все время наблюдают”. Он сказал это именно так, как будто ему претило, что за ним наблюдают в данном случае. “Да, кстати”, - добавил он. Затем он сделал паузу на мгновение. “О — мой друг — неплохой парень — он попросил меня представить его. Конечно, я сказал ему, что спрошу тебя.
  Она сделала презрительный жест. “ О, еще один Вилли. Скажи ему "нет". Скажи ему, чтобы шел домой к своей семье. Скажи ему, чтобы убегал.
  “ Он неплохой парень. Он... — неуверенно произнес Коулмен. - Он, вероятно, каждый вечер был бы в театре в ложе.
  “ да, и напиться, и бросить бутылку вина на сцену вместо букета. Нет, - решительно заявила она, - я его не увижу.
  Коулмена, казалось, этот ультиматум не угнетал. “О, хорошо. Я пообещал ему — вот и все”.
  - Кроме того, ты очень торопишься избавиться от меня?
  “ Избавиться от тебя? Чепуха.
  Они шли в тени. - Как долго ты собираешься пробыть в Лондоне, Руфус? - тихо спросила Нора.
  “ Кто? Я? О, я отправляюсь прямо в Грецию. Первым поездом. Ты же знаешь, скоро будет война.
  “ Война? Почему, кто будет сражаться? Греки и—что?
  “ Турки. Я направляюсь прямо туда.
  “ Ну, это ужасно, Руфус, ” сказала девушка печально и потрясенно. - Ты можешь пораниться или что-нибудь в этом роде. Наконец она спросила: “А ты вообще не собираешься когда-нибудь быть в Лондоне?”
  “О, - ответил он, выпятив губы, - я, возможно, остановлюсь в Лондоне на три-четыре дня по пути домой. Я в этом не уверен.
  -И когда это произойдет?
  “ О, я не могу сказать. Это может быть через три-четыре месяца, а может быть, и через год. Когда война прекратится”.
  Последовало долгое молчание, пока они ходили взад и вперед по раскачивающейся палубе.
  “ Знаешь, ” сказала наконец Нора, “ ты мне нравишься, Руфус Коулман. Я тоже не знаю никакой веской причины для этого, разве что потому, что ты такой грубиян. Так вот, когда я спрашивал тебя, останешься ли ты в Лондоне, ты был совершенно отвратителен. Ты же знаешь, я волновался.
  “ Я— отвратительный? ” воскликнул Коулмен, изображая изумление. - Да что я такого сказал?
  “ Дело не столько в том, что ты сказал— - медленно начала Нора. Затем она внезапно сменила тон. “ О, ладно, давай больше не будем об этом. Это слишком глупо. Только... иногда ты бываешь неприятным человеком.
  Утром, когда судно поднималось по Ирландскому каналу, Коулмен был на палубе и украдкой наблюдал за лестницей в каюту. После двух часов ожидания он нацарапал сообщение на карточке и отправил ее ниже. Он получил ответ, что у мисс Блэк разболелась голова и она чувствует себя слишком плохо, чтобы выйти на палубу. Он направился в курительную. Трое картежников подняли головы, ухмыляясь. “В чем дело?” - спросил виноторговец. “Вы выглядите сердитым”. На самом деле Коулмен намеренно придал своему лицу приятное и довольное выражение, поэтому на мгновение разозлился на виноторговца.
  “Черт бы побрал эту девчонку”, - подумал он про себя. “Ей удалось заставить всех этих попрошаек смеяться надо мной”. Он размышлял о том, что если бы у него был еще один шанс, он бы показал ей, каким неприятным, отвратительным или негодяем он был при некоторых обстоятельствах. Он с сожалением подумал, что самодовольство, с которым он принял дружеские отношения с красавицей путешествия, возможно, было несколько преувеличенным. Возможно, он немного переборщил. Его раздражали взгляды других мужчин в курительной комнате, которые, казалось, теперь заметили его замешательство. Что касается Норы Блэк, он думал о ней с тоской и гневом как о превосходной женщине, общество которой было честью и радостью, платой за любые жертвы.
  “В чем дело?” - настаивал виноторговец. “Ты выглядишь недовольным”.
  Коулмен рассмеялся. - Правда?
  * * * *
  В Ливерпуле, когда несколько буксиров медленно подводили пароход к пристани, пассажиры столпились на палубе со своими сумками. Прощания падали, как опадают сухие листья с огромного дерева. Стюарды разгружали небольшие горки багажа, помеченные ярко-красными ярлыками. Судно уже стояло у причала, когда мисс Блэк вышла из своей каюты. Коулмен в это время смотрел в сторону берега, но трое его ближайших друзей тут же подтолкнули его локтем. “Что? Вот она? О, мисс Блэк?” Он спокойно направился к ней. Невозможно было сказать, заметила ли она его приближение или это была случайность, но, во всяком случае, она внезапно повернулась и направилась к корме корабля. Десять бдительных сплетников заметили, что Коулман направился в ее сторону, и более половины пассажиров отметили его поражение. Он небрежно развернулся и вернулся к своим трем друзьям. У них были колики от грубого, но безмолвного веселья. Коулмен был рад, что путешествие закончилось.
  После вежливых переговоров на английской таможне путешественники направились к ожидающему поезду. Какой-то проворный маленький театральный агент, присланный из Лондона, бросился вперед, чтобы встретить мисс Блэк. Он заказал для нее купе первого класса и в порыве энтузиазма и восхищения усадил туда ее и ее горничную. Коулмен, угрюмо проходя вдоль ряда автобусов, услышал голос Норы, окликающей его.
  “Руфус”. Вот она, в рамке, в окне кареты, красивая и лучезарно улыбающаяся. Все, кто находился поблизости, обернулись, чтобы созерцать это видение.
  “О, ” сказал Коулмен, подходя ближе, - я думал, у меня не будет возможности попрощаться с тобой”. Он протянул руку. “До свидания”.
  Она надулась. “ Ну, в этом купе полно места. Увидев, что около сорока человек завороженно наблюдают за ней, она отошла немного назад. - Пойдем в это купе, Руфус, - сказала она.
  “ Спасибо. Я предпочитаю курить, ” сказал Коулмен. Он резко вышел.
  По дороге в Лондон он размышлял в своем углу о двух противоположных эмоциях, которые испытал, отказавшись от ее приглашения. На вокзале Юстон в Лондоне он давал указания носильщику, который нес его багаж, когда услышал голос Норы у себя за плечом. “Ну, Руфус, ты, надутый мальчишка, - сказала она, - я буду в “Сесиле". Если у тебя будет время, зайди ко мне”.
  “Спасибо, я уверен, моя дорогая Нора”, - пылко ответил Коулмен. “Но, честно говоря, я уезжаю в Грецию”.
  Рядом с ними была остановлена карета, и шустрый маленький агент ждал их. Горничная распоряжалась погрузкой массы багажа в четырехколесный кэб. “ Ну, так или иначе, посадите меня в мой экипаж, - сказала Нора. - У тебя еще будет для этого время.
  Потом она обратилась к нему из темноты.
  - А теперь, Руфус, ты должен навестить меня, как только снова попадешь в Лондон. Она мгновение поколебалась, а затем, ослепительно улыбнувшись ему, сказала: “Грубиян!”
  ГЛАВА VIII.
  Как только Коулмен занес свои вещи в гостиницу, его быстро покатили в экипаже по задымленному Стрэнду, через темный город, со стен которого стекала вода, как со стен пещеры, а проходы освещались только горящими желтыми и красными вывесками.
  Уокли, лондонский корреспондент Eclipse, вскочил со стула с криком радости и облегчения при виде Коулмена. “Телеграммы”, - закричал он. “Ничего, кроме телеграмм! Все люди в Нью-Йорке пишут вам телеграммы. Провода стонут вместе с ними. И мы тоже стонем вместе с ними. Они поступают сюда пачками. Однако нет причин, по которым вы должны читать их все. Многие из них схожи по словам, и еще больше схожи по духу. Смысл всего этого в том, что вы быстро добираетесь до Греции, прихватив с собой огромные суммы денег и огромную власть над нациями ”.
  - Ну, и когда начинается скандал?
  “Самые проницательные журналисты Европы каждый год, начиная с 1878 года, предсказывают всеобщий европейский крах, “ сказал Уокли, - и пророки плачут. Англичане - единственные люди, которые могут вести войны в установленные сроки, и им приходится делать это в самых разных уголках земного шара. Я боюсь, что военный бизнес становится захудалым. В домиках одиноких волков, военных корреспондентов, царит скорбь. Однако, мой мальчик, не прячь лицо в одеяло. Это греческое дело выглядит очень многообещающим, очень многообещающим ”. Затем он начал перечислять поезда и стыковки. “Дувр, Кале, Париж, Бриндизи, Корфу, Патры, Афины. Это ваша игра. Предполагается, что вы преодолеете этот маршрут в кратчайшие сроки, но вы не выиграете времени, начав раньше завтрашнего дня, так что до тех пор можете остыть здесь, в Лондоне. Жаль, что я не иду с тобой”.
  Коулмен вернулся в свой отель, как рыцарь, нетерпеливый и свирепый из-за того, что его на какое-то время вывели из седла. Он отправился на поздний ужин в гриль-бар, и когда он сидел там в одиночестве, компания из четырех или пяти человек заняла столик прямо за ним. Они много разговаривали еще до того, как уселись за стол, и он сразу узнал голос Норы Блэк. Очевидно, она была королевой над небольшой группой благоговейных поклонников мужского пола.
  То ли случайно, то ли по какой-то странной причине она села спина к спине со стулом Коулмена. Ее рукав из душистой ткани почти касался его плеча, и он почувствовал соблазнительный аромат корня ириса и фиалки. Он пил бутылочный стаут, запивая его отбивной; он сидел с деревянным лицом.
  “ О, маленький лорд? Нора плакалась какому-то рабу. “Теперь, знаете ли, он совсем не подходит. Он слишком ужасно обаятелен. Он сидит и размышляет пятнадцать минут, а затем делает мне прекрасный комплимент. Затем он размышляет еще пятнадцать минут и готовит еще одно замечательное блюдо. Это слишком утомительно. Ты знаешь, какой мужчина. Мне нравится? спросила она мягко и доверительно. И тут она откинулась на спинку стула, пока. По покалыванию Коулмен понял, что ее голова была всего в нескольких дюймах от его головы. Ее рукав коснулся его. Он стал еще более деревянным под действием чар корня ириса и фиалки. Ее придворные считали все это грациозной позой, но Коулман считал иначе. Ее голос понизился до текучей сирены суккуба. “Ты знаешь, какой мужчина мне нравится? Действительно нравится? Мне нравятся мужчины, которых женщина не может покорить тысячью различных способов за пять минут. В нем, должно быть, есть немного стали. Он заставляет меня восхищаться им больше всего, когда он остается невозмутимым; невозмутимость меня привлекает. Ах, это единственный тип мужчин, который может когда-либо разбить сердце среди нас, женщин мира. Его невозмутимость ненастоящая; нет; это просто искусство, но это высокоразвитое искусство, и довольно часто мы не можем пробиться сквозь него. На самом деле мы не можем. И тогда мы, возможно, действительно начнем— э—э... заботиться о мужчине. Действительно можем. Разве это не забавно?”
  В конце концов Коулмен встал и вышел из комнаты, куря сигарету. Он не предал, это знак. Прежде чем за ним тихо хлопнула дверь, Нора рассмеялась немного вызывающе, возможно, немного громко. Это заставило каждого мужчину в гриль-баре навострить уши. Что касается ее придворных, они были в восторге. Описывая мужчину-завоевателя, она легко добилась того, что каждый из них задался вопросом, не его ли она имела в виду. Каждый мужчина был совершенно уверен, что в его составе достаточно стали, и это, казалось, было главным моментом.
  Коулмен задержался на некоторое время в курительной, а затем отправился к себе. На самом деле он был несколько озадачен тем, что красота Норы Блэк проецировалась на его стремление к Греции и Марджори, его мысли были двойственными. Однажды он уже собирался послать свою открытку в гостиную Норы Блэк, поскольку Греция находилась очень далеко и он не мог выехать раньше завтрашнего дня. Но он подозревал, что привлек интерес актрисы из-за своего недавнего проявления неприступного спокойствия в присутствии ее поклонников. Если бы он сейчас отправил свою открытку, это была бы форма капитуляции, и он знал, что она из тех, кто безжалостно пользуется преимуществом. Он не допустил бы такой тактической ошибки. Напротив, он ложился спать и думал о войне,
  На самом деле ему было легко сосредоточиться на предстоящей войне. Он считал себя циничным в большинстве дел, но он не мог быть циничным в отношении войны, потому что ничего из этого не видел. Его обновленное воображение начало трепетать от грохота битвы, в его воображении промелькнули все молнии в картинах Детеля, де Невиля и Моро; взмыленная батарейная конница с ревом несется по мостам; великие кирасиры сломя голову бросаются на непобедимые краснолицые шеренги немецкой пехоты; яростные и кровавые схватки на улицах маленьких деревень северо-востока Франции. По крайней мере, в одном он все еще чувствовал дух дебютантки. В этом вопросе войны он тоже был похож на молодую девушку, начинающую свой первый оперный сезон. На следующее утро Уокли увидел, что такое настроение странным образом действует на Коулмена, и захихикал от удивления и ликования. Обычная манера поведения Коулмана вернулась к нему только после того, как он заметил, что Уокли оценил его состояние, а затем пренебрежительно обошелся с ним в соответствии с ритуалом воскресного редактора New York Eclipse. В скобках можно было бы сказать, что если Коулмен сейчас и вспомнил Нору Блэк, то только для того, чтобы на мгновение подумать о ней с ироничным самодовольством. Он избил ее.
  Когда поезд отошел от станции, Коулмен почувствовал трепет. Была ли когда-нибудь судьба менее порочной? Война и любовь — война и Марджори - сочетались в Греции, и он мог одним ударом копья поражать обоих богов. Это была отличная игра, и ни один мужчина не был так счастлив на каникулах. Он постоянно улыбался про себя, а иногда даже собирался заговорить вслух. И это несмотря на присутствие в купе двух попутчиков, которые сохранили в своих неприятно жестких, ледяных и бескомпромиссных манерах многие более или менее нелепые традиции английского вагона первого класса. Тонкий юмор Коулмена однажды подвел его, когда он обратился к одному из этих пассажиров, и мужчина просто ответил недоверчивым взглядом, как будто обнаружил, что путешествует в одном купе с зебу. Это внезапно привело Коулмена в дурное расположение духа, и ему захотелось задать этому человеку вопросы, касающиеся его образования и нынешнего психического состояния: и так до тех пор, пока поезд не прибыл в Дувр, его раздувшаяся душа была на грани разрушения. На пакетботе, пересекающем ла-Манш, он тоже почти вернулся к обычному образу Руфуса Коулмена, поскольку весь мир страдал от морской болезни, а он не мог найти каюту, в которой можно было бы от нее спрятаться. Однако он получил большое утешение, заказав бутылку шампанского и выпив ее на виду у людей, отчего у них еще больше усилилась морская болезнь. От Кале до Бриндизи на самом деле ничто не вызывало его неодобрения, кроме скорости поезда, поведения некоторых пассажиров, качества подаваемой еды, манер охранников, температуры в вагонах, взимаемых цен и продолжительности поездки.
  Со временем, словно в видении, он переехал из убогого Бриндизи на очаровательный Корфу, с Корфу в маленький, разрушенный войной город Патры, а из Патр по железной дороге со скоростью запряженной волами телеги в Афины.
  С мрачной довольной улыбкой, окруженный в своем экипаже всем своим прекрасным коричневым багажом, он пронесся по пыльным улицам греческой столицы. Как только машина прибыла на большую площадь с террасами перед желтым дворцом, греческие новобранцы в одежде, представляющей множество профессий и характеров, маршировали, приветствуя Грецию и короля. Офицеры стояли на маленьких железных стульях перед кафе; все мальчишки прибежали с криками; дамы махали носовыми платками с балконов; весь город был оживлен скачущим и радостным энтузиазмом. Афиняне — как дракониды, так и кто—либо другой - сохранили приверженность своим славным традициям, и казалось, что в белой пыли, которая поднималась с площади и плыла по фасаду дворца цвета старой слоновой кости, были души умелых солдат прошлого. Коулман был почти опьянен этим. Казалось, это прославляло его собственные мотивы, его мотивы любви и стремление побеждать в любви.
  Когда экипаж подъехал к отелю "Англетер", Коулман обнаружил, что служащие заведения не одним глазом наблюдают за происходящим на площади, но вскоре они обратили внимание на прибытие джентльмена с таким количеством красивых кожаных чемоданов, на каждом из которых были начертаны инициалы “R. C.”. Коулман позволил им вести себя, следовать за ним, дирижировать им и говорить на плохом английском, не обращая внимания ни на их слова, ни на их приветствия, ни на их работу. Его разум быстро сосредоточился на том факте, что здесь, вероятно, находится штаб-квартира партии Уэйнрайтов, и, поскольку по его венам струился прилив его западной расы, он почувствовал, что задохнется и умрет, если не узнает об Уэйнрайтах в первые две минуты. Это была трагическая авантюра - пытаться заставить левантийский разум понять что-то не так, что первой мыслью новоприбывшего было установить местонахождение некоторых из его друзей, а не в беспорядке врываться в ту часть отеля, за которую он был готов платить арендную плату. На самом деле ему не удалось произвести на них такое впечатление; не удалось в мрачном гневе, но, тем не менее, не удалось. В конце концов он был просто вынужден уступить процессии мужчин, поднимавшихся по широкой, устланной красным ковром лестнице, каждый из которых был нагружен багажом Коулмена. Тогда люди в гостиничном бюро смогли понять, что у иностранного джентльмена, возможно, на уме что-то другое. Они лениво приподняли брови, когда он заговорил о компании Уэйнрайтов, с легким удивлением, что он еще не узнал, что они уехали на некоторое время. Они отправились на какую-то экскурсию. Куда? О, в самом деле — это было почти смешно, в самом деле - они не знали. Были ли они уверены? Ну да — это было почти смешно, в самом деле — они были совершенно уверены. Откуда джентльмен мог узнать о них? Ну, они - как они объяснили — не знали, но — вполне возможно — американский министр мог знать. Где его можно было найти? О, это было очень просто. Было хорошо известно, что у американского министра были апартаменты в отеле. Был ли он дома? Ах, этого они сказать не могли. Итак, Коулмен, радуясь своему окончательному освобождению и все еще ощущая на себе дорожную грязь, несколько яростно набросился на секретаря достопочтенного. Томас М. Горднер из Небраски, посол Соединенных Штатов в Греции. Секретарь встал из-за своего стола, возникшего из-за случайного скопления книг и правительственных брошюр. “ Да, конечно. мистер Горднер на месте. Если бы вы дали мне свою визитку...
  Напрямую. Коулмена ввели в другую комнату, где тихий мужчина, сворачивавший сигарету, откровенно, но внимательно посмотрел ему в глаза. “Уэйнрайты” спросили министра сразу после этого вопроса. “Почему, я сам в настоящее время чрезвычайно обеспокоен их судьбой. Боюсь, они влипли в неприятности.
  “ Неужели? - спросил Коулмен.
  “ Да. Этот маленький профессор довольно—упрямый, не так ли? Он хотел совершить экспедицию в Никополь, и я объяснил ему все возможности войны и умолял его, по крайней мере, не брать с собой жену и дочь”.
  - Дочь, - пробормотал Коулмен, словно во сне.
  “ Но у этого маленького старичка была голова как камень, и он только посмеялся надо мной. Конечно, эти молодые студенты-злодеи были только рады перспективе войны, но со стороны мужчины было глупо и абсурдно везти туда свою жену и дочь. Они сейчас там, наверху. Я не могу добиться от них ни слова и перекинуться с ними парой слов”.
  Коулмен задыхался. “ Где находится Никополис? - спросил он.
  Министр внезапно взглянул на человека, стоявшего перед ним. - Никополис находится в Турции, - мягко ответил он.
  Турция в то время считалась страной проволочек, коррупции, турбулентности и массовых убийств. Это значило все. Более половины христиан мира содрогнулись при упоминании Турции. Губы Коулмена сжались и, возможно, побледнели, а его подбородок странно выдвинулся вперед - один, два, три раза. “Как мне добраться до Никополиса?” - спросил он.
  Министр улыбнулся. “Вам потребовалось бы добрых четыре дня, если бы вы смогли добраться туда, но на самом деле вы не можете добраться туда в настоящее время. Греческая и турецкая армии смотрят друг на друга с берегов реки Арта — река является там границей - и Никополис оказывается не на той стороне. Вы не можете добраться до них. Силы в Арте будут сражаться в течение трех дней. Я знаю это. Конечно, я уведомил наше представительство в Константинополе, но, учитывая турецкие методы связи, Никополис примерно так же далек от Константинополя, как Нью-Йорк от Пекина.
  Коулмен встал. “Они влипли в неприятную историю”, - сердито сказал он. - Что ж, уверен, я вам тысячу раз обязан.
  Священник слегка приоткрыл глаза. Вы ведь не собираетесь пытаться связаться с ними, не так ли?
  “Да”, - рассеянно ответил Коулмен. “Я собираюсь попробовать. Мои друзья, ты же знаешь...
  В бюро отеля корреспондент обнаружил несколько телеграмм, ожидавших его из отдела оповещения New York Eclipse. Одно из них гласило: “Государственный департамент сообщает о тяжелом положении партии Уэйнрайт, которая где-то потерялась; найдите их. Затмение”. Когда Коулман прочитал сообщение, он начал улыбаться с серафическим блаженством. Могла ли судьба когда-либо быть менее извращенной.
  После чего он улетел в Афины. И это вызвало немалое удивление некоторых афинян. Он нашел и немедленно профинансировал молодого англичанина, который во время своего отсутствия на фронте будет работать корреспондентом "Затмения" в столице. Он взял себе драгомана, а затем купил трех лошадей и нанял конюха с такой скоростью, что небольшая толпа у лавки торговца лошадьми вышла на тротуар и смотрела, как этот удивительный молодой человек возвращается к своему отелю. Он уже довел своего драгомана до странного состояния восточного замешательства и паники, в котором тот мог только торопливо и беспомощно расхаживать туда-сюда, а на лице его тем временем читалась агония. Собственное полевое снаряжение Коулмена было заказано по телеграфу из Нью-Йорка в Лондон, но необходимо было закупить много мясных консервов, шоколада, кофе, свечей, патентованных продуктов питания, бренди, табака, лекарств и других вещей.
  В ту ночь он лег спать, чувствуя себя более умиротворенным. Обратный поезд в Патры должен был отправляться рано утром, и он чувствовал удовлетворение человека, который наконец-то собирается отправиться в свой собственный великий поиск. Прежде чем погрузиться в сон, он услышал ликующие крики толпы на улицах, и эти крики тронули его так же, как и утром. Он чувствовал, что народное ликование на самом деле было аккомпанементом его первобытному разуму, причине любви и стремления побеждать в любви — точно так же, как в театре, музыка сопровождает героина в его продвижении. Однажды он встал ночью, чтобы изучить карту Балканского полуострова и запечатлеть в памяти точное положение Никополя. Это было важно.
  ГЛАВА IX.
  Драгоман КОУЛМЕНА разбудил его перед самым рассветом. Корреспондент облачился в один из своих новых костюмов цвета хаки — бриджи для верховой езды и тунику с хорошо заметными карманами на пуговицах — и в сопровождении кое-чего из своего прекрасного коричневого багажа они отправились на вокзал.
  Поездка в Патры при обычных обстоятельствах вызывает ужас. Она начинается ранним утром и заканчивается в сумерках. Для Коулмена, только что приехавшего из Патр в Афины, это путешествие из Афин в Патры имело все раздражающие элементы вынужденного отречения. Более того, он не был готов ни к тому, чтобы с благоговением взирать на древний город Коринф, ни к тому, чтобы с восхищением любоваться прозрачными красотами одноименного залива с его оливковыми рощами на берегу. Его не взволновал Парнас, далекое снежное поле высоко на черных склонах гор по ту сторону залива. Нет; он хотел поехать в Никополь. Он прошел над могилами древней расы, отблеск могучего разума которой пробивался, едва тускнея, сквозь омрачающие века. Нет, он хотел отправиться в Никополь. Поезд двигался черепашьей скоростью, и если Коулмен и проявлял интерес, то только к людям, которые выстроились вдоль маршрута и подбадривали солдат в поезде. В купе Коулмена сидел жирный человек, который немного говорил по-английски. Он объяснил, что он поэт, поэт, который теперь не пишет ни о чем, кроме войны. Когда мужчина находится в погоне за своей любовью и известно, что успех по крайней мере отдаленный, это часто снимает его напряжение, если время от времени ему становится очень скучно.
  Поезд действительно должен был наконец прибыть в Патры, даже если это была черепаха, и когда это произошло, появился посыльный из отеля, который солгал в интересах отеля, сказав, что в ту ночь парохода до Месалонги не было. Когда, слишком поздно, Коулмен узнал правду об этом деле, его несчастного драгомана ждал период позора и страданий. Однако, прогуливаясь по площади в Патрах, среди мальчишек-газетчиков со всех сторон, благодаря слухам и правде, Коулман узнал кое-что, что было ему выгодно. Греческий флот бомбардировал Превасу. Преваса находилась недалеко от Никополя. Противоборствующие армии в Арте были заняты, в основном артиллерийской дуэлью. Арта находилась на пути из Никополя в Грецию. Услышав эту новость на залитой солнцем площади, он не проявил слабости, но в темноте своего номера в отеле ему показалось, что Марджори окружена непреодолимыми стенами пламени. Он мог смотреть из своего окна в черную северную ночь и чувствовать каждую каплю отвратительных обстоятельств. Это ужаснуло его; у него не было возможности вызвать дюжину репортеров и отправить их сломя голову выполнять все, что угодно. С таким же успехом он мог бы вообще обойтись без языка, если бы это могло послужить ему хорошей речью. Он был один, лицом к лицу с черным, зловещим турецким севером, за которым бушевало смертоносное пламя; за этим пламенем была Марджори. Это действовало на него до тех пор, пока он не почувствовал себя обязанным позвать своего драгомана, а затем, сидя на краю кровати и красноречиво помахивая трубкой, он описал тяжелое положение нескольких очень дорогих друзей, которые были отрезаны в Никополе в Эпире. Часть его речи была почти задумчивой в желании вызвать сочувствие у своего слуги, но в конце он дал понять драгоману, что он, Коулмен, идет им на выручку, и вызывающе спросил наемника, готов ли тот пойти с ним. Но он не знал греческой природы. Через две минуты драгоман заливался слезами энтузиазма, и за эти слезы Коулмен был безмерно благодарен, потому что ему не сказали, что любая из наиболее грубых форм сентиментальности доводит простого грека до высшей степени, но иногда, когда дело доходит до того, что американцы называют “показухой”, когда его загоняют в последний угол с единственной привилегией умереть за эти сентименты, возможно, он не всегда проявляет те таланты, которыми, как предполагается, обладает бульдог. После этого он часто заходит в кафе и произносит речь, как любой обычный парижанин.
  Утром пароход перевез их через пролив и высадил близ Месалонги, у подножия железной дороги, ведущей в Агринион. В Агринионе Коулман наконец начал чувствовать, что приближается к своей цели. В городе было много солдат, которые с восторгом и аплодисментами встретили этого джентльмена в изысканной одежде цвета хаки, с его револьвером, полевым биноклем, флягой и драгоманом. Драгоман, конечно, солгал и громко заявил, что джентльмен в изысканном костюме цвета хаки был известным английским солдатом, который, естественно, пришел помочь кресту в его борьбе с полумесяцем. Он также сказал, что у его хозяина были три превосходные лошади, прибывшие из Афин под присмотром конюха, и он, несомненно, собирался присоединиться к кавалерии. После чего солдаты пожелали обнять и расцеловать джентльмена в изысканной одежде цвета хаки.
  Там была более или менее потасовка. Коулмен предпочел бы пинать и колотить кулаками, но обнаружил, что с помощью серии неуловимых движений может уклоняться от проявлений привязанности, не теряя своей популярности. В сопровождении солдат, горожан, детей и собак он направился к дилижансу, который должен был доставить его и других на следующий этап путешествия. По мере того, как дилижанс продолжался, разум Коулмена подвергся еще одному небольшому вторжению злого рока относительно успеха его экспедиции. Во-первых, казалось глупым ожидать, что этот дилижанс когда-нибудь куда-нибудь прибудет. Более того, условия проживания были примерно равны тому, что пришлось бы пережить человеку, если бы он решил провести ночь на дереве.
  Затем был дьявольский пес, маленький черно-подпалый терьер в великолепной попоне с колокольчиками, в обязанности которого входило стоять на крыше кареты и беспрестанно лаять, чтобы кучер полностью осознавал грандиозность своего занятия. Чтобы заставить эту дворнягу замолчать либо удушением, либо обычной дубинкой, Коулмен боролся со своим драгоманом, как Джейкоб боролся с ангелом, но, во-первых, драгоман был греком, язык которого мог совсем заплетаться от пьянства, греком, который стал рабом возвещения и утверждения одного определенного факта или лжи, и теперь он был занят описанием в каждой деревне и по всей округе доблести джентльмена в изысканно выглядящей одежде цвета хаки. Именно общая абсурдность этого продвижения к границе и боевым действиям, к решающему месту, где он был полон решимости предпринять попытку спасти свою возлюбленную; именно этот нелепый аспект вызвал у Коулмена предчувствие неудачи. Ни один рыцарь никогда не отправлялся искать потерянную любовь с таким усердием и с таким дьявольским псом, звенящим своими колокольчиками и безумно визжащим, чтобы не дать кучеру уснуть.
  С наступлением темноты они прибыли в городок на южном побережье Артинского залива, и подстрекаемый драгоман был выброшен из маленькой гостиницы на улицу, чтобы найти первый возможный способ попасть в Арту. Наконец он вернулся, чтобы дрожащим голосом сказать, что не было ни единого шанса отправиться в Арту этой ночью. После чего его снова выставили на улицу с приказами, строгими приказами. В назначенное время Коулмен расстелил коврики на полу своей маленькой комнаты и думал, что уже почти заснул, когда вошел драгоман в сопровождении действительно умного человека, который по какой-то причине согласился помочь ему доставить незнакомца в Арту. Они объявили, что бригантина с грузом солдат вот-вот отплывет в маленький порт близ Арты, и если Коулмен поторопится, он сможет успеть на нее, поскольку разрешение от офицера уже получено. Он тут же вскочил, и драгоман и необъяснимо умный человек поспешно собрали его пожитки. Выйти на черную улицу, подойти к кромке черной воды и сесть в черную лодку, наполненную солдатами, чьи винтовки тускло поблескивали, произвело на Коулмена такое же впечатление, как если бы это действительно был первый старт. Он пережил много стартов, это правда, но последний всегда казался ему решающим.
  На бригантине не было огней, и матросы осторожно вскарабкались по ее бортам на палубу, которая уже была занята галдящей толпой. Драгоман предусмотрительно нашел для своего хозяина место, где ночью последнему приходилось быстро передвигаться каждый раз, когда румпель перекладывали на правый борт.
  Судно подняло свои темные паруса и медленно поплыло прочь, в глубокий мрак. Несколько солдат впереди начали напевать странные минорные мелодии. Коулмен, закутавшись в плед, выкурил три или четыре сигары. Он был доволен и несчастен, лежа там и слушая эти мелодии, которые определяли для него его собственные дела.
  На рассвете они были в маленьком порту. Сначала в карминовых и серых тонах сонного солнца они увидели небольшие группы солдат, работающих среди ящиков с припасами. А потом сзади, с каких-то бурых и зеленых холмов, донесся глухой артиллерийский гром, офицер указал Коулмену и его драгоману места на одной из первых лодок, но, конечно, это не могло быть сделано без почти бесконечной болтовни. В конце концов они приземлились со своими ловушками. Коулмен почувствовал подошвой ботинка, что ступает по берегу. Он был на расстоянии удара.
  Но тут слуге Коулмена пришло в голову превратиться в самого неэффективного драгомана, вероятно, на всем Востоке. Коулмен понял это сразу, прежде чем какой-либо промах мог выдать его. Сначала он подумал, что это от звуков орудий у этого человека похолодело внутри, но когда он подумал о некомпетентности или детской лживости курьера в Патрах и о его явном отсутствии здравого смысла начиная с Агриниона, он почувствовал, что вина была заложена в его натуре. Это была просто элементарная неспособность противостоять новым ситуациям, которая каким-то образом была присуща драгоману; он отступал от всего сложного в дыму тарабарщины и жестикуляции. Коулмен посмотрел на него с ненавистью, которая иногда возникает, когда порода встречается с породой, но он увидел, что этот человек действительно был золотым звеном в его возможном успехе. Этот человек связал его с Грецией и ее языком. Уничтожив его, он отсрочил то, что теперь было его главным желанием в жизни. Однако эта истина не помешала ему обратиться к этому человеку с элегантной речью.
  Два маленьких человечка, которых заставили донести багаж Коулмена до греческого лагеря, на самом деле были наняты самим корреспондентом, который энергично и с безошибочной живостью изображал пантомиму. Сопровождаемый своим драгоманом и двумя маленькими человечками, он зашагал прочь по дороге, которая вела прямо, как палка, туда, где через определенные промежутки времени гремели пушки. Тем временем драгоман и два маленьких человечка говорили, говорили, говорили.
  Коулмен молчал, попыхивая сигарой и размышляя о странных вещах, которые происходят с рыцарством в современную эпоху.
  Он знал многих людей, которые были бы поражены, если бы могли заглянуть в его мысли в то время, и он знал еще многих людей, которые рассмеялись бы, если бы обладали такой же привилегией зрения. Он не пытался скрыть от самого себя, что все это было романтично, романтично, несмотря на маленькую звенящую собачку, дряхлый дилижанс, болтливых туземцев, сверхидиотического драгомана. Это было прекрасно. Это было из другой эпохи, и даже актеры не смогли испортить чистоту картины. Однако это была правда, что прошлой ночью на бригантине он необъяснимым образом намочил все имевшиеся у него спички. Это была важная, жестокая правда, но Коулмен, в конце концов, изо всех сил наслаждался торжественной и рыцарской радостью этого приключения, и перед ним предстало столько портретов его дамы, сколько когда-либо занимало сердце закованного в доспехи молодого джентльмена из средневековой поэзии. Если бы он путешествовал по этим краям как обычный турист, его можно было бы заметить главным образом по его высокомерному нетерпению по пустякам, но теперь в нем чувствовалась уверенность в направлении, которая, несомненно, была одной из причин отчаяния опытного драгомана.
  Перед ними медленно открывалась местность, прямая белая дорога всегда пронзала ее, как древко копья. Вскоре они увидели черные массы людей, отмечавших зеленые холмы. Артиллерия громко прогрохотала и теперь величественно вибрировала в воздухе. Коулмен ускорил шаг, к отчаянию маленьких человечков, тащивших ловушки. В конце концов они наткнулись на одно из этих черных человеческих тел и обнаружили, что оно состояло из значительного числа солдат, которые лениво наблюдали, как сотрудники больницы хоронили мертвого турка. Драгоман тут же бросился вперед, чтобы вглядеться сквозь толпу и разглядеть лицо трупа. Затем он подошел и стал умолять Коулмена, как будто уговаривал его взглянуть на реликвию, и Коулмен, движимый сильным, таинственным порывом, подошел вперед, чтобы взглянуть на бедное маленькое тельце цвета глины. В этот момент из пучка травы у его ног выскочила змея и, дико извиваясь, поползла по дерну. Драгоман, конечно, взвизгнул, но один из солдат ударил рептилию каблуком по голове, и она забилась в агонизирующем смертельном узле. Затем вся толпа заохала, поворачиваясь от мертвеца к мертвой змее. Коулман подал знак своим людям и двинулся дальше по дороге.
  Этот инцидент, этот абзац казались странным вступлением к войне. Змея, мертвец, весь рисунок заставляли его содрогаться от самого себя, но больше всего на свете он ощущал сверхъестественный символизм. Без сомнения, это было простое происшествие; ничего, кроме происшествия; но поскольку все детали этой повседневной жизни ассоциировались с Марджори, он испытывал другой ужас. Он думал о маленьком дьявольском псе и Марджори как о чем-то взаимосвязанном. Предположим, Марджори ехала в дилижансе с дьявольским псом а-топом? Что бы она сказала? Из ее запаса выражений, неисчислимого запаса, который она невинно продемонстрировала бы на фоне греческих холмов? Сильно ли это подействовало бы на ее нервы или она бы рассмеялась? А что, если бы Марджори увидела, как он в своей новой одежде цвета хаки проклинает своего драгомана, слушая эту дьявольскую собаку?
  И теперь он переплел свои воспоминания о Марджори с мертвецом и со змеей в предсмертных муках. Они пересекались, переплетались, путались, эти две мысли. Он ясно осознал это; всю несообразность этого. Он академически размышлял о тайнах человеческого разума, этой бездомной машины, которая живет то здесь, то там и часто находится в двух или трех противоположных местах одновременно. Он решил, что случай со змеей и мертвецом имеет не больше значения, чем большинство событий, происходящих с нами в повседневной жизни. Тем не менее это подействовало на него.
  На обширной равнине они увидели отряд, выстроенный в длинную линию. Это была явная чернильная полоса в зеленой прерии. Откуда-то рядом доносились ритмичные выстрелы. Быстрая прогулка, продолжавшаяся следующие десять минут, была по-настоящему захватывающей для Коулмена. Он не мог не подумать о том, что эти пистолеты стреляли с серьезной целью по определенным человеческим телам, очень похожим на его собственное.
  Подъехав ближе, они увидели, что чернильная полоса состояла из кавалерии, солдаты стояли под уздцами. Солнечный свет играл на их блестящем оружии. Теперь драгоман развивался в одном из своих необычных направлений. Он сообщил, что его близкий друг был капитаном кавалерии в этом отряде. Коулмен сначала подумал, что это какая-то таинственная ложь, но когда он добрался туда, откуда слышался топот копыт, лязг оружия и ропот людей, то увидел, что самый бравый молодой офицер издал радостный крик, и они с драгоманом бросились в безумные объятия. Когда этот первый восторг прошел, драгоман вспомнил о своем работодателе и, посмотрев на Коулмена, поспешно объяснил его офицеру. Последний, как оказалось, был действительно очень приветлив. Многое произошло. Греки и турки сражались за мелководную часть реки, почти напротив этого места, и греки отбросили турок назад, и им удалось перекинуть через ручей мост из бочек и досок. Теперь долгом и удовольствием этого отряда кавалерии было пересечь мост и, миновав небольшой отряд греческой пехоты, прикрывавший его, продолжить движение в Турцию, пока они не соприкоснутся с противником.
  Глаза Коулмена расширились. Была ли когда-нибудь судьба менее порочной? Частично на убогом французском офицеру, частично на идиоматическом английском драгоману он объявил о своем горячем желании сопровождать экспедицию. Офицер немедленно просиял. На самом деле, он был в восторге. Драгоман, естественно, наговорил ему много лжи о Коулмане, между прочим называя себя скорее филантропическим опекуном и ценным другом корреспондента, чем простым, неприкрашенным драгоманом, чрезвычайно хорошо оценивающим финансовые возможности своего положения.
  Коулмен хотел спросить своего слугу, есть ли какой-нибудь шанс, что разведчик перехватит их недалеко от Никополя, но он отложил получение информации по этому вопросу до того времени, когда сможет выяснить это тайно для себя. Задавать вопросы драгоману было бы просто глупым расспросом, который наверняка заставил бы животное застесняться. Он пытался быть довольным тем, что судьба предоставила ему эту раннюю возможность справиться со средневековой ситуацией с некоторой демонстрацией надлежащей формы, то есть вооруженным, верхом на лошади и в опасности. Тогда он почувствовал, что боги игры не смеются над ним, как тогда, когда он мчался спасать свою любовь в дилижансе с тявкающим псом-дьяволом на спине.
  С некоторой помпой молодой капитан представил его майору, командовавшему кавалерией. Этот офицер стоял, широко расставив ноги, грыз кожуру свежего лимона и время от времени разговаривал с кем-нибудь из своих офицеров. Майор также просиял, глядя на Коулмена, когда капитан объяснил, что джентльмен в изысканной одежде цвета хаки желает сопровождать экспедицию. Он сразу сказал, что предоставит двух войсковых лошадей для Коулмена и драгомана. Коулмен поблагодарил судьбу за свое поведение, и его удовлетворение было не лишено тени удивления. В то время он расценивал это как замечательное дружелюбие отдельных людей, но в более поздние годы он пришел к вере в определенные законы, которые, по его мнению, существовали исключительно для пользы военных корреспондентов. В сознании правительств, военных ведомств и генералов у них нет никакой функции, кроме как создавать помехи, но Коулмен считал доказанным, что простые люди и многие незаурядные люди, когда они уезжают на поле боя, подальше от глаз и слухов известного им мира, и горят желанием совершать военные подвиги в этом новом месте, они испытывают непреодолимую тоску по зрителю. Это действительно настоящая коронация этого мира. В этом желании людей добиться, чтобы некоторые бескорыстные люди оценили их поступки, нет ничего от уличного тщеславия. Просто человек, делающий все, что в его силах, посреди моря войны, жаждет, чтобы люди видели, как он делает все, что в его силах. Это чувство часто бывает особенно серьезным, если в мирное время человек совершил свое худшее или часть своего худшего поступка. Коулмен считал, что прежде всего этим зудом страдают молодые, гордые и храбрые младшие офицеры, но на самом деле он существовал у всех, от лейтенантов до полковников. Никто не хотел скрывать от своей левой руки, что его правая рука совершает мужественный и доблестный поступок, хотя могли быть моменты, когда применение этого принципа было бы чрезвычайно удобно. Таким образом, военный корреспондент становится чем-то вроде дешевого телескопа для людей дома; более того, были сражения, в которых глаза одинокого человека были глазами всего мира; один зритель, чьей работой было передавать, в соответствии с его способностями, свои зрительные впечатления другим умам.
  Коулмена и его слугу подвели к двум оседланным войсковым лошадям, и они чинно ждали рядом с ними в тылу строя. Форма солдат была из простого темно-зеленого сукна, и они были хорошо и разумно экипированы. Лошади, однако, ни в коем случае не были выбраны; были маленькие лошади и большие лошади, толстые лошади и худые лошади. Они выглядели результатом дикой воинской повинности. Коулмен обратил внимание на лица солдат, и они были достаточно спокойны, за исключением тех случаев, когда человек выдавал себя, возможно, непропорционально сердитым рывком за уздечку своей норовистой лошади.
  Майор, артистично спустив плащ с левого плеча и нежно и задумчиво поглаживая свои длинные желтые усы, медленно выехал в середину строя и развернул коня лицом к своим людям. Звук горна привлек внимание, и затем он обратился к ним с громкой и быстрой речью, которой, казалось, не было конца. Коулмен предположил, что майор отдает дань греческой традиции ораторского искусства. Снова прозвучала труба, и этот парадный фронт развернулся в колонну. Затем Коулмен и драгоман потрусили в хвост эскадрона, с трудом сдерживая своих лошадей, которые не могли понять своего нового места в процессии и лихорадочно работали, чтобы вернуть себе то, что они считали своим положением в жизни.
  Колонна музыкально загрохотала по дерну, проезжая между двумя холмами, на одном из которых была размещена греческая легкая батарея. Его бойцы забрались на верхушки своих окопов, чтобы понаблюдать за продвижением кавалерии. Затем колонна двинулась вдоль рва и через изгородь к мелководью реки. За этим узким ручьем была Турция. Турция, однако, не представляла для глаз ничего, кроме илистого берега с бахромой деревьев за ним. Казалось, это была огромная равнина с редкими скоплениями листвы, отмечающими ее, в то время как греческая сторона представляла собой в основном панораму высоких, изрезанных скал. Возможно, одним из первых последствий войны для разума является новое осознание и страх перед ограниченными возможностями глаза, из-за которых весь пейзаж кажется непостижимым. Кавалеристы выстроились взводом на своем берегу ручья и стали ждать. Если бы Коулмен хоть что-нибудь знал о войне, он бы понял по внешнему виду, что в непосредственной близости не было ничего, что могло бы вызвать учащенное сердцебиение, но, по правде говоря, он был глубоко тронут и задавался вопросом, что же было скрыто, что скрывалось за этими деревьями. Более того, эскадроны напоминали старинную картину с изображением конного отряда, ожидающего приказа Наполеона атаковать. Тем временем его конь закипел, пытаясь вернуться в строй. Небо было без единого облачка, и на них падали солнечные лучи. Иногда Коулмен был готов обратиться к драгоману, выражая свое беспокойство, но в конце концов он просто велел ему пойти к реке и наполнить фляги.
  Наконец поступил приказ, и первый отряд с приглушенным шумом двинулся через мост. Коулмен и его драгоман последовали за последним отрядом. Лошади карабкались вверх по илистому берегу так, словно они просто выбирались с пастбища, но, вероятно, все мужчины почувствовали внезапное напряжение своих мышц. Коулмен в своем возбуждении скорее ощущал, чем видел, лоснящиеся лошадиные бока, одетых в зеленое людей, похрустывающих в седлах, бряцающих саблями, флягами и карабинами, расположенными наискось.
  В траншее находилось несколько греческих пехотинцев. Несмотря на жару, они были в толстых шинелях, а некоторые ели буханки круглого толстого хлеба. Они громко кричали, когда кавалерия проезжала мимо них. Солдаты медленно, с некоторой гордостью улыбнулись в ответ.
  Вскоре последовал еще один привал, и Коулмен увидел майора, деловито бегающего рысью туда-сюда, в то время как командиры подразделений выехали ему навстречу. Многочисленные группы разведчиков и фланкеров двинулись в путь и исчезли. Их лихой молодой друг-офицер галопом проскакал мимо них со своим отрядом по пятам. Он радостно помахал рукой на прощание. Это были действия кавалерии на настоящей службе, всадники рассыпались веером во всех направлениях. В резерве находились два отряда, и когда они двинулись вперед пешим шагом, Коулмен и его драгоман последовали за ними.
  Теперь драгоман был вынужден привести множество причин для немедленного возвращения. Было ясно, что у него совсем не хватало духу заниматься этим делом и что он хотел бы благополучно вернуться на другой берег реки. Коулмен искоса посмотрел на него. Когда эти люди разговаривали друг с другом, Коулмен с таким же успехом мог быть белым медведем, насколько он понимал это. Когда он увидел трепет своего драгомана, он не знал, что это предвещало. В этой ситуации не ему было говорить, что опасения драгомана ни на чем не основаны. И каждый раз драгоман приводил свои причины для отступления. Коулмен разговаривал сам с собой. “Я просто немного выбит из колеи”, - сказал он своему сердцу, и после того, как он некоторое время размышлял о долге уравновешенности, он обратился к драгоману на холодном языке. “А теперь, мой умеющий убеждать друг, просто брось все это, потому что бизнес есть бизнес, и это может быть довольно раздражающим бизнесом, но тебе придется пройти через это”. Много времени спустя, размышляя о чувствах того утра, он с некоторым удивлением увидел, что в пределах слышимости или видимости не было ничего, что могло бы заставить разумное существо вздрогнуть. Он просто ехал с несколькими солдатами по обширной, усеянной деревьями прерии.
  Вскоре командир повернулся в седле и сказал драгоману, что он собирается выехать вперед со своим ординарцем, туда, где он сможет увидеть фланговые группы и разведчиков, и вежливо, с манерой джентльмена, принимающего двух гостей, спросил, не желают ли гражданские сопровождать его. Драгоман не стал бы корректно задавать этот вопрос Коулману, если бы думал, что мог бы избежать этого, но, поскольку оба мужчины смотрели на него, он решил, что ложь, вероятно, означает мгновенное разоблачение. Он говорил почти правду, удовлетворившись тем, что просто тонко донес до Коулмена свое ощущение того, что поездка вперед с командиром и его ординарцем была бы угнетающим и опасным занятием. Но Коулман немедленно принял приглашение, главным образом потому, что это было приглашение майора, а на войне только храбрый человек может отказаться от приглашения командира. Маленький отряд из четырех человек потрусил прочь от резервации, гуськом огибая водоемы. Со временем они добрались до того места, где на равнине не было деревьев и она представляла собой одно большое зеленое озеро травы; трава и кустарник. На этом пространстве они могли видеть едущих верхом греческих всадников, в основном казавшихся маленькими черными точками. Далеко слева виднелось отделение, которое, как говорили, состояло всего из двадцати солдат, но на расстоянии их черная масса казалась полком.
  По мере продвижения офицера и его гостей перед ними открылось то, что можно было бы назвать берегом равнины. Возвышенность была густо поросшей деревьями, и над верхушками их виднелись купол и часть стен большого белого дома, а рядом с ним виднелись хижины, как будто там была обозначена деревня. Черные точки, казалось, были почти у цели. Майор поскакал вперед, и остальные последовали его примеру. Дом становился все больше и больше, и они почти добрались до передовых разведчиков, которые, как они теперь могли видеть, находились не совсем близко от деревни. Это был обман зрения, точь-в-точь как бывает на море. Стада неохраняемых овец бродили по равнине, а маленькие бесхозные лошадки, все еще жестоко стреноженные, испуганно шарахались в сторону, как будто понимали, что на них обрушилась анархия. Отряд ехал до тех пор, пока они почти не поравнялись с разведчиками, и тогда откуда-то снизу, с самого края равнины, донесся протяжный грохочущий звук, который продолжался, как будто привели в движение какой-то шлифовальный станок. Поднимался дым, слабо обозначая расположение окопа. Иногда в воздухе над отрядом можно было услышать быстрый всплеск.
  Коулмену повезло, что сначала он подумал, что турки стреляют не в его сторону, но как только он услышал странные голоса в воздухе, он понял, что война настала. Но было ясно, что диапазон был почти чрезмерным, очевидным даже для его невежества. Майор посмотрел на него и рассмеялся; он без труда улыбнулся в ответ. Если бы это была война, ее можно было бы как-нибудь пережить. В то время он не мог понять, насколько незначительным было нынешнее происшествие. Он почувствовал на своей щеке легкий ветерок, шевеливший травинки. Он привязал свою флягу не в том месте к седлу, и каждый раз, когда лошадь двигалась быстро, фляга с силой ударяла корреспондента, к его досаде и огорчению, по колену. Он забыл о своем драгомане, но, случайно взглянув на этого верного слугу, увидел, что тот побелел от ужаса. В этот момент пуля просвистела рядом с его головой, и раб страха согнулся в судороге. Коулмен привлек внимание санитара, и они оба сдержанно рассмеялись. Они не претендовали на звание героев, но они ясно видели, что они лучше этого человека. Коулмен спросил его: “Далеко ли сейчас до Никополиса?” Драгоман ответил только с выражением мучительного нетерпения на лице.
  Но, конечно, в тот день мы не собирались в Никополис. Офицер продвинул своих людей настолько далеко, насколько того требовало его начальство, и вскоре их всех отозвали и погнали обратно к мосту. Они перешли его и направились в свой старый лагерь.
  Важная часть ловушек Коулмена вернулась к его афинским лошадям и их груму, но с его нынешним снаряжением он мог, по крайней мере, лежать, покуривая, на своих одеялах и наблюдать, как драгоман готовит еду. Но он размышлял о том, что в тот день он сделал лишь простое открытие: подход к Никополю был окружен трудностями.
  ГЛАВА X.
  В тот же день Коулмен и драгоман подъехали к Арте на позаимствованных у них войсковых лошадях. Корреспондент сначала отправился на телеграф и обнаружил там обычное количество отчаявшихся клерков. Они были возмущены, когда узнали, что он собирается отправлять сообщения, и сочли абсурдным, что он настаивал на том, чтобы узнать, есть ли в офисе что-нибудь для него. У них и так было достаточно проблем с бесконечными официальными сообщениями, чтобы не подвергаться преследованиям по поводу личных дел со стороны уверенного в себе молодого человека в хаки. Но Коулман, наконец, раскопал шесть телеграмм, в которых коллектив сообщал, что Eclipse удивляется, почему они ничего не слышат о нем, что Уокли был освобожден от службы в Лондоне и отправлен в армию наследного принца, что янг Пойнт, художник, был отправлен в Грецию, что, если ему, Коулману, удастся найти партию Уэйнрайта, газета готова поднять по этому поводу грандиозный шум, и, наконец, газета еще дважды удивлялась, почему они ничего не слышат о нем.
  Когда Коулмен вышел, чтобы узнать, знает ли кто-нибудь о местонахождении группы Уэйнрайтов, он в первую очередь подумал о своих коллегах-корреспондентах. Большинство из них он нашел в кафе, где можно было заказать едва ли не единственную еду в переполненном солдатами городе. Это было ленивое логово, где даже обычное вареное яйцо могло оказаться невкусным. Такое обычное дело, за которым соляные люди наблюдали с жадностью и подозрением, как будто они всегда были готовы отнять его друг у друга. Всегда было слышно, как владелец магазина в грязной рубашке скулит, очевидно, рассказывая миру, что над ним издеваются, но у него хватало духу взимать за все втридорога с почти еврейской беглостью.
  Корреспонденты подкреплялись в основном черным хлебом и местными винами. Также были маленькие рыбки в масле и немного зелени для салатов. Корреспонденты практически все были англичанами. Некоторые из них были ветеранами журналистики в Судане, Индии, Южной Африке; и были другие, которые знали о войне столько, сколько могли узнать, сидя за письменным столом и редактируя лондонские биржевые отчеты. Некоторые были сами по себе; у некоторых были лошади и драгоманы, а у некоторых не было ни того, ни другого; многие умели писать, а некоторым еще предстояло этому научиться. Общим для них был дух приключений, которые находили удовольствие в необычном деле - наблюдать, как люди убивают друг друга.
  Они говорили об артиллерийской дуэли, которая произошла накануне между греческими батареями над городом и турецкими батареями за рекой. Коулмен сел за один из длинных столов, и проницательный драгоман попросил кого-нибудь на улице придержать лошадей, чтобы он мог присутствовать на любом пиршестве.
  Один из опытных корреспондентов заметил, что огонь греческих батарей в ходе сражения был лучшим артиллерийским упражнением столетия. Он говорил немного громко, возможно, в задумчивой надежде, что кто-нибудь из греческих офицеров достаточно поймет по-английски, чтобы понять, что он имеет в виду, поскольку корреспонденту всегда полезно восхищаться доблестью на своей стороне поля боя. Через некоторое время Коулмен заговорил в паузе и, описав предполагаемые несчастья группы Уэйнрайтов, спросил, есть ли у кого-нибудь новости о них. Корреспонденты были удивлены; никто из них даже не слышал о существовании группы Уэйнрайтов. Также никого из них, казалось, это особо не волновало. Вскоре разговор перешел к обсуждению вероятных результатов общего наступления греков, объявленного на завтра.
  Коулмен про себя отметил, что эта поразительная видимость безразличия к неудаче Уэйнрайтов, небольшого отряда, единственной группы, была лучшим определением реального состояния войны, чем утренняя стрельба с дальнего прицела. Он достал из кармана некую депешу и еще раз перечитал ее. “Найдите партию Уэйнрайта во что бы то ни стало; здесь много разговоров; успех означает массовое увольнение. Затмение. Это было важное дело. Он мог себе представить, как американский народ, годами трепетавший от рассказов о жестокости турок, будет дрожать — действительно, дрожал сейчас, — в то время как газеты вопили о страшных возможностях. Он видел самых разных людей, от тех, кто изо дня в день читал главы из Уэйнрайта как своего рода сенсационный роман, до тех, кто по вечерам за столом проявлял нежное сочувствие к чужому горю. Он видел, как владельцы баров и полицейские испытывали настоящий трепет от такого рода романтики. Он видел даже эмоции среди американских колледжей по поводу трагедии профессора и нескольких студентов. Это, безусловно, было грандиозное событие. Марджори, конечно, была всем в своем роде, но для всего мира это не имело большого значения. Романтика вечеринки Уэйнрайтов в ее простоте произвела в американском мире большое впечатление; в прежние времена его сердце запрыгало бы, как жеребенок.
  И все же, когда батареи яростно сражались друг с другом, а конница, пехота и орудия были готовы перейти в общее наступление, он мог видеть, что было трудно заставить людей думать и чувствовать вне нынешней зоны боевых действий; фактически перенять на время мысли и чувства другой стороны света. Это повергло Коулмена в уныние, поскольку он ясно увидел, что эта задача полностью лежит на его собственных плечах.
  Конечно, это были мужчины, которые дома проявляли самые нежные и широкие чувства; большинство из них ни за что не смогли бы шлепнуть котенка просто так, ради шутки, и все же все они, видевшие, как неизвестному мужчине прострелили голову в бою, думали об этом не больше, чем если бы этот человек был ребенком-тряпичником. Они могли быть нежными; они могли быть поэтами; но все они были наделены условным, преходящим, но абсолютно необходимым бессердечием, которое сформировалось в результате их существования среди войны и заставляло их постоянно думать о зрелищах и звуках, скрытых в их собственном непосредственном будущем.
  Они были просто вежливы. “Да?” - сказал один из них Коулману. “Сколько человек в группе? Они все американцы?" О, я полагаю, это будет совершенно правильно. Ваш посланник в Константинополе легко это устроит. Где вы сказали? В Никополе? Что ж, мы приходим к выводу, что турки не станут сопротивляться отсюда до Пентепигадии. В таком случае ваш Никополь будет взят, если не вмешается гарнизон Превазы. Кстати, гарнизон в Превасе может доставить немало хлопот. Вспомни Плевну.
  - Сколько точно отсюда до Никополиса? - спросил Коулмен.
  “О, я думаю, это около тридцати километров”, - ответили остальные. “Как только вы перейдете реку Лурос, там будет хорошая военная дорога. У меня есть карта австрийского генерального штаба. Не хотите ли взглянуть на нее?”
  Коулмен изучал карту, быстро перемещая взгляд туда-сюда между Артой и Никополисом. Для него это была всего лишь коричневая литография с загадкой, но он мог изучать расстояния.
  Он получил сердечное приглашение от командующего кавалерией совершить с ним еще одну поездку в Турцию, и он склонялся к мысли, что его проекту будет сопутствовать успех, если он будет держаться поближе к кавалерии. Поэтому он поехал обратно в кавалерийский лагерь и мирно уснул на дерне. Утром он проснулся, стуча зубами, и обнаружил, что его драгоман говорит, что майор необъяснимым образом отозвал у него двух одолженных ему войсковых лошадей. Коулмен, конечно, сразу сказал себе, что драгоман снова солгал, чтобы предотвратить очередную экспедицию в зловещую Турцию, но, в конце концов, если командир кавалерии внезапно отвернулся от корреспондента, это было всего лишь действие, соответствующее природе, которую, как теперь думал Коулмен, он начинал различать, природе, которая никогда не может думать дважды в одном и том же месте, газообразному разуму, который дрейфует, растворяется, соединяется, исчезает со способностью воздушного существа, пока человек севера не почувствует, что, когда он хватается за нее с полным осознанием своих чувств, он всего лишь жертва. о его пылком воображении. Именно разница в стандартах, в вероучениях становится более яркой, когда люди заявляют, что все они одинаковы.
  Итак, Коулман и его драгоман загрузили свои ловушки и двинулись, чтобы снова вторгнуться в Турцию. Еще не совсем рассвело, но они чувствовали, что вполне могут отправиться в путь пораньше, поскольку они больше не были всадниками.
  По дороге к мосту драгоман, хотя и был необычайно влюблен в свои сорок франков в день и в свои возможности, отважился на решительный протест, основанный, по-видимому, на том факте, что после всего этого иностранец, проведший четыре дня вдали от Афин, был в некоторой степени в его власти. “ Мистер Коулман, ” сказал он, внезапно останавливаясь, - я думаю, что от нас не будет толку, если мы поедем туда. Гораздо лучше, если мы дождемся Арту за нашей лошадью. Намного лучше. Я думаю, что это никуда не годится. Грядет один большой бой, и я думаю, что нам лучше остаться с Артой. Намного лучше ”.
  “О, перестань”, - сказал Коулмен. И на понятном языке он начал работать с мужчиной. “Послушайте, если вы думаете, что занимаетесь тем, что управляете кучкой тупоголовых парней в Акрополе, мой дорогой партнер по моим радостям и печалям, вы глубоко ошибаетесь. На самом деле, вы теперь помощник военного корреспондента, и вас наняли, и вам платят за то, чтобы вы были им. Становится необходимым, чтобы вы исправились. Исправьтесь, вы понимаете? Я здесь не для того, чтобы ввязываться в такого рода игры ”. Он продолжал бесконечно в том же духе и в перерывах резко спрашивал: "Ты понимаешь?"
  Возможно, драгоман был ошеломлен тем, что немногословный Коулмен мог при случае так много говорить, или, возможно, он все понял и был впечатлен силой аргументации. Во всяком случае, он внезапно поник. Он сделал жест, который был выражением протеста мученичества, и, взяв свою ношу, продолжил свой путь.
  Добравшись до моста, они увидели мощные колонны греческой пехоты, мертвенно-черные в тусклом свете, пересекающие ручей и медленно разворачивающиеся на другом берегу. Это было ободряющее зрелище для драгомана, который затем впал в одно из своих абсурдных болтливых настроений, в котором он отговорил бы любого человека, не родившегося в стране, омываемой детским Средиземноморьем. Коулмен не мог понять, что он сказал солдатам, когда они проходили мимо, но, очевидно, все это было грандиозной бессмыслицей.
  Ночью две легкие батареи ненадежно пересекли шаткий мост, и теперь эти силы в несколько тысяч пехотинцев с двумя батареями продвигались по территории, которую кавалерия разведала накануне. Поскольку земля была знакома Коулмену, он больше не испытывал дрожи, и, взглянув на своего драгомана, он увидел, что этот бесценный слуга тоже был в лучшей форме. Они шли до тех пор, пока не обнаружили одну из легких батарей, развернутую на травяном озере примерно в миле от того места, где над верхушками деревьев виднелись части белого дома. Здесь драгоман поговорил с капитаном артиллерии, крошечным человечком на огромном коне, который по какой-то неизвестной причине сказал ему, что эти силы собираются совершить набег на Турцию и попытаться обойти правый фланг армии противника. Обнажив в улыбке зубы, он объявил, что это будет очень, очень опасная работа. Драгоман бросился на Коулмена.
  “Это большая опасность. Капитан сказал мне, что войска сейчас идут в тыл туркам. Это будет большая опасность. Я думаю, нам лучше пойти и подождать лошадь. Намного лучше. Коулман, хотя и считал, что он презирает драгомана, не мог не поддаться его страхам. Они находились, так сказать, в комнате с одним окном, и только драгоман выглядывал из окна, так что, если он сказал, что то, что он увидел снаружи, напугало его, Коулмен волей-неволей тоже был в какой-то степени напуган. Но когда корреспондент поднял глаза, он увидел, что командир батареи смотрит на него, все еще обнажая зубы в улыбке, как будто его информация, правдивая или ложная, была передана иностранцу для того, чтобы убедить его в том, что греки - очень сильный и храбрый народ, особенно один маленький артиллерийский офицер. Он, очевидно, предполагал, что Коулман откажется отправиться с такими силами в поход, чтобы пошалить в тылу тяжело сражающейся османской армии. Ему чрезвычайно не нравился этот человек, сидящий верхом на своем высоком коне и ухмыляющийся, как маленькая жестокая обезьянка, у которой есть секрет. По правде говоря, Коулмен был поражен увиденным, но он не мог удержаться от немедленного принятия этого полускрытого вызова так же, как не мог бы удержаться от обычной формы оскорбления. Его ум не был спокоен, но мелкое тщеславие очень велико. Он прекрасно осознавал, что был введен в заблуждение странной гордыней, но в любом случае, это легко могло обернуться ударом в дверь Никополиса. Он кивнул и улыбнулся офицеру в знак благодарности за его службу.
  Пехота неуклонно продвигалась по полю. Черные блоки людей медленно тянулись колонной по равнине. Они мало чем отличались от костяшек домино на зеленом сукне стола; они были такими яркими, такими поразительными. Корреспондент и его слуга последовали за ними. В конце концов они нагнали две роты под командованием капитана, который, казалось, был безмерно рад видеть незнакомцев рядом с собой. Пока они маршировали, капитан говорил через драгомана о достоинствах своих людей, сообщая вместе с другими новостями тот факт, что его первый сержант был самым храбрым человеком в мире.
  Несколько колонн двигались по равнине параллельно их маршруту, и, похоже, все силы получили приказ остановиться, когда достигли длинного рва примерно в четырехстах ярдах от того места, где берег равнины поднимался к пышным рощам, над которыми возвышался купол большого белого дома. Солдаты легли вдоль рва, и самый храбрый человек в мире расстелил свое одеяло на земле для капитана, Коулмена и для себя. Во время долгой паузы Коулмен попытался прояснить вопрос о том, почему греческие солдаты носили тяжелые шинели даже в сильную полуденную жару, но он смог узнать только то, что роса, когда она выпадает, очень разрушительна для легких, Более того, он заново убедил себя, что разговаривать через переводчика с умами других людей так же приятно, как смотреть на пейзаж через витражное окно.
  Через некоторое время впереди послышалось какое-то шевеление, рядом с тем местом, где причудливая живая изгородь из сухой ежевики, казалось, очерчивала что-то вроде садового участка. Многие солдаты закричали и подняли оружие. Но, похоже, к шеренге пришло общее понимание, что стрелять было неправильно. Затем на открытое место вышла грязно-коричневая фигура, и Коулмен смог разглядеть сквозь очки, что ее голову венчает грязная феска, которая когда-то была белой. Это указывало на то, что фигура принадлежала одному из крестьян-христиан Эпира. Повинуясь приказу капитана, сержант встал и приглашающе помахал рукой. Крестьянин заколебался, передумал, был явно охвачен ужасом, обрел уверенность в себе и затем начал обходным путем продвигаться к позициям греков. Когда он прибыл на расстояние оклика, капитан, сержант, драгоман Коулмена и многие солдаты выкрикивали человеческие послания, и мгновение спустя его увидели бедным желтолицым юношей с телом, которое, казалось, сначала было искалечено в результате дурного рождения, а затем искалечено либо трудом, либо угнетением, причем последствия этих действий часто были идентичны.
  Его прием греческих солдат был не менее пылким, чем их принятие его под свою защиту. Он подбросил в воздух свою грязную феску и прохрипел "ура", в то время как по его щекам текли слезы. Оказавшись на правой стороне рва, он побежал, прыгая среди них, и капитан, сержант, драгоман и несколько солдат получили бурные объятия и поцелуи. Он бросился на Коулмена, но Коулман теперь был осторожен в игре и ловко ретировался за разные группы, делая вид, что не заметил, что молодой человек хочет с ним поздороваться.
  За изгородью из сухой ежевики было больше признаков жизни, и крестьянин встал и сделал умоляющий жест. Вскоре к грекам вышла целая стая несчастных людей, мужчин, женщин и детей, в грубых и комичных халатах, которые гарцевали тут и там, шумно обнимая и целуя своих избавителей. Старая, плаксивая, беззубая ведьма восторженно бросилась в объятия капитана, и железная душа Коулмена пришла в восхищение от того, как офицер целомудренно отдал честь, коснувшись морщинистой щеки. Драгоман рассказал корреспонденту, что турки убежали из деревни вверх по долине в сторону Янины. Все были горды и счастливы. В это время из тыла подошел майор пехоты и резким тоном спросил капитана, кто были эти двое незнакомцев в гражданской одежде. Когда капитан ответил правильно, майор немедленно успокоился и объявил корреспонденту, что его батальон собирается немедленно выдвинуться в деревню и что он был бы рад принять свою роту.
  Майор шагал во главе своих людей, а группа жителей деревни пела и танцевала вокруг него и смотрела на него, как на бога. Коулмен и драгоман, по просьбе офицера, пошли по обе стороны от него, и таким образом они вошли в деревню. Из всевозможных изгородей и зарослей выползали люди, чтобы впасть в бред радости. Майор одолжил трех маленьких вьючных лошадок с веревочными уздечками, и таким образом, оседлав их, сопровождаемые бряцающей колонной, они с триумфом поехали дальше.
  Вероятно, это был настоящий праздник, какого большинство мужчин не испытывают даже за самую долгую жизнь. Майор с его греческим чутьем драматурга был великолепным воплощением поэтических качеств; фактически, он сам был почти лириком. Время от времени он оглядывался на Коулмена глазами, наполовину затуманенными признательностью. Люди собирали цветы, огромные соцветия пурпурного и кукурузного цвета. Они посыпали ими трех всадников и в исступлении швыряли под ноги маленьким клячам. Теперь, когда Коулмен сидел верхом, ему было нетрудно уклониться от объятий крестьян, но он до кончиков пальцев ног ощущал отказ от какого-то удовольствия, с которым он был совершенно не знаком. Ехая таким образом под возгласы благодарности, адресованные ему наравне с остальными, он почувствовал пылающую добродетель и совершенно утратил свое прежнее "я" в иллюзии благородной доброты. И там продолжался благоухающий град цветов.
  Жалкие маленькие хижины тянулись вдоль обочин деревенской улицы, как будто следовали по пятам за большим белым домом. Колонна двинулась на север, со смехом объявляя обрадованным жителям деревни, что они больше никогда не увидят турка. Перед ними на дороге тут и там валялась феска с головы бежавшего турецкого солдата, и они лежали, как капли крови какого-нибудь раненого левиафана. В конце концов стало облачно. Даже прошел небольшой дождь. В опускающемся тумане колонна солдат в синем казалась тусклой, словно это был всего лишь длинный шлейф низко висящего дыма.
  Они подошли к развалинам церкви, и там майор остановил свой батальон. Коулмен спросил своего драгомана, не была ли остановка временной. Прошло много времени, прежде чем от майора последовал ответ, поскольку он выстроил своих людей во взводы и обратился к ним с речью, столь же бесконечной, как любая из тех, что Коулмен слышал в Греции. Офицер размахивал руками и, очевидно, ревел о величии патриотизма и солдатской чести, о величии их древнего народа, и он мог включить любую тему в свою замечательную речь по той причине, что у него было достаточно времени, чтобы сделать это. Невозможно было сказать, была ли эта речь хорошей или плохой, потому что солдаты стояли в своих разрозненных взводах без видимых чувств, как будто для них это было просто одним из неизбежных последствий кампании, установленным правилом ведения войны. Коулмен ел черный хлеб и шоколадные таблетки, в то время как драгоман вертелся рядом с майором с намерением наброситься на него за информацией, как только его легкие не выдержат нагрузки.
  Наконец драгоман вернулся с очень длинным устным трактатом от майора, который, по-видимому, не был так измотан своей речью перед солдатами, как можно было бы подумать. Майор сказал, что ему было приказано остановиться здесь, чтобы соединиться с некоторыми войсками, идущими прямо из Арты, и что он ожидает, что утром армия разделится и одно крыло будет преследовать отступающих турок в направлении Янины, в то время как другое крыло будет наступать на Превасу, потому что у врага там был гарнизон, который не отступил ни на дюйм, и, хотя он был отрезан, необходимо было послать либо войска, чтобы удержать его на месте, либо более крупные силы, чтобы завершить дело по его захвату. В противном случае в тылу левого фланга греческого наступления на Яннину остались бы части противника, которые в любой момент могли бы вступить в бой. Майор сказал, что его батальон, вероятно, войдет в состав сил, наступающих на Превасу. Никополис находился по дороге на Превасу и всего в трех милях от нее.
  ГЛАВА XI.
  Коулмен провел долгий день под моросящим дождем, закутавшись в свой макинтош, он сидел на валуне с подветренной стороны одной из старых стен, угрюмо курил сигары и слушал непрекращающийся цокот языков. Луч света проник в разум драгомана, и он усердно возился с мокрым топливом, пока не приготовил жестяную кружку кофе. В нем плавали кусочки золы, но Коулмен радовался и был добр к драгоману.
  Ночь была жестоко однообразной. Измученный ветром и темнотой, корреспондент сидел с напряженными нервами, ожидая, что пикеты откроют огонь во время ночной атаки. Он был настолько необъяснимо уверен, что в какой-то момент ночи начнется суматоха и паника подобного рода, что не позволил себе как следует отдохнуть. Он слышал, как солдаты дышат во сне вокруг него. Он хотел пробудить их от этого сна, который, по его невежеству, казался глупым. Ощущение таинственной угрозы в великом мраке и тишине заставило бы его помолиться, если бы молитва волшебным образом перенесла его в Нью-Йорк и превратила в молодого человека без пиджака, играющего в бильярд в своем клубе.
  Наконец-то наступил холодный рассвет, сопровождаемый прекрасным ликованием, которое всегда следует за мрачной ночью на войне; ликованием, которое охватывает грудь, как только день сбросит оковы с трепещущего разума. Хотя Коулмен проспал совсем недолго, сейчас он был свеж, как полный трезвенник, вышедший из ванны. Он услышал скрип колес аккумуляторной батареи; он увидел ползущие тела пехоты, движущиеся в тусклом свете подобно призрачным процессиям. Он почувствовал огромную мужественность, пришедшую с этой новой надеждой при дневном свете. Он снова получил удовлетворение от своего сентиментального путешествия. Это было блестящее мероприятие. Он находился на действительной службе, на активной службе сердца, и он ’чувствовал себя сильным человеком, готовым преодолевать трудности так же, как древние герои преодолевали трудности. Он воображал себя в некотором роде похожим на них. Он тоже вышел сражаться за любовь с великанами, драконами и ведьмами. Он никогда не знал, что может быть так доволен такого рода параллелью.
  Драгоман объявил, что майор внезапно одолжил их лошадей каким-то другим людям, и, проклиная такую разносторонность интересов, он позвал своих приспешников, и они двинулись пешком, следуя за скрипом колес. Они вовремя подъехали к мосту, а сбоку от этого моста была труднопроходимая военная дорога, которая расходилась в двух направлениях, на север и запад. Какие-то войска пробирались на запад, и драгоман, указывая на них, сказал: “Они идут в Превасу. Это дорога на Никополь”.
  Коулмен ухмыльнулся от уха до уха и сильно хлопнул своего драгомана по плечу. На мгновение он намеревался вручить этому человеку награду, но передумал.
  Их ловушки были тяжеловаты, но они не обращали на это внимания, поскольку драгоман теперь стал жертвой энтузиазма Коулмена. Дорога вилась вдоль подножия горного хребта, огибая устои широкими белыми изгибами, а затем сворачивала в лощины, где огромные деревья накрывали ее своей тенью. Некоторые из огромных стволов были увиты виноградными лозами, зелеными, как гирлянды, и эти лианы даже зеленой пеной струились по камням. Потоки прозрачной воды стекали с холмов и образовывали бассейны, в которых каждый камешек, каждый листик водного растения сияли волшебным блеском, а если дно бассейна было только из глины, то глина светилась сапфировым светом. День был ясный. Эта страна была частью той земли, которая обращала умы ее древних поэтов к более нежным мечтам, так что их нимфы действительно умирали, можно не сомневаться, в холодной мифологии севера с его штормами среди мрака сосновых лесов. Все это было вином для духа Коулмена. Его воодушевляла мысль об успехе с абсолютной уверенностью. Правда, вскоре один из его ботинок начал натирать носки, но он не обращал на это внимания. Они проходили гораздо быстрее, чем солдаты, и повсюду встречали смех, уверенность и крики. “Вперед, к Превасе!”
  В полдень они шли по пятам за передовым батальоном, среди его отставших, белая пыль попадала им в горло и глаза. Драгоман шел на убыль, и он предпринял ряд попыток остановить Коулмена, но никто не мог повлиять на уверенный порыв Коулмена, когда его глаза всегда были устремлены прямо вперед, словно таким образом символизируя его непоколебимость цели. Ручейки пота выступили на пыльном лице, а два пальца на ноге теперь болели так, словно их обожгли. Он был вынужден уступить привилегии хромать, но не остановился.
  С наступлением темноты они остановились у передового батальона пехоты. Тем временем подошла вся кавалерия, и они увидели своих старых друзей. Была деревня, из которой пришли крестьяне-христиане и приветствовали нас, как обученный хор. Солдаты загоняли в загон большое стадо жирных овец. Они принадлежали турецкому бею и блеяли, как будто знали, что теперь стали всего лишь военной добычей. Коулмен лежал на ступеньках дома бея и курил, положив голову на свернутое одеяло. В полях мерцали лагерные костры. Теперь он был примерно в четырех милях от Никополиса.
  В доме командующий кавалерией писал депеши. Офицеры сновали вверх и вниз по лестнице. Пришел бравый молодой капитан и сказал, что на рассвете следующего дня состоится генеральное наступление на Превасу. После этого драгоман напал на деревню и каким-то образом вырвал у местного жителя маленькую серую лошадку. На спине у него было вьючное седло, и он очень легко переносил капканы. В этом вопросе драгоман думал не о своем хозяине, а о своей собственной больной спине.
  Коулмен съел еще хлеба и шоколадных таблеток, а также несколько консервированных сардин. Он был доволен дневной работой. Он не видел, как можно было бы улучшить ее. Был только один путь, по которому группа Уэйнрайтов могла избежать встречи с ним, и это был путь в Превасу, а оттуда на корабле. Но поскольку Преваса была блокирована греческим флотом, он считал это событие невозможным. Следовательно, он окружил их на этом полуострове, и они должны быть либо в Никополе, либо в Превасе. Вероятно, он узнал бы все рано утром. Он подумал, что слишком устал, чтобы беспокоиться о возможном ночном нападении, а затем, завернувшись в одеяла, мирно уснул на траве под большим деревом, и напев нескольких солдат у костра смешался с его сном.
  И вот, хотя драгоман совершил ряд подвигов на нетрудоспособность, за тот час, пока Коулмен спал, он допустил грубую ошибку, которая на самом деле была просто совершенством искусства. Когда много позже Коулман извлек полную историю, оказалось, что звенящие события произошли во время этого единственного часа сна. Через десять минут после того, как он прилег на ночь забытья, пехотный батальон, который продвинулся немного дальше деревни, был отозван и начал поспешный ночной марш обратно тем путем, которым он так празднично прошел. Это было достаточно важно, чтобы затронуть почти любой разум, но драгоман был способен не понять этого. Он продолжал болтать с какими-то знакомыми среди солдат. Коулмен проспал свой час, когда лихой молодой капитан заметил драгомана и, совершенно напуганный его присутствием в этом месте, подбежал к нему и быстро прошептал, что игра заключается в том, чтобы бежать, бежать, бежать. Крыло армии, наступавшее на север, на Яннину, уже было отброшено турками, а все остальное крыло было отозвано к реке Лурос, и теперь между ним, его спящим хозяином и врагом практически ничего не было, кроме кавалерийского пикета. Кавалерия немедленно собиралась совершить форсированный марш в тыл. Пораженный драгоман уже тогда мог видеть, как солдаты садятся в седла. Он бросился к дереву и в панике просто поставил Коулмена на ноги, прежде чем тот успел проснуться. Он, заикаясь, изложил свой рассказ, и ошеломленный корреспондент услышал, как его слова перемежаются мерным топотом удаляющейся кавалерии. Драгоман увидел, как лицо мужчины в мгновение ока сменило выражение роскошной сонливости на выражение крайней злобности. Однако он слишком спешил, чтобы испугаться этого; он подбежал к маленькой серой лошадке и лихорадочно, но умело начал привязывать капканы к вьючному седлу. Он появился через мгновение, дергая за повод. Он мог только сказать: “Идем! Идем! Идем! Квик! Квик!” Они поспешно соскользнули с откоса к дороге и снова принялись за то, что проделали, затратив значительные физические силы в течение дня. Стук копыт кавалерии уже затих вдали, и горы затеняли их в одинокой тишине. Они шли арьергард за арьергардом.
  Драгоман торопливо пробормотал последние ужасные слухи. Приближались пятьсот черкесских кавалеристов. Горы теперь кишели ужасными албанскими иррегулярными войсками, и во время своего дневного блуждания Коулмен думал, что оценил благородные расстояния, но обнаружил, что ничего не знал об их благородстве, пока не попробовал споткнуться этой ночью. И копыта маленькой лошадки производили на твердой дороге больше шума, чем могли бы произвести люди, колотящие молотками по медным цилиндрам. Корреспондент то и дело поглядывал на утесы. Иногда с другой стороны он слышал металлический звон воды глубоко внизу, в долине. Впервые в жизни он серьезно расстегнул клапан кобуры и позволил своим пальцам оставаться на рукоятке револьвера. Прямо перед собой он слышал стук зубов драгомана, который, казалось, не могли предотвратить никакие попытки проявить больше хладнокровия. Тем временем непринужденные манеры маленькой серой лошадки поразили Коулмена с сводящей с ума живостью. Если непроглядная тьма была просто заполнена свирепыми албанцами, коню было все равно; он неторопливо опустил ноги с громким звоном. Коулмен торопливо прошептал драгоману: “Если они бросятся на нас, прыгайте с берега, независимо от того, насколько он глубок. Это наш единственный шанс. И постарайтесь держаться вместе”.
  Все, что они видели во вселенной, было перед ними местом, слабо светящимся у их ног, но через шесть ярдов переходящим во тьму подземелья. Это представляло собой ярко-белую дорогу дневного времени. У нее не было конца. Коулмен думал, что по самому ощущению воздуха он сможет определить некоторые ориентиры своего дневного путешествия, но теперь у него вообще не было ощущения местоположения. Он не стал бы отрицать, что ползал на животе, как червяк в черной грязи. Они шли все дальше и дальше. Видения его прошлого проносились в голове Коулмена точно так же, как, говорят, они проносятся в голове тонущего человека. Но он не сожалел ни о каких плохих поступках; он сожалел лишь о далеких часах покоя и защиты. Он больше не был героем, идущим спасать свою любовь. Он был рабом, который, задыхаясь, пытался сбежать от самой невероятной тирании обстоятельств. Он наполовину поклялся себе, что если Бог, к которому он ни в коем случае не прислушался, позволит ему выползти из этого рабства, он никогда больше ни на шаг не рискнет подвергнуться опасности большей, чем та, которой может подвергнуться полиция самого приличного мегаполиса. Если бы его юношеские и возвышенные мысли о прошлых днях упрекали его, он бы просто повторял и повторял: “К черту приключения”.
  Им стало известно, что лошадь нужно вести в поводу. Униженное существо отстаивало свое право поступать так, как его обучили, следовать своим обычаям; оно отстаивало это право в ситуации, которая требовала поведения, превосходящего все тренировки и обычаи. Это было настолько грубо условно, что Коулмен понял бы ту демоническую форму гнева, которая иногда заставляет людей вонзать ножи в теплые тела. Коулмен из трусости пытался побудить драгомана идти впереди, ведя лошадь, а драгоман из трусости пытался побудить Коулмена идти впереди, ведя лошадь. Коулмену, конечно, пришлось уступить. Драгоман годился только на то, чтобы идти сзади и со слезами на глазах шептать проклятия, тыча в бока их спокойного зверя.
  В абсолютной темноте часто встречающихся лесов Коулмен не видел своих ног, и ему часто казалось, что человек идет вперед, готовый в любой момент сорваться в пропасть глубиной в тысячу ярдов. Он слышал шепот; он видел крадущиеся фигуры, и эти страхи оказались звуком маленькой струйки воды или шелестом ветра в листьях, но на смену им пришли те же ужасы, но в несколько иных формах.
  Затем произошло самое неприятное. Залп прогремел впереди, примерно в полумиле от них, и другой залп последовал в ответ с еще более близкой точки. Свистящие звуки, которые корреспондент слышал в воздухе, как он теперь знает, были вызваны пролетающими пулями. Он и драгоман замерли на месте. Они услышали еще три залпа, прозвучавших с резким шумом, похожим на град мелких камней, падающих на полую поверхность. Коулмен и драгоман подошли вплотную друг к другу и посмотрели в белки глаз друг друга. Страшный конь в этот момент вытянул шею и начал безмятежно щипать траву на обочине дороги. Двое мужчин были одинаково ошеломлены страхом, и каждый, казалось, искал в другом какую-то вновь пробудившуюся мужественность, на которую он мог бы опереться в это время. Позади них были турки. Перед ними в темноте шел бой. Математически можно было предположить, что впереди на самом деле тоже были турки. Они были заперты, окружены, отрезаны. Конец был близок.
  Именно в этот момент они услышали позади себя звук медленных, крадущихся шагов. Они оба мгновенно обернулись, задыхаясь от этого дополнительного ужаса. Коулмен увидел, как драгоман быстро съехал на обочину, готовый прыгнуть в любую попавшуюся пропасть. Коулмен все еще сжимал повод, как будто это действительно была соломинка. Крадущиеся шаги были гораздо ближе. Затем на него снизошло безумие, как будто страх разгорелся внутри него, пока не придал ему все великолепное отчаяние сумасшедшего. Он развернул "серую лошадь" бортом к приближающейся тайне и, выхватив револьвер, прицелился с вершины своего импровизированного бастиона. Он окликнул темноту.
  “ Стой. Кто там? - крикнул я. Он ожидал, что его голос прозвучит как стон, но вместо этого он прозвучал ясно, сурово, повелительно, как голос молодого часового в лагере добровольцев. Похоже, у него не было никакой привилегии выбирать слова. Они родились сами собой.
  Тогда он, побледневший и потерявший надежду, стал ждать, что смерть вылетит из темноты и сразит его. Он услышал голос. Голос спросил: “Вы говорите по-английски?” В течение одной или двух секунд он даже не мог понять по-английски, а затем великий факт всплыл внутри него. Этот голос со всеми его новыми дрожащими нотками, несомненно, принадлежал профессору. Харрисон Б. Уэйнрайт из колледжа Уошерст
  ГЛАВА XII.
  В Коулмане произошла ПЕРЕМЕНА, как будто она произошла в электрическом аккумуляторе. Он давно знал профессора, но никогда прежде не слышал дрожи в его голосе, и именно эта легкая дрожь, казалось, подтолкнула его к полному пренебрежению к опасностям, которые он рассматривал как последние. Его собственный голос не дрогнул.
  Когда он заговорил, он говорил тихим голосом, это был голос хозяина ситуации. Он слышал, как в темноте трепещут его подданные. “Да, ” сказал он, - я говорю по-английски. Существует некоторая опасность. Оставайтесь на месте и не шумите”. Он был холоден, как напиток со льдом. Конечно, обстоятельства никоим образом не изменились в том, что касалось его личной опасности, но, помимо того важного факта, что теперь были другие, кто переносил ее вместе с ним, он, казалось, смог забыть об этом в странном, самовольном ощущении победы. Это было вызвано дрожью в голосе профессора.
  Тем временем он забыл о драгомане, но вовремя вспомнил о нем, чтобы попросить подождать. Затем, спрятавшись так же хорошо, как монах прячется в своем капюшоне, он на цыпочках вернулся к группе людей, которые знали его близко.
  Он различил двух женщин верхом на маленьких лошадках, а рядом с ними были смуглые мужчины. Он слышал, как они тяжело дышат. “ Все в порядке, ” спокойно начал он. — Тебе только нужно быть очень осторожным...
  Внезапно из темноты возникло наполовину фосфоресцирующее лицо. Это было лицо маленького профессора. Он запнулся. — Мы... мы... Вы действительно говорите по—английски?
  Коулмен в своем чувстве великолепного триумфа едва не рассмеялся. Нервы у него были крепкие, как пенька, но он спешил, и эта спешка позволила ему сделать выговор своему старому профессору.
  “ Ты что, не слышала меня? он зашипел сквозь сжатые губы. “Они сражаются прямо перед нами на дороге, и если вы хотите спастись, не теряйте времени”.
  Другое лицо смутно вырисовывалось, как маска, выкрашенная в темно-серый цвет. Оно принадлежало Coca-Cola, и это была маска, изображавшая глубокое оцепенение. Губы раскрылись и напряженно выдохнули имя: “Коулман”. Корреспондент мгновенно почувствовал в нем то смятение, которое пытается подавить само себя. Он знал, что это был самый театральный момент в его жизни. Он быстро взглянул на две фигуры верхом на лошадях. Ему показалось, что одна из них глупо жестикулировала, в то время как другая сидела неподвижно и молчала. Эту последнюю он знал как Марджори. Он был доволен, что она не пошевелилась. Только женщина, которая была рада его приходу, но не заботилась о нем, пошевелилась бы. Это напрямую относилось к тому, что, как ему казалось, он знал о характере Марджори.
  Среди студентов возникло замешательство, но Коулмен подавил его, как в подобной ситуации мог бы центурион. “С-с-спокойно!” Он схватил профессора за руку и с силой притянул его к себе. “Условие таково”, - быстро прошептал он. “Мы в затруднительном положении из-за этой драки на дороге. Меня послали за вами, но я не смогу доставить вас в расположение греков сегодня вечером. Миссис Уэйнрайт и Марджори должны спешиться, а я и мой человек отведем лошадей и спрячем их. Все остальные должны подняться примерно на сотню футов в лес и спрятаться. Когда я вернусь, я окликну вас, и вы ответите тихо. Профессор был похож на мякоть в его руках. Он выдавил из себя слово “Коулман” в агонии и изумлении, но повиновался с ощутимой благодарностью. Коулмен отскочил в сторону от темной фигуры Марджори. “ Пойдем, ” властно сказал он. Она вложила в его ладонь маленькую ледяную ручку и спрыгнула с лошади. У него возникло желание вцепиться в маленькие пальчики, но он тут же разжал их, придав своим манерам, насколько позволяла темнота, некую небрежную вежливость, как будто он был слишком поглощен своим делом. Он собрал толпу и оттеснил ее в лес. Затем они с драгоманом отвели лошадей на сотню ярдов вперед и привязали их. Никому не было бы дела, если бы их украли; главное было доставить их туда, где их шум не смог бы выдать всю группу. Больше стрельбы не было.
  Привязав маленькую серую лошадку к дереву, он снял с веревки свой багаж и отнес большую его часть обратно к тому месту, где остальные сошли с дороги. Он осторожно позвал и получил шипящий ответ. Они с драгоманом петляли среди деревьев, пока не добрались до места, где в ожидании их сидела несчастная компания, подняв лица, как лягушки из пруда. Его первый вопрос не придал им никакой уверенности. Он сразу спросил: “Кто-нибудь из вас вооружен?” Они единодушно тихо выдохнули: “Нет”. Он обыскал их одного за другим и, наконец, опустился рядом с профессором. Он держал на драгомане что-то вроде гипнотических наручников, потому что предвидел, что этот человек действительно станет ключом к наилучшему способу побега. Для большого нейтрального отряда, блуждающего между линиями противника, технически никакой опасности не было, но на самом деле она была очень большой. В обеих армиях было слишком много иррегулярных войск, беззаконные горцы выходили сражаться по-своему, и если бы их встретили глубокой ночью на такой опасной местности, греческие горцы с их белым крестом на синем поле были бы точно так же опасны, как и алчущие крови албанцы. Коулмен знал, что рациональным способом было бы добраться до греческих позиций, и у него не было намерения добираться до греческих позиций без языка, а единственный язык был во рту драгомана. Он был прав, полагая, что глубокое знание профессором древнего языка даст ему небольшой ключ к пониманию новогреческой речи.
  Когда он устроился рядом с профессором, группа студентов, числом восемь человек, приблизила свои лица друг к другу.
  Он не видел никаких причин для разговоров. Последовали тридцать секунд глубокого молчания, в течение которых он чувствовал, что все склонились, чтобы прислушаться к его словам совета. Профессор хрипло нарушил тишину. Ну, и что нам теперь делать?
  Коулман был решителен, даже абсолютен. “Мы останемся здесь до рассвета, если вы не хотите, чтобы вас пристрелили”.
  “Хорошо”, - ответил профессор. Он повернулся и сделал бесполезное замечание своей пастве. “Оставайтесь здесь”.
  - Вы что-нибудь ели? - вежливо спросил Коулмен. У вас есть во что завернуться?
  “У нас абсолютно ничего нет”, - ответил профессор. “Наши слуги сбежали и ... а потом мы оставили все позади ... и я никогда в жизни не был в таком положении”.
  Коулмен тихо двигался в темноте и отстегнул несколько своих капканов. Стоя на колене, он разламывал черствые лепешки и пальцами крошил шоколадные таблетки. Он раздал их своим людям. И в это время он в полной мере оценил поведение восьми студентов американского колледжа: они еще не сказали ни слова, за исключением изумленного восклицания Coke. Все они хорошо знали его. В любых жизненных обстоятельствах, с которыми, насколько он искренне верил, они когда-либо сталкивались, они были бы удостоены чести обращаться к нему во всех формах своего замечательного словарного запаса. Они были такими же новичками в этой игре, какими были бы восемь недавно пойманных индейцев-апачей, если бы их поставили управлять лифтами в здании Общества Трактата. Он видел, как их глаза с тревогой смотрят на него, и слышал их глубокое дыхание. Но они не произнесли ни слова. Он знал, что они смотрели на него как на своего лидера, почти как на своего спасителя, и он знал также, что они собирались безропотно следовать за ним в убеждении, что он знает в десять раз больше, чем они. Ему пришло в голову, что его позиция была смехотворно ложной, но, как бы то ни было, он был рад. Конечно, утром было бы очень легко отвести их в безопасное место, и он предвидел, какая честь достанется ему. Он пришел к выводу, что ниже его достоинства как хранителя удостаивать их многими словами. Его делом было быть холодным, властным, загадочным человеком. Можно было бы сказать, что эти размышления были лишь наполовину мыслями в его голове. Тем временем часть его интеллекта металась туда-сюда, размышляя о черкесской кавалерии, албанских партизанах и даже о греческих аванпостах.
  Он расстегнул свой свернутый плед и, взяв одно одеяло, накинул его на плечи тени, которая была миссис Уэйнрайт.
  Тень что-то бессвязно запротестовала, но он пробормотал: “О, все в порядке”. Затем он взял другое одеяло и подошел к тени, которая была Марджори.
  Это было что-то вроде накидывания плаща на плечи статуи. Он был достаточно низок, чтобы задержаться в надежде, что сможет уловить легкую дрожь, но, насколько он знал, она была каменной. Свой макинтош он обернул вокруг тела профессора в знак совершенно старческого протеста, такого старческого, что профессор внезапно показался ему старым-престарым человеком, факт, который никогда не приходил в голову Уошерст или ее детям. Затем он подошел к драгоману и забрал половину его одеял. Драгоман протестующе заворчал, но Коулмен не смягчился. Не годилось, чтобы этот драгоман проявлял роскошный темперамент, когда восемь студентов американского колледжа, лишившись дара речи, дрожали холодной ночью.
  Коулмен действительно начал размышлять о своей славе, но обнаружил, что не может так хорошо обходиться без курения, поэтому он отполз на некоторое расстояние от этого лагеря без огня и, склонив лицо к земле у подножия дерева, чиркнул спичкой и зажег сигару. Его возвращение к остальным было бы в какой-то степени хладнокровным, как на сцене, если бы ему не помешала необходимость не шуметь. Он увидел, как на него, как и прежде, смотрят смутно различимые глаза восьми студентов, Марджори, ее отца и матери. Затем он прошептал обычные слова. “Иди спать, если можешь. Утром тебе понадобятся силы. Я и этот человек будем стоять на страже.
  Трое студентов колледжа, конечно же, подползли к нему, и каждый сказал: “Я буду наблюдать, старина”.
  “ Нет. Мы будем начеку. Вы, ребята, постарайтесь уснуть.
  Он решил, что, возможно, будет лучше уступить драгоману свое одеяло, поэтому встал и прислонился к дереву, прикрыв рукой блестящий кончик своей сигары. Он прекрасно знал, что никто из них не мог уснуть. Но он стоял там, как часовой, без позы, но со всей ответственностью.
  Он не сомневался, что побег к цивилизации будет легким, но в любом случае его героизм должен быть сохранен. Он был спасителем. Его мысли о Марджори были в некотором замешательстве. Встреча поставила его в такое положение, что он ожидал снисхождения со своей стороны. Вместо этого она проявила к нему примерно такое же уважение, какое проявил бы каменный фонтан в поместье его дедушки в Коннектикуте. По его мнению, так нельзя было приветствовать рыцаря, пришедшего на помощь своей даме. Он не ожидал, что это так произойдет. На самом деле, от Афин до этого места он рисовал в воображении возможные встречи. Конечно, он был раздосадован, но, помимо этого, он испытывал более глубокое восхищение этой девушкой. Для него она олицетворяла секс, и поэтому секс, воплощенный в ней, казался тайной, которой следовало опасаться. Он подумал, что, если завтра наступит безопасность, он не сдастся этой женской неуязвимости. Она не сделала ничего из того, чего он от нее ожидал, и поэтому, поскольку он любил ее, он любил ее еще больше. Это было завораживающе. Он почти считал себя дураком. Но, во всяком случае, он с обидой подумал, что она должна быть благодарна ему за оказанную ей большую услугу. Однако, когда он начал обдумывать это предложение, он понял, что, руководствуясь исключительно мужскими усилиями, он оказал ей мало услуг или вообще ничего не оказал.
  Ночь была долгой.
  ГЛАВА XIII.
  КОУЛМЕН внезапно обнаружил, что смотрит на своего бледного драгомана. Он увидел, что тот спал, скорчившись у подножия дерева. Даже без какого-либо обмена репликами он понял, что раздавались тревожные звуки. Затем поблизости раздались выстрелы. Некоторые были выпущены из винтовок, направленных в том направлении, а некоторые - из винтовок, направленных против них. Это было заметно опытному человеку, но все, что знал Коулмен, - это то, что условия опасности теперь утроились. Бессознательно он умоляюще протянул руки к своим подопечным. “Не двигайтесь! Не двигайтесь! И прижимайтесь к земле!” Все прислушались к нему, кроме Марджори. Она по-прежнему сидела прямо. Он сам был на ногах, но теперь ему был знаком звук пуль, и он знал, что ни одна пуля не прошила деревья. Он не мог видеть ее отчетливо, но каким-то образом понял, что она взбунтовалась. Он наклонился к ней и заговорил как можно резче: “ Марджори, пригнись! На мгновение она заколебалась, словно решив бросить ему вызов. Когда он снова повернулся, чтобы посмотреть в сторону стрельбы, ему пришло в голову, что она, должно быть, действительно очень любит его. Он был уверен в этом. Должно быть, это была какая-то небольшая перепалка между нервничающими пикетчиками и нетерпеливыми горцами, потому что все закончилось в одно мгновение. Группа в унынии ждала, как им казалось, какое-то время, и пока они ждали, забрезжил голубой рассвет, медленно сменяя ночь. Сам рассвет казался невероятно долгим, пока не появился хоть какой-то видимый пейзаж. Когда это было завершено, Коулман, в некоторой манере отца церкви, раздал остальным кусочки шоколада. Он уже принял меры предосторожности, чтобы посовещаться с драгоманом, поэтому сказал: “Что ж, идите вперед. Мы попытаемся”. Они встали по его приказу и последовали за ним на дорогу. Это была все та же широкая белая дорога, только на рассвете белизна казалась чем-то вроде серой вуали. Потребовалось некоторое мужество, чтобы рискнуть выйти на эту улицу, но Коулмен вышел, быстро осмотревшись в обоих направлениях. Группа дошла до того места, где были оставлены лошади, и там их нашли без смены веревки. Коулмен обрадовался, увидев, что его драгоман теперь следует за ним, как подобает хорошему лейтенанту. Они оба промчались между деревьями и в мгновение ока вывели лошадей на дорогу. Когда Коулмен повернулся, чтобы руководить этой совершенно раболепной группой, он знал, что его лицо осунулось от лишений и тревоги, но он повсюду видел одно и то же выражение лица, за исключением лица Марджори, которое казалось просто высеченным из прекрасного мрамора. Он отметил со странным удовлетворением, как будто это была дань уважения ему самому, что его макинтош был перекинут через плечо профессора, что Марджори и ее мать несли каждая по одеялу и что студенческий корпус послушно принес все ловушки, которые забыл его драгоман. Это было грандиозно.
  Он обратился к ним со словами: “Итак, приближаться к аванпостам в это утреннее время очень опасно. Так что мой человек, который может говорить как по-гречески, так и по-турецки, пойдет впереди на сорок ярдов, а я буду следовать где-то между ним и вами. Постарайтесь не тесниться”.
  Он велел дамам садиться на лошадей, а профессора посадил на маленькую серую клячу. Затем они двинулись в путь. Драгоман с некоторым сомнением отнесся к плану заставить его идти на сорок ярдов впереди, но он полностью доверял этому новому Коулмену, которого еще вчера не знал. Кроме того, он сам был действительно очень доблестным человеком, и ему подобало занять опасный пост на глазах у всех этих иностранцев. В своем новом положении он был горд и неразумен, как петух. Он постоянно поворачивал голову, чтобы хмуро посмотреть на них в ответ, когда раздавался только цокот копыт. Непроницаемый туман лежал на долине, и вершины холмов были окутаны пеленой. Что касается людей, то они были похожи на мышей. Коулмен не обращал внимания на группу Уэйнрайтов, но уверенно шел рядом с драгоманом.
  Возможно, все это было немного абсурдно, но для большого процента участников вечеринки это было ужасно. Например, те восемь мальчиков, только что окончивших школу, никак не могли оценить размеры. И если это было верно в отношении учеников, то в большей степени это было верно в отношении Марджори и ее матери. Что касается профессора, то он, казалось, был прикован к земле своей любовью и ответственностью.
  Внезапно драгоман развернулся и стал делать демонические знаки. Коулмен полуобернулся, чтобы осмотреть основные силы, а затем быстро обратил свое внимание вперед. Белая дорога взбегала на вершину холма, где, казалось, делала круговой поворот в небытие. Вершина поворота была обрамлена листвой, и на ней виднелся всадник. Карабин был прижат к бедру, а поводья натянуты. Увидев их, он немедленно развернулся, поскакал галопом вниз по другому склону и исчез.
  Драгоман размахивал руками в воздухе. Когда Коулмен оглянулся на отряд Уэйнрайтов, он ясно увидел, что обычному глазу они легко могли показаться сильным наступлением войск. Необычный свет подчеркивал эту теорию. Драгоман, ликуя, подбежал к нему, но теперь в нем был какой-то разум, который заставил его прошептать: “Это был один грек. Это был один греческий — как вы его называете — часовой?
  Коулман обратился к остальным. Он сказал: “Все в порядке. Проходите. Это был греческий пикет. Теперь есть только одна проблема, и она заключается в том, чтобы легко приблизиться к ним — видите ли— легко.
  Его послушные подопечные выступили вперед по его слову. Когда они добрались до вершины этого подъема, то ничего не увидели. Коулман был очень неуверен. Он не был уверен, что на этом пикете не была объявлена общая тревога, и в этом случае вскоре должна была начаться определенная стрельба. Однако, насколько он понимал суть бизнеса, другого пути, кроме как двигаться вперед, не было. Поскольку он не дал понять группе Уэйнрайтов, что хочет, чтобы они поступили по-другому, они упрямо последовали за ним и драгоманом. Теперь он знал, что сердце драгомана в десятый раз обратилось к собачьему сухарю, поэтому держался рядом с ним. И вскоре они вместе вошли в кавалерийскую заставу, которой командовал не кто иной, как бравый молодой капитан, который, смеясь, вышел им навстречу.
  Внезапно утратив всю боевую окраску, обстановка теперь была такой, какая могла бы возникнуть в гостиной. Коулмен чувствовал важность установления в высшей степени традиционных отношений между капитаном и группой Уэйнрайтов. Чтобы дополнить это, он сначала схватил своего драгомана, и драгоман, немедленно прозрев, сплел серию лжи, которая, должно быть, заставила капитана поверить, что все сердце американской республики было вывезено с этого западного континента и перевезено в Грецию.
  Коулмен гордился капитаном. Последний немедленно подошел и поклонился в манере французской школы и попросил у всех по чашечке кофе, хотя согласие означало бы его гибель и позор. Коулман отказался из вежливости. Он подозвал свой отряд, и теперь они двигались просто как одна толпа. Тем временем Марджори спешилась.
  Момент настал. Коулмен почувствовал это. Первый порыв был со стороны студентов. Он тут же оказался погребен под их мечущейся толпой. “Хороший мальчик! Хороший мальчик! Великий человек! О, ну разве он не персик? Как ему это удалось? Он был силен на финише! Хороший мальчик, Коулман!” Сквозь этот туман сияющих юношеских поздравлений он увидел профессора, стоявшего на окраине с прямой формальной благодарностью, уже слетевшей с его губ, в то время как рядом с ним радостно плакала его жена. Марджори, очевидно, испытывала какие-то непостижимые эмоции.
  В конце концов, ему действительно пришло в голову, что неприлично принимать всю эту дикую благодарность, но внутри него не было намерения открыто объявлять себя недостойным всякой похвалы, или, по крайней мере, недостойным всякой похвалы в том смысле, в каком это определялось их похвалами. По правде говоря, он помогал им, но в то время он был в основном занят тем, чтобы помогать самому себе, и их приезд был скорее благом для его одиночества, чем дополнением к его заботе. Однако вскоре ему не составило труда заставить свою совесть усвоить каждую строчку из этих гимнов, спетых в его честь. Студенты, удивительно мудрые из людей, сочли его поведение совершенно безупречным.
  “О, послушайте, перестаньте!” - запротестовал он. “Да я же ничего не делал. Вы, ребята, сумасшедшие. Вы бы и сами прекрасно справились. Не ведите себя как ослы—”
  Как только у профессора появилась возможность, он подошел к Коулмену. Это был изменившийся человечек, и на его лице отразилось необычайное замешательство. Это было разочарование и изумление упрямого ума, который неумолимо шел в своем единственном направлении и в конце концов обнаружил, что направление было совершенно неправильным и что на самом деле некая ментальная машина не была непогрешимой. Коулмен вспомнил, что описывал американский посланник в Афинах о своих протестах против отправки группы профессора в это путешествие и о полном отказе профессора признать какую-либо ценность этого совета. И вот теперь последовало поражение. Это отразилось в изумленных глазах профессора.
  Коулмен направился прямо к своему ошеломленному старому учителю.
  “ Ну, теперь вы свободны, профессор, ” тепло сказал он. - Поздравляю вас со спасением, сэр.
  Профессор посмотрел на него, не в силах ничего сказать, но корреспондент в это время был внезапно охвачен истерической благодарностью миссис Уэйнрайт, которая набросилась на него с экстравагантными проявлениями. Коулмен сыграл свою роль со знанием дела. И для профессора, и для миссис Уэйнрайт его поведение было сочетанием скромной сыновней привязанности и претенциозного отрицания того, что он вообще что-либо сделал. Казалось, это очаровывало всех, кроме Марджори. Его раздражало, что она, по-видимому, не способна признать, что он великий человек.
  Он был фактически вынужден подойти к ней и поздравить с ее побегом, как он поздравил профессора. Если его отношение к ее родителям было сыновним, то к ней - родительским. “ Что ж, Марджори, ” сказал он ласково, - ты подвергалась значительной опасности. Я полагаю, ты рад покончить с этим. ” Она тогда ничего не ответила, но по ее небрежному повороту он понял, что от него ожидали, что он пойдет рядом с ней. Остальные тоже это знали, и остальная часть отряда оставила их свободными идти бок о бок в арьергарде.
  “Это прекрасная страна поблизости, если у кого-то есть хорошая возможность увидеть ее”, - заметил он. Затем он добавил: “Но я полагаю, вы имели представление об этом, когда собирались в Никополис?”
  Она ответила приглушенным голосом. “Да, нам это показалось очень красивым”.
  Вы обратили внимание на те ручьи, бегущие с гор? Мне показалось, что это самая чистая вода, которую я когда-либо видел, но держу пари, что человеку станет плохо, если его выпить. Вы знаете, есть выдающийся немецкий химик, который почти доказал, что действительно чистая вода практически является ядом для человеческого желудка ”.
  - Да? - спросила она.
  Наступил период молчания, во время которого он чувствовал себя совершенно комфортно, потому что знал, что ей неловко. Если молчание было неловким, она страдала от этого. Что касается его самого, то у него не было ни малейшего желания нарушать его. Для всей компании Уэйнрайтов его положение было таким, что он мог позволить себе подождать. Наконец она повернулась к нему. “Конечно, я знаю, как много вы сделали для нас, и я хочу, чтобы вы почувствовали, что мы все это глубоко-глубоко ценим”. В нем слышалась определенная нотка отчаяния.
  “О, вовсе нет”, - великодушно сказал он. “Вовсе нет. Я ничего не делал. Это был несчастный случай. Пусть это ни на мгновение не беспокоит тебя”.
  “ Ну, конечно, ты бы так и сказал, ” сказала она более уверенно. — Но я... мы... мы знаем, как хорошо и как... смело с твоей стороны было прийти за нами, и я... мы никогда не должны забывать этого.
  На самом деле, - ответил Коулмен с наигранной откровенностью, - я был послан сюда Затмением, чтобы найти вас, и, конечно, я приложил немало усилий, чтобы связаться с вами, но последняя встреча была чисто случайной и ни в малейшей степени не делает мне чести”.
  Как он и ожидал, Марджори бросила на него недоверчивый взгляд. - Конечно, ты бы так и сказал, - повторила она с мрачной, но лестной убежденностью.
  “О, если бы я был великим героем, - сказал он, улыбаясь, - без сомнения, я бы продолжал вести себя так же, как сейчас, но я говорю вам правду, когда говорю, что я вообще не принимал участия в вашем спасении”.
  Она слегка возмутилась. “О, если вам угодно постоянно повторять нам, что вы не оказали нам никакой услуги, я не вижу, что мы можем сделать, кроме как продолжать заявлять, что вы были полезны”.
  Внезапно он почувствовал себя вульгарным. На этот раз он говорил с ней по-настоящему серьезно. “Я умоляю тебя никогда больше не упоминать об этом. Это будет лучший способ”.
  Но на это она не согласилась. “Нет, нам часто захочется говорить об этом”.
  Он ответил: “Как вам нравится Греция? Вам не кажется, что некоторые из этих руин несколько утратили форму в сознании людей? Что касается меня, то я предпочел бы увидеть хороший сильный финиш на скачках, чем увидеть десять тысяч Парфенонов в связке ”.
  Она немедленно оказалась в положении, защищающего его от него самого. “Ты предпочел бы ничего подобного не видеть. Тебе не следует говорить в такой совершенно тривиальной манере. Мне, конечно, нравится Парфенон, но я не могу думать о нем сейчас, потому что моя голова слишком занята мыслями о моем побеге оттуда, где я была так... так напугана ”.
  Коулмен ухмыльнулся. - Вы действительно испугались?
  “Естественно”, - ответила она. “Наверное, я больше боялась за маму и папу, но я была достаточно напугана за себя. Это было не... не очень приятно.
  “Нет, это было не так”, - сказал Коулмен. “Я едва мог поверить своим чувствам, когда министр в Афинах сказал мне, что вы все рискнули попасть в такую ловушку, и нет никаких сомнений в том, что вы можете быть рады, что благополучно выбрались из нее”.
  Казалось, она боролась с собой, а потом нарочито громко произнесла: “Спасибо тебе”.
  Коулман приступил к тому, что он намеревался провести в серии благородных протестов. “ Вовсе нет— ” но в этот момент драгоман отскочил от авангарда с большим количеством трудностей, которые наваливались на него. Коулман был вынужден уволить Марджори и снова взять на себя активное руководство. Он разрешил трудности драгомана главным образом тем, что заявил, что это вовсе не трудности. Он узнал, что так поступают с драконидами. Туман над долиной уже рассеялся, и, когда они проезжали по лесистому склону горы, до них донесся аромат листьев и земли. Впереди, вдоль покрытой тенями дороги, они могли видеть одетые в синее фигуры греческих пехотинцев. Наконец они миновали лагерь батальона, линия которого располагалась под прямым углом к шоссе. В сотне ярдов впереди был мост через реку Лурос. И там расположилась артиллерийская батарея. Драгоман ввязался во всевозможные дискуссии с другими греками, но Коулмен придержал его за локоть и пресек все бесцельные разглагольствования. Группа Уэйнрайтов ждала их сзади, составив наблюдательную, но терпеливую группу.
  На равнине прямо за Артой возвышались холмы, демонстрируя прямой желтый шрам от современных укреплений. К северу от Арты были какие-то серые горы с едва заметной дорогой, вьющейся к вершине. По одну сторону этой дороги виднелись две тени. Глазу потребовалось мгновение, чтобы найти эти тени, но когда это было сделано, стало ясно, что это люди. Командир батареи объяснил драгоману, что он не знал, что они также не были турками. В таком случае дорога в Арту была опасной. Для Коулмена это не было хорошей новостью. Он немного подождал, чтобы собраться с духом, а затем вернулся к Уэйнрайтам. Должно быть, по его особенной серьезности они сразу поняли, что не все в порядке. Пятеро студентов и профессор немедленно спросили: “В чем дело?”
  Сначала у него была какая-то старомодная идея скрыть плохие новости от дам, но он понял, какой вопиющей бессмыслицей это было бы в обстоятельствах, когда все, скорее всего, подвергались равной опасности, и, во всяком случае, он не видел ясного способа дать их воображению разгуляться над ситуацией, которая, возможно, окажется не такой уж плохой.
  Он медленно произнес: “Видишь вон те горы? Ну, там были замечены войска, и командир этой батареи думает, что это турки. Если это турки, то дорога в Арту явно ... э—э...небезопасна.
  Этот новый удар сначала подействовал на партию Уэйнрайтов как слишком сильный, чтобы его вынести. Они думали, что прошли через достаточно. Это было общее мнение. Впоследствии эмоции приобретали окраску в соответствии с индивидуальным характером. Один студент рассмеялся и сказал: “Ну что ж, я вижу наш финиш”.
  Другой студент выпалил: “Откуда они знают, что они турки? Что заставляет их думать, что они турки”
  Другой студент выразил свое мнение со вздохом. “Это далеко от Бауэри”.
  Профессор ничего не сказал, но выглядел уничтоженным; миссис Уэйнрайт горько плакала; Марджори выжидающе посмотрела на Коулмена.
  Что касается корреспондента, то он был непреклонен, надежен и суров, поскольку не имел ни малейшего представления о том, что эти люди на далеком холме вообще были турками.
  ГЛАВА XIV.
  “О, - сказал студент, “ эту игру пора заканчивать. Я чувствую, что у меня есть тридцать центов. Мы приехали сюда не для того, чтобы эти турки преследовали нас по стране. Почему они не остановят это?”
  Коулмен заметил: “На самом деле, единственное разумное, что можно сейчас сделать, - это позавтракать. Нет смысла глупо волноваться из-за этого, пока в этом нет необходимости ”.
  Они расстелили одеяла на земле и принялись за угощение из хлеба, кресс-салата и говяжьих консервов. Коулман был настоящим хозяином, но он ухитрился изобразить профессора в роли этого почтенного человека. Они ели, время от времени бросая взгляды на далекую гору с двумя ее тенями. По дороге из Янины начали стекаться люди: крестьяне, торопливо гнавшие небольшие отары, женщины и дети на осликах и маленьких лошадках, которых они безостановочно погоняли дубинками. Один человек скакал галопом, визжа и размахивая руками в воздухе. Все они были турецкими крестьянами-христианами, но сейчас они бежали, потому что не хотели оставаться дома, если турок собирался вернуться и отомстить за свое унижение.
  Группа Уэйнрайтов вопросительно посмотрела на Коулмена.
  “ О, все в порядке, ” непринужденно сказал он. - Они всегда так поступают.
  Внезапно драгоман закричал и бросился вверх по дороге к месту схватки, где маленький грум с крысиным личиком яростно защищал трех лошадей от каких-то греческих офицеров, которые столь же яростно заявляли о своем праве их реквизировать. Коулмен побежал за своим драгоманом. Последовал тошнотворный возглас, но в конце концов Коулмен, прямой и непринужденный в седле, вернулся легким галопом на великолепном гнедом коне, фыркающем с открытым ртом. Он не возражал, если полудикое животное бешено ныряло. Это было частью его роли.
  “Они пытались украсть моих лошадей”, - объяснил он. Он спрыгнул на землю и, держа лошадь под уздцы, обратился к своим восхищенным спутникам: “Конюх — человек, который присматривает за лошадьми, — говорит, что, по его мнению, люди на склоне горы - турки, но я не понимаю, как это возможно. Видите ли, — он мудро указал, - эта дорога ведет прямо на юг, к Арте, и вряд ли возможно, чтобы греческая армия пришла сюда и оставила этот подход к Арте совершенно неохраняемым. Это было бы слишком глупо. Они, должно быть, оставили несколько человек для прикрытия, и это, безусловно, то, что представляют собой эти войска. Если вы все готовы и горите желанием, я не вижу ничего другого, как сделать хороший, мужественный рывок в Арту. Это было бы не более опасно, чем сидеть здесь.
  Наконец профессор смог произнести свою официальную речь.
  “Мистер Коулман, - отчетливо произнес он, - мы полностью вверяем себя в ваши руки”. Это было как-то жалко. Этот человек, который долгие годы правил в маленьком университетском городке почти как монарх, вынося суждения с видом человека, излагающего закон, критикуя вселенную как человек, для которого все ясно, публично презирая поражение как человек, для которого все легко, — этот человек теперь действительно взывал к Коулману с просьбой спасти его жену, дочь и его самого, и действительно заявил, что его безопасность зависит от изобретательности и мужества корреспондента.
  Отношение студентов было совершенно безразличным. Они вовсе не считали себя беспомощными; очевидно, они были вполне готовы противостоять чему угодно, но они откровенно смотрели на Коулмена как на своего умного лидера. Если они и страдали от чего-то, то выражали это только на простом мрачном сленге своего времени.
  - Жаль, что меня нет на Кони-Айленде.
  “Это не так плохо, как тригонометрия, но хуже, чем играть в бильярд за пиво”.
  И Coca-Cola сказала Коулману наедине: “Скажи, за что, черт возьми, вообще борются эти два проклятых народа?”
  Когда он увидел, что все мнения были в пользу того, чтобы преданно следовать за ним, Коулмен почувствовал ответственность. Теперь он был не странствующим спасателем, а должным образом избранным лидером собратьев по несчастью. Пока один из студентов придерживал его лошадь, он отвел драгомана на очередную консультацию к командиру батареи. Офицер сидел на большом камне, устремив взгляд в полевой бинокль. Когда его снова спросили, он не смог ответить удовлетворенно относительно личности солдат на далекой горе. Он просто пожал плечами и сказал, что если бы они были греками, это было бы очень хорошо, но если бы они были турками, это было бы очень плохо. Казалось, он был больше занят попытками внушить корреспонденту, что это вопрос солдатского безразличия к нему самому. Коулмен, достаточно долго молча ненавидевший его, вернулся к остальным и сказал: “Что ж, мы рискнем”.
  Они надеялись, что он организует караван. Обращаясь к членам отряда, он сказал: “Конечно, любой из вас может взять мою лошадь, если вы умеете на ней ездить, но — если вы не слишком устали — я думаю, мне лучше самому прокатиться верхом, чтобы иногда быть впереди”.
  Его манеры были настолько прекрасны, когда он говорил это, что студенты, казалось, искренне боготворили его. Конечно, было крайне маловероятно, что кто-либо из них смог бы оседлать это вулканическое животное, даже если бы один из них попробовал это сделать.
  Он увидел миссис Уэйнрайт и Марджори верхом на двух своих маленьких туземцах и подсадил профессора в седло лошади грума, оставив слуге инструкции всегда и осторожно вести животное. Затем он и драгоман сели во главе процессии, и под любопытные вопросы солдат они пересекли мост и направились по тропе в Арту. Замыкала процессию маленькая серая лошадка с поклажей, которую вел под уздцы один студент, а другой порол.
  Коулмен, с трудом контролируя боевую готовность своей лошади, был очень встревожен, потому что последние слова командира батареи заставили его почувствовать, что, возможно, в этой поездке он окажется в положении, когда рассчитывать можно только на самое большое мужество, и он не видел ясного пути к тому, чтобы чувствовать себя очень уверенным в своем поведении в таком случае. Оглядываясь на фургон, он видел его в высшей степени громоздким, неспособным даже убежать. Он торопил его внезапными, резкими, презрительными фразами.
  На марше ему случайно открылась новая истина. Более половины студенческого отряда были по уши влюблены в Марджори. Конечно, когда он был далек от нее, у него были вечные ревнивые размышления на этот счет. Вполне естественно, что он думал об интимных отношениях между Марджори и этими молодыми студентами с большой долей горечи, скрипя зубами при мысли об их возможностях заставить Марджори влюбиться в кого-нибудь из них. Особенно его бесила Кока-кола, у отца которой были миллионы долларов. Но он забыл обо всей этой зависти в общем блеске своих подвигов. Теперь, когда он увидел правду, это, казалось, вернуло его к обычной жизни, и он внезапно увидел, что ни в чем не превосходит этих других молодых людей. Чем внимательнее он вглядывался в этот последний факт, тем больше убеждался в его истинности. Казалось, он понял, что был не в восторге от своих услуг Уэйнрайтам и что, в конце концов, девушке может понравиться мужчина, потому что этот мужчина вообще не оказал ей никакой услуги. Он видел, что его гордое положение принижается до положения пешки в игре. Оглядываясь на студентов, он задавался вопросом, кого из них могла бы полюбить Марджори. Этот отвратительный Никополис дал шанс восьми мужчинам завоевать ее. Его презрение и злоба были сосредоточены в основном на Coca-Cola, потому что он никогда не мог забыть, что у отца этого человека были миллионы долларов. Несчастный Кокс выбрал именно этот момент, чтобы ворчливо обратиться к нему: “Послушай, Коулмен, ты не можешь сказать нам, как далеко отсюда до Арты?”
  “Кока-кола, - сказал Коулмен, - я не думаю, что вы принимаете меня за туристическое агентство, но если вы только попытаетесь отличить меня от карты в масштабе миль, напечатанной в нижнем левом углу, вы не будете так сильно способствовать страданиям вечеринки, которую вы сейчас украшаете”.
  Студенты, находившиеся в пределах слышимости, захохотали, и Кокс в замешательстве ретировался.
  Марш был небыстрым. Коулмен почти до изнеможения сдерживал свою стремительную лошадь. Караван часто барахтался в грязи, и в то же время с севера поднималась горячая желтая пыль.
  Они были примерно на полпути к Арте, когда Коулмен решил, что следует подумать об отдыхе и ленче. Затем он остановил свой отряд в тени каких-то огромных деревьев и наедине приказал своему драгоману приготовить самое вкусное угощение, какое только можно было достать из седельных сумок, только что доставленных из Афин. Результат был довольно великолепным в глазах бедных странников. Прежде всего, там были три ножа, три вилки, три ложки, три оловянные чашки и три оловянные тарелки, которыми вся компания из двенадцати человек пользовалась по самым дружелюбным социалистическим принципам. Были хрустящие соленые бисквиты и оливки, которые они добавляли в бутылку. Была индейка в горшочках, ветчина в горшочках и язык в горшочках - все совершенно одинаковые на вкус. Были сардины и обычные говяжьи консервы, иногда приправленные луком, морковью и картофелем. Из седельных сумок доставали перец, соль и даже горчицу. Драгоман сварил кофе на маленьком костре из хвороста, который горел белым светом. Все это было расточительно, но любой филантроп одобрил бы это, если бы мог видеть, как восемь студентов вложились в раздачу. Когда последовали вежливые возражения — в частности, от миссис Уэйнрайт, — Коулман просто указал на большой сверток, притороченный сзади к седлу грума. За кофе он обдумывал, как лучше увести студентов одного за другим подальше от Уэйнрайтов, где он мог бы угостить их хорошим виски.
  На дороге, ведущей в Арту, было волнение. Несколько человек ехали верхом. Он не обращал на это внимания, пока не услышал рядом с собой топот копыт и мелодичный голос, произнесший: “Руфус!”
  Он быстро поднял голову, и тогда все присутствующие увидели, что его глаза действительно выпучились. Там на откормленной лоснящейся лошади восседала Нора Блэк, одетая, вероятно, в одну из самых правильных манер верховой езды, которые когда-либо видели на Востоке. Она улыбалась лучезарной улыбкой, которая просто заворожила восьмерых студентов. Они бы узнали ее, если бы не это призрачное явление в дебрях юго-восточной Европы. Позади нее стояли ее люди — несколько слуг и пожилая леди на очень маленьком пони.
  - Ну что, Руфус? - спросила она.
  Коулмен совершил ошибку, заколебавшись. На долю мгновения он сделал вид, что смутился, и собирался только кивнуть и сказать: “Как поживаешь?”
  Он встал и подошел слишком поздно. Она смотрела на него угрожающим взглядом, который означал для него трудности, если он не будет умелым. Проницательная, как орел, она окинула взглядом лицо и фигуру Марджори. Без дальнейших предисловий девочки, казалось, поняли, что они враги.
  Несмотря на чувство неловкости, мысли Коулмена были в основном заняты чистым изумлением. “ Нора Блэк? ” переспросил он, как будто даже тогда не мог поверить своим ощущениям. - Как, черт возьми, ты сюда попала?
  Очевидно, она была не слишком любезна по поводу оказанного ему приема и, казалось, прекрасно понимала, что в ее власти заставить его чувствовать себя крайне неприятно. “О, это не так уж далеко”, - ответила она. “Я не понимаю, с чего вы взяли, что я здесь делаю. Что вы здесь делаете?” Она подняла глаза и мельком взглянула на Марджори. В свой последний вопрос она вложила дух сопричастности, в котором он увидел грядущее горе. Это сделало его трусом. “ Ну, ты же знаешь, что меня послали сюда из газеты, чтобы спасти группу Уэйнрайтов, и они у меня. Я везу их в Арту. Но почему ты здесь?
  - Я здесь, - сказала она, бросив на него самый вызывающий взгляд, - главным образом для того, чтобы найти тебя.
  Даже лошадь, на которой она ехала, выдавала намерение остаться на этом месте навсегда. Она сделала так, чтобы ее общение с Коулманом показалось Уэйнрайтам чем-то вроде нежного воссоединения.
  Коулман посмотрел на нее стальным взглядом. - Нора, ты, безусловно, можешь быть дьяволом, когда захочешь.
  “Почему бы тебе не представить меня своим друзьям? Мисс Нора Блэк, специальный корреспондент New York Daylight, если позволите. Я принадлежу к вашей оппозиции. Я твой соперник, Руфус, и у меня зарплата больше — видишь? Забавно выглядит эта банда. Кто такой старина Джонни в белом парике?”
  — Э—э... куда вы идете... вы не можете... — с несчастным видом пробормотал Коулмен. — О... армия отступает, и вы тоже должны вернуться ... разве вы не понимаете?
  “Неужели?” - спросила она. После паузы она холодно добавила: “Тогда я вернусь в Арту с тобой и твоими драгоценными Уэйнрайтами”.
  ГЛАВА XV.
  БРОСИВ на Коулмена еще один взгляд, полный скрытой угрозы, Нора повторила: “Почему бы тебе не представить меня своим друзьям?” Коулмен быстро искал по всему миру способ избавиться от этого несчастья, но в конце концов он понял, что может умереть только от своего оружия. “ Ну, конечно, ” быстро сказал он, “ если ты этого хочешь. ” Он неторопливо вернулся к столовому одеялу. “Это мисс Блэк из New York Daylight, и она говорит, что те люди на горе - греки”. Студенты уставились на него, разинув рты, а Марджори и ее отец сидели в таком же молчании. Но, к облегчению Коулмена и к великому изумлению студентов, миссис Уэйнрайт воскликнула: “Как, она американка?” И, увидев утвердительный кивок Коулмена, она вскочила на ноги и поспешно приблизилась к самодовольной наезднице. “Я рада вас видеть. Кому бы пришло в голову увидеть американку так далеко отсюда. Вы давно здесь? Собираетесь ехать дальше? О, у нас было такое ужасное время. ” Коулмен оставался там достаточно долго, чтобы услышать, как Нора сказала: “Большое вам спасибо, но я не буду спешиваться. Я собираюсь вскоре вернуться в Арту”.
  Затем он услышал крик миссис Уэйнрайт: “О, вы в самом деле? Почему мы тоже немедленно едем в Арту? Мы можем пойти все вместе.” Затем Коулмен бросился в объятия студентов, которые смотрели на него проницательными циничными глазами. Он бросил взгляд на Марджори, более чем опасаясь взгляда, который означал непреклонную решимость никогда не прощать этого. Напротив, он никогда не видел ее такой довольной и безмятежной. “Вы позволили своему кофе остыть”, - заботливо сказала она. “Не хотите ли попросить мужчину подогреть вам еще?”
  “Спасибо, нет”, - ответил он с благодарностью.
  Нора, передумав, спешилась и направилась к нам вместе с миссис Уэйнрайт. У этой достойной леди уже давно был запас информации и анекдотов, звучание которых ни ее муж, ни ее дочь не вынесли бы ни на минуту. Конечно, о негодяях-студентах не могло быть и речи. Вот, значит, действительно первое ухо, дружелюбно и весело открытое, и она говорила со скоростью, которую студенты называли ее “походкой в тридцать узлов”.
  “Потеряла все. Абсолютно все. Ни у кого из нас нет даже щетки и расчески, или куска мыла, или достаточного количества шпилек, чтобы скрепить волосы. Я собираюсь забрать у Марджори волосы и распустить их по спине. Ты можешь себе представить, как это ужасно ...
  Время от времени сквозь этот шум без усилий раздавался спокойный голос Норы. “О, это совсем не составит труда. У меня всего более чем достаточно. Мы можем очень красиво разделиться”.
  Коулман несколько властно ворвался в эту женскую беседу. “ Ну, знаете, нам пора двигаться, - и его голос подтолкнул мужчин к действию. Когда все ловушки были снова навьючены на лошадь, Коулмен оглянулся и с удивлением увидел, что три женщины увлечены самой дружеской беседой. Объединенные группы теперь составляли очень респектабельный эскадрон. Коулмен поскакал во главе его, даже не оглянувшись назад. Он понял, что они следуют за ним, по мягкому стуку лошадиных копыт по дерну и мягкому гулу человеческих голосов.
  Долгое время он и не думал смотреть на себя иначе, как на человека, сильно пострадавшего от обстоятельств. Среди своих друзей он мог насчитать немало тех, кто прожил долгую жизнь, не сталкиваясь с таким особым видом несчастий. На самом деле это было настолько необычное несчастье, что люди мира не сочли нужным передавать из разума в разум совершенную формулу для борьбы с ним. Но вскоре он начал считать себя необычайно везучим человеком, поскольку Нора Блэк наткнулась на него со своими седельными сумками, набитыми, так сказать, горючими веществами, а огня пока хватало только на то, чтобы сварить кофе к ленчу. Он нежно рассмеялся, подумав о невинности миссис Уэйнрайт, но его лицо и спина вспыхнули, когда он подумал о хитрости восьми студентов американского колледжа.
  Он услышал, как слева от него легким галопом приближается лошадь, и, оглянувшись, увидел Нору Блэк. Она сияла от удовлетворения и добродушия. “ Ну, Руфус, ” легкомысленно воскликнула она, “ как дела с доблестным спасителем? Ты произвел впечатление, мой мальчик. Ты - залог успеха сезона”.
  Коулман размышлял о вероятном результате прямого обращения к Норе. Он, конечно, знал, что такие обращения обычно бесполезны, но он не считал Нору обычным человеком. Он решил рискнуть. Он подвел свою лошадь поближе к ней. - Нора, - сказал он, - ты знаешь, что поднимаешь на ноги самого дьявола?
  Она приподняла тонко подведенные брови и посмотрела на него детским взглядом.
  - Как? - спросила она.
  - Ты и так прекрасно знаешь, - гневно процедил он сквозь зубы.
  “Воскрешая самого дьявола?” - спросила она. “Что ты имеешь в виду?” Ее явно заинтересовал его ответ. Она немного подождала его ответа, а затем прямо спросила: - Руфус Коулман, вы хотите сказать, что я не респектабельная женщина?
  На самом деле он не имел в виду ничего подобного, но это прямое утаивание важного вопроса совершенно ошеломило его, ибо теперь он видел, что она, вероятно, никогда ни в малейшей степени не поймет его и что она, во всяком случае, всегда будет притворяться, что не понимает его, и что чем больше он говорит, тем больше вреда причиняет. Она внимательно оглядела его, а затем повернула лошадь в сторону арьергарда с несколькими прощальными замечаниями. “Я полагаю, тебе следует строже заниматься своими делами, Руфус. Вместо того, чтобы вызывать дьявола, я одалживаю шпильки для волос. Я видел, как ты оскорбляешь людей, но я никогда не видел, чтобы ты оскорблял кого-то просто так, по прихоти. Иди смочи голову”.
  Не считая целесообразным предаваться подобному погружению, Коулмен угрюмо поехал дальше. Горячая пыль продолжала щипать путешественников за щеки, и в некоторых местах огромные облака опавших листьев с ревом кружились над ними. Все члены отряда Уэйнрайтов были совершенно измотаны. Коулмен почувствовал, как потрескивает его кожа, а горло, казалось, покрылось белой пылью. Он беспокоил своего драгомана относительно расстояния до Арты, пока драгоман не солгал до такой степени, что всегда заявлял, что Арта находится всего в нескольких сотнях ярдов.
  Миссис Уэйнрайт и Марджори, заняв свои места в процессии, оживленно беседовали с Норой и пожилой леди на маленьком пони. Сначала они были очень удивлены добровольным присутствием старой леди, но на самом деле она была там потому, что не знала ничего лучшего. Ее колоссальное невежество принимало форму, главным образом, самого буйного патриотизма, и действительно, она всегда действовала в чужой стране так, как если бы была специальным уполномоченным президента, или, возможно, как специальный уполномоченный вообще не могла действовать. Она была очень агрессивна, и когда какие-либо условия путешествия по Европе не соответствовали ее представлениям, она имела обыкновение пронзительно восклицать: “Ну! Нью-Йорк для меня достаточно хорош”.
  Нора, болезненно боявшаяся, что ее счет за "Дневной свет" окажется недостаточно большим, силой потащила ее в Грецию в качестве своей спутницы, друга и защиты. В Арте они услышали о грандиозном успехе греческой армии. Турки ни на минуту не остановились перед этим доблестным и ужасным наступлением; нет; они бросились врассыпную, воя от страха, на север. Джаннина падет — что ж, Джаннина падет, как только прибудут греки. В этом не было сомнений. Корреспондент и ее подруга, обманутые беззаботной уверенностью греков в Арте, поспешили отправиться на обычную туристическую экскурсию, чтобы увидеть Янину после ее захвата.
  Нора скрыла от своей подруги тот факт, что редактор "Дневного света" особенно хотел, чтобы она увидела сражение, чтобы она могла написать статью о реальных боевых действиях с женской точки зрения. С ее именем королевы комической оперы такая статья из-под ее пера стала бы настоящей сенсацией.
  Коулман был первым, кто указал Норе, что вместо того, чтобы ехать на пикник к Джанине, ей лучше вернуться в Арту. Когда пожилая леди услышала, что они не были в полной безопасности, она пришла в ярость на Нору.
  “ Что за идея! ” воскликнула она, обращаясь к миссис Уэйнрайт. “ Они могли поймать нас! Они могли поймать нас!
  “ Ну что ж, - сказала миссис Уэйнрайт. “Я искренне верю, что они бы поймали нас, если бы не мистер Коулман”.
  - Это тот джентльмен на прекрасном коне?
  “ Да, это он. О, он был просто великолепен. Признаюсь, я была немного— э—э... удивлена. Он учился в колледже под началом моего мужа. Я не знаю, что мы были о нем высокого мнения, но если когда-либо человек и завоевывал золотые отзывы, то только у нас ”.
  - О, это, должно быть, тот самый Коулман, который такой большой друг Норы.
  “ Да? ” коварно переспросила миссис Уэйнрайт. “ Неужели? Я не знала. Конечно, у него так много знакомых. Старая леди внезапно просветила ее разум, и она экстравагантно подумала о появлении на сцене Норы. Она оставалась сама любезность по отношению к старой леди. “Ты знала, что он был здесь? Вы ожидали встретить его? Я показался вам таким восхитительным совпадением. По правде говоря, она была скрытно умна.
  “ О нет, я так не думаю. Я не слышал, чтобы Нора упоминала об этом. Конечно, она бы мне сказала. Знаешь, наш приезд в Грецию был таким сюрпризом. У Норы был ангажемент в лондонском театре "Фолли" в фильме "Лети ночью", но менеджер был невыносим, о, невыносим. Поэтому, конечно, Нора не выдержала бы этого ни минуты, а потом появились эти газетчики и попросили ее поехать ради них в Грецию, и она согласилась. Я уверен, что никогда не ожидал увидеть, как мы ... ой... спасаемся от турок, иначе мне не следовало бы приезжать.
  Миссис Уэйнрайт задыхалась. — Вы же не хотите сказать, что она... она Нора Блэк, актриса.
  “Конечно, это она”, - торжествующе сказала пожилая леди.
  “ Боже, как странно, ” задохнулась миссис Уэйнрайт. Ничто из того, что она знала о Норе, не могло объяснить ее ошеломление и горе. То, что с ней произошло, было вопиющим проявлением двуличия человека. Коулман был непристойным обманщиком. Он, должно быть, знал, и все же все время делал вид, что эта встреча была чистой случайностью. Она повернулась в нервном порыве, чтобы посочувствовать своей дочери, но, несмотря на милое спокойствие лица девушки, в ней было что-то такое, что запрещало матери вмешиваться. Как бы то ни было, миссис Уэйнрайт пожалела, что сказала много хорошего о поведении Коулмена, поэтому сказала пожилой леди: “Молодые люди в наше время так быстро приобретают фальшивый возраст. Нам всегда было очень жаль мистера Коулмана”.
  “Почему, каким образом?” - спросила пожилая леди.
  “ О, на самом деле ничего. Просто нам он показался несколько— э—э... преждевременно искушенным или что-то в этом роде. Пожилая леди не уловила смысла фразы. Она казалась удивленной. “Почему, я никогда не видела взрослого человека в этом мире, который слишком быстро набирался опыта для своего же блага”.
  В хвосте процессии шел разговор между двумя учениками, у которых была маленькая серая лошадка — один должен был вести, а другой пороть. “Билли, ” сказал один из них, “ теперь становится необходимым передать это хобби в руки других ребят. Таким образом, мы получим возможность отдать дань уважения великой Норе. Да что ты, вопиющий тупица, это шанс, который выпадает раз в жизни. Будь я проклят, если собираюсь тащить это вьючное животное дальше.
  “Ты бы не выдержал шоу”, - пессимистично сказала Билли. “Посмотри на Коулмена”.
  “Все в порядке. Вы хотите сказать, что предпочитаете продолжать тащить вьючных лошадей в присутствии этой королевы песен и танцев только потому, что считаете, что Коулмен может выпячивать грудь чуть больше, чем вы. Это не так. Подумай о своей яркой и искрометной юности. Недалеко от Марджори есть Кока-кола и Пит Танли. Мы им позвоним ”. После чего он поднял крик. “Послушайте, люди, мы не получаем за это зарплату. Предположим, вы попробуете какое-то время. Это пойдет вам на пользу”. Когда двое, к которым обращался бад, остановились, чтобы дождаться прибытия маленькой серой лошадки, на их лицах появилось мрачное выражение. “Вы похожи на отравленных щенков”, - сказал студент, который вел лошадь. “ Слишком силен для легкой работы. Хватайся за повод, Питер, и тащи на буксире. Мы идем вперед, чтобы поговорить с Норой Блэк.
  - Хорошо проведете время, - ответил Питер Таунли.
  “Коулман ведет себя скандально. Ты не выдержишь этого шоу”.
  “Что ты о нем думаешь?” - спросил Коук. “Со всех сторон кажется любопытным. Как ты думаешь, он знал, что она появится? Было нервно...
  - Нервничаешь из-за чего? - спросила Билли.
  “Ну, - сказал Коук, - мне кажется, он играет обоими концами против середины. Я ничего не знаю о Норе Блэк, но...
  Трое других студентов высказались убежденно и хором. “С Коулманом все в порядке”.
  “Ну, в любом случае, - продолжил Коук, - я не вижу возможности восхищаться тем, как он представляет Нору Блэк Уэйнрайтам”.
  - Он этого не делал, - все так же хором ответили остальные.
  “ Странная игра, ” сказал Питер Таунли. - Похоже, он ее довольно хорошо знает.
  - Чертовски хорошо, - сказала Билли.
  “В любом случае, он парень что надо”, - сказал Питер Таунли. “Мы не должны забывать об этом. Ло, я начинаю чувствовать, что наш Руфус - отличный парень во многих отношениях. Любая игра, в которой он участвует, вызывает мое уважение. Днем в него не попадет труба, потому что к нему пришло много мудрости, я не думаю, что буду беспокоиться ”.
  - Ты не знаешь, он привязался к Норе Блэк? - спросила Билли.
  “Ясно одно”, - ответил Коук. “Она каким-то образом ухватила его за короткие волосы и хочет, чтобы он кричал об убийстве. Это может увидеть любой”.
  “Ну, он не будет кричать об убийстве”, - убежденно сказал один из них. “Держу пари, он этого не сделает. Он будет колотить по военному столбу и тамтаму, пока не упадет, но он не будет кричать об убийстве”.
  “ Старая матушка Уэйнрайт скоро будет в своей шерсти, ” задумчиво произнес Питер Танли. - Я видел это по ее глазам. Кто-то раздал его снимок или что-то в этом роде”.
  “О, у него не было хватки”, - сказала Билли. “Разве ты не видел, как он был напуган? С ним бы случился припадок, если бы не появилась дорогая Нора.
  “Конечно”, - согласились остальные. “Он был потрясен”.
  “ Выглядит странно. И противно, - сказал Кокс.
  - Сама Нора держала наготове топор для него.
  Они начали смеяться. “Если бы у нее был зонтик, она бы ударила его им по голове. О боже! Он был зеленым”.
  “Тем не менее, - сказал Питер Таунли, - я отказываюсь беспокоиться о нашем Руфусе. Когда он не может позаботиться о себе сам, остальные из нас хотят найти укрытие. Он любитель летать ...”
  Тем временем Коулмен осознал, что свет, исходящий от лица миссис Уэйнрайт, отвернулся от него. Компания остановилась у колодца, и когда он предложил ей отпить из своей чашки, ему показалось, что она приняла это со скупой благодарностью. Марджори была по-прежнему любезна, всегда любезна, но это не успокоило его, потому что он чувствовал, что в этом было много непостижимого обмана. Когда он повернулся, чтобы найти утешение у профессора, то обнаружил его таким же, как и прежде, ошеломленным от неожиданности, и единственной мыслью, которая у него была, было быть послушным, как ребенок.
  Когда он вернулся во главу колонны, Нора снова поскакала вперед, чтобы присоединиться к нему. - Ну что, мой веселый Лохинвар, - воскликнула она, - улучшилось ли твое расположение духа?
  -Ты очень свежая, - сказал он.
  Она рассмеялась так громко, что ее смех был слышен на всю длину фургона. Это был красивый смех, но полный дерзости и уверенности. Он злобно сверкнул на нее глазами, но она только рассмеялась еще громче. Она видела, что ему хочется ее придушить. “Что за нрав!” - сказала она. “Что за нрав! Ты далеко не так мил, как твои друзья. Они очаровательны, но ты— Руфус, я бы хотела, чтобы ты исправил свой характер. Дорогой Руфус, сделай это, чтобы доставить мне удовольствие. Ты же знаешь, что тебе нравится доставлять мне удовольствие. А сейчас нет, дорогая? Он наконец рассмеялся. “ Черт бы тебя побрал, Нора. Я бы хотел убить тебя.
  Но от его смеха она вся светилась. Это было так, как будто она пыталась насмехаться над ним, чтобы он был с ней в хорошем настроении. “ Ну, Руфус, не сердись. Я буду хорошей, Руфус. Правда, буду. Послушай. Я хочу тебе кое-что сказать. Ты знаешь, что я сделал? Ну, ты знаешь, я никогда не был создан для этого бизнеса, и тогда, когда ты сказал мне о приближении турок и тому подобном, я был напуган почти до смерти. На самом деле, я был напуган. Так что, пока никто не видел, я сделал два или три маленьких глотка из своей фляжки. Два или три маленьких глотка...
  ГЛАВА XVI.
  “ Боже мой! ” воскликнул Коулмен. — Вы же не хотите сказать...
  Нора лучезарно улыбнулась ему. “О, со мной все в порядке”, - ответила она. “Не беспокойся о своей тете Норе, мой драгоценный мальчик. Ни на минуту.
  Коулмен был в ужасе. — Но вы же не собираетесь... вы же не собираетесь...
  “ Вовсе нет, сын мой. Вовсе нет, - ответила она.
  Я не собираюсь гарцевать. Я буду милой, как пирожок, и просто тихонько поеду сюда с дорогим маленьким Руфусом. Только— Ты знаешь, что я могу сделать, когда начну, так что тебе лучше быть очень хорошим мальчиком. Знаешь, мне может прийти в голову кое-что сказать.
  Связанный по рукам и ногам, он не мог даже спеть свою вызывающую песню пыток. Это могло ускорить — на самом деле, он был уверен, что это ускорило бы грандиозный разгром. Но до самой глубины своей души он какое-то время ненавидел Нору Блэк. Он не осмеливался напомнить ей, что отомстит сам; он осмеливался только мечтать об этой мести, но это буквально воспламенило его мысли, и глубоко в горле он поклялся непреклонно преследовать Нору Блэк. Ему пришло в голову старое выражение, характерное для его пола: “О, если бы она была только мужчиной!” если бы она была мужчиной, он бы набросился на нее зубами и ногтями. Ее мотивы всего этого нисколько не впечатлили его; она была просто ведьмой, которая связала его беспомощным силой своей женственности и заставила есть золу. Он был так уверен, что его выдает выражение лица, что не осмеливался позволить ей увидеть это. “Ну, и что ты собираешься с этим делать?” - спросил он через плечо.
  “ О-о-о, - дерзко протянула она. - Ничего.
  Он видел, что она твердо решила не признаваться. “Я могу сделать это или я могу сделать то. Все зависит от твоего поведения, мой дорогой Руфус.
  Пока они ехали дальше, он размышлял о том, как лучше всего справиться с этим состоянием. Внезапно он решил рассказать всю историю прямо Марджори и с этой целью наполовину развернул лошадь. Он повторял, что любит ее, а затем объяснял — объяснял! Он застонал, когда дошел до этого слова, и перестал формулировать.
  Наконец кавалькада достигла берега реки Арактус с ее лимонными рощами и сочной травой. Батарея проехала перед ними по древнему мосту — ряду коротких, широких, вымощенных булыжником ступеней вверх до середины ручья и такому же пролету вниз до другого берега. Вернувшийся апломб путешественников был хорошо проиллюстрирован профессором, который, увидев этот мост, пробормотал: “Византийский”.
  Это был первый признак того, что в нем все еще есть сила вернуться к нормальной жизни.
  Крутая и узкая улочка была запружена солдатами; в прокуренных маленьких кофейнях люди оживленно обсуждали новости с фронта. Казалось, никто не обратил внимания на замечательную процессию, которая направлялась к офису кабельного телевидения. Здесь Коулман решительно взял верх. Он знал, что бесполезно ожидать разведданных от хаотичных клерков, но ему удалось передать по телеграфу следующее сообщение:
  “Затмение, Нью-Йорк: вечеринка Уэйнрайтов; все хорошо. Коулман”. Студенты изо всех сил пытались отправить послания своим людям в Америке, но им удалось только усугубить трагическую скуку клерков.
  Когда Коулмен вернулся на улицу, он подумал, что ему редко доводилось видеть более трогательное зрелище, чем вечеринка Уэйнрайтов в этот момент. Большинство студентов уныло сидели в ряд на тротуаре. Профессор и миссис Уэйнрайт были похожи на две старые картины, которые после долгого существования в благоразумном мраке были извлечены в своей безвкусице на ясный свет. Горячая белая пыль покрывала всех, и на чумазых лицах моргали глаза, покрасневшие от бессонницы. Отчаяние охватило всех, кроме Марджори. Она обладала удивительной способностью всегда выглядеть свежо. Это качество действительно производило впечатление на старую леди из “Литл пони”, пока она не сказала Норе Блэк: "Эта девочка будет хорошо смотреться где угодно". Нора Блэк ответила отнюдь не дружелюбно.
  Коулмен пригласил профессора и драгомана на дурбар. Драгоман сказал: “Что ж, я могу взять одну карету, и мы отправимся немедленно”.
  “К черту экипаж!” - сказал Коулмен. “Что нужно этим людям, так это отдых, сном. Вы должны немедленно найти место. Эти люди не могут оставаться на улице ”. Он говорил в гневе, как будто ранее сказал об этом драгоману, а тот был невнимателен. Мужчина немедленно удалился.
  Коулмен заметил, что им ничего не оставалось, как оставаться на улице, пока его драгоман не подыщет им жилье. Это было тоскливое ожидание. Студенты сидели на тротуаре. Однажды они шепотом обратились к Коулману, предлагая выпить, но он сказал им, что знает только одно кафе, вход в которое будет на виду у остальных участников вечеринки. Дамы беседовали, сбившись в группу из четырех человек. Нору Блэк распирало от того факта, что ее служанка сняла комнаты в Арте на время их предстоящего путешествия, и она хотела, чтобы миссис Уэйнрайт и Марджори приехали к ним, хотя бы на время, но она не осмеливалась отказать, и она почувствовала что-то в поведении миссис Уэйнрайт, что заставило ее быть уверенной, что таков будет ответ на ее приглашение. Коулмен и профессор медленно прогуливались взад и вперед по дорожке.
  “Что ж, моя работа окончена, сэр”, - сказал Коулмен. “Моя газета велела мне найти вас, и я нашел вас, не имея никаких собственных способностей. Я очень рад этому. Я не знаю ничего в своей жизни, что доставляло бы мне большее удовольствие”.
  Профессор снова стал самим собой в той мере, в какой утратил всякую зависимость. Но все же он еще не мог быть напыщенным “.Мистер Коулмен, ” сказал он, “ я обязан тебе на всю жизнь. Я не думаю так много о себе.... Моя жена и дочь... — Его благодарность была настолько искренней, что он не смог закончить ее выражение.
  “О, не говорите об этом”, - сказал Коулмен. “Я действительно вообще ничего не делал”.
  Наконец драгоман вернулся и повел их всех в дом, который он снял за золото. В огромной пустой верхней комнате студенты устало опустились на пол, в то время как хозяйка дома отвела Уэйнрайтов в более уединенные апартаменты. Когда дверь за ними закрылась, Коулмен молниеносно обернулся.
  “Выпейте”, - сказал он. Студенты окружили его, как волна наводнения. “Еще бы”. В отсутствие сменной одежды, обычной еды, возможности принять ванну, а также в присутствии большой усталости и пыли виски Коулмена казалось им роскошью. Потом они легли, как будто собирались поспать, но на самом деле были слишком грязны и слишком измотаны, чтобы спать. Они просто лежали, бормоча, что у Питера Танли даже поднялась небольшая температура.
  Именно в это время Коулмен внезапно обнаружил, что его острый интерес к прогрессирующим проблемам его сердечного дела отодвинул дела его газеты на задний план. Большую часть следующего часа он потратил на то, чтобы отправить в Нью-Йорк депешу, которая позже вызвала у него столько волнения. После этого он был свободен и мрачно размышлял о способности Норы Блэк огорчать его. Она со своей свитой скрылась в своих покоях. В сумерках он вышел на улицу и с удивлением увидел, что драгоман Норы плетется за ним по пятам. Он подумал, что это просто еще одно проявление интереса Норы к его движениям, и поэтому завернул за угол и там остановился, подождав, пока драгоман развернется прямо к нему в объятия. Но, похоже, этому человеку нужно было передать записку, и это был всего лишь его восточный способ сделать это.
  Записка гласила: “Приходи поужинать со мной сегодня вечером”. Это была не просьба. Она была категоричной. - Хорошо, - сказал он, хмуро глядя на мужчину.
  Он ушел не сразу, потому что хотел немного поразмыслить и выяснить, не сможет ли он создать какое-нибудь собственное оружие. Ему казалось, что все остальные были щедро снабжены оружием.
  На землю опустилась ясная, холодная ночь, когда он дал знак притаившемуся драгоману, что готов отправиться с ним в жилище Норы. Наконец они вышли в темный двор, поднялись по винтовой лестнице, пересекли застекленный балкон, и Коулмен в одиночестве вошел в комнату, где горел свет.
  Едва его ноги переступили порог, как он пришел к выводу, что тигрица сейчас попробует бархатное мурлыканье. Он отметил, что искусство сцены не считалось слишком дешевым и очевидным для использования. Нора сидела лицом к двери. Кусочек желтого шелка был скручен вокруг грубой формы лампы, и это создавало игру света, похожего на янтарь, темного и в то же время совершенно прозрачного, того света, который так любят женщины. Она была одета в загадочное платье из того сорта греческого шелка, который настолько эластичен, что его можно продеть в кольцо ярдами. Оно было цвета свежей соломы. Ее подбородок был задумчиво оперт на ладонь, и свет падал на жемчужно-округлое предплечье. Она смотрела на него парой знаменитых глаз, возможно, лазурных — иногда определенно фиолетовых, а иногда, возможно, и черных, — парой глаз, которые заставляли сердце многих честных людей подпрыгивать, если он думал, что они смотрят на него. Да, это было видение, но циничное знание Коулманом драмы пересилило его чувство ее красоты. Он разразился жестокими фразами американской улицы. “Твой драгоман - резиновый придурок. Если он продолжит меня затемнять, мне просто придется вышибить из него дух”.
  Она была одна в комнате. Ее старушке было велено пожаловаться на головную боль и передать извинения. Слова Коулмана ее не обеспокоили. - Сядь, Руфус, выкури сигарету и не сердись, потому что я этого не вынесу.
  Он мрачно подчинился. Она поставила его кресло так, чтобы ее очарование не ускользнуло от наблюдательного мужчины. Очевидно, она не собиралась позволять ему отвлекать ее от первоначального плана. Теперь мурлыканье было ее методом, и никакая его наглость не могла заставить тигрицу зарычать. Она встала, мягко сказав: “Ты выглядишь усталым, почти больным, бедный мальчик. Я дам тебе немного бренди. У меня есть почти все, что я могла придумать, чтобы заставить этих людей Дневного Света купить. Взмахом руки она указала на поразительную роскошь вещей в разных частях комнаты.
  Когда она склонилась над ним с бренди, сквозь дым его сигареты до нее донесся аромат корня ириса и фиалки.
  Слуга начал расставлять небольшой холодный ужин на походном столике, и Коулмен с энтузиазмом, которым не мог полностью овладеть, увидел четыре квартовые бутылки шампанского известной марки, расставленные в ряд на полу.
  За ужином Нора вела себя по-сестрински. Она наблюдала за ним, прислуживала ему, относилась к нему с нежностью, за которую он знал тысячу мужчин, которые возненавидели бы его. Шампанское было холодным.
  Постепенно он растаял. К тому времени, когда мальчик принес маленькие чашечки турецкого кофе, он был, по крайней мере, дружелюбен. Нора говорила мечтательно. “ Драгоман говорит, что эта комната давным-давно была частью гарема. Она бросила на него настороженный взгляд, как будто ожидала, что этот факт повлияет на него. “Звучит любопытно, не правда ли? Гарем. Представьте себе”. Он выкурил одну сигару, а затем отказался от табака, потому что аромат корня ириса и фиалки навел его на размышления. Нора продолжала говорить тихим голосом. Она знала, что сквозь полуприкрытые веки он смотрит на нее с пристальным вниманием. Она знала, что побеждает, но ни одно ее движение не выдавало восторга. С самым изысканным искусством она помогала его созерцанию, обнажая перед ним, например, великолепие статной шеи, делая все это с манерами великолепной и сказочной девственницы, которая не знала, что существует такое понятие, как стыд. Чулки на ней были из черного шелка.
  Вскоре Коулмен ответил ей только односложно, делая небольшое различие между "да" и "нет". Он просто сидел, наблюдая за ней глазами, в которых горели два маленьких алчных огонька стального цвета.
  Он думал: “Отправиться к дьяволу, отправиться к дьяволу, отправиться к дьяволу с этой девушкой — неплохая судьба, неплохая судьба, неплохая судьба”.
  ГЛАВА XVII.
  “ Выйди на балкон, ” проворковала Нора. “Здесь неподалеку на верхушках дымоходов сидят забавные старые аисты, и они стучат как сумасшедшие весь день и ночь”.
  Они вместе вышли на балкон, но Нора, почувствовав ночной холод, с тихим вскриком отступила. Она сказала, что возьмет плащ. Коулмен был похож на человека из сна. Он подошел к перилам балкона, где огромная виноградная лоза взбиралась на крышу. Он заметил, что она была усеяна цветами, которые в глубоком пурпуре восточной ночи были окрашены в странные темно-бордовые оттенки. Эта истина проникала в его отвлеченность до тех пор, пока, когда пришла Нора, она не обнаружила, что он смотрит на них так, словно их цвет был открытием, которое жизненно повлияло на него. Она бесшумно придвинулась к нему, и он впервые узнал о ее присутствии по отвратительному аромату. Она заговорила еле слышно. - Прекрасный вечер.
  “ Да, ” ответил он. Она была у него за плечом. Если он сдвинется на два дюйма, то обязательно соприкоснется с ней. Они молчали, облокотившись на перила. Наконец он начал бормотать какие-то общие фразы, которые ничего особенного не значили, но в его тоне, когда он произносил их одними губами, слышались нотки одинокого и страстного влюбленного. Затем, словно случайно, он преодолел эти два дюйма, и его плечо уперлось в мягкое и в то же время твердое плечо Норы Блэк. В этот момент в его горле что-то застряло, из-за чего его голос превратился в простой придушенный хрип. Она не пошевелилась. Он мог видеть, как невинно светятся ее глаза на фоне бледности, которую темнота придавала ее лицу. Если он и прикасался к ней, она, казалось, не замечала этого.
  “ Я ужасно устал, ” хрипло сказал Коулмен. - Пожалуй, я пойду домой и лягу спать.
  - Должно быть, так и есть, бедный мальчик, - нежно сказала Нора.
  - Не хотите ли еще немного шампанского?
  - Что ж, я не возражаю против еще одного бокала.
  Она снова ушла от него, и его скачущие мысли застучали в такт старому припеву. “Отправиться к дьяволу — отправиться к дьяволу — отправиться к дьяволу с этой девушкой - неплохая судьба— неплохая судьба— неплохая судьба”. Когда она вернулась, он выпил свой бокал шампанского. Затем пробормотал: “Ты, должно быть, замерзла. Позволь, я получше укутаю тебя в твою накидку. Ты же знаешь, здесь не годится простужаться.
  Она мило притворилась, что отдается на его попечение. - О, спасибо.… На самом деле мне не холодно.... Вот так-то лучше”.
  Конечно, все его манипуляции с плащом были пылкой лаской, и хотя до этого момента она играла роль великолепной и сказочной девственницы, теперь она обратила к нему свои влажные глаза с выражением знания, триумфа и восторга. Она была уверена в своей победе. И она сказала: “Милый ... Тебе не кажется, что я такая же милая, как Марджори?”
  Импульс был беззаботно-уверенным. Это было так, словно шелковые шнуры были разорваны взмахом меча. Лицо Коулмена мгновенно напряглось, и он выглядел как человек, внезапно возвращенный на пути света. Вполне возможно, что через мгновение он снова погрузился бы в свои роскошные грезы. Но на его лице девушка прочла фатальный характер своей ошибки, и ее негодование на него взяло верх над любыми другими эмоциями.
  Она резко отвернулась от него и сказала с большим презрением: “Руфус, тебе лучше пойти домой. Ты устал, хочешь спать и более или менее пьян.
  Он знал, что грандиозную катастрофу всего их маленького инцидента невозможно ни остановить, ни исправить.
  - Да, - угрюмо ответил он, - я тоже так думаю.
  Они раздраженно пожали друг другу руки, и он ушел.
  * * * *
  Оказавшись среди студентов, он обнаружил, что они присвоили себе все, что могло способствовать их комфорту. Он был в ярости из-за этого. Но на его горькие речи они отвечали насмешками.
  “Руфус снова стал самим собой. Восхищаюсь его ангельским характером. Вижу его улыбку. Нежная душа”.
  Сонный голос произнес из угла: “Я знаю, что его мучает”.
  “Что?” - спросили несколько человек.
  - Он был у Норы, и она вышвырнула его вон.
  “ Да? ” усмехнулся Коулмен. “Временами мне кажется, что я вижу в тебе, Коук, брожение какой-то первобытной формы ощущений, как будто ты мог развить разум за две или три тысячи лет, а в другое время ты кажешься почти таким же, как сейчас”.
  * * * *
  Как только они хорошенько оценили характер Коулмена, все студенты, за исключением Coke, держали рты плотно закрытыми. Кокс либо не понял, либо его настроение было слишком мстительным, чтобы молчать.
  “Ну, я знаю, что у тебя все в порядке с броском”, - пробормотал он.
  “ А откуда тебе знать, когда я сброшу мяч? Ты, прыщавый, вскормленный молоком второкурсник.
  Остальные навострили уши, весело оценивая этот язык.
  “Конечно, ” продолжал Коулмен, “ никто не будет протестовать против твоего дальнейшего существования, Коук, если только ты не будешь настаивать на том, чтобы таким образом яростно привлекать к себе внимание людей. Сам факт вашей жизни обычно не был бы оскорбительным для людей, если бы вы вечно не освещали свои цепкие качества каким-то проливным светом ”. Коук внезапно разозлился, разозлился почти как крестьянин, и его гнев сначала проявился в простом бормотании. Наконец он произнес довольно длинную речь, полную ворчливых звуков, но все поняли его заявление как заявление о том, что его хватательные качества не побудили его возить с собой по миру пользующуюся дурной славой женщину. Когда они быстро взглянули на Коулмена, то увидели, что он был в ярости. — Ты...
  Но, конечно, тут же раздались всевозможные протестующие крики со стороны семерых мирных жителей. Коулмен, сделав два шага к углу Кока-Колы, выглядел вполне способным переломить ему колено, но Кока-Колу, казалось, это совершенно не волновало. Он вскочил на ноги с вызовом во взгляде. На каждой щеке внезапно загорелось по лихорадочному пятну. Остальные закричали: “О, послушайте, так не пойдет. Прекратите. О, мы не должны ссориться. Он не это имел в виду, Коулман.” Питер Танли прижал Кока к стене, сказав: “Ты, проклятый молодой осел, замолчи”.
  Они были в самом разгаре этого празднества, когда открылась дверь и на пороге появился профессор. Дома он мог бы оказаться в центре скандала в одном из коридоров колледжа, только на этот раз у него в руках была свеча. Его речь, однако, была речью Уошерста: “Джентльмены, джентльмены, что это значит?” Казалось, все ожидали ответа Коулмена. Внезапно он стал очень спокоен. “Ничего, профессор, ” сказал он, — только то, что этот ... только тот Кокс оскорбил меня. Я полагаю, что это была всего лишь безответственность мальчика, и я прошу вас не беспокоиться из-за этого”.
  “Мистер Коук, ” возмущенно сказал профессор, “ что вы на это скажете?” Очевидно, он не мог ясно разглядеть Кока-колу и выглянул из-за своей свечи туда, где добродетельный Питер Танли увещевал молодого человека. Фигуры всей возбужденной группы, двигавшиеся в свете свечей, создавали огромные и неуклюжие тени, конфликтующие в конце комнаты.
  Задача Питера Таунли была нелегкой, и, кроме того, у него было убеждение, что его борьба с кокаином делает его еще и хулиганом. Это убеждение подтвердилось внезапным раскатом грома от старого профессора: “Мистер Танли, прекратите!”
  В гневе он остановился, и Коук бросился вперед. Он обратил на профессора меньше внимания, чем если бы тот был зайцем. “Вы говорите, я оскорбил вас? он безумно кричал в лицо Коулману.
  “ Ну,…Я хотел, понимаешь?
  Коулман был ледяным и надменным сверх всего. “Я рад, что вы признаете правдивость того, что я сказал”.
  Коук все еще задыхался от своей крестьянской ярости, которая не позволяла ему встретить ясные, спокойные выражения лица Коулмана. “Да ... Я оскорбил тебя .... Я оскорбил тебя, потому что то, что я сказал, было correct...my признаками цепкости…да, но я никогда...
  Его прервал хор других студентов. “О, нет, так не пойдет. Не говори так. Не повторяй этого, Кокаин.
  Коулмен вспомнил слабое замешательство маленького профессора в те часы, когда прошло совсем немного времени, и с каким-то безличным удовлетворением сказал себе: “Старина снова нацепил боевую раскраску”. Профессор резко шагнул к Коку и посмотрел на него глазами, которые, казалось, излучали пламя и жар. Последовала минутная пауза, а затем старый ученый заговорил, выговаривая слова так, словно каждое из них было коротким отрезком стальной проволоки. Кока-кола, твое поведение положит конец твоей карьере в колледже внезапно и мрачно, я тебе обещаю. Ты был пьян ”.
  Кокс, голова которого просто плавала в море всеобщего неповиновения, тут же выпалил: “Да, сэр”.
  “ Вы были пьяны? ” свирепо воскликнул профессор. — Уходите к себе... уходите к себе... уходите... — И затем громовым голосом он прокричал: “Уходите”.
  После чего семеро студентов-хулиганов выждали приличный момент, а затем разразились хохотом. Но старый профессор не желал слушать их глупости. Он подавил их всех силой и добил.
  Теперь Коулмен произнес несколько слов.
  “Профессор, я не могу выразить вам, как мне жаль, что я участвую в подобных беспорядках, и поскольку мы обречены быть так тесно связанными обществом друг друга, я безоговорочно предлагаю себя как желающего возместить ущерб, насколько это возможно. Я не понимаю, как я могу сразу забыть, что поведение Coke было нагло необоснованным, но если у него есть что сказать такого характера, что могло бы залатать брешь, я был бы готов встретиться с ним самым открытым образом ”.
  Когда он делал эти замечания, достоинство Коулмена было чем-то грандиозным, и, более того, теперь на его лице появилось то странное выражение сдержанности и чистоты, которое было отмечено в Нью-Йорке как особая физическая черта. Если он вообще был в чем—то виноват в этом деле — на самом деле, если он когда-либо и был в чем-то виноват, - то ни одно пятно не запятнало этот цветок невинности.
  Профессор кивнул с глубочайшей признательностью и сочувствием. “Конечно — На самом деле, другого места для сна нет. Я полагаю, так было бы лучше —” Затем он снова набросился на кока-колу. “Молодой человек, вы выбрали неудачный момент, чтобы заронить в нас подозрение, что вы, возможно, не джентльмен. На данный момент с вами ничего нельзя сделать”. Он обратился к другим студентам. “ Мне ничего не остается, молодой джентльмен, как оставить мистера Кока на ваше попечение. Спокойной ночи, сэры. Спокойной ночи, Коулман.
  Он вышел из комнаты со свечой.
  Когда Коку было приказано “Удалиться”, он, конечно, просто отошел, кипя от злости, в угол комнаты, где и остался, глядя желтыми глазами, как животное из пещеры. Когда остальные смогли разглядеть что-то сквозь пелену душевного смятения, они обнаружили, что Коулмен неторопливо снимает ботинки. Позже, сняв жилет, он с особой осторожностью завел свои большие золотые часы.
  Студенты, сильно подавленные, снова улеглись на свои места, и если и завязывались какие-либо разговоры, то исключительно местного характера, в основном о том, что пол непригоден для кроватей, а также время от времени о реальном или предполагаемом эгоизме со стороны кого-либо из лежащих мужчин. Вскоре послышался только звук тяжелого дыхания.
  * * * *
  Когда профессор вернулся в ту часть дома, которую он называл “Уэйнрайтовской”, его сразу же встретили вопросом: "Что это было?" Его жена и дочь встревожились. - Что это было? - в отчаянии повторили они.
  Он был раздражен. “О, ничего, ничего. Но этот молодой Кокс - настоящий негодяй. Он ввязался в какую-то жуткую перепалку с Коулманом. Когда я приехал, он, казалось, действительно пытался напасть на него. Отвратительно! Он был пьян. Поведение Коулмена, должен сказать, было великолепным. Я сразу осознал деликатность моего положения — он не был студентом. Если бы я уличил его в неправоте, это было бы проще, чем уличить его в правоте. Черт бы побрал этого негодяя Кокаина ”.
  Затем, когда он начал частично раздеваться, он угостил их невнятным обрывком информации. “Кокс был совершенно безумен. Я боялся, что не смогу его контролировать…Коулмен был подобен льду — и сколько бы я ни видел в нем такого, что вызывало восхищение за последние несколько дней, это спокойствие превзошло все ожидания. Если бы он не осознал мою беспомощность в том, что касалось его, все это могло бы закончиться самым плачевным образом. Он очень приятный молодой человек”.
  Несогласной с этой последней данью уважения была миссис Уэйнрайт. Она сказала: “Ну, Коулман тоже пьет — это все знают”.
  - Я знаю, - ответил профессор довольно застенчиво, - но я уверен, что он не притронулся ни к одной капле.
  Марджори ничего не ответила.
  Предыдущие артиллерийские бои вывезли большую часть мебели из домов Арты, и в этой комнате осталось только несколько старых красных подушек, а Уэйнрайты разбили лагерь прямо на полу. Марджори была закутана в макинтош Коулмена, и пока профессор и его жена вполголоса обсуждали недавний инцидент, она молча уткнулась щекой в желтый бархатный воротник пальто. Она почувствовала что-то у себя на груди и, осторожно запустив руку в верхний карман пальто, нащупала три сигары. Она взяла их в темноте и отложила в сторону, сказав себе запомнить их расположение утром. Она не сомневалась, что Коулмен обрадуется им еще до того, как сможет вернуться в Афины, где были и другие хорошие сигары.
  ГЛАВА XVIII.
  Дамы из компании Уэйнрайтов совсем не жаловались, когда их лишали даже таких цивилизованных преимуществ, как кров, нож и вилка, мыло и вода, но миссис Уэйнрайт горько жаловалась среди полукультурной Арты. Она не видела здесь никакого оправдания отсутствию нескольких сотен вещей, которые всегда считала необходимыми для жизни.
  В 8.30 утра она начала изводить профессора и Марджори бесконечной диссертацией о кроватях в афинском отеле. Конечно, в то время она не считала их исключительными кроватями — это было совершенно верно, — но ведь на самом деле никогда не поймешь, чего тебе на самом деле не хватает, пока по-настоящему не соскучишься по этому... Она никогда бы не подумала, что станет считать эти афинские кровати превосходными, но опыт — великий учитель, заставляющий задуматься о людях, у которых, бедняжек, из года в год вообще нет кроватей. Что ж, человек радуется, если у него действительно есть хорошая кровать, даже если в то время это было на другом конце света. Если она когда-нибудь и доберется туда, то не знает, что может заставить ее покинуть его снова. Ее никогда не заставят —
  “ ‘Наведенный"! - прорычал профессор. Это слово представлялось ему отработанным женским злоупотреблением истиной, и при таких словах его белый колдун всегда вставал. “По принуждению!’ Из четырех американок, которых я видел в последнее время, ты, кажется, единственная, кто сказал бы, что ты пережила это, потому что другие ‘побудили’ тебя приехать сюда. Какой абсурд!”
  Миссис Уэйнрайт устремила на мужа стальной взгляд. Она увидела возможность для сокрушительного ответа. “Ты же не хочешь, Харрисон, включить Марджори и меня в один ряд с этими двумя женщинами?”
  Профессор не видел впереди для себя никакой опасности. Он просто ответил: “Я не думал ни о том, ни о другом. Это не казалось важным”.
  - Ну, это важно, - отрезала миссис Уэйнрайт.
  - Вы знаете, что говорите на одном дыхании о Марджори и Норе Блэк, актрисе?
  “Нет”, - сказал профессор. “Это правда?” Он был поражен, но нисколько не ошеломлен. - Вы хотите сказать, что это Нора Блэк, звезда комической оперы?
  “ Именно такая она и есть, ” драматично произнесла миссис Уэйнрайт. “И я считаю, что... я считаю, что Руфус Коулман сделал не что иное, как ввел нас в заблуждение”.
  Это последнее заявление, казалось, никак не повлияло на неподдельное изумление профессора, но Марджори внезапно посмотрела на свою мать. Однако она не произнесла ни слова, снова демонстрируя то странное и непроницаемое выражение лица, которое скрывало даже малейшие из ее девичьих эмоций.
  Миссис Уэйнрайт торжествовала и немедленно принялась праздновать свою победу. “Мужчины никогда не видят таких вещей”, - сказала она мужу. “ Мужчины никогда не видят таких вещей. Ты бы так и жила вечно, так и не узнав, что твоим... твоим гостеприимством злоупотреблял этот Руфус Коулман.
  Профессор проснулся. ”Гостеприимство?” сказал он возмущенно. “Гостеприимство? У меня не было такого гостеприимства, которым можно было бы злоупотреблять. Почему вы не говорите разумно? Дело не в этом, но — это могло бы— ” Он поколебался, а затем медленно заговорил. “ Это могло бы быть очень неловко. Конечно, о таких людях никогда не знаешь ничего определенного, но я полагаю... В любом случае, со стороны Коулмена было странно позволить ей встретиться с нами.
  “Все это было спланировано заранее”, - торжествующе объявила миссис Уэйнрайт. “Она специально приехала сюда, чтобы встретиться с Руфусом Коулманом, и он знал это, и я бы не удивился, если бы они не выбрали точное место, где собирались встретиться”.
  “Я с трудом могу в это поверить”, - сказал профессор в отчаянии. “Я могу, с трудом в это верю. Мне не кажется, что Коулман...
  “ О да. Твой дорогой Руфус Коулман! - воскликнула миссис Уэйнрайт. - Ты думаешь, он сейчас в полном порядке? Но я помню времена, когда ты не думал...
  И родители вместе смущенно посмотрели на свою дочь. Профессор даже покраснела от стыда. Ему казалось, что он только что совершил зверство над сердцем своего ребенка. Инстинктом каждого из них было подойти к ней и утешить в своих объятиях. Она сразу заметила это и, казалось, испугалась. Она заговорила ясным и ровным голосом. - Я не думаю, отец, что ты должен расстраивать меня, предполагая, что я вообще обеспокоен тем, захочет ли мистер Коулман привезти сюда Нору Блэк.
  “ Вовсе нет, - заикаясь, пробормотал профессор. — Я...
  Испуг миссис Уэйнрайт внезапно сменился гневом. “ Он козел отпущения. Негодяй. А—а...”
  “ О, ” холодно сказала Марджори, - не понимаю, почему это не его личное дело. На самом деле он не представлял ее тебе, мама, ты помнишь? Сначала казалось, что она пробивает себе дорогу силой, а потом ты — ты сделал все остальное. Теперь, когда мы выбрались из дикой местности, избежать встречи с ней будет очень легко. И тогда это становится личным делом мистера Коулмана. Что касается меня, то она мне скорее понравилась. Я не вижу такой ужасной беды ”.
  “ Марджори! ” закричала ее мать. “ Какой ужас. Она мне нравилась! Не позволяй мне слышать от тебя такие шокирующие вещи.
  - Не вижу ничего шокирующего, - флегматично ответила Марджори.
  Профессор беспомощно переводил взгляд с дочери на жену и с жены на дочь, как человек, убежденный, что его неприятности никогда не кончатся. Эта новая катастрофа создала трудности иного рода, но он считал, что трудности были такими же серьезными, как и предыдущие. Он надел шляпу и вышел из комнаты. Он чувствовал невозможность что-либо сказать Коулмену, но чувствовал, что должен посмотреть на него. Он должен посмотреть на этого человека и попытаться понять по его поведению меру вины. И, между прочим, он мечтал о механизме законченного общества, который предотвращает столкновение его частей, предотвращает это с помощью своей огромной серии законов за законами, легко действующих, но неумолимых. Здесь он чувствовал себя человеком, брошенным в джунгли вместе со своей женой и дочерью, где они могли стать жертвами любого вида дикости. Его мысль еще раз обратилась к тому, что он считал неоценимыми услугами Коулмена, и когда он увидел их в сочетании с настоящим обвинением, он был просто ошеломлен. Тогда было возможно, что один человек мог сыграть две такие разные роли. Он не учился этому в Уошерсте. Но нет; мир не был таким уж ложем разложения. Он бы не поверил в это, он бы ни за что в это не поверил.
  После приключений, требующих большой нервной выносливости, обычный человек крепко спит только на вторую или третью ночь. Студенты ожидали, что в первую ночь после испытаний будут спать как собаки, но никто не спал долго. И мало кто спал.
  Коулман был первым, кто поднялся. Когда он вышел из комнаты, студенты только начали моргать. Он повел своего драгомана по магазинам и накупил там всякой всячины, из которой можно было приготовить лучший завтрак в Арте. Если бы до него дошли новости о некоторых разговорах, он, вероятно, не стал бы покупать завтрак на одиннадцать человек. Вместо этого он купил бы завтрак на одного. Во время его отсутствия студенты встали и привели в порядок свои скромные туалеты. Значительное внимание остальные уделяли кокаину. “Он сделал из тебя обезьяну”, - проникновенно сказал Питер Танли. “Он крутил тебя до тех пор, пока ты не стала похожа на мокрую серую тряпку. Тебе лучше оставить этого умника в покое.
  Ни ночь, ни медитация ничему не научили Кока, но, казалось, он чему-то научился просто по прошествии времени. Внешне он был подавлен, но ему удалось изобразить временную беспечность, когда он сказал: “О, я не знаю”.
  “Ну, ты должен знать”, - сказал тот, кого звали Билли. “Ты должен знать. Ты выставил себя вопиющим придурком. Действительно, иногда ты напоминал буджума. В любом случае, ты был обычным болваном. Ты разозлился из-за чего-то, о чем ничего не знал, и будь я проклят, если верю, что из тебя получится хотя бы хороший ретривер.
  “ Ты наполовину чистокровный водяной спаниель, - выпалил Питер Танли. “И, - добавил он задумчиво, - это довольно низкое животное”.
  Кокс был настойчив. “Почему я?” - спросил он, поворачивая голову из стороны в сторону. “Я не понимаю, в чем я был так уж неправ”.
  “О, танцы, воздушные шары, пикники, парады и восхождения”, - нецензурно парировали они. “Ты добровольно заплыл в воду, которая была слишком глубокой для тебя. Выплывай. Вытрись насухо. Вот полотенце”.
  Кокс, получивший удар по лицу мокрой тряпкой, скатанной в комок, схватил ее и бесполезно швырнул в хорошо увернувшегося товарища. “Нет, - закричал он, “ я этого не вижу. Теперь послушайте. Я не понимаю, почему мы все не должны возмущаться этим делом с Норой Блэк ”.
  Один студент спросил: “Ну, а что все-таки случилось с Норой Би Лэк?”
  Другой студент сказал: “Я не понимаю, как вам было выдано какое-либо разрешение говорить что-либо о Норе Блэк”.
  Другой студент с сомнением сказал: “Ну, он хорошо ее знает”.
  А затем трое или четверо заговорили одновременно. “Он был очень взволнован, когда она появилась на сцене”.
  Питер Таунли спросил: “Ну, кто из вас, ребята, знает что-нибудь плохое о Норе Блэк?”
  Последовала пауза, а затем Коук сказал: “О, конечно... я не знаю... но...”
  Затем тот, кого звали Билли, обратился к своим спутникам. “Было бы неправильно повторять какую-то старую ложь о Норе Блэк, и точно так же было бы неправильно видеть, как старая матушка Уэйнрайт дружит с ней. Нет смысла заходить дальше этого. Старая матушка Уэйнрайт не знает, что ее вчерашняя прекрасная спутница - знаменитая звезда комической оперы. Что касается меня, я полагаю, что Коулман просто боится сказать ей. Я не думаю, что он хотел увидеть Нору Блэк вчера больше, чем дьявола. Дискуссия, насколько я понимаю, касалась только того, какое отношение Коулман имел к этому делу, и вчера любой мог видеть, что он был в панике ”.
  Они услышали шаги на лестнице, и сразу же вошел Коулмен в сопровождении своего драгомана. Они были нагружены сырьем для завтрака. Корреспондент внимательно оглядел студентов, так как было ясно, что они говорили о нем. Это наполнило его яростью, и на какое-то удушающее мгновение он не мог понять, почему он не сбежал немедленно в огорчении и не оставил одиннадцать сирот на произвол судьбы, к какой бы судьбе их ни привела общая некомпетентность. Ему стало очень стыдно, что даже тогда он и его наемный работник приносили завтрак. Ему захотелось швырнуть все это на пол и уйти. Потом он вспомнил о Марджори. Она была причиной. Она была причиной всего.
  Но он не мог подавить некоторые из своих мыслей. “ Послушайте, люди, - сказал он ледяным тоном, - вам лучше поскорее научиться работать самостоятельно. Может, я и драгоман, и дворецкий, и повар, и горничная, но будь я проклят, если я кормилица. На самом деле он получал величайшее удовольствие, работая на других еще до того, как их глаза открылись ото сна, но теперь все это превратилось в полынь. Несомненно, что даже это не могло отвлечь этого исполнительного человека от труда и управления, потому что такова была его жизнь. Но он чувствовал, что вот-вот выйдет из комнаты, отправив их всех в Ад. Его взгляд, полный гнева и упрека, был устремлен главным образом на Питера Таунли, потому что он знал, что из всех Питер был самым невинным.
  Питер, Танли был смущен этим взглядом. Итак, ты принес нам что-нибудь поесть, старина. Это чрезвычайно мило с вашей стороны — мы — ценим это, как и все остальное”.
  Тон Питера успокоил Коулмена. Питер испытал эмоцию, эквивалентную чувству вины, хотя на самом деле на нем не было ни пятнышка. Двое или трое других студентов вскочили, осознав ситуацию. Они подбежали к Коулмену и с вежливыми возгласами отобрали у него провизию. Один уронил пучок салата на пол, а другие осыпали его схоластическими ругательствами. Кокс сидел у окна, наполовину воинственный, наполовину примирительный. Для него было невозможно сохранять смертельную враждебность, пока Коулмен приносил ему завтрак. Он бы предпочел, чтобы Коулмен не приносил ему завтрак. Он бы предпочел вообще отказаться от завтрака. Он бы предпочел все, что угодно. Казалось, обстоятельства сговорились выставить его невиновным и выставить смешным молодым крестьянином. Он был жертвой благотворительности, и сейчас он ненавидел Коулмена сильнее, чем когда-либо прежде. Он понял, что если выйдет и позавтракает в одиночестве в кафе, остальные будут считать его еще большим аутсайдером. Коулмен выразился как светский человек и джентльмен, и Коук был убежден, что он был выдающимся светским человеком и выдающимся джентльменом, но у него просто не хватило слов, чтобы выразить свою позицию в нужное время. Коулман был бойким человеком. Следовательно, Coca-Cola стала жертвой отношения, а также благодеяния. И поэтому он глубоко ненавидел Коулмена.
  Остальные весело переговаривались. “ Что это за чертовщина, Коулмен? Сосиски? О боже. И посмотри на этих пародийных рыб. Скажи, этим грекам все равно, что они едят. Эти штуки - сардины в сыром виде. Нет? Великий Боже, посмотри на эти штуки. Посмотри. Что? Да, это они. Редис. Греческий синоним слова ”редис".
  Вошел профессор. “ О, ” сказал он извиняющимся тоном, как будто вторгся в будуар. Все его серьезное желание прощупать Коулмена до глубины души закончилось конфузом. Возможно, это не было законом чувств, но, во всяком случае, так случилось. “Он пришел в озадаченном настроении, даже в обвинительном, и почти сразу же обнаружил, что страдает, как преступник перед своим судьей. Это феномен того, что мы называем виной и невиновностью.
  Коулмен сердечно приветствовал его. “ Что ж, профессор, доброе утро. Я собрал кое-что, что, по крайней мере, можно съесть.
  “ Вы очень добры, очень внимательны, мистер Коулмен, ” поспешно ответил профессор. “Я уверен, что мы в большом долгу перед вами”. Он вгляделся в лицо корреспондента, но оно было настолько лишено лукавства, что он испугался, как бы его подозрение, низменное подозрение в отношении этой благородной души не было обнаружено. “Нет, нет, мы никогда не сможем отблагодарить вас должным образом”.
  Некоторые студенты начали с подобающим случаю весельем выпендриваться перед своим учителем. “Посмотрите на колбасу, профессор. Вы когда-нибудь видели такую колбасу “Разве она не полезна “И видели эти другие штуки, сэр. Разве они не любопытны? “Я бы не удивился, если бы они были живыми. Репа, сэр? Нет, сэр. Я думаю, что они фарисеи. Я видел фарисея, похожего на пеликана, но я никогда не видел, чтобы фарисей был похож на репу, поэтому я думаю, что эти репы, должно быть, фарисеи, сэр, да, они могут быть моржами. Мы не уверены. Во всяком случае, их углы геометрически совершенно неправильные. Питер, берегись. По комнате разлетелось что-то зеленое. Профессор рассмеялся; Коулмен рассмеялся. Несмотря на Кока-колу, темнобрового, надутого и все же желающего восстановить себя, в комнате стало тепло от старого студенческого чувства, чувства парней, которые, казалось, никогда ни к чему не относились уважительно, но в то же время умудрялись относиться с уважением к реальным вещам. Сам профессор внес свою лепту в их бурную пирушку над необычными греческими яствами. Это был оживленный момент, обычный для этого класса во время отдыха, и его прекрасно поняли.
  Встал Кокс. “Я не вижу, чтобы у меня здесь были друзья, - сказал он хрипло, - и, следовательно, я не понимаю, почему я должен оставаться здесь”.
  Все посмотрели на него. В тот же момент в комнату вошли миссис Уэйнрайт и Марджори.
  ГЛАВА XIX.
  - Доброе утро, - весело поздоровалась миссис Уэйнрайт со студентами, а затем уставилась на Коулмена так, словно он был уборщиком на свадьбе.
  - Доброе утро, - поздоровалась Марджори.
  Коулман и студенты ответили. “ Доброе утро. Доброе утро. Доброе утро. Доброе утро...
  Было любопытно наблюдать, как это приветствие, эта обычная фраза, этот предмет старины, антиквариат попадают на драматическую сцену и превращаются в пыль. Не осталось ничего, кроме нелепой пыли. Коук, сердитый, с губами, все еще дрожащими от героической речи, был разъяренным клоуном, панталоне в ярости. Ничего нельзя было сделать, чтобы он не выглядел ослом. Он направился к двери, бормоча что-то о прогулке перед завтраком.
  Миссис Уэйнрайт лучезарно улыбнулась ему. “Почему, мистер Коук, не до завтрака? У вас наверняка не будет времени”. Это было суровое наказание. Казалось, он ослеп и, пошатываясь, вышел за дверь, снова бормоча слова благодарности, извинения или объяснения. На губах Коулмена играла зловещая улыбка. Профессор бросил на жену взгляд, выражающий усталость. Он как будто говорил: “Ну вот, опять ты. Ты не можешь не вмешиваться в это.” Она поняла этот взгляд и поэтому безучастно спросила: “Почему, в чем дело? О.”. Ее запоздалый разум сообразил, что это было последствием ссоры Коулмана и Кока-колы. Марджори выглядела так, словно была огорчена тем, что ее мать была глупой. Внешне Коулмен был безмятежен. Наконец Питер Танли рассмеялся веселым, здоровым смехом, и все они посмотрели на него с благодарностью, как будто его внезапная веселость была настоящим заявлением или примирением и последующим миром.
  Драгоман и другие развлекались, пока на полу не был накрыт завтрак. Искатели приключений присели на корточки. Они составили большую компанию. Профессор и Коулман обсудили способы добраться до Афин. Питер Таунли сел рядом с Марджори. “Питер, - спросила она про себя, - что за ссора была между Коулманом и Coca-Cola?”
  Питер вежливо ответил: “О, совсем ничего”.
  — Ну, но... - настаивала она, - что стало причиной этого?
  Он странно посмотрел на нее. Он не был одним из тех, кто в нее влюблен, но его заинтересовал этот роман. “Разве ты не знаешь?” - спросил он.
  По его поведению она поняла, что была своего рода помехой в их ссоре. “ Нет, ” поспешно ответила она. “Я не знаю”.
  “ О, я не это имел в виду, ” сказал Питер. — Я только имел в виду... я только имел в виду... О, ну, ничего особенного... на самом деле.
  “Должно быть, это было связано с чем-то”, - продолжила Марджори. Она продолжила, потому что Питер отрицал, что она была замешана в этом. - По чьей вине?
  “ Я действительно не знаю. Все это было довольно запутанно, - спокойно солгал Питер.
  Коулман и профессор решили принять план драгомана корреспондента и вскоре приступить к первому этапу путешествия в Афины. Драгоман сказал, что нашел два больших экипажа, которые можно взять напрокат.
  Кокс, изгой, бродил в одиночестве по узким улочкам. В Арте только что было объявлено о бегстве армии наследного принца из Лариссы, но Кока-кола, вероятно, была самым прискорбным объектом на греческом полуострове.
  На улицах он столкнулся со странным зрелищем. Женщина, одетая в стиле дневной прогулки по верхнему Бродвею, приближалась к нему сквозь толпу горцев в килтах и солдат в грязных шинелях. Конечно, он узнал Нору Блэк.
  В своем убеждении, что все в мире в это время считают его простым червяком, он был уверен, что она не обратит на него внимания. Помимо этого, он был представлен ее вниманию лишь мимолетно и бегло. Но вопреки его убеждению, она одарила его лучезарной улыбкой. “О, - резко сказала она, “ вы одна из студенток. Доброе утро”. В ее манерах была уверенность старого воина, ветерана, который уверенно обращается ко вселенной из-за своих прошлых сражений.
  Коук ухмыльнулся в ответ на это странное приветствие. “Да, мисс Блэк, - ответил он, - я один из студентов”.
  Казалось, она не совсем знала, как сформулировать свою следующую речь. — Э-э... я полагаю, ты немедленно отправляешься в Афины. - Ты, должно быть, рад после своих ужасных переживаний.
  “Я полагаю, что они собираются отправиться в Афины сегодня”, - сказал Коук.
  Нора была вся внимание. “ ‘Они"? - повторила она. - Разве ты не идешь с ними?
  — Что ж, - сказал он, - что ж...
  Она, конечно, поняла, что произошла какая-то неприятность. Она рассмеялась. “Ты выглядишь так, словно кто-то столкнул тебя с лестницы”, - откровенно сказала она. Она сразу же приняла по отношению к нему интимную манеру, которая была похожа на временное материнство. “Пойдем, пройдемся со мной и расскажи мне все об этом”. В ее тоне был самый художественный намек на то, что, что бы ни случилось, она была на его стороне. Он не испытывал отвращения. Улица была полна солдат, которые так громко цокали языками, что двум иностранцам показалось, будто они бродят по огромной пещере ветров. “ Ну, из-за чего была ссора? ” спросила Нора. - И кто же был в нем?
  Для Кока-Колы не было бы утешением рассказать свою историю, даже если бы это была история, которую он мог бы рассказать Норе. Его не остановил тот факт, что он сам ввязался в ссору, потому что оскорбил имя девушки, стоявшей рядом с ним. В то время он об этом не думал. Теперь все это представлялось ему крайне расплывчатым, и у него было только тупое чувство горя и одиночества. Он хотел, чтобы она подбодрила его.
  Нора снова рассмеялась. “ Ну, ты же обычный маленький ребенок. Ты хочешь сказать, что пришел сюда дуться в одиночестве из-за какой-то детской ссоры? Он был раздосадован ее поведением. В нем не было тех одобрительных возгласов, которые ему требовались. “О, я не знал, что я такой уж обычный маленький ребенок”, - угрюмо сказал он. “Ссора не была детской”.
  “ Почему бы тебе не вызвать его на дуэль? ” внезапно спросила Нора. Она внимательно наблюдала за ним.
  - Кто? - спросил Коук.
  “Коулмен, ты глупый”, - ответила Нора.
  Они уставились друг на друга, Коук сначала отдал ей дань изумления, а затем восхищения. - Но как, как ты об этом догадалась? - требовательно спросил он.
  “О, - сказала Нора, - я знаю Руфуса Коулмана много лет, и он всегда общается с людьми”.
  “ В том-то и дело, ” нетерпеливо воскликнул Коук. - В том-то и дело. Я откровенно ненавижу этого человека. Почти все остальные ребята терпят его оскорбления, но меня это бесит, скажу я вам. Я думаю, что он зверь. И, конечно, если бы вы серьезно относились к тому, что сказали о вызове его на дуэль — я имею в виду, если в подобных вещах есть хоть какой—то смысл, - я бы бросил вызов Коулману. Клянусь, я бы это сделал. В любом случае, я думаю, что он отличный блефующий. Не стоит удивляться, если он пойдет на попятный. На самом деле, не стоит.
  Нора с юмором улыбнулась, глядя на дом на своей стороне узкой дороги. “Я бы тоже не удивилась, если бы он это сделал”, - ответила она. Через некоторое время она сказала: “Ну, ты хочешь сказать, что ты определенно потрясла их? Разве ты не собираешься вернуться с ними в Афины или что-то в этом роде?”
  — Я... я не понимаю, как я могу, - угрюмо сказал он.
  “О”, - сказала она. Она ненадолго задумалась. Наконец она лукаво повернулась к нему и спросила: “Несколько слов из-за леди?”
  Коук непонимающе посмотрел на нее. Внезапно он вспомнил ужасные факты. — Нет—нет, не из-за леди.
  “ Мой дорогой мальчик, ты лжец, ” непринужденно заявила Нора. “ Ты маленький неумелый лгун. Это были какие-то слова над леди, и леди эту зовут Марджори Уэйнрайт.
  Коук почувствовал себя так, словно его внезапно выпустили из камеры, но продолжал механически отрицать. “Нет, нет, это было не совсем... Честное слово...”
  “ Чепуха, ” сказала Нора. “ Я знаю лучше. Не думай, что сможешь меня одурачить, маленький волчонок. Я знаю, что ты влюблен в Марджори Уэйнрайт и считаешь Коулмена своим соперником. Какой же ты болван. Неужели ты не понимаешь, что люди видят такие вещи?”
  — Ну... - пробормотал Кокс.
  “Чепуха”, - снова сказала Нора. “Не пытайся обмануть меня, ты должен также понимать, что это бесполезно. Я слишком мудр”.
  — Ну... - пробормотал Кокс.
  “ Продолжай, ” настаивала Нора. “ Расскажи мне об этом. Выкладывай.
  Он начал с большой важностью и торжественностью. “Теперь, по правде говоря ... вот почему я ненавижу его… Я ненавижу его больше всего на свете…. Не понимаю, почему все им так восхищаются. Я сам ничего особенного в нем не вижу. Я не верю, что у него принципов больше, чем у волка. Я бы не доверил ему и двух долларов. Я знаю истории о нем, от которых у тебя волосы встали бы дыбом. Когда я думаю о такой девушке, как Марджори...
  Его речь превратилась в поток. Но тут Нора подняла руку. “ О! О! О! Хватит. Хватит. Не теряй рассудка. Я не понимаю, почему эта девушка Марджори так хороша. Держу пари, она не цыпочка. Не позволяй себе обманываться подобными вещами”.
  Коук не подозревал о своих неосторожных выражениях. Он продолжал барахтаться, в то время как Нора смотрела на него так, словно хотела свернуть ему шею. “Нет... Она слишком хороша... для него или кого—то вроде него... Она слишком хороша...”
  “ Ой, крысы, ” яростно перебила Нора. - Вы меня утомляете.
  УКоука было твердолобое убеждение, что он должен заставить Нору понять бесконечное превосходство Марджори над всеми остальными представительницами ее пола, и поэтому он перешел к паремии, каждое слово которой было для девушки раскаленным углем. Очевидно, ничто не могло его остановить. Он даже повторял самые глупые фразы. В конце концов Нора грозно топнула ногой. “ Ты прекратишь? Ты прекратишь? ” процедила она сквозь стиснутые зубы. “ Ты думаешь, я хочу слушать твою бесконечную болтовню о ней? Да ведь она— она ничем не лучше других людей, ты, невежественный маменькин сынок. Она ничем не лучше других людей, ты, шваб!”
  Коук посмотрел на нее глазами рыбы. Он не понял. “Но она лучше других людей”, - настаивал он.
  Нора, казалось, внезапно решила, что не будет никакого успеха в том, чтобы отчаянно бороться с этим незыблемым убеждением. “Ну что ж, ” сказала она с поразительным добродушием, “ возможно, ты прав, тупица. Но послушай, ты думаешь, он ей небезразличен?”
  В глубине души, в своем ревнивом сердце, он верил, что Марджори любит Коулмена, но вечно твердил себе, что это неправда. Что же касается того, чтобы сказать это кому-то другому, то об этом не могло быть и речи. “Нет, - твердо сказал он, - он ей совершенно безразличен”. Если бы он признался в этом, ему показалось бы, что он каким-то образом повышает шансы Коулмена.
  - О, так это не так, да? - загадочно спросила Нора.
  -А у нее нет? - спросил я. Он изучал ее лицо с внезапным, жалким подозрением, но упрямо повторил: “Нет, она этого не делает”.
  “Гм”, - ответила Нора. “Ну, она и впрямь положила на него глаз. Она наверняка за ним охотится. Это ясно как божий день. Неужели ты этого не видишь, глупость?”
  - Нет, - хрипло сказал он.
  “ Ты дурак, ” сказала Нора. “ За ней охотится не Коулман. Это она охотится за Коулманом.
  Кокс была упрямой. “Ничего подобного. Коулман без ума от нее. Все знали это с тех пор, как он учился в колледже. Спроси любого другого парня.
  Теперь Нора была очень серьезна, почти скорбна. Некоторое время она оставалась неподвижной, бросая на Кока короткие взгляды, полные ненависти. “Я не вижу ясного способа пригласить кого-либо из других парней”, - сказала она наконец с заметной горечью. - У меня нет привычки проводить подобные расследования.
  Теперь Коук чувствовал, что она ему не нравится, и он ясно читал ее неприязнь к нему. Если бы они были двумя злодеями из пьесы, то им было бы совсем не весело вместе. У каждого было какое-то глубокое понимание того, что их устремления отнюдь не противоречат друг другу, а носят такой характер, что успех одного будет означать, по крайней мере, помощь другому, но ни один из них не видел, как признаться в этом. Возможно, это было от стыда, возможно, это было потому, что Нора считала, что у Кока-колы мало ума; возможно, это было потому, что Кока-кола считала, что у Норы мало совести. Их разговор был в основном безудержным. Время от времени на Нору приходило вдохновение смело перейти к делу, но это вдохновение обычно терпело поражение из-за какого-нибудь экстраординарного проявления неспособности Coca-Cola. Тогда, на ее взгляд, это было похоже на предложение вступить в союз с мальчиком-мясником в чисто сентиментальном вопросе. Она с негодованием задавалась вопросом, как она собирается вступать в сговор с этим парнем, который надувал свои инфантильные щеки, чтобы самонадеянно продемонстрировать, что он вообще не понимает игры. Она ненавидела Марджори за это. Очевидно, в эту девушку влюблялись только слабаки. Коулман был исключением, но тогда Коулмана ввели в заблуждение с помощью необычайных уловок. Она на мгновение задумалась, не сказать ли Коку, чтобы он шел домой и не беспокоил ее. Что в конце концов решило этот вопрос, так это его несчастье. Она цеплялась за это несчастье из-за его ценности как таковой и потому, что причина его существования была связана с ее собственным несчастьем.
  “ Ты говоришь, что не собираешься возвращаться в Афины со своей группой. Я не думаю, что ты собираешься здесь остаться. Я возвращаюсь в Афины сегодня. Я приехал сюда, чтобы посмотреть на битву, но, похоже, больше сражений не будет. Теперь все бои будут проходить по другую сторону гор ”.
  Очевидно, она каким-то случайным образом узнала, что греческий полуостров разделен хребтом почти неприступных гор, и война, таким образом, была разделена на две одновременные кампании. Было известно, что кампания в Арте закончилась.
  “ Если ты хочешь вернуться в Афины, не общаясь со своими друзьями, тебе лучше вернуться со мной. Я могу отвезти вас в своем экипаже до начала железной дороги. Не волнуйтесь. У вас достаточно денег, не так ли? Профессор не оставит себе твои деньги?”
  - Да, - медленно произнес он, - у меня достаточно денег.
  Он явно сомневался в этом предложении. Во время своей рассеянной прогулки они подошли к дому, который занимали Коулман и компания Уэйнрайтов. Две кареты, заброшенные пыльным временем, стояли перед дверью. Мужчины выносили новые кожаные чемоданы и швыряли их в багажники под обилие разговоров, которые, казалось, ни к чему не относились. Нора и Коук стояли, глядя на эту сцену, ни одна из них не думала о важности побега, когда оттуда вывалились семеро студентов, за которыми немедленно, но более чинно последовали Уэйнрайты и Коулман.
  Какой-то студент поднял шум. “О, вот и он. А вот и Кокаин. Эй, Кокаин, где ты был? Вот он, профессор.
  Некоторое время после того, как бедлам улегся, два лагеря молча смотрели друг на друга.
  OceanofPDF.com
  ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА [Часть 2]
  ГЛАВА XX.
  Нора и Коук в то время выглядели странно. Они действительно стояли как вкопанные, бессмысленно уставившись, как двое деревенских жителей, на неожиданных путешественников. Прошла не вечность, прежде чем опытная девушка сцены восстановила самообладание, но к концу инцидента зеленый юнец выглядел виновником и дураком. Оскорбительно-недоверчивый взгляд миссис Уэйнрайт был шедевром. Марджори вежливо кивнула; профессор кивнул. Семеро студентов шумно вскарабкались в передний вагон, отчего он зазвенел, как грачиное гнездо. Они крикнули Коку: “ Давай, все на борт; давай, Коук, мы отчаливаем. Эй, там, Коки, поторопись.” Профессор, как только он уселся на переднее сиденье второго вагона, повернулся в сторону Кока и официально спросил: “Мистер Коук, ты идешь с нами? Он, по-видимому, сильно сомневался в том, уместно ли бросать упрямого молодого человека, и это сомнение нисколько не уменьшилось после появления Кока с Норой Блэк. Насколько он мог судить, любое проявление авторитета с его стороны закончилось бы только сценой, в которой Коук, вероятно, оскорбил бы его каким-нибудь грубым нарушением правил поведения в коллегии. Поскольку поначалу молодой человек ничего не ответил, профессор, подождав, заговорил снова. “Вы понимаете, мистер Коук, что, отделившись от партии, вы столкнетесь с моим сильнейшим неодобрением, и если бы я не чувствовал ответственности перед колледжем и вашим отцом за ваше безопасное путешествие в Нью—Йорк, я ... я не знаю, но я бы телеграфировал вам об исключении, если бы это было возможно”.
  Хотя Кока-кола хранила молчание, и Нора Блэк делала вид, что хранит молчание, на самом деле она опустила подбородок и быстро зашептала в сторону. Она сказала: “Ну вот, пришло твое время. Решай быстро и не будь таким деревянным индейцем”. Коук с видимым усилием взял себя в руки и заговорил с профессором, руководствуясь вдохновением, в которое он не верил. “Я прекрасно понимаю свои обязанности по отношению к вам, сэр. Я также понимаю свой долг перед колледжем. Но я не вижу, чтобы какое-либо из этих обязательств требовало от меня согласия на введение в партию неугодных людей. Если у меня есть долг перед колледжем и перед вами, то я ничем не обязан Коулману, и, насколько я понимаю, Коулман не входил в первоначальный план этой экспедиции. Если бы это было так, меня бы здесь не было. Я не могу сказать, что колледж сочтет нужным сделать, но что касается моего отца — я не сомневаюсь в том, как он отнесется к этому”.
  Первым, кто был наэлектризован этой речью, был сам Коук. Он с каким-то подсознательным изумлением увидел, как этот залп птичьих пуль отразился на лице старого профессора. Лицо Марджори покраснело, как будто в ее голове возник страх, что если Коук сможет развить в себе способности таким необычным образом, то ему удастся унизить ее отца на улице в присутствии семерых студентов, ее матери, Коулмана и ... ее самой. Она почувствовала, как птичья пуля ужалила ее отца.
  Когда Кока-кола двинулась вперед, Коулмен, широко расставив ноги, только что чиркнул спичкой о стену дома и собирался прикурить сигару. Конюх вел в поводу его лошадь. Он оценил аргументацию Коука более высоко и, возможно, раньше, чем Коук. Спичка выпала у него из пальцев, и в белом солнечном свете и неподвижном воздухе она томно загорелась на тротуаре оранжевым цветом. Коулмен держал сигару всеми пятью пальцами — в манере, нарушающей все законы курения. Он повернулся к Coca-Cola. В тот момент была опасность, но затем до него в мгновение ока дошло, что его роль заключалась не в ссоре с Коком и уж тем более не в том, чтобы ударить его. Напротив, он должен был играть роль хладнокровного и образованного человека, который не позволил воплям этого надутого юнца втянуть себя в глупости и который проявил полное уважение к желаниям профессора. Прежде чем профессор успел что-либо ответить Коуку, Коулмен оказался сбоку от экипажа и, изобразив на лице огорчение, сказал: “Профессор, я очень легко мог бы вернуться в Агринион один. Все было бы в порядке. Я не хочу...
  К его удивлению, профессор махнул ему рукой, призывая к молчанию, как будто он был простым ребенком. На лице старика застыла решимость решить, что именно он собирается сказать Коку. Он начал размеренным тоном, говоря с чувством, но без следа гнева.
  “Мистер Коук, вероятно, от вашего внимания ускользнуло, что мистер Коулман, подвергая себя, по моему мнению, большой опасности, отправился спасать эту группу — вас и других, — и хотя он старательно отрицает какую-либо заслугу в том, что он нашел нас и доставил сюда, я не рассматриваю это таким образом, и я удивлен, что кто-либо из членов этой группы ведет себя подобным образом по отношению к человеку, который был самым преданным и великодушным к нашим услугам ”. Именно в это время профессор поднялся и погрозил пальцем Коку, теперь его голос звенел от презрения. В такие моменты слова приходили к нему и складывались в предложения слишком быстро, чтобы он мог их произнести. “Вы - один из самых замечательных продуктов нашей цивилизации, с которыми я когда-либо сталкивался. Что вы имеете в виду, сэр? Где ваши чувства? Ты думаешь, что все эти потягивания и пощипывания - это мужественность? Я скажу тебе, что я с тобой сделаю. Я думал, что привез в Грецию восемь студентов, но когда я обнаружил, что привез семерых студентов и ... э—э—э... урангутанга — не сердитесь, сэр - мне плевать на ваш гнев — я говорю, когда я обнаружил это, я, естественно, на мгновение был озадачен. Я оставляю вас на суд ваших коллег. Молодые джентльмены!
  Из семи головок переднего вагона ни одна не должна была поворачиваться. Все были повернуты с начала разговора. Если бы речь профессора была произнесена в одной из аудиторий Уошерста, они бы сияли от восторга при виде кровавой бойни с Кокаином, но они почувствовали ее зловещий аспект. Массовая резня здесь, в Греции, за тысячи миль от дома, еще больше подчеркивала их неприкрытую смерть и разрушение.
  Профессор крикнул: “Молодые джентльмены, я сделал все, что мог, без применения силы, что, к моему большому сожалению, практически невозможно. Если ты убедишь своего сокурсника сопровождать тебя, я думаю, что наша совесть будет спокойнее за то, что мы не оставили слабоумного брата одного на обходных путях ”. Ценное сочетание интеллекта и утонченности, украшавшее интерьер первого вагона, без колебаний откликнулось на этот призыв. На самом деле, его сокурсники беспокоились между собой из-за кокаина, и их желание увидеть, как он выходит из своих передряг в хорошей форме, усиливалось тем фактом, что в последнее время они много думали о нем. Было несколько комичное притворство, что они говорят так, чтобы мог слышать только Coca-Cola. В их припеве пел лоу. “О, пошуруй, Кока-кола. Перестань придуриваться, ты, слепая задница. Подожди, пока не доберешься до Афин, а потом иди и веди себя как обезьяна. Все это никуда не годится...”
  Советы, доносившиеся из кареты, были все в одном направлении, и их было так много, что гул голосов звучал как ветер, дующий в лесу.
  Кокс внезапно развернулся и что-то сказал Норе Блэк. Нора довольно громко рассмеялась, а затем они оба резко повернулись, и компания Уэйнрайтов увидела двух, несомненно, в то время самых наглых защитников в мире.
  Профессор выглядел так, словно с ним вот-вот случится припадок. миссис Уэйнрайт возвела глаза к небу и, всплеснув дрожащими руками, воскликнула: “О, какое безобразие! Какое безобразие! Эта распутница — ” Общее мнение в первом вагоне было прекрасно выражено Питером Танли, который, глубоко вздохнув, сказал: “Ну, будь я проклят!” Марджори застонала и опустила голову, словно от чувства полного личного стыда. Коулмен закурил сигару и вскочил на лошадь. “Ну, я полагаю, нам ничего не остается, как удалиться, профессор?” Его тон был полон сожаления, своего рода поэтического сожаления. Какое-то мгновение профессор непонимающе смотрел на него, а затем постепенно обрел часть своей обычной манеры. “Да, ” печально сказал он, - ничего не остается, кроме как ехать дальше”. По слову драгомана два нетерпеливых кучера что-то гортанно сказали своим лошадям, и экипажи выехали из Арты. Коулмен, его драгоман и грум трусили рысцой по пыли, поднимаемой колесами кареты Уэйнрайтов. Корреспондент всегда находил, что постоянное погоняние лошади рысью улучшает его рефлексивные способности, и он не жалел, что теперь у него есть время для размышлений, а также этот искусственный стимулятор. Когда он рассматривал игру, у него на руках были почти все ценные карты. На самом деле, он считал, что единственным тузом против него была миссис Уэйнрайт. Он всегда считал ее глупой личностью, прячущейся за массой банальностей, которые все были условными, но теперь он подумал, что чем глупее она была и чем более условна в своей банальности, тем больше она приближалась к тому, чтобы стать самим козырным тузом. Она была просто из тех карт, которые выпадают на стол в ходе аккуратной игры экспертов и по какому-то необъяснимому стечению обстоятельств проигрывают всю игру не тому мужчине. После миссис Уэйнрайт он беспокоился о студентах. Он считал их достаточно разумными; на самом деле, он явно уважал их за силу разума, но он знал, что люди обычно ненавидят скандалы. Это вывело их из равновесия, заставило попотеть над множеством "за" и "против" и помешало им думать, по крайней мере, какое-то время, только о себе. Затем они начали возмущаться директорами подряд. Конечно, больше всего возмущался директор, которого считали виноватым, но Коулмен считал, что, в конце концов, люди всегда обижаются на другого директора или, по крайней мере, проявляют нетерпение и подозрительность по отношению к нему. Если он был правильным человеком, то почему он вообще устроил скандал? Директор школы, который был прав, без сомнения, часто навлекал на себя это нетерпение и подозрительность, никогда не давая делу закончиться, продолжая разглагольствовать о своих добродетельных страданиях и не позволяя людям вернуться к спокойному размышлению о своих собственных делах. В качестве меры предосторожности он решил вообще ничего не говорить о недавней неприятности, если только кто-нибудь не обратится к нему по этому поводу. Даже тогда он будет безмятежно лаконичен. Он чувствовал, что должен пользоваться популярностью у семерых студентов. Во-первых, было приятно, что в присутствии Марджори он им нравится, а во-вторых, он боялся вызвать их неудовольствие, потому что считал, что у него есть хоть какое-то достоинство. Хулиганы редко опасны для других хулиганов, но если они ловят помпозити в одиночку на поле боя, помпозити становится их добычей. Они разрывают его на кровавые ленты под бессердечные вопли. Когда Коулмен ставил себя на одну доску со студентами, он мог легко справиться с ними, но он не хотел, чтобы дикая стая преследовала его, когда Марджори могла видеть погоню. И поэтому можно предположить, что его лучшим поведением было проявлять довольно молчаливую безмятежность.
  На твердой военной дороге копыта лошадей так цокали, что было практически невозможно поддерживать разговор между экипажами и всадниками без того, чтобы все стороны не орали. Профессор, однако, стремился преодолеть трудности. Он, по-видимому, проявлял большое дружелюбие по отношению к Коулману. Часто он оборачивался с сияющим лицом и, указывая на какой-нибудь предмет в пейзаже, явно пытался донести до сознания Коулмена что-то занимательное. Коулмен видел, как его губы произносят слова. Он всегда весело кивал в ответ и кричал.
  Дорога в конце концов превратилась в прямую рукоятку копья, по которой Коулмен — казалось, прошло много лет — прошел со своим драгоманом и забавными маленькими носильщиками. Он прокручивал в уме возможную историю для Уэйнрайтов о змее и его первом мертвом турке. Но внезапно экипажи свернули с этой дороги и двинулись по Артинскому заливу, огибая бесконечную череду мысов. Путешествие превратилось в избыток пыли, поднимающейся с дороги, которая наполовину огибала мыс за мысом. Все драматическое терялось в грохоте колес и цокоте копыт. Они прошли мимо маленького солдатика, ведущего на веревке пленного. Они миновали еще больше перепуганных крестьян, которые, казалось, решили бежать прямо в Грецию. И люди хмуро смотрели на них, завидуя их скорости. В маленьком городке, из которого Коулмен прибыл на одном из этапов своего восхождения, они обнаружили толпы людей на улицах. Больше не было ни смеха, ни уверенности, ни напора. Весь дух видимой греческой нации, казалось, был выбит из нее двумя ударами. Но они все еще говорили и не переставали говорить. Коулмен заметил, что с тех пор, как он отправился на границу, с ними произошли самые странные перемены. Они больше не одобряли иностранцев. Казалось, они винили путешественников в чем-то, что произошло за последние несколько дней. Не то чтобы они действительно винили путешественников в постигшем страну бедствии: просто их умы были наполовину ошеломлены новостями о поражениях, и, ни на мгновение не задумываясь о том, чтобы винить себя, или даже не думая приписывать поражения простой численности и мастерству, они страстно желали связать это с чем-то достаточно близким для осуществления возмездия.
  Коулмен заметил, что драгоман, лишившийся всего своего прежнего оперения, скулил и хныкал, обращаясь к темнобровой толпе, бежавшей рядом с кавалькадой. Жених, который всегда был удивительно немногословным человеком, внезапно разразился болтовней. Водители, сидя на своих высоких сиденьях, болтали как сумасшедшие, управляя одной рукой и жестикулируя другой, очевидно, объясняя свою великую невиновность.
  Коулмен понял, что назревают неприятности, но только еще напряженнее уселся в седле. Вечная болтовня заставила его презирать сложившуюся ситуацию. Во всяком случае, путешественники скоро покинут этот город и окажутся в более благоустроенном районе.
  Однако он увидел, как кучер первого экипажа внезапно остановился перед маленькой закопченной кофейней и гостиницей. Драгоман пришпорил коня и начал дико протестовать. Вторая карета подъехала вплотную за первой. Толпа, ропщущая, как римская чернь во времена Нерона, сомкнулась вокруг них.
  .
  ГЛАВА XXI.
  КОУЛМЕН хладнокровно направил свою лошадь в сторону драгомана.
  “ В чем дело? ” требовательно спросил он. У драгомана был прерывающийся голос. “Эти люди, они говорят, что вы немцы, все немцы, и они злы”, - причитал он. “Я умею совать нос в чужие дела”.
  - Что ж, скажите этим людям, чтобы ехали дальше, - сказал Коулмен, - скажите им, что они должны ехать дальше.
  “ Они не поедут дальше, ” завопил драгоман еще громче. “ Я умею нюхать. Говорят, здесь есть место, где можно покормить лошадь. Таков обычай, и они заметят, что едут дальше ”.
  “Заставь их ехать дальше”.
  “Они заметят”, - взвизгнул в агонии сервитор. Коулмен перевел взгляд с мужчин, размахивающих руками и болтающих на ложах, на мужчин из толпы, которые тоже размахивали руками и болтали. В этой толпе, расположенной далеко в тылу сражающихся армий, казалось, не было ни одного человека, который не был бы трудоспособен, который не был бы свободен записаться в солдаты. Они принадлежали к тому цинготному арьергарду, который есть у каждой нации в степени, пропорциональной ее достоинству. Мужественность Греции ушла на границу, оставив дома этот сброд болтунов, большинство из которых были вооружены винтовками просто для вида. Коулмен ненавидел их до конца своей души. Он считал их сборищем младенцев, которые хотели бы доказать свою храбрость на одиннадцати невинных путешественниках, почти безоружных, и в этом факте он быстро разглядел большую опасность для отряда Уэйнрайтов. С солдатами можно было иметь дело; солдатам было бы стыдно травить беспомощных людей; но этот сброд...
  Боевая кровь корреспондента закипела, и он действительно жаждал привилегии разгуляться среди толпы. Но взгляд на Уэйнрайтов привел его в чувство. Профессор побледнел как мертвец. Он сидел очень напряженный и неподвижный, в то время как его жена цеплялась за него, истерически умоляя его сделать что-нибудь, сделать что-нибудь, хотя то, что он должен был сделать, она даже представить себе не могла.
  Коулмен взял дилемму в свои руки. Он слез с лошади в гущу толпы и обратился к Уэйнрайтам: “ Я полагаю, нам лучше пойти в это заведение и выпить кофе, пока мужчины кормят своих лошадей. Бесполезно пытаться заставить их продолжать. ”Его манеры были довольно небрежными, но они смотрели на него с застывшим ужасом. “Это единственное, что можно сделать. Эта публика далеко не так плоха, как они думают. Но мы должны выглядеть так, как будто чувствуем себя уверенно ”. Он сам не был уверен в себе из-за этого сердитого шума в ушах, но был уверен, что единственно правильным шагом было как можно быстрее увести всех под прикрытие гостиницы. Может, это и не было для них хорошим убежищем, но все же это было лучше, чем экипажи на улице.
  Профессор и миссис Уэйнрайт, казалось, считали свою карету замком, и вид у них был такой, словно ужас сделал их физически неспособными покинуть ее. Коулмен стоял в ожидании. Позади него зловеще зашевелилась болтающая языком толпа. Марджори встала и спокойно подошла к нему. Он затрепетал до предела. Это было так, как если бы она сказала: “Я не думаю, что существует большая опасность, но если есть большая опасность, почему ... Вот я — готовая — с тобой”. Это все признавало. Это была капитуляция без стыда, и это было возможно только в преддверии кризиса, когда они не знали, что может означать для них следующий момент. Когда он взял ее за руку, и она прошла мимо него, он быстро и яростно прошептал ей на ухо: “Я люблю тебя”. Она не подняла глаз, но он почувствовал, что в этом коротком инциденте они заявили права друг на друга, приняли друг друга с гораздо более глубоким смыслом и пониманием, чем это было возможно в простой гостиной. Она положила руку ему на плечо, и с силой четырех человек он развернул свою лошадь, заставив ее яростно гарцевать боком к дверям гостиницы, лязгая боковыми шагами, которые прокладывали широкий путь в толпе для Марджори, его Марджори. Он был надменен, как новоиспеченный немецкий лейтенант, и хотя держал разъяренную лошадь только левой рукой, казалось, что он вполне способен перебросить животное через дом, не прибегая к помощи руки, которая была предана Марджори.
  Это не было демонстрацией хладнокровия, подобной той, что вызывает аплодисменты на сцене, когда герой безмятежно закуривает сигарету перед толпой, требующей его смерти. Напротив, это было проявление прямо-таки классического презрения, презрения, которое с высочайшим высокомерием проявлялось в каждом его взгляде на окружающие его лица. “Очень хорошо ... Нападайте на меня, если хотите — этому ничто не помешает - вы, полукровки”. Каждый шаг его продвижения был для них новым оскорблением. Сам воздух был наполнен тем, что этот одинокий человек думал об этой угрожающей толпе.
  Его дерзость была непобедимой. Они расступились перед ним так же быстро, как дети убегают от привидения. Лошадь, танцующая; звонкими шагами, с блестящей шеей, выгнутой навстречу железной руке на удилах, это мощное, дрожащее животное было настоящей машиной разрушения, и они уступали место, пока Коулмен не остановил его восклицанием Марджори.
  “ Мои мать и отец. Но они приближались вплотную, и Коулмен продолжил свое презрительное путешествие к дверям гостиницы. Грум своим новорожденным языком тараторил там перед толпой. Коулмен отдал ему лошадь и прошел вслед за Уэйнрайтами в общий зал гостиницы. Он улыбался. Какие простаки!
  В лице содержателя постоялого двора внезапно появилось новое действующее лицо. У него тоже было ружье и огромный пояс с патронами, но сразу было ясно, что он решил стать другом встревоженных путешественников. Большая часть толпы сочла необходимым войти в гостиницу и еще поразвлекаться. Но трактирщик остался у двери с драгоманом, и вместе они яростно сдерживали натиск. Дух толпы снизился до более разумного чувства. Они больше не хотели разрывать незнакомцев на части по подозрению в том, что они немцы. Теперь они неистово болтали, как будто какой-то неумолимый закон заставлял их молчать в течение десяти лет, и это был тот самый момент, когда их освободили. Принимая во внимание, что их одновременные и взаимопересекающиеся речи на протяжении всего выступления производили шум, очень похожий на стук молотка по углю. Коулман повел Уэйнрайтов к столу в дальней части зала. Они заняли стулья, как будто он приказал им. “Какое безобразие”, - торжествующе сказал он. “Обезьяны”. Он больше чем вполглаза следил за дверью, потому что знал, что быстрое появление студентов было важно.
  Затем внезапно разразилась яростная буря. Что-то произошло на улице. Галдящая толпа у дверей развернулась и поспешила к какому-то средоточию беспорядков. Драгоман закричал Коулмену. Коулмен прыгнул и схватил драгомана. “ Скажите этому человеку, чтобы отвел их куда-нибудь наверх, - крикнул он, взмахом руки указывая на Уэйнрайтов. Трактирщик, казалось, понял быстрее, чем драгоман, и с готовностью кивнул. Профессор кричал: “В чем дело, мистер Коулман? В чем дело?”
  Мгновение спустя корреспондент был уже на улице, готовясь к драке. Конечно, это были студенты. Впоследствии выяснилось, что эти семеро молодых людей, сильно взволнованные, направлялись к выходу из гостиницы, когда крупный мужчина в толпе во время речи, которая, несомненно, была в высшей степени оскорбительной, остановил Питера Таунли, положив руку на плечо. После чего превосходный Питер Танли ударил верзилу в челюсть таким быстрым и умелым ударом, что тот, прокрутившись через группу своих соотечественников, рухнул на твердую землю, где и остался лежать, закрыв лицо руками и завывая. Разумеется, сразу же вспыхнул бунт. Вполне можно было бы сказать, что даже тогда дело могло закончиться долгими разговорами, но, во-первых, студенты не говорили на новогреческом, а во-вторых, теперь у них и в мыслях не было разговаривать. Они всерьез рассматривали это дело как драку, и теперь, когда они наконец оказались в ней, они боролись за каждую пинту крови в своих телах. Такая стая голодных волков никогда прежде не нападала на людей, вооруженных винтовками Gras.
  Все они ожидали скандала, и когда Питер Таунли счел целесообразным сбить мужчину с ног, они сочли это сигналом: их руки немедленно начали размахивать, как будто они были заведены. Именно в это время Коулмен жестоко обошел греков и присоединился к своим соотечественникам. Он был напуган больше, чем любой из этих новичков. Когда он увидел, как Питер Танли опрокинул устрашающего вида разбойника, за поясом у которого было полно ножей, и который рухнул на землю под звон патронов, он был потрясен предельной простотой, с которой парни отнеслись к кризису. Конечно, для них это была не обычная драка в Уошерсте, но у Коулмена мелькнуло в голове, что они не имели ни малейшего представления о масштабах происходящего. Он каждое мгновение ожидал увидеть сверкание ножей или услышать оглушительный звук винтовочного выстрела у своего уха. Ему казалось чудом, что трагедия так долго откладывалась.
  Тем временем он был вовлечен в драку. Он ударил одного человека локтем в подбородок так, что тот отшатнулся от спины Питера Таунли; маленького человечка в клетчатой одежде он ударил между глаз; он получил сильный удар прикладом пистолета сбоку по шее; он почувствовал, как к нему вцепились руки; он быстро выбил кегли из-под трех мужчин подряд. Он всегда кричал. “Постарайтесь добраться до гостиницы, ребята, постарайтесь добраться до гостиницы. Берегись, Питер. Береги его нож, Питер—” Внезапно он выхватил винтовку из рук мужчины и замахнулся ею, насвистывая. Он сошел с ума вместе с остальными.
  Мальчик Билли, пьяный от нескольких ударов и истекающий кровью, уже ковылял к гостинице по просеке, проделанной диким Коулменом с ружьем-дубинкой. Остальные последовали за ним, насколько это было возможно, отбиваясь от обескураженного врага. Замечательный хозяин гостиницы закрыл свои окна крепкими деревянными ставнями. Он придержал для них дверь за щель, и они, спотыкаясь, один за другим прошли через портал. Коулмен не знал, почему они все еще не погибли, и не понимал бесстрашного и великодушного поведения хозяина гостиницы, но, во всяком случае, он чувствовал, что сражение приостановлено, и хотел увидеть Марджори. Хозяин гостиницы разыгрывал грандиозную пантомиму посреди затемненной комнаты, указывая на внешнюю дверь, а затем целясь в нее из ружья, чтобы объяснить свое намерение защитить их любой ценой. Некоторые студенты подошли к бильярдному столу и устало растянулись на нем. Другие опустились там, где стояли. Толпа снаружи начала реветь. Грум Коулмена выполз из-под маленькой кофейни и комично отдал честь своему хозяину. Драгомана на месте не было. Коулмен почувствовал, что должен увидеть Марджори, и подал знак трактирщику. Тот быстро понял и жестом пригласил Коулмена следовать за ним. Они вместе прошли через темный холл и поднялись по еще более темной лестнице, где после того, как Коулмен вышел в залитую солнцем комнату, громко сказав: “О, все в порядке. Все кончено. Не волнуйся”.
  Трое обезумевших людей мгновенно набросились на него. “О, что это было? Что случилось? Кто-нибудь ранен? О, расскажите нам, быстро!” В тот момент ему показалось, что это была лавина из трех вопросов, и только позже он осознал, что миссис Уэйнрайт засыпала его наибольшим количеством вопросов. Что касается Марджори, она ничего не сказала до того момента, когда закричала: “О, у него идет кровь, у него идет кровь. О, давай, скорее!” Она буквально перетащила его из одной комнаты в другую, где стоял кувшин с водой. Она намочила свой носовой платок и осторожно приложила к его ранам. “ Синяки, ” сказала она жалобно, со слезами на глазах. “ Синяки. О боже! Как они, должно быть, обижают тебя."Вскоре носовой платок покрылся алыми пятнами.
  Когда Коулмен заговорил, его голос дрогнул. “Это ничего не значит. На самом деле, это ничего не значит”. Он не знал об этих чудесных ранах, но чуть не задохнулся от радости от служения Марджори и ее наполовину связных восклицаний. Эта гордая и красивая девушка, это превосходное создание, пачкала свой носовой платок его кровью, и никакие его слова не могли помешать ей таким образом ухаживать за ним. Он слышал, как профессор и миссис Уэйнрайт суетятся рядом с ним, пытаясь быть полезными. Он хотел бы иметь возможность приказать им выйти из комнаты. Прохладные пальцы Марджори на его лице и шее вызвали в его воображении видение близости, которая была даже слаще всего, что он себе представлял, и ему страстно захотелось излить ей ту бурлящую, страстную речь, которая слетела с его губ. Но за ним, постоянно ковыляя, шли два старика, изо всех сил стараясь помочь ему.
  Внезапно открылась дверь, и появился юноша, просто красный от крови. Это был Питер Таунли. Его первое замечание было жизнерадостным. “Ну, я не думаю, что эти люди будут слишком торопиться нарываться на новые неприятности”.
  Коулмен почувствовал острую боль из-за того, что забыл сообщить о плачевном состоянии всех студентов. Он был настолько поглощен нежностью Марджори, что все остальное вылетело у него из головы. Его сердце учащенно билось, пока он ждал, что Марджори оставит его и бросится к Питеру Танли.
  Но она ничего подобного не сделала. “О, Питер”, - в отчаянии воскликнула она, а затем снова повернулась к Коулману. Это были профессор и миссис Уэйнрайт, которые, наконец, нашли поле для своих добрых устремлений, набросились на Таунли и увели его в другое место. Питера удалили, крича: “О, теперь смотрите
  послушайте, профессор, я не умираю или что-то в этом роде, Коулман и Марджори остались одни. Он внезапно с силой взял ее за руку, и окровавленный носовой платок упал на пол.
  ГЛАВА XXII.
  Снизу они могли слышать грохот оружия и удары в дверь гостиницы среди громкого гогота языков. Иногда раздавался спорный вой трактирщика. Сквозь этот рев в ухе Марджори звучали короткие слова Коулмена.
  “ Мне нужно идти. Я должна вернуться к мальчикам, но ... я люблю тебя.
  “ Да, иди, иди, ” торопливо прошептала она. — Ты должен быть там, но ... вернись.
  Он крепко прижал ее к себе. “ Но ты моя, помни, ” сказал он яростно и сурово. “Ты моя — навсегда — Как и я твой — помни”.
  Ее глаза были полузакрыты. Она ответила очень серьезно. - Да.
  Он отпустил ее и ушел. В полутемном кофейном зале гостиницы он обнаружил студентов, драгомана, конюха и трактирщика, вооруженных разношерстной коллекцией оружия, которая варьировалась от винтовки трактирщика до ножки стола в руках Питера Таунли. Последний названный молодой студент-археолог занимал должность временного лидера и устраивал грандиозную перепалку с хозяином гостиницы под пронзительные крики драгомана. Коулмен еще не понимал, почему никто из них не был ни зарезан, ни застрелен в уличной драке, но теперь ему казалось, что дело ведет к трагедии. Он подумал о возможности заставить драгомана подняться к окну наверху и обратиться с речью к людям, но не увидел никаких шансов на успех в таком плане. Он увидел, что толпа будет просто выть на драгомана, в то время как драгоман будет выть на толпу. Затем он спросил, есть ли какой-нибудь другой выход из гостиницы, через который они могли бы тайно сбежать. Он узнал, что дверь в кофейню была единственной дверью, проходившей сквозь четыре огромные стены. Все, что он мог тогда сделать, это выяснить у трактирщика, какую осаду может выдержать это место, и на это трактирщик многословно и с улыбкой ответил, что эта гостиница легко выдержит, пока непостоянный нрав толпы не сменится. Здесь может быть любопытно отметить, что все страстное общение Питера Таунли с хозяином гостиницы было посвящено попытке выяснить, что, черт возьми, случилось с этими людьми, поскольку человек, которого вот-вот укусят ядовитые змеи, должен, прежде всего, яростно настаивать на том, чтобы узнать их точный вид, прежде чем выбирать либо свой маршрут, если он намеревался убежать, либо свое оружие, если он намеревался с ними сражаться.
  Трактирщик, очевидно, был убежден, что этот дом выдержит ярость черни, и он был таким необъяснимо галантным маленьким парнем, что Коулмен полностью доверял его слову. Его единственным страхом или подозрением были случайные опасения относительно чистоты перевода драгомана.
  Внезапно в толпе за дверью воцарилась тишина. Немыслимо, чтобы он мог полностью замолчать, но это было настолько близко к рациональному молчанию языков, насколько это было возможно. Затем раздался громкий стук одного кулака, и новый голос начал наигрывать по-гречески, голос, который чем-то напоминал стук камешков в жестяной коробке. Затем резкий голос позвал по-английски. “Ты там, Руфус?”
  Ответы прозвучали от каждого англоговорящего человека в комнате в едином порыве. “Да”.
  “ Что ж, впустите нас, ” позвала Нора Блэк. “ Все в порядке. С нами офицер.
  “Открой дверь, ” быстро сказал Коулмен. Маленький трактирщик старательно отодвинул массивную решетку, и когда дверь наконец открылась, на пороге появились Нора Блэк с кокаином и офицер пехоты, маленький старый товарищ Норы и драгоман Норы.
  “Мы увидели вашу карету на улице”, - воскликнула королева комической оперы, влетая в зал. Она сияла от восторга. “Что за скандал, в любом случае? О-о-о, посмотри на нос этого студента. Кто его ударил? И посмотри на Руфуса. Чем вы, ребята, занимались?”
  Ее маленький греческий пехотный офицер не дал толпе ворваться в комнату. Коулман время от времени с некоторой тревогой поглядывал на дверь. Нора, заметив это, небрежно махнула рукой: “О, все в порядке. Не беспокойся о них больше. Он совершенно предан мне. Он умер бы там, на пороге, если бы я сказал ему, что это доставит мне удовольствие. Великолепно говорит по-французски. Я нашел его хромающим на дороге и подвез. А теперь поторопись и расскажи мне точно, что произошло ”. Они все рассказали о случившемся, в то время как Нора и Коук слушали, разинув рты. Кокс, кстати, вернулся к своему прежнему положению среди студентов. Это было легко в напряжении волнения и удивления. Ни у кого не было времени подумать о чрезвычайно отдаленных событиях раннего утра. Все второстепенные интересы были потеряны в чуде нынешней ситуации.
  “Кто попал тебе в глаз, Билли?” - спросил благоговейный Кока-кола. “Это был плохой удар”.
  “О, я не знаю”, - сказала Билли. “Знаешь, ты действительно не мог сказать, кто тебя ударил. Это была футбольная лихорадка. У них были пистолеты и ножи, но они ими не воспользовались. Не знаю, почему, Черт возьми! Я совсем одеревенел. У меня такое ощущение, что мое лицо сделано из жести. Вашим людям они тоже устроили скандал?
  “ Нет, только поговорить. Этот маленький офицер управлял ими. Переубедил их, я полагаю. Теперь послушайте, как он жужжит. Уэйнрайты спускались по лестнице. Нора Блэк уверенно направилась им навстречу. “Вы добавили еще одного в свой список спасателей”, - воскликнула она со своей сияющей, торжествующей улыбкой. “Мисс Блэк из "Дневного света Нью-Йорка" — к вашим услугам. Как, черт возьми, вам удается попадать в такие ужасные переделки? Вы самые замечательные люди. Вам нужен опекун. Да ведь вас всех могли убить. Как, должно быть, здорово регулярно бывать на вашей вечеринке.” Она сердечно пожала руку миссис Уэйнрайт без того, чтобы эта леди выразила согласие на процедуру, но миссис Уэйнрайт не почувствовала отвращения. На самом деле у нее не было никаких эмоций, вызванных непосредственно этим. И здесь чудо ситуации снова лишило миссис Уэйнрайт права вернуться к состоянию души, которое было ей так мучительно интересно несколько часов назад.
  Профессор, Коулман и все студенты разговаривали друг с другом. Коук вежливо обратился к Коулману, и Коулман вежливо ответил. На них снизошел мир.
  Нора нежно взяла Марджори под руку. “Этот Руфус! О, этот Руфус!” - радостно воскликнула она. “Я устрою ему хороший нагоняй, как только увижу его наедине. Я мог бы предвидеть, что из-за него у вас у всех будут неприятности. Старый дурак!”
  Марджори, казалось, ни на что не обижалась.
  “О, я не думаю, что это вообще вина мистера Коулмана”, - спокойно ответила она. “Я думаю, что это скорее вина Питера Танли, бедного мальчика”.
  “Что ж, я была бы рада в это поверить, я была бы рада в это поверить”, - сказала Нора. “Я хочу, чтобы Руфус держался подальше от подобных вещей, но он такой вспыльчивый и глупый”. Если бы она указала на свой собственнический отпечаток на щеке Коулмена, то не смогла бы выразить то, что хотела, с большей ясностью.
  “О, - сказала бесстрастная Марджори, - я не думаю, что у вас должны быть какие-либо сомнения относительно того, чья это была вина, если виноват был кто-то из наших мальчиков. Мистер Коулман был внутри, когда началась драка, и выбежал только для того, чтобы помочь мальчикам. Он только что благополучно провел нас сквозь толпу, и, будучи далек от того, чтобы быть вспыльчивым и глупым, он был совершенно хладнокровен, как мне показалось, впечатляюще хладнокровен. Я рад, что могу успокоить вас по этим пунктам, поскольку вижу, что они вас беспокоят”.
  “ Да, они действительно беспокоят меня, ” сдавленно ответила Нора. Они беспокоят меня днем и ночью, когда он вдали от меня.
  “О, - ответила Марджори, - я никогда не думала о мистере Коулмане как о человеке, о котором можно сильно беспокоиться. Мы считаем его очень самостоятельным, способным позаботиться о себе практически в любых условиях, но, конечно, мы совсем не знаем его так, как знаете его вы. Я думаю, вы бы обнаружили, что он справился с большинством своих трудностей гораздо лучше, чем вы ожидали. Но тогда, конечно, как. Я сказал, ты знаешь его намного лучше, чем мы. ” Ее легкое безразличие было молчаливым отказом от Коулмена как темы разговора.
  Нора, теперь совершенно насторожившаяся, пристально вгляделась в лицо другой девушки, но оно было непроницаемым. Актриса намеревалась пройти через целый круг дерзких иллюзий к близости с Коулманом, но здесь, прежде чем она по-настоящему развила свою атаку, Марджори несколькими обычными и безразличными фразами, почти выражающими скуку, сделала разговор о Коулмане невозможным. На Нору произвело впечатление то, что Марджори была чрезвычайно вежлива, слушая много нервных разговоров о человеке, к которому у нее не было никакого интереса.
  Актриса была ошеломлена. Она не знала, как все это было сделано. Где была голова этой штуки? И где был хвост? Туман таинственным образом окутал все ее блестящие перспективы увидеть страдания Марджори Уэйнрайт, и этот туман был порождением некоего волшебства, с которым она не была знакома. Она не могла придумать, как с этим бороться. После того, как она просто сомневалась в течение долгой паузы, в конце концов, она пришла в сильную ярость. Она яростно посмотрела на Марджори, опустила руку, как будто та обожгла ее, и надвинулась на Коулмена. Должно быть, она подумала, что в любом случае сможет заставить его извиваться. Подойдя к нему поближе, она крикнула: “Руфус!” В ее тоне было все прежнее наглое заявление о собственности. Коулман мог бы быть пуделем. Она знала, как назвать его "тоже самое" так, чтобы это было чем-то меньшим, чем публичный скандал. В этот раз все посмотрели на него и замолчали, как люди, ожидающие поразительной развязки драмы. “Руфус!” Она обнажила его плечо, чтобы показать лилию преступника. Студенты разинули рты.
  Характер Коулмена, если можно так выразиться, вышел у него из-под контроля. Он едва мог дышать; ему казалось, что его тело вот-вот разлетится на тысячу осколков. Он просто прорычал: “Что?” Почти сразу он понял, что она наконец-то вынудила его совершить серьезную тактическую ошибку. Следует признать, что только тогда, когда отношения между мужчиной и женщиной являются брачными или, по крайней мере, имеют близкое сходство с ними, мужчина рявкает женщине “Что?”. Простые любовники говорят: “Прошу прощения?” Это всего лишь готовый продукт Купидона, который плюется, как кошка. Нора Блэк позвонила ему как жена, а он ответил как муж. Что касается его дела, то его поведение не могло быть хуже. Он увидел, что профессор смотрит на него с удивлением и тревогой, и почувствовал волнение восьми студентов. Эти последние были дьявольски быстры в подборе значений. Для них это было так же ясно, как если бы Нора Блэк сказала: “Он - моя собственность”.
  Коулмен отдал бы свой нос, чтобы вспомнить это единственное звучное слово. Но он видел, что эта сцена грозит ему крахом, и он стал еще более слепым и отчаявшимся из-за этого. Его отчаяние заставляло его гореть желанием усугубить ситуацию. Он вообще ничего не хотел улучшать. “ Что? ” требовательно спросил он. - Чего ты хочешь?
  В голосе Норы звучал нежный упрек. - Я оставила свой жакет в экипаже и хочу, чтобы ты принес его мне.
  “Ну, возьми это себе, понимаешь? Возьми это себе”.
  Теперь ясно видно, что никто из слушавших там людей никогда не слышал, чтобы мужчина так разговаривал с женщиной, которая не была его женой. Всякий раз, когда они слышали подобную пылкую отповедь, она исходила из уст мужа. Грубая речь Коулмана была для их ушей откровенным заявлением о необычайной близости между Норой Блэк и корреспондентом. Любая другая интерпретация не пришла бы им в голову. Это было настолько ощутимо, что сильно огорчило их своим высокомерием и дерзостью. Профессор покраснел. Самым мягким словом в его сознании в то время было слово "вульгарность".
  Нора Блэк выиграла великую битву. Это был ее Азенкур. Она победила умного Коулмена так, что от него остались одни лохмотья. Однако она могла бы снова все потерять, если бы показала свое чувство восторга. Из-за грубости Коулмана в ее поведении чувствовалась смесь грусти и смущения. Ее страдания были настолько очевидны, что Питер Таунли был мгновенно тронут. “Не могу ли я принести вам куртку, мисс Блэк?” - поспешно спросил он и, получив ее благодарный кивок, сразу же ушел.
  Коулман был полон решимости ничего не улучшать. Его поражение казалось ему настолько полным, что он никак не мог исправить его, не пожертвовав своей самой дорогой гордостью. Он отвернулся от них всех и отошел в уединенный угол комнаты. Он больше не хотел оставаться с ними. Нора Блэк сделала его изгоем, и он намеревался стать изгоем. Не было смысла пытаться остановить этот необычайный потоп. Лучше было уступить. Затем внезапно он разозлился на Марджори. Он не совсем понимал, почему сердится на Марджори, но, тем не менее, злился на нее. Он думал о том, как бы отомстить ей. Он решил взять лошадь со своим грумом и драгоманом и немедленно отправиться в путь, оставив беспорядок в том виде, в каком он был. Он надеялся, что это причинит боль Марджори. Он надеялся, что она глубоко это почувствует. Действуя по этому плану, он отправился к профессору. Ну, конечно, теперь с вами все в порядке, профессор, и, если вы не возражаете, я хотел бы оставить вас — продолжайте. У меня много дел, и я думаю, что мне следует поторопиться в Афины, если вы не возражаете.
  Профессор, казалось, не знал, что сказать. — Конечно, если ты этого хочешь ... извини, я уверен... Конечно, как тебе будет угодно... Но ты был такой силой в наших интересах ... мне кажется, слишком плохо терять тебя ... но ... если ты этого хочешь ... если ты настаиваешь...
  “ О да, я совершенно настаиваю, ” спокойно сказал Коулмен. “ Совершенно настаиваю. Успокойтесь на этот счет, профессор. Я настаиваю.
  “ Ну, мистер Коулман, ” пробормотал старик. — Что ж, мне очень жаль терять тебя — ты был такой силой в нашу пользу...
  “О, вы сейчас всего в восьми часах езды от железной дороги. Это очень просто. Вам не понадобилась бы моя помощь, даже если бы это было выгодно!
  — Но... - начал профессор.
  Тогда к нему подошел драгоман Коулмена и сказал: “Здесь есть один человек, который говорит, что ты заставил взять в бою одну винтовку и проломил ему голову. Он сказал, что хочет для тебя Сантинга, и разбил ему голову. Он говорит, что ему больно.
  - Сколько он хочет? - нетерпеливо спросил Коулмен.
  Тогда драгоман, очевидно, боролся с желанием защитить этот рудник от посторонних пальцев. “Я ... я думаю, двух золотых достаточно”.
  “Возьмите их”, - сказал Коулмен. Ему казалось абсурдным, что этот идиот с проломленной головой вмешивается в его трагедию. - После этого вы с конюхом возьмете трех лошадей, и мы сразу же отправимся в Афины.
  “ В Афины? Немедленно? - раздался голос Марджори у него над ухом.
  ГЛАВА XXIII
  “Гм, - сказал Коулмен, - я думал начать”.
  - Почему? - беззаботно спросила Марджори.
  Коулман бросил на нее быстрый взгляд. “Полагаю, период моей полезности подошел к концу”, - сказал он с едва заметной горечью.
  - Это, конечно, правда, что у вас был замечательный период полезности для нас, - сказала Марджори с легкой улыбкой, - но если он закончится, вам не следует убегать от нас.
  Коулмен посмотрел на нее, чтобы понять, что она имела в виду. В устах многих женщин эти слова при данных обстоятельствах были бы равносильны приказу остаться, но он чувствовал, что никто не может знать, какие побуждения движут разумом за этой прекрасной маской. В своем отчаянии он думал причинить ей боль, чтобы заставить выразить чувства грубой речью. “Ты знаешь, я так влюблен в Нору Блэк, что должен быть очень осторожен с самим собой”.
  “ О, - сказала Марджори, - никогда об этом не думала. Я бы подумала, что тебе следует быть осторожнее с собой.
  Казалось, ее это нисколько не тронуло. Коулман отчаялся найти ее слабое место. Она была непреклонна, эта девушка. Он поискал в уме, что бы такое сказать, что было бы еще более грубым, чем его последняя вспышка, но когда он почувствовал, что вот-вот дойдет до сути, профессор прервал его взволнованной речью, обращенной к Марджори.
  - Тебе лучше пойти к своей матери, дитя мое, и убедиться, что вы все готовы уехать отсюда, как только подъедут экипажи.
  “Нам абсолютно нечего готовить”, - сказала Марджори, смеясь. “Но я пойду посмотрю, не нужно ли маме чего-нибудь, прежде чем мы отправимся в путь, что я смогу для нее достать”.
  Она ушла, не попрощавшись с Коулманом. Единственным сводящим его с ума впечатлением было то, что вопрос о его отъезде не был настолько важен, чтобы оставаться в ее мыслях дольше минуты. В то же время он решил, что уйдет, безвозвратно уйдет.
  В этот момент в комнату вошел драгоман. - Мы погрузим все на лошадь?
  “Все—да”.
  Позже пришел Питер Таунли. - Ты не собираешься бежать?
  “ Да, я ухожу, - ответил Коулмен, приходя в себя ради Питера. - Вероятно, увидимся в Афинах.
  * * * *
  Вскоре драгоман объявил о готовности лошадей. Коулмен пожал руки студентам и профессору под возгласы удивления и вежливого сожаления. “ Что? Уходишь, старина? Правда? Зачем? О, подожди нас. Мы уезжаем через несколько минут. Мне чертовски жаль, старина, что ты уезжаешь. Он принял их протесты с несколько кислым выражением лица. Он прекрасно знал, что они думали о его отъезде как о чем-то, связанном с Норой Блэк. Наконец, он поклонился дамам как коллекции. Ответный поклон Марджори был приветливым; поклон миссис Уэйнрайт выражал негодование по какому-то поводу; а поклон Норы был торжествующей насмешкой. Когда он вскакивал в седло, идея поразила его с ошеломляющей силой. Идея заключалась в том, что он был дураком. Он был колоссальным идиотом. Он пришпорил своего коня, и животное великолепно подпрыгнуло, заставив греков броситься врассыпную в поисках безопасности. Он уехал; он не мог вернуться, чтобы покончить со своим коварным идиотизмом, так же как не мог заставить свою лошадь лететь в Афины. Что сделано, то сделано. Он не мог это исправить. И он чувствовал себя человеком, который разбил собственное сердце; извращенно, по-детски, глупо разбил собственное сердце. Он был уверен, что Марджори потеряна для него. Ни один мужчина не мог быть унижен так публично и возмущаться этим так грубо и при этом сохранить Марджори. В своем унижении после поражения от рук Норы Блэк он совершил все мыслимые глупости и, наконец, достиг кульминации, уйдя, что позволило Норе беспрепятственно говорить на ухо Марджори. Победа Норы нанесла серьезный удар по его судьбе, но она была не столь серьезной, как его собственная последующая глупость. Он щедро запутывал свои собственные дела до тех пор, пока не смог прочесть в них ничего, кроме отчаяния.
  Он был настроен на ненависть. Он ненавидел многих людей. Главной темой была Нора Блэк, но он без колебаний возненавидел профессора, миссис Уэйнрайт, Кока-колу и всех студентов. Что касается Марджори, он отомстит ей. Она не сделала ничего такого, что он определил бы четко, но, во всяком случае, он отомстит за это. Насколько это было возможно, он заставит ее страдать. Он убедит ее, что он потрясающий и неумолимый человек. Но ему пришло в голову, что он бессилен во всех отношениях. Если бы он ненавидел многих людей, их, вероятно, даже не интересовали бы его эмоции, а что касается его мести Марджори, то это было выше его сил. Он был всего лишь жалующейся жертвой Норы Блэк и самого себя.
  Он чувствовал, что больше никогда не увидит Марджори, и, чувствуя это, начал планировать свое отношение к их следующей встрече. Он будет очень холодным и сдержанным. В Агринионе он обнаружил, что поезда не будет до следующего рассвета. Драгоман был чрезвычайно раздосадован этим, но Коулмен совсем не ругался. На самом деле его сердце подпрыгнуло от радости. Теперь он не мог предотвратить, чтобы его настигли. Они были всего в нескольких лигах отсюда, и пока он ждал поезд, они легко преодолели бы это расстояние. Если бы кто-нибудь выразил удивление, увидев его, он мог бы привести логические доводы. Если бы поезд отправлялся немедленно, он бы сел на него. Его гордость не потерпела бы никаких уверток. Если Уэйнрайты настигли его, то только потому, что он ничего не мог с этим поделать. Но он был рад, что ничего не мог с этим поделать. Вмешалась какая-то особенно благосклонная судьба. Ему захотелось посвистеть. Половину ночи он провел в блаженном дыму, меряя шагами комнату, которую нашел для него драгоман. Его голова была полна планов и разрозненных впечатляющих сцен, в которых он фигурировал перед Марджори. Тот простой факт, что поезда из Агриниона не было до рассвета следующего дня, произвел колоссальную перемену в его мировоззрении. Он без колебаний счел это предзнаменованием хорошего будущего. Он проснулся еще до того, как темнота стала предвещать рассвет, но рядом с железнодорожной станцией была маленькая хижина, где нескольким потенциальным путешественникам, пришедшим на рандеву еще раньше, подавали кофе. Не было никаких свидетельств присутствия Уэйнрайтов.
  Коулмен сидел в хижине и прислушивался к грохоту колес. Внезапно он пришел в ужас от того, что Уэйнрайты опоздают на поезд. Возможно, они решили не путешествовать ночью. Возможно, это существо, а возможно, и то. Утро было очень холодным. Плотнее закутавшись в плащ, он подошел к двери и уставился туда, где в ночи белела дорога. На станции стоял маленький призрачный поезд, и паровоз время от времени издавал долгий, пронзительный вой, который оповещал гулкую землю о том, что, по всей вероятности, через некоторое время он отправится на юг. Греки в кофейне, конечно же, разговаривали.
  Наконец Коулмен услышал стук копыт и колес. Три экипажа пронеслись величественной процессией. Первый был заполнен студентами; во втором находились профессор, греческий офицер, пожилая дама Норы Блэк и другие персоны, все они выглядели удивительно неважными и разложенными по полкам. Это был третий вагон, на который уставился Коулмен. Сначала он подумал, что тусклый свет обманывает его зрение, но через мгновение он понял, что его первое представление о расположении людей в этой повозке было совершенно правильным. Нора Блэк и миссис Уэйнрайт сидели бок о бок на заднем сиденье, а лицом к ним были Коук и Марджори.
  Они выглядели холодными, но интимными.
  Странность группировки ошеломила Коулмена. Это была анархия, обнаженная и бесстыдная. Он не мог себе представить, как такие перемены могли произойти за то короткое время, что он был вдали от них, но он приписал все это какой-то поразительной некромантии со стороны Норы Блэк, какой-то чудесной игре, которая захватила их всех благодаря своему непревзойденному мастерству и потому, что они были, в основном, довольно легковерными людьми.
  Он ошибался. Волшебство было сотворено благодаря безрассудству миссис Уэйнрайт. Как только Норе Блэк удалось создать эффект близости и зависимости между ней и Коулманом, профессор категорически заявил своей жене, что присутствие Норы Блэк на вечеринке, в гостинице, в целом мире никоим образом не вызывает его одобрения. Ее следует упразднить. Что касается Коулмана, он не стал бы его защищать. Он предпочитал с ним не разговаривать. Это опечалило его. Коулман, по крайней мере, был очень нескромным, очень нескромным. Очень жаль. Но что касается этой вопиющей женщины, то чем скорее они избавятся от нее, тем скорее он почувствует, что весь мир не является злом.
  После чего миссис Уэйнрайт со скоростью света сменила фронт и атаковала конницей, пешими и с ружьями. Она заявила, что не видит, в чем большая вина этой бедной, одинокой девушки. Конечно, вполне вероятно, что она прислушалась к этому змеиному языку Руфуса Коулмана, но это всегда было ошибкой, которую совершали женщины. О, конечно; профессор хотел бы отпустить Руфуса Коулмана безнаказанным. Так было с мужчинами. Они защищали друг друга во всех случаях. Если что-то было сделано неправильно, то пострадала именно женщина. Теперь, поскольку эта бедная девушка была одна далеко отсюда, в Греции, миссис Уэйнрайт объявила, что у нее было такое полное чувство долга перед своим полом, что ее совесть не позволила бы ей презирать и бросать сестру, даже если эта сестра была, примерно, жертвой такого существа, как Руфус Коулман. Возможно, бедняжка любила этого несчастного мужчину, хотя трудно было представить, чтобы какая-нибудь женщина отдала свое сердце такому чудовищу.
  Затем профессор с большим энтузиазмом потребовал доказательств, на основании которых миссис Уэйнрайт назвала Коулмена чудовищем, и скорчил гримасу, услышав ее совершенно обычный ответ. Он безапелляционно высказал ей свое мнение о ее эрудиции в подобных вопросах.
  Но миссис Уэйнрайт было не удержать от волнующего служения делу своего пола. В тот момент, когда профессор яростно воспротивился ей, она стала апостолом, просвещенным, возвышенным апостолом, рассказывающим миру о пороках своего пола. Она заболела этим, как будто это была болезнь. Ничто не могло ее остановить. Ее муж, ее дочь, все влияния в других направлениях были с грохотом опрокинуты, и первое, что совершенно ясно пришло в голову профессору, было то, что его жена приветливо ехала в экипаже с Норой Блэк. Коулмен проснулся, услышав крик одного из студентов: “Да это же драгоман Руфуса Коулмана. Он должен быть здесь”. Мгновение спустя они столпились вокруг него. “Привет, старина, снова тебя поймал! Куда ты сбежал? Рад застать тебя, старина. Как поживаешь? Где твоя лошадь?”
  - Отправил лошадей в Афины, - сказал Коулмен. К нему все еще не вернулось самообладание, и он был рад найти возможным это обычное возвращение к их бурным приветствиям и вопросам. - Отправил их в Афины вместе с конюхом.
  Тем временем паровоз маленького поезда вопил к небесам, что его намерение тронуться было самым серьезным. "Дилижен" подъехал к платформе станции и разгрузился. Коулмен велел своему драгоману занести его багаж в маленький вагон первого класса, демонстративно вошел в него и закрыл дверь. К нему внезапно вернулось старое чувство падения, а вместе с ним пришли первоначальные бунтарские желания. Однако он надеялся, что кто-нибудь ему помешает.
  Это был Питер Таунли. Студент распахнул дверь, а затем крикнул вдаль: “Здесь пусто”. Он с грохотом ворвался в купе. “Привет, Коулман! Не знал, что ты здесь!” По пятам за ним шли Нора Блэк, Коук и Марджори.
  “О!” - воскликнули они, увидев пассажира кареты. “О!”
  Коулман был в ярости. Он мог бы расставить некоторые из своих ловушек таким образом, чтобы создать больше места, но он не двинулся с места.
  ГЛАВА XXIV.
  Была продемонстрирована непревзойденная способность европейского железнодорожного вагона делать неприятные вещи почти невыносимыми. Эти люди не могли найти способа облегчить остроту своего положения. Коулман не знал, куда смотреть. В европейском железнодорожном вагоне любая личная манерность становится особенно заметной. Если вы смотрите на мужчину, ваш взгляд определяется как пристальный. Если вы внимательно ни на что не смотрите, вы создаете для себя сходство со всеми вещами с деревянной головой. Таким образом, газета по своей природе является консервантом, и Коулмен мечтал о газете.
  Именно этот отвратительный железнодорожный вагон вызвал у Марджори первое проявление волнения. Она густо покраснела и обвела взглядом купе. Нора Блэк рассмеялась так, что это потрясло нервы. Коук действительно казался очень сердитым, а Питер Танли был в жалком отчаянии. Все было пронзительно, болезненно ярким, голым, раскрашенным так же вызывающе, как новый фургон бакалейщика. Это соответствовало тем традициям, о которых сожалеют художники, когда используют на картине свою любимую фразу “Это больно”. Изумленному уму Коулмена казалось, что проклятая сила акцентирования европейского железнодорожного вагона удваивается с каждым днем.
  Казалось, что Питер Танли испытывает величайшую агонию. Он умоляюще посмотрел на корреспондента и сказал: “Сегодня очень холодное утро, Коулман”. Это был настоящий призыв от имени человечества.
  Коулмен вышел прямо вперед и даже слегка улыбнулся страданиям бедного Питера Танли. “Да, утро холодное, Питер. Я должен сказать это в одно из самых холодных утра на моей памяти”.
  Питер Таунли не имел в виду типично американский акцент на полярных условиях, которые в то время царили в отсеке, но Коулман придал этому слову именно такое значение. Все непроизвольно улыбнулись, и напряжение сразу же спало. Но, конечно, сатанинскую силу железнодорожного вагона нельзя было полностью свести на нет. Конечно, Коку досталось место прямо перед Коулманом, и таким образом, лицом к лицу они были обречены пялиться друг на друга.
  Питер Таунли был вдохновлен начать традиционную болтовню, в которой он очень старался создать видимость общения со всеми в вагоне.
  “Забавно, я никогда не знал, что в Греции по утрам так холодно. Я думал, климат здесь тропический. Должно быть, это было неудобно в древние времена, когда, как мне говорили, люди и близко не носили так много — э—э... одежды. На самом деле, я не понимаю, как они это терпели. Что касается меня, то я бы ничего так не хотел, как шкуру бизона. Полагаю, когда великие скульпторы создавали свои шедевры, им приходилось носить перчатки. Вы когда-нибудь задумывались об этом? Забавно, не правда ли? Тебе не холодно, Марджори? Мне холодно. Джинго! Представьте себе спартанцев в ольстере, которые выходят навстречу врагу в плащах-накидках, и их матери желают им вернуться с их ольстерами или завернутыми в них ”.
  Для Питера Таунли это была довольно тяжелая работа. И Марджори, и Коулмен пытались проявить интерес к его трудам, и они смеялись не над тем, что он говорил, а потому, что верили, что это помогает ему. Маленький поезд тем временем взбирался по большому зеленому склону, и день быстро окрашивал землю.
  Поначалу Нора Блэк не проявляла воинственного настроения, но по прошествии времени Коулман ясно увидел, что она обдумывает целесообразность новой атаки. Она держала Коулмана и Марджори заодно, и они не могли от нее сбежать.
  Возможности были велики. Коулману показалось, что она злорадствует по поводу возможности натворить еще больше бед. Она задумчиво смотрела на него, словно прикидывая, в какое место лучше ударить его первым.
  Через некоторое время она протянула: “Руфус, я бы хотела, чтобы ты получше застелил мой ковер”.
  Коулмен понял, что это начало. Питер Таунли быстро и с энтузиазмом вскочил на ноги.
  “ О, позволь мне сделать это за тебя. ” Он плотно закутал ее в плед, прежде чем она успела запротестовать, даже если протест был разумным. У молодого человека и в мыслях не было защищать Коулмена. Он не знал о необходимости этого. Это было просто проявлением его привычки к дружелюбию, его хронического желания видеть всех удобными. Его страсть к этому направлению была хорошо известна в Уошерсте, где студенты позаимствовали фразу у фотографов, чтобы полностью описать его в прозвище. Они называли его “Приятный на вид Танли”.
  Это ни в коей мере не противоречило его совершенной готовности сражаться при случае с необычайным отчаянием, которое обычно занимает маленькую нишу в душе каждого там, где трон занимает добрая натура.
  “О, большое вам спасибо, мистер Танли, ” сказала Нора Блэк без всякой благодарности. - Руфус всегда так небрежен в этих вопросах.
  “Я не знаю, откуда ты это знаешь”, - смело сказал Коулмен и бесстрашно посмотрел ей в глаза. Битва началась.
  - О, - беззаботно ответила Нора, - думаю, у меня было достаточно возможностей узнать это к настоящему времени.
  “Нет, ” сказал Коулмен, “ поскольку я никогда не уделял вам особого и непосредственного внимания, вы никак не можете знать, в чем я небрежен, а в чем нет. Я был бы обязан быть полезным в любое время, Нора, но, конечно, ты не считаешь, что у тебя есть право на мои услуги, превышающее любое другое право.
  Нора Блэк просто сошла с ума, но, к счастью, часть ее безумия выражалась в потере дара речи. В противном случае могло быть слышно, как что-то приближается к биллингсгейту.
  Марджори и Питеру Таунли стало сначала жарко, потом холодно, и они выглядели так, словно хотели улететь; и даже Кока, беспомощно загнанная в угол этим неприятным инцидентом, казалось, испытала внезапный приступ отчаяния. Единственным хладнокровным человеком был Коулман. Он сделал свою декларацию независимости и с ликованием увидел, что победа была полной. Нора Блэк могла бушевать, но он заявил о своей позиции в нетрадиционной прямолинейной форме, которую никто в вагоне не мог не понять. Ему захотелось уверенно и вызывающе улыбнуться Норе в лицо, но он все еще боялся за Марджори.
  Неожиданно Нора Блэк перестала сопротивляться. В ней была ярость женщины, которую презирают, но, очевидно, она поняла, что все кончено и проиграно. Остаток ее гнева выплеснулся во взгляде, который Коулмен выдержал с большим самообладанием.
  В группе воцарилось напряженное молчание, которое длилось до тех пор, пока они не прибыли в маленький порт Месалонги, откуда им предстояло сесть на корабль, отплывающий в Патры. Коулмен поймал себя на том, что удивляется, почему он не подошел прямо к этому великому вопросу гораздо раньше, более того, в первый момент, когда этот великий вопрос начал делать его жизнь захватывающей. Он подумал, что если бы он зарядил орудия Норы с самого начала, они оказались бы такой же небоеспособной артиллерией. Вместо этого он убежал и продолжал убегать до тех пор, пока его действительно не загнали в угол и не заставили драться, и его легкая победа определила его как человека, который раньше предавался большой глупости и трусости. Все получилось так просто, его страхи развеялись так легко, что он, вероятно, переоценил свой успех. И внезапно ему пришло в голову. Он предвидел прекрасную возможность поговорить с Марджори наедине, когда все сядут на пароход, идущий в Патры, и решил воспользоваться этим случаем. Он верил, что это положит конец раздору и окончательно укрепит его.
  Поезд наконец остановился у небольшого каменного причала, и несколько лодочников закричали, как чайки. Пароход стоял на якоре в тихой голубой бухте. Посадка была хаотичной на восточный манер, и царило обычное уныние, которое рассеялось только тогда, когда путешественники ступили на палубу парохода. Коулмен не стал уделять преждевременного внимания поискам Марджори, но когда пароход уже почти вышел на спокойные воды Коринфского залива, он увидел, как она расхаживает взад-вперед с Питером Танли. Сначала он затаился в отдалении, ожидая удобного случая, но в конце концов решил воспользоваться им сам. Он подошел к ним. “Марджори, ты не могла бы позволить мне поговорить с тобой наедине несколько минут? Ты ведь не будешь возражать, правда, Питер?
  - О нет, конечно, нет, - сказал Питер Таунли.
  “ Конечно. Это ведь не какое-нибудь ужасное откровение? - холодно подшучивая над ним, спросила Марджори.
  “Нет”, - рассеянно ответил Коулмен. Он думал о том, что собирался сказать. Питер Таунли исчез за углом рубки, а Марджори и Коулмен принялись расхаживать взад-вперед точно так же, как Марджори и Питер Таунли до этого. Коулмен решил высказать все, что у него на уме, откровенно и раз навсегда, и в поезде он придумал множество ясных выражений своих чувств. Не похоже, что он их забыл. Более того, казалось, что они запутались в его сознании таким образом, что он не мог разгадать конец своей речи.
  Во время паузы Марджори начала восхищаться пейзажем. “Я никогда не представляла, что в Греции так много гор. Так много читаешь об Аттических равнинах, но разве эти горы не королевские? Они выглядят такими суровыми и холодными, в то время как залив абсолютно такой же голубой, как старое описание летнего моря ”.
  “Я хотел поговорить с вами о Норе Блэк”, - сказал Коулмен.
  “ Нора Блэк? Почему? - спросила Марджори, подняв брови.
  Вы достаточно хорошо знаете, ” сказал Коулмен опрометчиво. “ Вы должны знать, вы должны были это видеть. Она знает, что ты мне небезразличен, и хочет это остановить. И у нее нет права вмешиваться. Она изверг, совершенный изверг. Она пытается дать тебе почувствовать, что я забочусь о ней”.
  - И она тебе не нравится? - спросила Марджори.
  “ Нет, ” горячо возразил Коулмен. - Она мне совсем не нравится.
  “ Очень хорошо, ” просто ответила Марджори. - Я верю тебе. - Ей удалось придать этим словам эффект простого заявления о том, что она верит ему, и ни в коем случае нельзя было сказать, что она рада или что она считает этот вопрос важным.
  Он нахмурился в мрачном негодовании. - Я полагаю, ты хочешь этим сказать, что не веришь мне?
  “ О, ” устало ответила Марджори, “ я тебе верю. Я так и сказала. Не говори больше об этом.
  - Значит, - медленно произнес Коулмен, - вы хотите сказать, что вам все равно, говорю я правду или нет?
  “Ну, конечно, мне не все равно”, - сказала она. “Лгать некрасиво”.
  Он, по-видимому, точно не знал, как относиться к ее манерам, которые на самом деле были настолько податливыми, что... были мраморными, если можно так выразиться. Он печально посмотрел на море. Он ожидал, что все будет гораздо проще. — Ну... - начал он.
  “ В самом деле, - перебила Марджори, - это то, что я не хочу обсуждать. Я бы предпочел, чтобы вы вообще не говорили со мной об этом. Это кажется слишком—слишком-плохим. Я могу с готовностью дать вам слово, что верю вам, но я бы предпочел, чтобы вы не пытались говорить со мной об этом или ... о чем—либо подобном. Мама!”
  Миссис Уэйнрайт с тревогой топталась поблизости и теперь быстро приближалась к этой паре. “Ты совсем недалеко от Патр”, - укоризненно сказала она дочери, как будто в этом факте скрывалась какая-то вина Марджори. Она никоим образом не признавала присутствия Коулмана.
  - Неужели? - воскликнула Марджори.
  “ Да, ” ответила миссис Уэйнрайт. - Мы.
  Она стояла и ждала, как будто ожидала, что Марджори немедленно бросит Коулмана. Девушка поколебалась мгновение, а затем последовала за матерью. “До свидания”. - сказала она. “Я надеюсь, мы еще увидимся с вами в Афинах”. Это был приказ ему отправиться одному со своим слугой в долгое путешествие по железной дороге из Патр в Афины. Это было прощание со случайным знакомым, оказанное так любезно, что задело его гордость до глубины души. Он поклонился в знак прощания и благодарности. Когда снова раздались вопли лодочников, он и его человек поспешили к берегу на ранней лодке, нисколько не заботясь о благополучии остальных.
  У поезда группа разделилась на три части. Коулман и его человек заняли одно купе, Нора Блэк и ее команда - другое, а Уэйнрайты и студенты заняли еще два.
  Маленький офицер все еще тащился на буксире за Норой Блэк. Он был полон энтузиазма. По-французски она попросила его хранить молчание, но он, похоже, не понял. “Скажи ему, ” сказала она затем своему драгоману, - чтобы он сел в угол и не разговаривал, пока я ему не прикажу, иначе я не допущу его сюда”. Казалось, ей не терпелось излить душу пожилой компаньонке. “Знаете, ” сказала она, - у этой девушки стальные нервы. Я пытался сломать ее там, в гостинице, но не смог сдвинуть с места. Если я хочу, чтобы ее избили, я должен доказать, что я очень, очень искусный человек ”.
  “Зачем вы пытались подействовать на нее?” - спросила пожилая леди, зевая. “Почему вы хотите, чтобы ее избили?”
  “ Потому что я хочу, старый дурак, ” ответила Нора. - Слышал бы ты, что я ей наговорила.
  -По поводу чего?
  “ О Коулмане. Ты что, совсем ничего не понимаешь?
  “ И почему вы должны были говорить ей что-либо о Коулмане? спросила пожилая леди, все еще безнадежно затуманенная.
  - Потому что, - воскликнула Нора, бросив гневный взгляд на свою спутницу, - я хочу предотвратить этот брак.
  На это признание ее вынудил на редкость непроницаемый ум старой леди. Последняя сразу выпрямилась.
  “Ого-го”, - сказала она, как будто луч света проник ей в голову. “О-го-го. Так вот в чем дело, не так ли?”
  - Да, именно так, - коротко ответила Нора.
  Старая леди погрузилась в долгое раздумье. Наконец она удрученно заговорила. “Ну, и как ты собираешься это предотвратить? В наши дни это вообще невозможно. Если они заботятся друг о друге...
  - Яростно выпалила Нора. “ Не высказывай своего мнения, пока не поймешь, о чем говоришь, пожалуйста. Им наплевать друг на друга, ты видишь? Она заботится о нем, но он и пальцем ради нее не шевельнет.
  “ Но, ” воскликнула сбитая с толку леди, “ если он не будет заботиться о ней, то ничто не сможет помешать. Если она ему не безразлична, он не сделает ей предложения руки и сердца, так что этому ничто не помешает.
  Нора сделала широкий жест нетерпения. “ О, неужели у тебя ничего не укладывается в голове? Разве вы не видели, что эта девушка была единственной молодой женщиной во всей группе, заблудившейся там, в горах, и что, естественно, более половины мужчин все еще думают, что они влюблены в нее? Вот что это такое. Разве ты не видишь? Так всегда бывает. Потом появляется Коулман и выставляет себя дураком вместе с остальными ”.
  Пожилая леди оживленно заговорила, словно наконец почувствовав, что может внести в беседу что-то умное. “О, тогда она ему действительно небезразлична”.
  Глаза Норы смотрели так, словно от одного их взгляда у старой леди могли взъерошиться волосы. “ Разве я не повторяю тебе, что это не так? Неужели ты не понимаешь? Это все гламур! Очарование! Там, в глуши! В поле зрения только одна сносная женщина ”.
  “Я не говорю, что я так уж увлечена, - сказала пожилая леди, несколько обиженная, - но я не вижу, что я могла бы улучшить, когда сначала ты говоришь мне, что она ему безразлична, а потом говоришь, что она ему небезразлична”.
  “Очарование”, - процитировала Нора. - Ты что, не понимаешь значения этих слов?
  “Ну, - спросил другой, - значит, он не знал ее до того, как пришел сюда?”
  Некоторое время Нора молчала, в то время как мрачность на ее лице становилась все глубже. Ей пришло в голову, что теории, против которых она так энергично протестовала, возможно, не имеют такой уж большой ценности. Произнесенные вслух, они внезапно приобрели новую надуманность. Возможно, она повторяла себе, что Коулман стал жертвой очарования только потому, что хотела, чтобы это было правдой. Однако одна теория осталась непоколебимой. Марджори была хитрой обманщицей, в ней не было ни капли правды.
  Вскоре она почувствовала необходимость ответить на вопрос своего спутника.
  — О, - небрежно сказала она, - я полагаю, они были знакомы... в некотором роде.
  Пожилая леди изо всех сил старалась сосредоточиться на этом предмете. “Если это так, — задумчиво заметила она, - если это так, то вы не можете сказать, что между ними”.
  Разговор настолько затих, что незадачливый греческий поклонник Норы почувствовал, что представилась хорошая возможность снова привлечь к себе внимание актрисы. Средством была улыбка и фраза по-французски, но такой прием испугал бы человека в доспехах. Его лицо побледнело от ужаса перед бурей, которую он вызвал, и он безвольно откинулся назад, как будто кто-то выстрелил в него. “ Скажи этому маленькому бекасу, чтобы он оставил меня в покое! ” крикнула Нора драгоману. “Если он еще раз посмеет подойти ко мне с этими речами парижского пижона, я — я не знаю, что я сделаю! Говорю, я этого не потерплю”. На драгомана это произвело едва ли меньшее впечатление. Он посмотрел выпученными глазами на Нору, а затем начал заикаться, обращаясь к офицеру. Иногда можно было услышать благоговейный шепот последнего, требующего более подробного объяснения некоторых деталей трагедии. После этого он оставался кротким и безмолвным в своем углу, едва заметным, как тень, как пресловутый муж властной красоты.
  “ Ну, ” сказала пожилая леди после долгой задумчивой паузы, “ я не знаю, я уверена, но мне кажется, что если Руфусу Коулману действительно небезразлична эта девушка, нет особого смысла пытаться помешать ему заполучить ее. Он не такой человек.
  - Ради всего святого, может быть, ты перестанешь считать, что она ему небезразлична? - потребовала Нора, затаив дыхание.
  - И я все равно не понимаю, - продолжала пожилая леди, - чем вы хотите ему помешать.
  ГЛАВА XXV.
  “Я чувствую в этой сияющей атмосфере, что не может быть такой вещи, как война - люди, борющиеся вместе в черной и страстной ненависти”. Слова профессора были сказаны в интересах его жены и дочери. Он рассматривал небесно-голубые воды Коринфского залива на фоне гор, которые в лучах солнца кое-где отливали медью. Поезд медленно ехал вдоль южного берега. “Странно думать о тех людях, которые сражаются там, на севере. И странно думать, что мы сами всего лишь возвращаемся оттуда”.
  - Я еще не могу этого осознать, - сказала миссис Уэйнрайт высоким голосом.
  - Совершенно верно, - задумчиво ответил профессор.
  “Я не думаю, что кто-либо из нас осознает это в полной мере в течение некоторого времени. Все это слишком странно, слишком, очень странно”.
  “ Подумать только! ” воскликнула миссис Уэйнрайт. “ Подумать только! Предположим, эти ужасные албанцы или те ужасные люди с греческих гор поймали бы нас! Да ведь через много лет я буду просыпаться ночью и думать об этом!”
  Профессор задумался. “Странно, что мы не чувствуем этого сейчас. Моя логика подсказывает мне быть ошеломленным тем, что мы вообще попали в такое место, но мои нервы в данный момент отказываются трепетать. Я очень боюсь, что эта наша странная апатия привела нас к несправедливости по отношению к бедному Коулману ”. Тут миссис Уэйнрайт возразила. “Бедный Коулман! Я не понимаю, почему вы называете его беднягой Коулманом.
  “ Ну, ” медленно ответил профессор, “ я сомневаюсь в нашем поведении. Это...
  “О, - радостно воскликнула жена, ” сомневаешься в нашем поведении! Я сомневаюсь в его поведении”.
  - Значит, у вас есть сомнения по поводу его поведения?
  “ О нет, ” поспешно ответила миссис Уэйнрайт, “ не о его вредности. Я хотел сказать, что перед лицом его возмутительного поведения с этой... с этой женщиной любопытно, что ты беспокоишься о нашем поведении. Меня это удивляет, Харрисон.
  Профессор печально покачал головой. “Я не знаю, я не знаю, Кажется, трудно судить ... Я не решаюсь...”
  Миссис Уэйнрайт отнеслась к такому отношению с презрением. “ Об этом нетрудно судить, ” усмехнулась она, - и я не понимаю, почему у тебя вообще есть причины для колебаний. И вот он приводит эту женщину...
  Профессор разозлился. “Чепуха! Чепуха! Я не верю, что он привел ее. Если я когда-либо и видел зрелище, когда женщина приводит себя, то это было тогда. Ты продолжаешь повторять эту фразу, как откровенный попугай ”.
  - Ну, - возразила миссис Уэйнрайт, сдерживаясь, - я полагаю, вы воображаете, что разбираетесь в таких вещах, мужчины обычно так думают, но я хочу сказать вам, что вы кажетесь мне совершенно слепой.
  “Слепой ты или нет, но прекрати бесконечное повторение этого предложения”.
  Миссис Уэйнрайт оскорбленно замолчала, и профессор, тоже молчавший, с постепенно угасающим негодованием смотрел на окружающий пейзаж.
  Еще до того, как поезд приблизился к Афинам, небо намекало на ночь. “ Мои чемоданы, ” вздохнула миссис Уэйнрайт. “ Как я буду рад вернуться к своим сундукам! О, пыль! О, горе! Узнай, когда мы доберемся туда, Харрисон. Может быть, поезд опаздывает.
  Но, наконец, они прибыли в Афины в темноте, которая сбивала с толку, и, не более чем после обычных хлопот, они наняли экипажи и были доставлены в отель. Импульсы миссис Уэйнрайт теперь доминировали над остальными членами семьи. У нее сменялась одна страсть за другой. Большинство слуг в отеле делали вид, что говорят по-английски, но за три минуты она свела их с ума обилием и яростью своих просьб. Случилось так, что в суматохе пожилая пара совсем забыла о Марджори. Только когда миссис Уэйнрайт, чувствуя себя великолепно, переоделась к обеду, ей пришло в голову открыть дверь Марджори и пойти, чтобы, как обычно, по-матерински присмотреть за туалетом девочки.
  Света не было: казалось, в комнате никого нет.
  “Марджори!” - в тревоге позвала мать. Она прислушалась на мгновение, а затем снова поспешно выбежала. “Харрисон!” - закричала она. “Я не могу найти Марджори!”
  Профессор завязывал галстук. Он распустил концы.
  “ Что? ” воскликнул он, широко открыв рот. Затем они оба ворвались в комнату Марджори. - Марджори! - взмолился старик голосом, который мог бы воззвать к могиле.
  Ответ был с кровати. “ Да? Голос был тихим, усталым, со слезами. Это было не похоже на Марджори. Это был опасный голос убитой горем женщины. Они с криками бросились вперед.
  “ Почему, Марджори? Тебе плохо, дитя мое? Как долго ты лежала в темноте? Почему ты не позвонила нам? Ты заболел?”
  “Нет, ” ответил изменившийся голос, “ я не болен. Я просто решил немного отдохнуть. Не беспокойся”.
  Профессор поспешно зажег газ, и тогда отец с матерью поспешно повернулись к кровати. В первом кадре они увидели, что по лицу Марджори неудержимо текут слезы.
  Воздействие этого горя на профессора было отчасти следствием страха. Казалось, он боялся прикоснуться к нему, подойти близко. Очевидно, он мог оставаться только на задворках, испуганным зрителем. Мать, однако, обняла свою дочь.
  “ О, Марджори! Она тоже плакала.
  Девушка уткнулась лицом в подушку и протестующе протянула руку.
  “ Не надо, мама! Не надо!
  “ О, Марджори! О, Марджори!
  “ Не надо, мама. Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, уходи. Вообще не разговаривай, умоляю тебя.
  “ О, Марджори! О, Марджори!
  “ Не надо. Девочка подняла лицо, которое привело их в ужас. В нем было что-то совершенно новое. “ Пожалуйста, уходи, мама. Я поговорю с отцом, но я не буду... я не могу... я не могу, чтобы меня жалели.
  Миссис Уэйнрайт посмотрела на мужа.
  “Да”, - сказал старик, дрожа. “Иди!”
  Она вскинула руки в скорбном жесте, который не лишен был намека на то, что ее исключение было бы ошибкой. Она вышла из комнаты.
  Профессор опустился на колени у кровати и взял Марджори за руку. Его голос понизился до самой нежной ноты. - Ну что, моя Марджори?
  Она снова уткнулась лицом в подушку. Наконец она ответила приглушенным голосом: “Ты знаешь”. После этого наступило долгое молчание, полное острой боли. Первой заговорила Марджори. “ Я сохранила свою гордость, папа, но— я—потеряла—все-остальное. Даже ее внезапное возвращение к старому детскому эпитету стало дополнительным несчастьем для старика. Он по-прежнему не произнес ни слова. Он опустился на колени, сжимая ее пальцы и уставившись в стену.
  “Да, я потерял все остальное”.
  Отец издал тихий стон. Он глубоко и горько задумался. Поскольку человек был всего лишь человеком, как он мог защитить любимые сердца, охваченные зловещей яростью из необъяснимого зенита? В этой трагедии он чувствовал себя беспомощным, как старая серая обезьяна. Он не видел возможного оружия, с помощью которого он мог бы защитить свое дитя от обрушившегося на нее бедствия. Не было ни стены, ни щита, которые могли бы отвратить эту печаль от сердца его ребенка. Если бы потеря одной из его рук могла спасти ее, пришлось бы пожертвовать своей рукой, но у него не было сил ни на что. Он мог только стонать и смотреть в стену. Он пересматривал последнюю половину, опасаясь, что внезапно наткнется на свою ошибку, которая теперь была причиной слез Марджори. Он долго размышлял о том факте, что в Уошерсте отказался дать согласие на брак Марджори с Коулманом, но даже сейчас не мог сказать, что его суждение было неверным. Просто на Марджори обрушилось женское горе, это древнее горе безмолвного языка и подчиненной воли, и он мог только стоять на коленях у кровати и смотреть в стену.
  Марджори повысила голос и рассмеялась. “Неужели я предала себя? Неужели я стала несчастной девушкой? Я хихикала, чтобы показать людям, что мне все равно? Нет, я не хихикала. И это было так давно, папочка! О, как давно! Я думал, мы никогда сюда не доберемся. Я думал, что никогда не доберусь туда, где я мог бы вот так побыть один, где я мог бы — поплакать— если бы захотел. Я не очень—то умею плакаться, правда, папочка? Но на этот раз... на этот раз...
  Она вдруг придвинулась поближе к отцу и посмотрела на него. “О, папочка, я хочу сказать тебе одну вещь, всего одну простую мелочь”. Она ждала, и пока она ждала, голова ее отца опускалась все ниже и ниже. “Конечно, ты знаешь — я уже говорил тебе однажды. Я люблю его! Я люблю его! Да, возможно, он негодяй, но, знаете, я не думаю, что был бы возражать, если бы он был— убийцей. Этим утром я отослала его, но, папочка, он совсем не хотел уходить. Я знаю, что он этого не хотел. Эта Нора Блэк для него никто. Я знаю, что она не такая. Я уверена в этом. Да, я уверена в этом.... Я никогда не ожидала, что буду так разговаривать с каким—либо живым существом, но ... ты такой хороший, папочка. Дорогой старый папочка...”
  Она замолчала, так как увидела, что ее отец молится.
  Это зрелище вызвало у нее новый приступ рыданий, ибо теперь ее горе приобрело достоинство и торжественность, исходящие от склоненной седой головы ее старого отца, и она почувствовала, что ее сердце умирает среди церковной помпезности. Это был последний обряд, совершаемый у смертного одра. До ее ушей донеслось тихое меланхолическое пение монахов во мраке.
  Наконец отец встал. Он поцеловал ее в лоб. “ Постарайся уснуть, дорогая, - сказал он. Он выключил газ и вышел из комнаты. Его мысли были полны сдерживаемых эмоций.
  Но если его мысли были полны сдержанных эмоций, то он испытал некоторый шок, когда предстал перед миссис Уэйнрайт. “Ну, что все это значит?” - раздраженно спросила она. “Ты хочешь сказать, что Марджори разбивает себе сердце из-за этого человека, Коулмена? Это все твоя вина...” Она, очевидно, все еще была раздосадована своим исключением.
  Когда профессор прервал ее, он говорил не в своем обычном тоне, но по чему-то новому в его манере она распознала сигнал опасности. “Пожалуйста, не срывайся на этом в таком тоне”.
  “ Значит, это правда? ” спросила она. Ее голос был всего лишь благоговейным шепотом.
  “Это правда”, - ответил профессор.
  “ Что ж, ” сказала она после некоторого раздумья, “ я знала это. Я всегда это знала. Если бы ты не был так слеп! Ты изменился в своем мнении о Коулмане, как флюгер. Ты никогда не мог сохранить свое мнение о нем дольше часа. Никто не мог представить, что ты подумаешь в следующий момент. И теперь ты видишь результат этого! Я предупреждал тебя! Я рассказал тебе, кем был этот Коулман, и если Марджори сейчас страдает, ты должен винить в этом только себя. Я предупреждал тебя!”
  “Если это моя вина, - мрачно сказал профессор, - то я надеюсь, что Бог простит меня, потому что это большая несправедливость по отношению к моей дочери”.
  Ну, если бы ты сделал, как я тебе сказала... — начала она.
  Тут профессор возмутился. “О, нет, не начинайте с этого”, - раздраженно прорычал он. Не начинай с этого”.
  “ В любом случае, ” сказала миссис Уэйнрайт. “ Нам пора спускаться к обеду. Марджори придет?”
  “Нет, это не так, - ответил профессор, - и я сам не знаю, как мне поступить”.
  “ Но ты должен пойти. Подумай, как это будет выглядеть! Все студенты там, внизу, ужинают без нас и режут каперсы! Ты должен прийти.
  - Да, - сказал он с сомнением, - но кто присмотрит за Марджори?
  “ Она хочет, чтобы ее оставили в покое, ” объявила миссис Уэйнрайт, как будто именно она была вестницей этой новости. “Она хочет, чтобы ее оставили в покое”.
  “Что ж, я полагаю, мы можем спуститься”. Прежде чем они ушли, профессор на цыпочках прокрался в комнату дочери. В темноте он мог видеть только ее восковое лицо на подушке и два глаза, неподвижно смотрящих в потолок. Он ничего не сказал, но тут же удалился, бесшумно закрыв за собой дверь.
  ГЛАВА XXVI.
  Если бы профессор и миссис Уэйнрайт раньше спустились на нижний этаж отеля, они обнаружили бы царящую там разновидность анархии. Студенты находились в комнате для курения, которая также была прихожей в столовую, и поскольку посреди этой квартиры находился фонтан с золотыми рыбками, их перевели в "распущенность и грех". Всех их вымыли, отполировали, почистили щеткой и одели до тех пор, пока они не вышли за рамки приличий. Владелец отеля принес свое достоинство и показал его им, но они возражали против этого не больше, чем если бы он был всего лишь обычным человеком. Он выпрямился во весь рост и серьезно посмотрел на них, и они весело сказали: “Привет, Бакенбарды”. Студенты американских колледжей печально известны в своей стране своей склонностью насмехаться над властью в мантиях и коронах, и они были далеки от того, чтобы испытывать благоговейный трепет перед достоинством владельца отеля, они были от этого в восторге. Это было нечто, с чем можно было поиграться. С безмерной наглостью они копировали его позу и, стоя перед ним, произносили комические речи, всегда с ослепительной живостью намекая на его бороду. Его уход разочаровал их. Он недолго оставался под огнем. Они чувствовали, что могли бы провести с ним целый вечер. “Вернись, Вискерс! О, вернись!”
  Выйдя в главный зал, он сделал жест отчаяния нескольким своим разинувшим рты приспешникам, а затем скрылся в уединении.
  Подавляющее большинство тогда решило, что Кока-кола - золотая рыбка, и что, следовательно, ее надлежащее место - в фонтане. Они отнесли его туда, пока он отчаянно сопротивлялся. Эта тихая комната с малиновыми коврами и позолоченными зеркалами, казалось, внезапно превратилась в важное помещение в аду. Поскольку в обеденном зале пока не было движения, все официанты могли свободно подойти к открытым дверям, где и застыли, словно окаменевшие люди. Для них это было не что иное, как подстрекательство.
  Кокс, стоя одной ногой на полу, а другой на дне неглубокого фонтанчика, тихо, но намеренно богохульствовал над своими товарищами. Ему, конечно, хотелось поднять ногу из воды, но казалось, что все действия с этой целью придется отложить до тех пор, пока он успешно не выразит свое мнение. Тем временем послышались медленные шаги и шелест юбок, а затем в курительную комнату вошли несколько человек, направлявшихся обедать. Кокс поспешно вынул ногу из фонтана.
  Лица мужчин из прибывшей компании побледнели, и они устремили свои холодные и каменные глаза прямо вперед, в то время как дамы, после небольшого выражения тревоги, выглядели так, словно хотели убежать. На самом деле, вся толпа бросилась врассыпную от этой экстраординарной сцены.
  “ Ну вот, ” с горечью сказал Коук своим товарищам. “ Вот видите? Мы выглядели как маленькие школьники...
  “О, не бери в голову, старина”, - сказал Питер Таунли. “Мы простим тебя, хотя ты и поставил нас в неловкое положение. Но, прежде всего, не капай. Что бы ты ни делал, не капай”.
  Студенты взяли этот вопрос о капании и играли на нем до тех пор, пока не свели бы с ума кого угодно, только не другого студента. Они придавали ему всевозможные формы, рубили и торговались с Кокаином, пока его не загнали в его комнату искать другую одежду. “Обязательно смени обе ноги”, - сказали они ему. “Помни, ты не можешь сменить одну ногу, не сменив обе”.
  После ухода Кока-Колы в комнату вошел министр Соединенных Штатов, и они сразу же почувствовали себя подавленными. На них подействовало не его высокое положение. Вероятно, есть несколько телеканалов, которые бы вообще повлияли на них. Они стали подавленными, потому что им искренне нравился министр Соединенных Штатов. Внезапно они превратились в группу хорошо воспитанных, корректно одетых молодых людей, которые не ставили ногу Coca-Cola в фонтан. Они также не осквернили величия владельца отеля.
  “Что ж, я в восторге”, - сказал министр, смеясь и пожимая им всем руки. “Я не был уверен, что когда-нибудь увижу вас снова. Вам нельзя доверять, и, какими бы хорошими мальчиками вы ни были, я буду рад видеть вас раз и навсегда за пределами моей юрисдикции. Покидайте Грецию, бродяги. Однако я искренне рад видеть вас всех в безопасности”.
  “Спасибо, сэр”, - сказали они.
  “ Как, черт возьми, вам удалось выбраться из этого? Вы, должно быть, замечательные ребята. Я думал, вы в безнадежном положении. Я телеграфировал повсюду, где только мог, но ничего не смог выяснить”.
  “ Корреспондент, ” сказал Питер Таунли. “ Не знаю, встречались ли вы с ним. Его зовут Коулман. Он нашел нас.
  - Коулмен? - быстро спросил священник.
  “ Да, сэр. Он нашел нас и вывел целыми.
  “Слава Коулмену!” - воскликнул священник после долгого вздоха удивления. “Слава Коулмену! Я никогда не думал, что он сможет это сделать.
  Студенты немедленно насторожились. “Почему, вы знали об этом, сэр? Он сказал вам, что идет за нами?”
  “ Конечно. Он приехал ко мне сюда, в Афины, и спросил, где ты. Я сказал ему, что у тебя большие неприятности. Он вел себя тихо и несколько странно и сказал, что попытается найти вас. Он сказал, что вы его друзья. Я предостерегал его от подобных попыток. Да, я сказал, что это невозможно, я понятия не имел, что он действительно осуществит задуманное. Но разве он сам ничего вам об этом не рассказывал?”
  “Нет, сэр”, - ответил Питер Таунли. “Он никогда много не говорил об этом. Я думаю, он обычно утверждал, что это был в основном несчастный случай”.
  “ Это не было несчастным случаем, ” резко сказал министр. “Когда человек начинает что-то делать и делает это, вы не можете сказать, что это случайность”.
  - Я этого не говорил, сэр, - неуверенно ответил Питер Таунли.
  “ Совершенно верно, совершенно верно! Вы этого не делали, но ... этот Коулман, должно быть, мужчина!
  “Мы думаем, что да, сэр”, - сказал тот, кого звали Билли. “Он, безусловно, провел нас с шиком”.
  “Но как ему это удалось?” - воскликнул министр, живо заинтересованный. “Как ему это удалось?”
  “ Трудно сказать, сэр. Но он это сделал. Он встретил нас глубокой ночью недалеко от Никополиса...
  - Недалеко от Никополя?
  “ Да, сэр. И он спрятал нас в лесу, пока шел бой, а утром привел в тыл греков. О, есть о чем рассказать...
  После чего они рассказали об этом, или так много, как смогли. В конце концов, священник сказал: “Хорошо, а где профессор и миссис Уэйнрайт? Я хочу, чтобы вы все поужинали со мной сегодня вечером. Я ужинаю в общем зале, но вы не будете возражать против этого после Эпира ”.
  “Они уже должны быть на месте, сэр”, - ответил студент.
  Люди быстро подходили к обеду, и вскоре появились профессор и миссис Уэйнрайт. Старик выглядел изможденным и бледным. Он принял теплое приветствие министра с натянутой жалкой улыбкой. “Спасибо. Мы рады благополучно вернуться”.
  Однажды за обедом священник сразу же заговорил о Коулмане. “Должно быть, он в целом в высшей степени замечательный человек. Когда он очень тихо сказал мне, что собирается попытаться спасти вас, я откровенно предостерег его от любых подобных попыток. Я думал, что он просто добавит еще одного к группе страдающих людей. Но мальчики сказали мне, что он действительно спас тебя.
  “Да, он это сделал”, - сказал профессор. “Это было очень доблестное выступление, и мы очень благодарны”.
  “ Конечно, - заговорила миссис Уэйнрайт, “ мы могли бы спастись сами. Мы были на правильном пути, и все, что нам нужно было делать, это продолжать идти вперед ”.
  “Да, но я понимаю...” — сказал священник. “Я понимаю, что он отвел вас в лес, чтобы защитить от той драки, и вообще защитил вас от всех видов неприятностей. Мне это кажется замечательным не столько потому, что это было сделано, сколько потому, что это сделал человек, который некоторое время назад спокойно объявил мне, что собирается это сделать. Экстраординарно”.
  “ Конечно, ” сказала миссис Уэйнрайт. - О, конечно.
  “И где он сейчас?” - внезапно спросил министр. “Неужели он оставил вас на милость цивилизации?”
  На мгновение воцарилась странная тишина, а затем миссис Уэйнрайт заговорила тем высоким голосом, который— по мнению студентов, мог у нее появиться только тогда, когда она собиралась сказать что-то особенно разрушительное для чувств. “О, конечно, мистер Коулман оказал нам большую услугу, но по своему личному характеру он не тот человек, с которым нам хотелось бы общаться”.
  “Действительно”, - сказал министр, вытаращив глаза. Затем он поспешно обратился к студентам. “Ну, разве это не шуточная война? Вы когда-нибудь представляли, что война может быть такой? Профессор продолжал смотреть на свою жену с таким ошеломленным видом, как будто она открыла ему такие идиотские видения, о которых он даже не мечтал. Студенты лояльно начали болтать с министром. “Да, сэр, это странная война. После всего их бахвальства забавно слышать, что они убегают с такой ловкостью. Мы, конечно, подумали о старых греческих войнах.
  Позже священник пригласил их всех к себе выпить кофе и сигарет, но профессор и миссис Уэйнрайт, извинившись, удалились в свои покои. Священник и студенты выпускали клубы дыма, сквозь которые пели красноречивые описания недавних приключений.
  Министр несколько дней выслушивал вопросы Государственного департамента в Вашингтоне относительно местонахождения группы Уэйнрайтов. “Я полагаю, вы знаете, что сейчас вы очень известные люди в Соединенных Штатах? Ваши фотографии, должно быть, были во всех газетах, и о вас, должно быть, печатались колонки. Моя жизнь здесь стала почти невыносимой из-за ваших друзей, которые, я думаю, составляют примерно половину населения страны. Конечно, они регулярно осаждали департамент. Я зол на Коулмана только за одно. Когда он телеграфировал новость о твоем спасении в свою газету из Арты, он должен был телеграфировать и мне, хотя бы для того, чтобы успокоить мой угасающий разум. Я впервые узнал о твоем побеге из Вашингтона — подумай об этом.
  “Коулман заботился о нас всех в Arta”, - сказал Питер Таунли. “Он был довольно занятым человеком”.
  “Полагаю, что да”, - сказал министр. “Кстати, ” напрямик спросил он, - “что с ним не так? Что имела в виду миссис Уэйнрайт?
  Некоторое время они молчали, но ему казалось очевидным, что это не было доказательством того, что его вопрос деморализовал их. Казалось, они обдумывали форму ответа. В конце концов Питер Таунли кашлянул, прикрывшись рукой. “Видите ли, сэр, ” начал он, — в деле фигурирует... ну, в общем, в деле фигурирует женщина. Не то чтобы кому-то хотелось говорить об этом, кроме вас. Но именно в этом причина всего, и потом, видите ли, миссис Уэйнрайт— ну— ” Он на мгновение заколебался, а затем закончил свою фразу простодушным ругательством, подобающим его возрасту и положению. “Она довольно необычная старая птица”.
  - Но кто эта женщина?
  - Да это же Нора Блэк, актриса.
  “О!” - воскликнул прозревший священник. “Ее, да ведь я видел ее здесь. Она была очень красива, но казалась достаточно безобидной. Возможно, она была несколько... э—э... самоуверенна, но меня это не встревожило. Она нанесла мне визит, и, признаюсь, я... ну, она показалась мне очаровательной.
  “Она влюблена в маленького Руфуса. В этом-то все и дело”, - произнес голос оракула.
  “О!” - внезапно воскликнул ведущий. “Я помню. Она спросила меня, где он. Она сказала, что слышала, что он в Греции, и я сказал ей, что он отправился странствующим рыцарем в погоню за вашими людьми. Теперь я вспомнил. Я полагаю, она отправилась за ним в Арту, а?
  “ Вот и все. И поэтому она спросила тебя, где он?
  -Да.
  “ Да ведь этот старый фламинго— Миссис Уэйнрайт настаивает, что это было условленное свидание.
  Все переглянулись и негромко рассмеялись. “А вы видели какие-нибудь настоящие бои?” - спросил министр.
  “ Нет. Мы только допускаем это...
  Позже, когда они толпой поднимались в свои комнаты, Питер Таунли задумчиво проговорил: “Ну, теперь мне кажется, что старая матушка Уэйнрайт была просто злобной старой курицей”.
  “О, я не знаю. Как можно узнать, в чем заключается правда?”
  - Во всяком случае, теперь мы уверены, что Коулман не имел никакого отношения к дебюту Норы в “Эпире”.
  Они много говорили о Коулмане, но в их тоне всегда слышались нотки безразличия или беспечности. Этот вопрос, который для некоторых людей был таким же жизненно важным и фундаментальным, как само существование, оставался для других, знавших о нем, лишь безобидной деталью жизни, не имеющей страшных сил, и его значение сильно померкло, когда закончились тесные связи с недавним приключением.
  После ужина профессор направился прямо в комнату своей дочери. Очевидно, она не двинулась с места. Он снова опустился на колени у кровати и взял ее за руку. Она не плакала. Она посмотрела на него и улыбнулась в темноте. “Папа, я бы хотела умереть”, - сказала она. “Я думаю... да... я хотел бы умереть”.
  Долгое время старик молчал, но наконец резко поднялся и хрипло сказал: “Подождите!”
  Миссис Уэйнрайт стояла перед зеркалом, выставив локти под углом к голове, в то время как ее пальцы приводили в беспорядок прическу. В зеркале она увидела отражение своего мужа, выходящего из комнаты Марджори, и на его лице застыла какая-то тревожная решимость. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, но он направился к двери в коридор и никоим образом не обратил на нее внимания.
  “ Харрисон! ” позвала она. - Куда ты идешь? - спросил я.
  Он повернул к ней встревоженное лицо и, словно она окликнула его во сне, рассеянно спросил: “Что?”
  “ Куда ты идешь? - спросила она с возрастающей тревогой.
  Он тяжело опустился на стул. “ Уходишь? - повторил он.
  Она рассердилась. “ Да! Уходишь? Куда ты?
  “Я собираюсь... — ответил он. - Я собираюсь повидаться с Руфусом Коулманом”.
  Голос миссис Уэйнрайт сорвался на сдавленный вскрик. - Не из-за Марджори?
  - Да, - сказал он, - о Марджори.
  Теперь настала очередь миссис Уэйнрайт ошеломленно посмотреть на своего мужа, как будто он открыл ей такие видения идиотизма, о которых она даже не мечтала.
  “ О Марджори! ” булькнула она. Затем внезапно ее охватил гнев. “Ну, честное слово, Харрисон Уэйнрайт, из всех мужчин в мире ты самый глупый. В тебя абсолютно невозможно поверить. Из всех проектов! И как ты думаешь, что сказала бы об этом Марджори, если бы узнала? Полагаю, ты думаешь, ей бы это понравилось? Да ведь я говорю тебе, что она скорее сунула бы свою правую руку в огонь, пока та не сгорела, чем позволила бы тебе сделать это.
  “Она никогда не должна узнать об этом”, - ответил профессор с унылым страданием.
  “ Тогда подумай о себе! Подумай о том, какой это позор! Какой позор!
  Профессор поднял глаза и иронично взглянул на жену. - О, я подумал о том, как это постыдно!
  “ И вы ничего не добьетесь! ” воскликнула миссис Уэйнрайт. “ Вы ничего не добьетесь. Он только посмеется над вами.
  “Если он будет смеяться надо мной, то не над чем иным, как над бедным, слабым, не от мира сего стариком. Это мой долг - уйти”.
  Миссис Уэйнрайт открыла рот, как будто собиралась закричать. Немного поперхнувшись, она спросила: “Ваши обязанности? Твой долг пойти и преклонить колено перед этим человеком? Твой долг?
  “Уйти - мой долг”, - смиренно повторил он. “Если я смогу найти хотя бы один шанс для счастья моей дочери в личной жертве. Он может сделать не больше, чем просто сделать меня еще немного грустнее”.
  Его жена, очевидно, восприняла его смирение как дань уважения ее доводам и явный признак того, что она фатально подорвала его первоначальные намерения.
  “О, он бы огорчил тебя еще больше”, - мрачно заметила она. “Не бойся! Да ведь это была самая безумная идея, о которой я когда-либо слышал.
  Профессор устало поднялся. “ Что ж, мне пора приступать к этой работе. С этим лучше покончить побыстрее. В его манерах было что-то почти библейское.
  “Харрисон!” - изумленно воскликнула его жена. Ты же не собираешься этого сделать? Не правда!”
  “Я собираюсь это сделать”, - ответил он.
  “ Ну вот! ” вознесла миссис Уэйнрайт к небесам. Она была, так сказать, в прострации. “Ну вот!”
  Когда профессор выходил за дверь, она умоляюще, но тщетно крикнула ему вслед. “Харрисон”. Машинально она повернулась к зеркалу и продолжила приводить в порядок волосы. Она обратилась к своему отражению. “Ну, из всех глупых созданий под солнцем мужчины самые худшие!” И ее образ сказал ей это в тот момент, когда она сообщила это, и после они уставились друг на друга в глубоком и трагическом восприятии этой великой истины. Вскоре она начала подумывать о том, не пойти ли ко всей этой истории Марджори. В самом деле, Харрисону нельзя позволять совершать ошибки до тех пор, пока весь мир не узнает, что Марджори пыталась разбить себе сердце из-за этого заурядного негодяя Коулмена. Казалось, пришло время ей, миссис Уэйнрайт, разобраться в ситуации и исправить положение.
  ГЛАВА XXVIL
  КОГДА профессор подошел к двери Коулмена, он на мгновение остановился и посмотрел на нее. Раньше он и представить себе не мог, что простая дверь так повлияет на него. Каждая его строчка, казалось, выражала холодное превосходство и презрение. Это была всего лишь дверь бывшего ученика, одного из его бывших приятелей, которого, когда возникла необходимость, он хлестал своей сатирой в классной комнате Уошерста до тех пор, пока не прилила душевная кровь, и все это без малейшего представления о том, что в конечном итоге он окажется перед дверью этого мальчика в позе просителя. Он не сказал бы этого; Коулмен, вероятно, не сказал бы этого; но — они оба знали бы это. От одной мысли об этом ему захотелось убежать. Он никогда бы не осмелился постучать в эту дверь. Это было бы слишком чудовищно. И даже когда он решил, что боится стучать, он постучал.
  Голос Коулмена произнес: “Войдите”.
  Профессор открыл дверь. Корреспондент без пальто сидел за столом, заваленным бумагами. Рядом с его локтем, на другом столе, стоял поднос, с которого он, очевидно, ужинал, а также бутылка бренди и несколько початых бутылок содовой. Хотя он так недавно прибыл в отель, он ухитрился расставить свои ловушки по комнате в организованном беспорядке, который представлял бы собой долгое и небрежное занятие, если бы не представлял собой сцену драки. Во рту у него была трубка.
  После первого удивленного возгласа он встал и поспешно потянулся за своим пальто. “ Входите, профессор, входите, ” крикнул он, плотнее кутаясь в куртку и протягивая руку. Он отложил в сторону трубку, а также очень удачно бросил газету, так что она скрыла бренди с содовой. Этот поступок был проявлением уважения к хорошо известным принципам профессора.
  “ Не хотите ли присесть, сэр? ” сердечно пригласил Коулмен. Его быстрый удивленный взгляд был немедленно подавлен, и теперь он вел себя так, как будто звонок профессора был обычным делом.
  “Спасибо, мистер Коулман, я— да, я присяду”, - ответил старик. Его рука дрожала, когда он положил ее на спинку стула и уселся поудобнее. - Спасибо!
  Коулмен посмотрел на него с большим ожиданием.
  -Мистер Коулман!
  - Да, сэр.
  —Я...
  Тут он остановился и провел рукой по лицу. Его глаза, казалось, ни разу не остановились на Коулмене, но они были заняты тем, что украдкой и испуганно оглядывали комнату. Коулмен не мог разобраться ни в чем. Он не поверил бы ничьему заявлению о том, что профессор мог действовать таким экстраординарным образом. “Да, сэр”, - повторил он многозначительно. Простая стратегия привела к молчанию, которое на самом деле было неловким. Коулман, несмотря на свое замешательство, поспешил поделиться полезной сплетней. “У меня было очень много телеграмм, ожидавших меня бог знает сколько времени, и другие прибывали целыми стаями сегодня вечером. Вы понятия не имеете о скандале в Америке, профессор. Что ж, все, должно быть, сошли с ума из-за пропавшей овцы. Моя газета телеграфировала кое-что, что, очевидно, предназначено для вас. Например, вот одна из них, в которой говорится, что новая игра-головоломка под названием "Найди вечеринку Уэйнрайтов" имела большой успех. Подумайте об этом, хорошо?” Коулман ухмыльнулся профессору. “Найди вечеринку Уэйнрайтов, новую головоломку”.
  Профессор, казалось, был благодарен Коулмену за то, что тот коснулся вопросов легкого характера. “Да?” - сказал он почти нетерпеливо. “Они действительно продают игру под таким названием?”
  “Да, действительно”, - ответил Коулмен. “И, конечно, вы знаете, что ... э—э... ну, во всех воскресных газетах, конечно, будут большие иллюстрированные статьи — на целые страницы — с вашими фотографиями и общими личными историями, относящимися в основном к вещам, которые их не касаются”.
  “Да, я полагаю, они бы так и сделали”, - признал профессор. “Но, осмелюсь сказать, это может быть не так плохо, как вы предполагаете”.
  “Очень похоже, что нет”, - сказал Коулман. “Я навязываю это вам насильно, чтобы в будущем удар не был слишком жестоким. Они часто ведут себя очень странно”.
  - Возможно, они не смогут найти о нас ничего плохого.
  “О, нет. И, кроме того, весь этот эпизод, вероятно, забудется к тому времени, как ты вернешься в Соединенные Штаты”.
  Они продолжали говорить таким образом медленно, натянуто, пока каждый из них не пришел к выводу, что ситуация скоро станет невыносимой. Профессор пришел с определенной целью, и Коулмен знал это; они не могли вечно сидеть, прижавшись друг к другу. Однако, увидев, как в глазах профессора усилилась боль, корреспондент снова перешел к банальностям. “Забавная вещь. Моя газета поздравляла меня, вы знаете, сэр, массово, и я думаю — я уверен, — что они эксплуатировали мое имя по всей стране как Героического Спасателя. Нет смысла пытаться остановить их, потому что им все равно, правда это или неправда. Все, чего они хотят, - это привилегии кричать, что их корреспондент спас вас, и они воспользуются этой привилегией, ни в коей мере не беспокоясь, если я откажусь дать свое согласие. Понимаете, сэр? Мне бы не хотелось, чтобы вы считали меня таким отъявленным идиотом, каким я, несомненно, предстаю сейчас перед публикой”.
  “Нет”, - рассеянно ответил профессор. Было ясно, что он был очень невнимательным слушателем. “Я — мистер Коулман... — начал он.
  - Да, сэр, - быстро и мягко ответил Коулмен.
  Очевидно, только осознание бесполезности дальнейшего промедления толкало старика вперед. Он, конечно, знал, что если бы он был полон решимости пойти на этот шаг, то более длительная задержка просто усложнила бы ему задачу. Корреспондент, наклонившись вперед, наблюдал за ним, почти затаив дыхание.
  — Мистер Коулман, я понимаю — или, по крайней мере, меня заставили поверить, — что вы в свое время сделали предложение моей дочери?
  Запинающиеся слова прозвучали так, словно ни один из мужчин не имел к ним никакого отношения. Это было выражение самой трагической музы. Челюсть Коулмена отвисла, и он остекленевшим взглядом посмотрел на профессора. Он сказал: “Да!” Но кровь уже била у него в жилах, когда в голове замелькали догадки.
  “ Я отказался дать свое согласие на этот брак, ” уже спокойнее сказал старик. “Я не знаю, остался ли этот вопрос важным для вас, но, во всяком случае, я... я беру назад свой отказ”.
  Внезапно безучастное выражение исчезло с лица Коулмена, и он улыбнулся с внезапным пониманием, как будто до него только что дошла информация о том, что говорил профессор. В этой улыбке тоже было внезапное предательство чего-то острого и горького, что таилось в душе этого человека. Он встал, сделал шаг к профессору и протянул руку.
  “Сэр, я благодарю вас от всего сердца!” И они оба, казалось, с удивлением заметили, что голос Коулмена дрогнул.
  Профессор встал, чтобы пожать руку Коулмена. Теперь у него были железные нервы, и он держался очень официально.
  — Судя по вашему тону, я не совершил ошибки, чего я опасался.
  Коулмен, казалось, не возражал против формальности профессора. “ Ничего не бойтесь. Не хотите ли снова присесть? Не хотите ли сигару? Нет, я не могу выразить тебе, как я рад. Как я рад. Я чувствую себя дураком. Это...
  Но профессор смерил его ледяным взглядом и прямо спросил: “Ты любишь ее?”
  Этот вопрос сразу успокоил Коулмена. Он бесстрашно посмотрел прямо в лицо профессору. Он просто сказал: “Я люблю ее!”
  - Вы любите ее? - повторил профессор.
  - Я люблю ее, - повторил Коулмен.
  После нескольких секунд напряженного молчания профессор поднялся. “ Что ж, если она хочет отдать тебе свою жизнь, я позволю это, но должен сказать, что я не считаю тебя достаточно хорошим. Спокойной ночи.
  Он слабо улыбнулся и протянул руку.
  “ Спокойной ночи, сэр, ” сказал Коулмен. — И я не могу сказать вам сейчас...
  Миссис Уэйнрайт в своей комнате изнывала в кресле и прикладывала ко лбу носовой платок, смоченный одеколоном. Она не сводила лихорадочного взгляда с двери. Хорошо помня, как вел себя ее муж, когда он выходил, она с трудом узнала его, когда он вошел. Спокойствие, собранность, даже самодовольство были написаны на нем. Он не обратил на нее внимания, но, подойдя к стулу, сел со стоном удовлетворения.
  “ Ну? ” вскричала миссис Уэйнрайт, вскакивая. - Ну?
  — Ну...что? - спросил он.
  Она нетерпеливо махнула рукой. “ Харрисон, не говори глупостей. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Жаль, что вы не подумали о том, в каком беспокойстве я была”. Она была готова разрыдаться.
  “О, я расскажу тебе через некоторое время”, - сказал он, вытягивая ноги с самодовольством богатого торговца после удачного дня.
  “ Нет! Скажи мне сейчас, ” взмолилась она. “ Разве ты не видишь, что я волновалась почти до смерти? Она не собиралась плакать, она собиралась разозлиться.
  “ Ну, по правде говоря, ” сказал профессор с изрядной помпезностью, “я все устроил. Сначала я не думал, что смогу это сделать, но получилось”
  “Я все устроила’, - причитала миссис Уэйнрайт. “Что устроила?”
  Тут профессора, казалось, внезапно осенило, что он вовсе не такой яркий пример для дипломатов, как он мог себе представить. “ Договорились, - пробормотал он, запинаясь. “Договорились”.
  -Договорились о чем?
  — Да ведь я починил... я все починил.
  - Что починил?
  “ Это— это— ” начал профессор. Затем его охватило негодование. “ Да вы что, совсем ничего не понимаете? Я... я все починил.
  -Чтопочинил?
  “Исправил это. Исправил с помощью Коулмена”.
  “Что уладили с Коулманом?
  Гнев профессора теперь овладел им. “Гром и молния! Вы, кажется, пришли к выводу, что я совершил какую-то ужасную ошибку. Ради всего святого, поверьте мне, что у меня есть хоть капля здравого смысла.
  - Что ты сделал? - спросила она замогильным голосом.
  “Что ж, - сказал профессор с яростным вызовом, - я скажу вам, что я сделал. Я пошел к Коулмену и сказал ему, что однажды — как он, конечно, знал — я отказался от его брака со своей дочерью, но что теперь...
  - Гррр, - сказала миссис Уэйнрайт.
  “Но теперь, — продолжал профессор, - я отказался от своего отказа”.
  “ Сжальтесь над нами! - воскликнула миссис Уэйнрайт, откидываясь на спинку кресла. “ Сжальтесь над нами! До чего же глупы мужчины!”
  — Подождите минутку...
  Но миссис Уэйнрайт начала напевать: “О, если бы Марджори услышала об этом! О, если бы она услышала об этом! просто позволь ей. Слышу...”
  “Но она не должна!” - вскричал профессор с яростью тигра. “Только посмей!”
  И женщина увидела перед собой мужчину, в глазах которого горел огонь, почти выражавший временную ненависть.
  Профессор покинул Коулмена так внезапно, что корреспондент обнаружил, что бормочет невнятные слова благодарности в закрытую дверь своей комнаты. Изумление вскоре начало сменяться ликованием. Он приложился к бренди с содовой и выудил бокал крепкого напитка. Нервно расхаживая по комнате, он поймал свое отражение в высоком зеркале. Он остановился перед ним. “Ну-ну”, - сказал он. “Руфус, ты великий человек. Равного тебе нет нигде. Ты отличный, смелый, сильный игрок, достойный сразиться с лучшими”.
  Мгновением позже до него дошло, что он присвоил себе слишком много. Если профессор и нанес ему визит и сделал замечательное заявление, то он, Коулмен, не был его инициатором. И затем он четко сформулировал в уме нечто такое, что, даже в расплывчатой форме, было причиной его раннего восторга. Марджори сама составила это представление. Со стыдом он отверг первую дикую и нелепую мысль о том, что она послала к нему своего отца. Он подумал, что человек, который на мгновение мог вообразить такое, был прирожденным идиотом. С таким же чувством он отверг и саму мысль о том, что она могла что-то знать о намерениях своего отца. Если бы она знала о его намерениях, визита не было бы.
  Что же тогда было причиной? Вскоре Коулмен решил, что профессор стал свидетелем какого-то проявления эмоций Марджори, которые были достаточно серьезными по своему характеру, чтобы вынудить его совершить экстраординарный визит. Но тогда это тоже было дико и нелепо. Эта холодно прекрасная богиня не проявила бы эмоций по отношению к Руфусу Коулману настолько тревожных, чтобы заставить своего отца выполнить такое поручение. Это было невозможно. Нет, он ошибался; Марджори даже косвенно не могла быть связана с этим визитом. Когда он пришел к этому решению, энтузиазм покинул его, и на его лице появилось скорбное монашеское выражение.
  “Хорошо, тогда в чем же была причина?” Исключив Марджори из дискуссии, которая велась в его голове, он обнаружил, что ему трудно найти что-либо рациональное. Единственная оставшаяся версия заключалась в том, что профессор, высоко оценив помощь корреспондента в побеге группы Уэйнрайтов, решил, что единственный способ выразить свою благодарность - это отменить определенное решение, которое, как он теперь мог видеть, было несправедливым. Возражение на эту теорию, по-видимому, состояло в том, что если профессор имел такое прекрасное представление об услугах, оказанных Коулманом, у него было достаточно времени, чтобы выразить свою признательность по дороге в Арту и по дороге обратно из Арты. Ему не было необходимости ждать до их прибытия в Афины. Невозможно было допустить, что эмоции профессора могли проявиться заново; если они были у него сейчас, то, должно быть, в гораздо большей степени сразу после того, как его вытащили из опасности.
  Итак, можно видеть, что после того, как Коулмен устранил Марджори из дискуссии, которая велась в его голове, ему практически удалось устранить и профессора. Это, мрачно подумал он, устраняло с удвоенной силой. Если бы он устранил все факторы, он вряд ли смог бы продолжать.
  Разум влюбленного движется по кругу или, по крайней мере, по более замкнутому кругу, чем другие умы, некоторым из которых порой даже кажется, что они движутся почти по прямой. В настоящее время Коулмен был на том этапе, с которого он начал, и он не останавливался, пока не дошел до теории, утверждавшей, что профессор был вдохновлен на свой визит каким-то видом или знанием о Марджори, попавшей в беду. Конечно, Коулмену страстно хотелось доказать самому себе истинность этой теории.
  Ощутимое волнение профессора во время интервью, казалось, подтверждало это. Если бы он пришел сюда просто по велению совести, он вряд ли предстал бы белым и дрожащим стариком. Но тогда, сказал Коулман, он сам, вероятно, преувеличил это представление о внешности профессора. Возможно, он был просто угрюм и расстроен из-за выполнения очень неприятной обязанности.
  Корреспондент ходил по комнате и курил. Иногда он останавливался у маленького столика, на котором стояли бренди и содовая. Он так напряженно думал, что иногда казалось, что Марджори приходила к нему с предложением руки и сердца, а иногда казалось, что вообще никто не приходил.
  Им овладело желание поговорить с кем-нибудь. Он спустился по лестнице и прошел в курительную и читальный залы, надеясь увидеть знакомого человека, даже если это был кокаин. Но единственными обитателями были двое незнакомцев, яростно обсуждавших войну. Проходя мимо кабинета министра, Коулмен увидел, что внутри горит свет, и не смог удержаться от стука. Ему было предложено войти, и он открыл дверь перед священником, внимательно читавшим "Спектейтор", только что прибывшим из Лондона. Он поднял глаза и, казалось, был очень рад. “Как дела?” - воскликнул он. “ Знаешь, мне ужасно хотелось тебя увидеть! Я искал тебя, чтобы поужинать со мной сегодня вечером, но тебя не было внизу?
  - Нет, у меня было много работы.
  “ Из-за дела Уэйнрайта? Кстати, я хочу, чтобы вы приняли мою личную благодарность за эту работу. Еще неделя, и я бы сошел с ума и провел остаток своей жизни в какой-нибудь клетке, тряся прутья и выкрикивая сообщения Госдепартамента об Уэйнрайтах. Видите ли, на моей территории нет миссионеров, которые могли бы попасть в беду, и я жил безмятежной и невинной жизнью, высмеивая чувства мужчин из Смирны и других интересных городов, которые утверждали, что дипломатическая служба - это увлекательно. Однако, когда группа Уэйнрайтов пропала, моя жизнь сразу же стала активной. Я тоже был почти беспомощен, и это было хуже всего. Я полагаю, Терри в Константинополе, должно быть, тоже сильно разволновался. Жаль, что он не может увидеть тебя, чтобы поблагодарить за то, что ты спас его от возможного сумасшествия. Кстати, ” добавил он, пристально глядя на Коулмена, “ кажется, Уэйнрайты не переполняют вас благодарностью?
  “О, столько, сколько я заслуживаю, а иногда и больше”, - ответил Коулман. “Мой подвиг был более или менее фальшивым, вы знаете. Я оказался между строк случайно или благодаря усилиям этого болвана-драгомана. Я не хотел этого. А потом, ночью, когда мы ждали на дороге из-за драки, они чуть не врезались в нас. Вот и все”.
  “Они рассказывают лучше”, - сурово заметил министр. “Особенно молодежь”.
  “ Эти ребята ввязались в старую драку в городке за Агринионом. Они рассказали тебе об этом, да? Я так и думал. Умные ребята. Вы заметили, что на теле есть следы нескольких ушибов и царапин?
  — Да, но я не спрашивал...
  “Ну, они из драки. Кажется, люди приняли нас за немцев, и завязался ужасный разговор, который закончился настоящей и красивой вечеринкой. Говорю вам, это подняло город на ноги.
  Министр вздохнул с притворным отчаянием. “Отведите этих людей домой, хорошо? Или, по крайней мере, выведите их из сферы моей ответственности. Теперь, я уверен, им бы очень понравилась Италия”.
  Коулмен рассмеялся, и некоторое время они курили.
  “ Очаровательная девушка — мисс Уэйнрайт, ” задумчиво произнес священник. “ И какая красавица! Моим изгнанным глазам приятно ее видеть. Я полагаю, все эти молодые люди безумно влюблены в нее? Не понимаю, что они могли с этим поделать.
  “ Да, ” мрачно ответил Коулмен. - Больше половины.
  Священника, казалось, осенила внезапная мысль. “ Тебе следует попытаться самому выиграть этот великолепный приз. Спаситель! Персей! Что еще подходит?”
  Коулман спокойно ответил: “Что ж... думаю, я последую вашему совету”.
  ГЛАВА XXVIII.
  На следующее утро Коулмен проснулся с выражением решимости на лице, как будто это было следствием его сна. Он увидит Марджори как можно скорее, увидит ее, несмотря на любые заграждения из колючей проволоки, которые могли быть расставлены на пути ее матерью, которую он считал своим заклятым врагом. И он попросил бы руки Марджори в присутствии всех Афин, если бы это стало необходимо.
  Он долго сидел за завтраком, ожидая увидеть, как Уэйнрайты войдут в столовую, и когда он уже собирался отдаться на волю времени, вошли они: профессор - спокойный и самодовольный, миссис Уэйнрайт - встревоженная и обиженная, а Марджори - хладнокровная, красивая, безмятежная. Если и была какая-то буря, то на белом челе девушки не было и следа от нее. Коулмен изучал ее внимательно, но украдкой, пока его разум вращался по кругу своих предположений. Наконец он заметил официанта, который наблюдал за ним со страдальческим видом, как будто у него вертелся на кончике языка вопрос об этом госте, собирается ли он остаться за завтраком навсегда. Коулмен прошел в читальный зал, где на столе множество больших красных путеводителей давили хрупкие журналы о Лондоне и Париже. На стенах висели различные унылые карты с аляповатым названием туристического агентства, а также несколько фотографий отелей с их ценами — во франках — напечатанными под ними. Комната была холодной, темной, пустой, на ней виднелся след туриста.
  Коулмен подошел к фотографии отеля на Корфу и уставился на нее именно так, как будто ему было интересно. Он уже стоял перед ней, когда услышал голос Марджори прямо за дверью. “Хорошо! Я подожду.” Он не двинулся с места по той причине, что охотник не двигается, когда ничего не подозревающий олень приближается к его укрытию. Она вошла довольно быстро и была уже далеко в центре комнаты, когда заметила Коулмена. “ О, ” сказала она и остановилась. Затем она произнесла бессмертную фразу, фразу, которая, как ни странно, является общей для драмы, романа и жизни. “Я думала, здесь никого нет”. Она выглядела так, словно собиралась отступить, но такое отступление было бы трудно сделать изящным, и, вероятно, по этой причине она стояла на своем.
  Коулман немедленно встал между ней и дверью. “Ты не собираешься убегать от меня, Марджори Уэйнрайт”, - сердито крикнул он. — По крайней мере, ты должен сказать мне определенно, что ты меня не любишь... что ты не можешь любить меня...
  Она не смотрела на него со всем своим прежним духом, но она смотрела ему в лицо, и в ее ответе была прежняя Марджори. “Самый обычный вопрос. Ты спрашиваешь об этом всех своих знакомых женщин?
  “ Я имею в виду— ” начал он. — Я имею в виду, что я люблю тебя и...
  “Вчера — нет. Сегодня — да. Завтра — кто знает. На самом деле, тебе следует предпринять несколько шагов, чтобы разобраться в своем уме”.
  “Я сам знаю, что у меня на уме”, - возразил он в порыве негодования. “Ты имеешь в виду, что тебе следует предпринять шаги, чтобы разобраться в своем собственном разуме”.
  “ Мой собственный разум! Ты— - Тут она остановилась в сильном замешательстве, и все ее лицо порозовело. Она гораздо быстрее мужчины определила обстановку. Она опустила голову. Пропустите меня, пожалуйста...
  Но Коулман решительно преградил ей путь и даже взял за одну из ее сопротивляющихся рук. “ Марджори— ” И затем его мозг, должно быть, взревел от тысячи быстрых предложений, потому что они посыпались одно за другим ... Ее сопротивление хватке его пальцев несколько ослабло. Однажды она подняла глаза, бросив на него быстрый взгляд .... Затем внезапно она поникла. Она сдалась, она призналась без слов. “ О, Марджори, слава Богу, слава Богу— - Питер Таунли драматично появился на скаку. Он остановился, окаменев.
  “ Ууу! ” воскликнул он. - Звезды мои!
  Он повернулся и убежал. Но Коулмен окликнул его тихим голосом, полным волнения.
  “ Вернись сюда, юный негодяй! Вернись сюда, я...
  Вернулся Питер с очень застенчивым видом. — Я понятия не имел, что ты...
  “ Сейчас это не имеет значения. Но послушай, если ты расскажешь хоть одной живой душе, особенно тем молодым негодяям, я разобью...
  “ Я не буду, Коулман. Честное слово, я не буду. Он был смущен гораздо больше, чем Коулман, и почти в равной степени Марджори. Он был похож на лошадь, дергающуюся за повод. “Я не буду, Коулман! Честное слово!”
  “ Ну, тогда все в порядке. Питер сбежал.
  Профессор и его жена сидели в своей гостиной и писали письма. На все телеграммы были даны ответы, но поскольку профессор намеревался продлить свое путешествие домой и провести месяц в Париже и Лондоне, оставалась трудная обязанность подробно рассказать их друзьям о том, что произошло. В описаниях профессора об их побеге было много от знаний древней Греции, а в рассказах миссис Уэйнрайт много говорилось о нехватке шпилек для волос и мыла.
  Их головы были опущены над написанным, когда дверь в коридор быстро открылась и закрылась, и, подняв глаза, они увидели в комнате сияющую девушку, новую Марджори. Она опустилась на колени перед креслом отца и обняла его за шею. “О, папочка! Я счастлива, я я так счастлива!”
  — Почему... что... — тупо начал профессор.
  - О, я так счастлива, папочка!
  Конечно, он не заставил себя долго ждать, придя к такому выводу. Единственный, кто мог доставить Марджори такую радость, был тот, кто прошлой ночью причинил ей столько горя. Профессор лишь на мгновение понял. Он нежно положил руку ей на голову. “Благослови мою душу”, - пробормотал он. “И такой—то... и такой—то... он...”
  Услышав личное местоимение, миссис Уэйнрайт в отчаянии вскочила на ноги. “ Что? ” закричала она. Коулман?”
  “ Да, ” ответила Марджори. “ Коулман. Когда она произнесла это имя, в ее глазах вспыхнули мягкие, но тропические огоньки.
  Миссис Уэйнрайт внезапно откинулась на спинку стула. “ Ну— из всех возможных! Профессор гладил волосы своей дочери, и хотя какое-то время после вспышки миссис Уэйнрайт они почти не разговаривали, старик и девушка, казалось, были в нежном общении, она заставляла его чувствовать свое счастье, он заставлял ее чувствовать свою признательность. К счастью, миссис Уэйнрайт была настолько ошеломлена первым ударом, что, очевидно, потеряла дар речи.
  - А ты уверена, что будешь с ним счастлива? - мягко спросил ее отец.
  “Всю свою жизнь”, - ответила она.
  “Я рад! Я рад!” - сказал отец, но даже когда он говорил, к его радости примешивалась великая печаль. Час, когда он должен был отдать эту прекрасную и любимую жизнь на попечение другого человека, был возвестлен богом полов, безжалостным богом, который посвящает себя тому, чтобы вырывать детей из родительских рук и бросать их среди тайн безвозвратного брака. Эта мысль наполнила его торжественностью.
  Но в влажных глазах девушки не было вопроса. Мир для нее был страной сияющих обещаний.
  - Я рад, - повторил профессор.
  Девушка поднялась с колен. “ Я должна уйти и — все обдумать, ” сказала она, улыбаясь. Когда дверь ее комнаты закрылась за ней, мать величественно поднялась.
  “Харрисон Уэйнрайт, - провозгласила она, - ты не допустишь этого чудовищного поступка!”
  Эти слова вывели профессора из задумчивости. “ Что за чудовищная тварь? он зарычал.
  - Ну, это между Коулманом и Марджори.
  “Да”, - смело ответил он.
  “ Харрисон! Тот человек, который...
  Профессор хлопнул ладонью по столу. “ Мэри! Я больше не желаю слышать об этом ни слова!
  “ Что ж, ” сказала миссис Уэйнрайт угрюмо и зловеще, “ время покажет! Время покажет!
  Когда Коулман снова повернулся от убегающего Питера Танли к Марджори, он увидел, что она совершает предварительные движения, напоминающие бегство. - В чем дело? - спросил я. - с тревогой спросил он.
  “О, это так ужасно!”
  “ Ерунда, ” решительно возразил он. “ Только Питер Таунли! Он не в счет. Что из этого?
  “ О боже! Она прижала ладонь к пылающей щеке. Она бросила на него молящий взгляд, подобный сиянию звезды. Отпусти меня сейчас, пожалуйста.
  — Что ж, - ответил он несколько оскорбленно, - если вам угодно...
  У двери она обернулась, чтобы посмотреть на него, и этот взгляд неуловимым образом выразил множество вещей, о которых она еще не могла сказать. В нем объяснялось, что ей не хотелось расставаться с ним, что она просила прощения за то, что бросила его, что даже на короткое время она хотела сохранить его образ в своих глазах, что он не должен запугивать ее, что сейчас в ее сердце есть что—то, что пугает ее, что она любит его, что она счастлива...
  Когда она ушла, Коулман направился в комнаты американского министра. Там был грек, который что-то дико говорил, размахивая сигаретой. Коулман с хорошо скрываемым нетерпением ждал, когда этот человек испарится. Однажды министр, бросив торопливый взгляд на корреспондента, вставил комментарий. - Ты выглядишь очень веселой?
  “Да, - ответил Коулмен, - я последовал вашему совету”.
  “О-хо-хо!” - воскликнул священник.
  Грек с сигаретой без конца разевал рот. Коулмен начал восхищаться стойкими хорошими манерами министра, который продолжал кивать в знак вежливой признательности к разглагольствованиям грека, которые, по твердому убеждению Коулмена, не представляли никакого интереса. Но наконец мужчина, бурно попрощавшись, пошел своей дорогой.
  - А теперь, - сказал министр, поворачиваясь в своем кресле, - расскажите мне все об этом.
  Коулмен встал и, глубоко засунув руки в карманы брюк, принялся мерить комнату широкими шагами. Он ничего не сказал, но не отрывал глаз от пола.
  “ Можно мне чего-нибудь выпить? - спросил он, внезапно замолчав.
  - Чего бы вы хотели? - благожелательно спросил священник, нажимая на кнопку звонка.
  “ Бренди с содовой. Я бы с удовольствием. Видите ли, ” сказал он, продолжая свою прогулку, “ я не имею никакого права обременять вас своими делами, но, по правде говоря, если я не выкину эту новость из головы и не донесу до чьих-нибудь ушей, я умру. Дело вот в чем: я попросил Марджори Уэйнрайт выйти за меня замуж, и ... она согласилась, и ... вот и все.
  “ Что ж, я очень рад! ” воскликнул священник, вставая и протягивая ему руку. “ А что касается того, что вы обременяете меня своими делами, то, знаете ли, никто не имеет большего права, поскольку вы освободили меня от преследований Вашингтона и друзей Уэйнрайтов. Пусть удача сопутствует вам обоим вечно. Вы, по моему мнению, очень, очень удачливый человек. И, со своей стороны, она поступила не так уж плохо”.
  Видя, что Коулману важно отчасти успокоиться, министр продолжил: “Теперь я должен написать официальное письмо, так что вы просто ходите сюда взад-вперед и выпускаете этот излишек пара. Иначе ты взорвешься”.
  Но Коулмена не собирались задерживать. Теперь, когда он проинформировал министра, он должен помчаться куда—нибудь, куда угодно, и делать - он сам не знал что.
  Ладно, ” сказал священник, смеясь. “ У тебя голова еще буйнее, чем я думал. Но послушай сюда, ” крикнул он, когда Коулмен направился к двери. “Должен ли я держать эту новость в секрете?”
  Коулман, взявшись за ручку, выразительно повернулся. Он заговорил неторопливо. “Что касается меня, я был бы рад увидеть, как человек нарисует это красными буквами высотой восемь футов на фасаде королевского дворца”.
  Оставшись один, священник сосредоточенно писал и даже не поднял глаз, когда Питер Танли и еще двое вошли в ответ на его вопрос о разрешении. Однако вскоре он нашел время поговорить с ними через плечо. - Слышали новости?
  “Нет, сэр”, - ответили они.
  “Ну, а теперь будьте хорошими мальчиками, читайте газеты и рассматривайте фотографии, пока я не закончу это письмо. Потом я вам расскажу”.
  Они внимательно посмотрели на него. Очевидно, они решили, что новость стоит того, чтобы ее услышать, но послушно промолчали. В конце концов министр быстро поставил подпись под письмом и, повернувшись, с улыбкой посмотрел на студентов. “Не слышали новости, а?”
  - Нет, сэр.
  - Ну, Марджори Уэйнрайт помолвлена и выходит замуж за Коулмана.
  Священник был поражен, увидев, какое впечатление произвело это заявление на троих студентов. Он ожидал карканья и довольно абсурдного веселья, с которым безбородая молодежь часто встречает подобные новости. Но ни карканья, ни кудахтанья не последовало. Один молодой человек густо покраснел и виновато уставился в пол. С огромным усилием он пробормотал: “Она слишком хороша для него”. Другой студент страшно побледнел и вытаращил глаза. Именно Питер Таунли успокоил министра, потому что на лице этого молодого человека была широкая ухмылка, и министр увидел, что, во всяком случае, он не устроил настоящую резню.
  - Я так и знал! - торжествующе воскликнул Питер Таунли.
  Священник был обеспокоен тем хаосом, который он учинил с двумя другими студентами, но постепенно краска сошла с одного лица и усилилась на другом. Чтобы дать им возможность, министр оживленно поговорил с Питером Таунли. “И как ты узнал об этом, юный негодяй?”
  Питер ликовал. “О, я так и знал! Я знал, что я... я очень умен”.
  Студент, который до этого покраснел, теперь обратился к министру слегка напряженным голосом. “Вы уверены, что это правда, мистер Горднер?”,
  “Я получил это из самых надежных источников”, - серьезно ответил министр.
  Побледневший студент сказал: “О, конечно, это правда”.
  “ Ну, - грубо сказал тот, что покраснел, - она слишком хороша для Коулмена или кого-то вроде него. Это все, что я хотел сказать.
  “ О, Коулман хороший парень, ” с упреком сказал Питер Танли. “ Вы не имеете права так говорить - именно. Ты не знаешь, где бы ты сейчас был, если бы не Коулман.
  Ответом был, во-первых, гневный жест. “О, не продолжай втирать это эверластингу. Ради всего святого, прекрати. Предположим, я не знаю, где бы я был сейчас, если бы не Руфус Коулман? Что из этого? До конца своей жизни я должен...
  Министр понял, что это была озлобленная речь действительно потерпевшего поражение юноши, поэтому, чтобы избежать сцен, он мягко выпроводил троицу. “Ну, ну, сейчас же! Бегите домой, как хорошие мальчики. Я буду занят до ленча. И, смею сказать, вы не сочтете Коулмена таким уж плохим парнем ”.
  В коридоре один из студентов оскорбительно сказал Питеру Таунли: “Скажи, как, черт возьми, ты узнал обо всем этом так рано?”
  Тон ответа Питера был дружелюбным. “Ты чертов блеющий маленький ребенок, и ты выставил себя на посмешище перед мистером Горднером. Вот где ты стоишь. Разве ты не видел, что он выгнал нас, потому что не знал, что ты собираешься рыдать или что-то в этом роде? Ты сосущий поросенок, и если хочешь знать, как я все узнаю, иди спроси Дельфийского оракула, ты, слепая задница”.
  “Тебе лучше быть осторожнее, а то можешь получить удар в глаз!”
  “Ты нанесешь один удар в направлении моего глаза, сынок, - весело сказал Питер, “ и я развешу твои останки по этому отелю таким образом, что твоим друзьям понадобятся годы, чтобы забрать тебя. Вместо того, чтобы ожидать нападения на мой глаз, вам бы лучше заняться совершенствованием своего разума, который в настоящее время не приспособлен для того, чтобы справляться с захватывающими ситуациями. Вот и кока-кола! Привет, Кока-кола, слышал новости? Что ж, Марджори Уэйнрайт и Руфус Коулман помолвлены. Натурал? Конечно! Пойди спроси у министра”.
  Кокс не поверил Питеру на слово. “Это правда?” он спросил остальных.
  “Так нам сказал министр”, - ответили они, а затем эти двое, которые казались такими несчастными, посмотрели на лицо Кока, чтобы понять, не отразилось ли на нем удивление и страдание. Но Кокс хладнокровно сказал: “Что ж, тогда, я полагаю, это правда”.
  Вскоре стало очевидно, что студентам не нравится общество друг друга. Питер Танли, вероятно, был исключением, но остальные, казалось, стремились к тихим уголкам. Они не доверяли друг другу и, по-мальчишески, были даже способны на злокачественные поступки. Их оправдания для расставания были плохо придуманы.
  — Я... я, пожалуй, пойду прогуляюсь.
  - Я пойду наверх почитать.
  - Ну, пока, старина.
  “Пока”. В этом не было сердца.
  Питер Танли подошел к двери Коулмена и с шумным весельем постучал в нее. “Войдите“, - корреспондент, по-видимому, только что пришел с улицы, поскольку на голове у него была шляпа, а на спине - легкое пальто. Он торопливо просматривал какие-то бумаги. - Привет, юный дьявол, что ты здесь делаешь?
  Появление Питера было несколько замысловатой комедией, которую Коулмен наблюдал в ледяном молчании. Питер после долгой и дерзкой пантомимы резко остановился и, пристально посмотрев на Коулмена, спросил: “Ну?”
  — Ну... что? - спросил Коулмен, слегка ощетинившись.
  - Это правда? - спросил я
  - Что правда? - спросил я.
  “ Это правда? Питер был чрезвычайно серьезен. “Послушай, парень, - внезапно сказал Коулмен, - если ты пришел сюда, чтобы дернуть патриарха за бороду, не думаешь ли ты, что у тебя есть шанс?”
  “ Хорошо. Я буду вести себя хорошо, ” сказал Питер и сел на кровать. — Но ... это правда?
  - Что правда? - спросил я.
  - То, о чем говорит весь отель.
  “ В последнее время я не слышал, чтобы отель делал какие-либо замечания. Я полагаю, разговаривали с другими зданиями.
  - Ну, я хочу сказать тебе, что все знают, что вы с Марджори обручились, - прямо сказал Питер.
  - Ну и как? - невозмутимо спросил Коулмен.
  “ О, ничего, ” ответил Питер, махнув рукой. — Просто... я подумал, что это может вас заинтересовать.
  Некоторое время Коулмен молчал. Он перебирал свои бумаги. Наконец он радостно воскликнул: “ Значит, они уже знают об этом, не так ли? Что ж— черт бы их побрал, пусть они это знают. Но ты сам им не сказал?
  “Я!” - гневно воскликнул Питер. “Нет! Священник сказал нам”.
  Затем Коулмен снова на некоторое время замолчал, а Питер Танли сидел на кровати, задумчиво глядя в потолок. “Забавно, Марджори приехала сюда, в Грецию, а потом с тобой случилось то, что ты сделала”.
  - Это совсем не смешно.
  - Почему это не так? - спросил я.
  “Потому что, ” внушительно сказал Коулмен, “ именно поэтому я приехал в Грецию. Все было спланировано. Видишь?”
  “Ура!” - воскликнул Питер. “Это настоящее волшебство”.
  “ Вообще никакой магии. ” Коулмен проявил некоторое самодовольство. “Никакой магии вообще, просто чистая, незамысловатая — называйте как хотите”.
  “Елки-палки”, - сказал Питер, восхищаясь ситуацией. “Да это же настоящая романтика, Коулмен. Будь я проклят, если это не так.
  Коулмен радостно улыбался. Он взял новую сигару, и его блестящие глаза посмотрели на Питера сквозь пелену дыма. “Похоже на то, не так ли? ДА. Обычный роман. Выпей, мой мальчик, просто чтобы отпраздновать мою удачу. И будь терпелив, если я буду много говорить о моем—моем—будущем. У меня от этого голова идет кругом.” Он встал и принялся расхаживать по комнате, широко раскинув руки. “Боже! Когда я думаю, что вчера все было не так, как сегодня, я удивляюсь, как я это выдержал”.
  Раздался стук в дверь, и официант оставил записку в руке Коулмена
  
  Дорогой Руфус!—
  Сегодня в три часа дня мы собираемся покататься, и мама хочет, чтобы ты поехала с нами, если захочешь. Я тоже желаю этого, если тебе не все равно.
  Твой,
  МАРДЖОРИ.
  
  С сияющим лицом Коулмен слегка потряс банкнотой в воздухе. “О, ты не знаешь, что такое жизнь, малыш”.
  “ С-успокой Блюз, ” серьезно сказал Питер Танли. Ты потеряешь голову, если не будешь осторожен.
  “ Только не я! ” раздраженно воскликнул Коулмен. - Но человек должен иногда давать волю чувствам, не так ли?
  Когда четверо студентов разошлись в коридоре, Коук сразу же отправил сообщение в гостиную Норы Блэк. Его появление было несколько поспешным, но он почти сразу остыл, так как понял, что принес не очень хорошие новости. В конце концов он неловко присел на краешек стула и неловко теребил шляпу. Нора подплыла к нему в облаке белого халата. Она протянула ему пухлую руку. “ Ну что, молодой человек? “ спросила она с сияющей улыбкой. Она села в кресло, и ткань ее платья ниспадала на подлокотники.
  Коук выглядел разгоряченным и обеспокоенным, как будто ему больше чем наполовину хотелось отменить свой визит. “Я— о— мы нечасто видели тебя в последнее время”, - начал он сдержанно. Он ожидал сразу поделиться своими новостями.
  Нет, ” томно ответила Нора. “ Я отдыхала после этого ужасного путешествия — этого ужасного путешествия. Дорогой, дорогой! Ничто и никогда не заставит меня покинуть Лондон, Нью-Йорк и Париж. Там я дома. Но здесь я Понимаю, что это хуже, чем жить в Бруклине. И это путешествие в дикую местность! Нет, нет, только не для меня!”
  - Полагаю, мы все будем рады вернуться домой, - бесцельно произнес Коук.
  В этот момент в комнату вошел официант и начал накрывать на стол к ленчу. Он держал открытой дверь в коридор и позавтракал в каком-то месте сразу за дверью. Его экскурсии к подносам были летучими, так что, насколько можно было судить о цели Coca-Cola, официант всегда находился в зале. Более того, Coca-Cola, естественно, была вынуждена немедленно удалиться. Он все испортил.
  Вставая, он торопливо прошептал: “Этот официант понимает по-английски?”
  “ Да, ” ответила Нора. - Почему?
  — Потому что мне нужно сказать тебе кое-что...важное.
  - Что это? - нетерпеливо прошептала Нора.
  Он наклонился к ней и ответил: “Марджори Уэйнрайт и Коулман помолвлены”.
  К его неподдельному изумлению, Нора Блэк разразилась раскатами серебристого смеха: “О, в самом деле? Так это и есть твоя трагическая история, бедный, невинный ягненочек? А чего ты ожидал? Что я упаду в обморок?”
  — Я думал... я не знаю... — растерянно пробормотал Коук.
  Нора внезапно стала деловой. “ Но откуда ты знаешь? Ты уверена? Кто тебе сказал? В любом случае, оставайся на ленч. Делай— как хороший мальчик. О, ты должен.
  Кокс снова опустился в кресло. Он с некоторым удивлением посмотрел на нее. - Я думал, ты будешь удивлена, - простодушно сказал он.
  “ О, ты это сделал, не так ли? Ну, ты видишь, что я не такой. А теперь расскажи мне все об этом.
  “ На самом деле нечего рассказывать, кроме простого факта. Некоторое время назад несколько парней заглянули в комнату священника, и он рассказал им об этом. Вот и все.
  Ну и как он узнал?
  “Я уверен, что не могу вам сказать. Получил это из первых рук, я полагаю. Ему нравится Коулмен, и Коулмен всегда там зависает”.
  “ О, возможно, Коулман лгал, ” непринужденно сказала Нора. Затем внезапно ее лицо просветлело, и она оживленно заговорила: “О, я не рассказывала тебе, каким стал мой маленький греческий офицер. Правда? Нет? Что ж, это просто прелесть. Ты знаешь, он принадлежит к одной из лучших семей в Афинах? Он знает. И они богаты — богаты настолько, насколько это возможно. Мой курьер сообщил мне, что мраморного дворца, в котором они живут, достаточно, чтобы ослепить вас, и что если бы титулы не вышли из моды — или что—то в этом роде - здесь, в Греции, мой маленький офицер был бы принцем! Подумать только! Курьер не знал об этом, пока мы не добрались до Афин, и маленький офицер — принц - дал мне, конечно, свою визитную карточку. Одна из старейших, благороднейших и богатейших семей Греции. Подумать только! Там я думал, что он всего лишь надоедливый маленький офицер, который иногда бывает полезен, а там он оказывается принцем. Я с трудом удержался от того, чтобы не броситься к нему и не извиниться за то, как я с ним обошелся. Это было ужасно! И— ” задумчиво добавила прекрасная Нора, “ если он все-таки встретится со мной в Париже, я заставлю его носить этот титул до последней капли, можешь не сомневаться. Какой смысл иметь титул, если ты не заставишь его работать?”
  ГЛАВА XXIX.
  Кокс не остался на ленч с Норой Блэк. Он ушел, сказав себе, что либо этой девушке наплевать на Коулмана, либо у нее абсолютно каменное сердце, либо она величайшая актриса на земле, либо ... есть какая—то другая причина ”.
  После его ухода Нора повернулась и позвала в соседнюю комнату. “Мод!“ - раздраженно ответил ей голос ее компаньонки и друга. “Что?”
  “ Не мешай мне. Я читаю.
  “Ну, в любом случае, обед готов, так что тебе придется пошевелить свою драгоценную особу”, - ответила Нора. “Ты ленивый”.
  “ Я не хочу никакого ленча. Не беспокой меня. У меня болит голова.
  “ Ну, если ты не выйдешь, то пропустишь новости. Это все, что я могу сказать.
  В соседней комнате послышался шорох, и немедленно появился компаньон, выглядевший очень раздраженным, но любопытствующим. “Ну, и в чем же дело?”
  - В конце концов, Руфус Коулман помолвлен с этой девчонкой Уэйнрайт.
  “Что ж, я заявляю!” - воскликнула маленькая старушка. “Что ж, я заявляю”. Она на мгновение задумалась, а затем продолжила удовлетворенным тоном: — Я говорил вам, что вы не смогли бы остановить этого человека, Коулмена, если бы он действительно решил...
  - Ты дурак, - любезно сказала Нора.
  “Почему?” - спросила пожилая леди.
  “ Потому что ты такой. Не говори мне об этом. Я хочу думать о Марко.
  - “Марко”, - процитировала испуганная пожилая леди.
  “ Принц. Принц. Неужели ты не понимаешь? Я имею в виду принца.
  - “Марко!” - снова процитировала пожилая леди себе под нос.
  “ Да, ‘Марко’, ” воинственно воскликнула Нора. “ ‘Марко’, ты возражаешь против этого имени? В любом случае, что с тобой такое?
  “Ну, - ответила другая, мудро кивая головой, - может, он и принц, но я всегда слышала, что эти континентальные титулы не идут ни в какое сравнение с английскими”.
  “ Да, но кто тебе это сказал, а? ” громко спросила Нора. Она сама ответила на вопрос. “Англичане!”
  - В любом случае, держу пари, тот маленький маркиз, который увязался за тобой в Лондоне, гораздо более крупный мужчина во всех отношениях, чем этот твой маленький принц.
  “ Но — боже мой! — он не это имел в виду. Да ведь он был всего лишь одним из тех, кто умеет закругляться. Но Марко, он серьезен, и он говорит серьезно. Он прошел бы ради меня сквозь огонь и воду и был бы рад такому шансу”.
  “ Что ж, ” провозгласила пожилая леди, “ если вы не самая странная женщина в мире, я хотела бы знать! Вот я и подумал...”
  “ А ты что думал? - подозрительно спросила Нора. — Я думала, что Коулман...
  “ Чушь! ” перебила грациозная Нора. “ Вот что я тебе скажу, Мод: тебе лучше постараться думать как можно меньше. Это больше подойдет к твоему стилю красоты. И, прежде всего, не думай о моих делах. Я сам изо всех сил стараюсь не думать о них. Так проще”.
  Миссис Уэйнрайт, не имея ни малейшего намерения, попыталась пересмотреть свои взгляды. Несомненно, что она не осознавала никакой эволюции. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она покоряется неизбежному, она бы немедленно насторожилась и навсегда отвергла все предложения о браке между Марджори и Коулманом. С другой стороны, если бы кто-нибудь сказал ей, что ее дочь собирается выйти замуж за человека-змея и что в Афинах есть люди, которые были бы рады объяснить его вероломный характер, она бы высокомерно отвергла эту байку и с большей поспешностью разделила образ мыслей профессора. На самом деле, она была в процессе подрыва себя, и работа могла быть заторможена или продвинута вперед любым безответственным сплетником.
  Профессор, исходя из своего опыта общения с ней, определил линию поведения. “Если я просто предоставлю ее самой себе, она хорошо придет в себя, но если я начну ”ковать железо, пока горячо" или что-нибудь в этом роде, я наверняка все испорчу".
  Когда они готовились спуститься к ленчу, миссис Уэйнрайт произнесла свою речь, которая впервые указала на изменение мнения. “ Что ж, что будет, то будет, ” пробормотала она с протяжным вздохом смирения. “ Что будет, то будет. В наши дни девочки очень своевольны, и с ними ничего особенного не поделаешь. Они идут своей дорогой. В моем девичестве все было не так. Мы были обязаны прислушаться к пожеланиям наших матерей”.
  “Я не заметил, чтобы вы уделяли много внимания желаниям вашей матери, когда выходили за меня замуж”, - заметил профессор. — На самом деле, я думал...
  “Это было совсем другое дело”, - сурово возразила миссис Уэйнрайт. “Вы были уравновешенным молодым человеком, получившим высшие награды на протяжении всего курса обучения в колледже, и единственным возражением моей матери было то, что мы были слишком поспешны. Она считала, что мы должны подождать, пока у тебя не появится хоть пенни, чтобы осчастливить себя, и теперь я вижу, что она была совершенно права.
  “Ну, ты все равно вышла за меня замуж”, - победоносно сказал профессор.
  Миссис Уэйнрайт пропустила реплику мужа мимо ушей. “ Говорят— говорят, Руфус Коулман зарабатывает до пятнадцати тысяч долларов в год. Это более чем в три раза превышает ваш доход…. Я не знаю .... Все зависит от того, пытаются ли они экономить или нет. Его образ жизни, без сомнения, очень роскошный. Я не думаю, что он вообще знает, как вести экономию. Обычно такие люди этого не знают. И потом, в газетном мире позиции очень шаткие. Мужчина может в одну минуту занять ценное положение, а в следующую минуту оказаться без гроша на улице. Не то чтобы у него был какой-то реальный доход, и, конечно, у него нет реальных способностей. Если бы его внезапно вышвырнули с должности, бог знает, что с ним стало бы. И все же — все же пятнадцать тысяч долларов в год - это большой доход, пока он сохраняется. Я полагаю, он очень расточителен. Обычно такие мужчины такие. И я бы не удивился, если бы оказалось, что он по уши в долгах, очень по уши. И все же, если Марджори твердо решила, что ничего нельзя поделать, я полагаю. Этого бы не случилось, если бы ты был таким мудрым, каким себя считал. Полагаю, он думает, что я был очень груб с ним. Ну, иногда я был далеко не так груб, как хотелось бы. Чувствуя себя так, как я чувствовал, я едва ли мог быть очень любезным .... Конечно, эта поездка сегодня днем была исключительно вашим с Марджори делом. Но, конечно, я буду мила с ним.
  - А что насчет всей этой истории с Норой Блэк? - спросил профессор с напускной важностью, но на самом деле с большим трепетом.
  “ Она потаскушка, ” энергично ответила миссис Уэйнрайт. “Ее разговор в карете по дороге в Агринион вызвал у меня отвращение!”
  “Я действительно верю, что ее план состоял в том, чтобы просто разорвать отношения между Марджори и Коулманом, - сказал профессор, - и я не верю, что у нее были какие-либо основания для всей этой видимости владения Коулманом и всем остальным”.
  “Конечно, она этого не делала”, - согласилась миссис Уэйнрайт. “Ужасная тварь!”
  “С другой стороны, - сказал профессор, - в этом может быть доля правды”.
  “ Я так не думаю, ” серьезно сказала миссис Уэйнрайт. Я не верю ни единому слову.
  - Вы же не хотите сказать, что считаете Коулмена образцовым человеком? - требовательно спросил профессор.
  “ Вовсе нет! Вовсе нет! - поспешно ответила она. - Но ... в наши дни не ищут образцовых мужчин.
  - Кто вам сказал, что он зарабатывал пятнадцать тысяч в год? - спросил профессор.
  “ Сегодня утром звонил Питер Танли. Мы разговаривали наверху после завтрака, и он заметил, что если бы мог зарабатывать пятнадцать тысяч в год, то, как и Коулмен, он бы ... забыл что... придумал что—нибудь необычное.
  “Сомневаюсь, что это правда”, - пробормотал старик, качая головой.
  “Конечно, это правда”, - решительно заявила его жена. “Питер Таунли говорит, что все это знают”.
  Ну, в любом случае, деньги — это еще не все.
  Но это очень много, ты достаточно хорошо знаешь. Ты знаешь, что всегда говоришь о бедности как о зле, как о великом результате, о сотрудничестве множества меньших зол. Ну и что дальше?
  — Но, - кротко начал профессор, - когда я говорю это, я имею в виду...
  “Ну, деньги есть деньги, а бедность есть бедность”, - перебила его жена. “Не нужно быть очень образованным, чтобы понять это”.
  - Я не говорю, что Коулману это не очень нравится, но должен сказать, что трудно представить, что он получит такую сумму, о которой вы упомянули.
  - Разве он не известен как самый блестящий журналист Нью-Йорка? - резко спросила она.
  “Д-да, пока это длится, но тогда никто не знает, когда он окажется на улице без гроша в кармане. Конечно, у него нет особых способностей, которые можно было бы использовать, если бы он внезапно потерял свою нынешнюю работу. Конечно, это не значит, что он был действительно талантливым молодым человеком. Возможно, он вообще не сможет продвинуться ни в каком новом направлении ”.
  “ Я не знаю об этом, ” задумчиво запротестовала миссис Уэйнрайт. “ Я не знаю об этом. Я думаю, он бы так и сделал.
  “Мне показалось, минуту назад вы сказали —” - профессор говорил с озадаченной нерешительностью. - Мне казалось, минуту назад вы сказали, что он не добьется успеха ни в чем, кроме журналистики.
  Миссис Уэйнрайт восприняла ситуацию с удивительным спокойствием. “Ну... я... я, — задумчиво ответила она, — если я и сказала это, то не совсем это имела в виду”.
  “Нет, я полагаю, что нет”, - ответил профессор, и, несмотря на необходимость соблюдать осторожность, он не смог скрыть легкой нотки раздражения в своем голосе.
  “Конечно, — продолжала жена, - Руфус Коулман повсюду известен как блестящий человек, очень блестящий человек, и он даже мог бы преуспеть в... в политике или чем-то в этом роде”.
  “Я очень невысокого мнения о людях такого типа, которые преуспевают в американской политике, - сказал профессор, выступая как член коллегии, - но я полагаю, что в этом что-то есть”.
  “ Ну, во всяком случае, ” решила миссис Уэйнрайт. — Во всяком случае...
  В этот момент Марджори переоделась к ленчу, и из ее комнаты вышел водитель, и миссис Уэйнрайт сдержала выражение своего важного заключения. Ни отец, ни мать никогда не видели ее такой сияющей торжествующей красотой, красотой, которая перенесла бы разум зрителя намного выше физического восприятия в то царство поэзии, где создания из света движутся и прекрасны, потому что не знают боли или бремени. На глазах старого отца выступили слезы. Он взял ее за руки. “Не радуйся слишком сильно, дитя мое, не радуйся слишком сильно”, - дрожащим голосом увещевал он ее. “Это заставляет меня бояться ... это заставляет меня бояться”.
  ГЛАВА XXX
  Кажется странным, что тот, кто больше всех смеялся над помолвкой Марджори и Коулмана, был драгоманом Коулмена, который действительно находился в состоянии, граничащем с перевозкой. Неизвестно, как он узнал эту радостную весть, но несомненно, что он узнал ее перед обедом. Он рассказал об этом всем видимым служащим отеля и дал им понять, что помолвка действительно была делом его рук, он сам ее организовал. Он не совсем ясно объяснил, как ему удалось совершить этот подвиг, но, по крайней мере, он был совершенно откровенен в признании этого.
  Когда некоторые студенты спустились на ленч, они увидели его, но не могли понять, что его беспокоит. Он стоял в главном коридоре отеля, ухмыляясь от уха до уха, и, увидев студентов, сделал знак, давая понять, что у них есть общая радостная тайна.
  “Что случилось с этим идиотом?” - угрюмо спросил Коук. “Похоже, его колеса вращались слишком быстро”.
  Питер Таунли подошел к нему вплотную и оглядел невозмутимо, но внимательно.
  - В чем дело, Фидиас? - спросил я.
  Мужчина не дал внятного ответа. Он продолжал ухмыляться и жестикулировать.
  “У тебя болит животик? Мать умерла? Подхватил холеру? Обнаружил, что ты проглотил пару кованых медно-железных банок в своем пиве? Скажи, кто ты вообще такой?
  Но он не мог избавиться от этого непобедимого ликования и ушел.
  * * * *
  Восторг драгомана достиг своего апогея, когда Коулмен одолжил его профессору, и тому было поручено в три часа подогнать к дверям карету на четверых человек. Он сам должен был сесть на козлы и сказать водителю, что от него требуется. Он умчался прочь со шляпой в руке, с развевающимися волосами, пыхтящий, важнее всего на свете и, очевидно, рассказывающий о своей миссии половине людей, которых встречал на улице. В большинстве стран он бы быстро угодил в тюрьму, но среди людей, которые существуют на основе болтовни, его яростная болтовня не вызвала никаких подозрений относительно его вменяемости. Однако он до глубины души взбудоражил несколько ливрейных конюшен и заставил людей бегать туда-сюда дико и по большей части бесполезно.
  Без пятнадцати три из-за угла выскочила карета, запряженная галопом лошадьми, и подъехала к фасаду отеля, где остановилась с помпой и возбуждением пожарной машины. Драгоман спрыгнул со своего места рядом с водителем и поспешно вбежал в отель, в полумраке которого его встретила безмятежная тишина, нарушаемая только неторопливым позвякиванием серебра и стекла в обеденном зале. На мгновение драгоман, казалось, действительно лишился дара речи. Затем он бросился в комнату управляющего. Возможно ли, чтобы месье Коулман все еще был на ленче? Да; фактически, это было правдой. Но карета была у дверей! Карета была у дверей! Управляющий невозмутимо спросил, на который час месье Коулман изволил заказать экипаж. Три часа! Три часа? Управляющий спокойно указал на часы. Очень хорошо. Было всего тринадцать минут третьего. Месье Коулман, несомненно, появится в три. До этого часа управляющий не беспокоил месье Коулмана. Драгоман вцепился обеими руками в волосы и устремил страдальческий взгляд к потолку. Великий Боже! Неужели он выполнил титаническую задачу - вовремя подогнал экипаж для четырех человек к дверям отеля, чтобы отправиться в поездку в три часа, только для того, чтобы встретиться с этой каменностью, с этой бесчеловечностью? Ах, это было невыносимо? Он умолял управляющего; он умолял его. Но с каждым словом управляющий, казалось, становился все более равнодушным, более черствым. Он указал деревянным пальцем на циферблат. На самом деле, именно так греческий встречается с греческим.
  Профессор Уэйнрайт и Коулман вместе вышли из столовой. Драгоман в восторге бросился к корреспонденту. “О, мистер Коулман! Карета готова!”
  “ Ну, хорошо, ” сказал Коулмен, стряхивая пепел с сигары. “ Не торопись. Полагаю, мы скоро будем готовы. Этот человек был в отчаянии.
  Отъезд Уэйнрайтов и Коулмана на эту обычную прогулку носил несколько драматичный и публичный характер, и никто, казалось, не знал, как этому помешать. Во-первых, обслуживающий персонал массово выбежал по причине, которая в то время была понятна только драгоману Коулмена. И, скорее, на заднем плане, притаились заинтересованные студенты. Профессор был удивлен и занервничал. Коулман был суров и зол. Марджори покраснела и немного заторопилась, а миссис Уэйнрайт была горда, как старая индюшка.
  Когда карета отъехала, Питер Танли повернулся к своим спутникам и сказал: “Теперь это официально! Это официальное объявление! Ты видел старую мамашу Уэйнрайт? О, боже, как она надулась! Скажи, какого черта, по-твоему, все эти коридорные Джея Хокинга высыпали на тротуар? Возвращайтесь в свои клетки, мои добрые люди...
  Как только экипаж свернул на другую улицу, его пассажиры обменялись непринужденными улыбками и, должно быть, какими-то едва уловимыми взглядами признали, что теперь, наконец, у них есть своя миссия, миссия неопределенная, но серьезная для всех них. У Коулмена было радостное чувство оттого, что его впустили в семью или он стал одним из них
  Профессор искоса взглянул на него и мягко улыбнулся. “ Знаешь, я думал отвезти тебя к каким-нибудь руинам, но Марджори этого не допустила. Она категорически возражала против новых руин. Поэтому я подумал, что мы поедем в Нью-Фалерум.” Коулман кивнул и улыбнулся, как будто был безмерно доволен, но, конечно, Нью-Фалерум был для него не больше и не меньше, чем Владивосток или Хартум. Ни место, ни расстояние не представляли для него интереса. Они пронеслись по тенистой аллее, где пыль толстым слоем лежала на листьях; они миновали кафе, где толпы сердито перекрикивали новости в маленьких газетах; они миновали госпиталь, перед которым раненые, белые от бинтов, грелись на солнышке; затем вскоре добрались до долины и, окруженной суровыми голыми горами, которые должны были привести их к морю. Иногда, чтобы подчеркнуть сухую наготу этой долины, там появлялся клочок травы, на котором алыми пятнами горели маки. Пыль взвивалась из-под колес кареты; вдалеке показалось море - голубой полудиск, расположенный между уступами бесплодной земли. Было бы общепринятым сказать, что Коулмен не обращал внимания ни на что вокруг, кроме Марджори. Напротив, иссушенная земля, одинокое пламя маков, прохладный воздух с моря - все это было ему хорошо знакомо, и они обладали необычайной способностью сочувственно влиять на его настроение. Тем временем профессор много говорил. И в качестве несколько ободряющей детали Коулмен заметил, что мисс Уэйнрайт смотрит на него с улыбкой.
  В Нью-Фалеруме - небольшом скоплении светлых квадратных вилл — они вышли из экипажа и прогулялись вдоль моря. Волны, как волки, рычали среди скал, похожих на пчелиные соты, и оттуда, где голубая плоскость поднималась до самого горизонта, дул сильный холодный бриз, тот самый бриз, который заставляет ликующего мужчину или священника снять шляпу и позволить своим локонам развеваться и откидываться со лба.
  Профессор и миссис Уэйнрайт были предоставлены сами себе.
  Некоторое время Марджори и Коулман молчали. Возможно, они не совсем понимали, с чего начать. Наконец Марджори спросила: “Что стало с вашим великолепным конем?”
  - О, я сказал драгоману, чтобы его продали, как только он прибудет, - рассеянно сказал Коулмен.
  “ Ох. Прости меня.…Мне понравилась эта лошадь.
  -Почему? -спросиля
  —О, потому что...
  “ Ну, он был прекрасным... — Тут он тоже прервал себя, потому что ясно увидел, что они пришли сюда не для того, чтобы говорить о лошади. После этого он произнес речь о вещах, которые, по крайней мере, не давали столько возможностей для связности, как это сделала бы лошадь. Марджори, это не может быть правдой — Неужели это правда, дорогая… Я с трудом могу в это поверить. Я...
  - О, я знаю, что недостаточно хорош для тебя.
  “Достаточно хорош для меня, дорогая?
  “Они все мне так говорили, и они были правы! Да ведь даже американский министр сказал это. Все так думают”.
  “ Ну разве они не мерзавцы, Если подумать, что они говорят такое! Как будто ... как будто кто—то может быть слишком...
  “ Ты знаешь— ” Она замолчала и посмотрела на него с некоторым робким вызовом. “Я не знаю, почему я это чувствую, но ... иногда мне кажется, что я был брошен тебе в голову”.
  Он открыл рот от изумления. - Бросился мне в голову!
  Она подняла палец. - И если бы я думала, что ты когда-нибудь сможешь в это поверить!
  — Это девушка, брошенная на голову мужчине, когда отец уносит ее за тысячи миль отсюда, а мужчина все эти мили следует за ней, и наконец...
  Ее глаза сияли. — И ты действительно приехал в Грецию — специально, чтобы... чтобы...
  “ Признайся, ты знал это все время! Признайся! Ответ был приглушенным. — Ну, иногда я думал, что ты знаешь, а иногда думал, что ты ... не знаешь.
  В уединенной бухте, где, без сомнения, когда-то играли морские девы, Марджори и Коулмен сидели в тишине. Он был ниже нее, и если он смотрел на нее, ему приходилось переводить взгляд косо вверх. Она смотрела на море мистическим взглядом женщины, взглядом, который мужчины одновременно почитают и боятся, поскольку он, кажется, заглядывает в глубокое, простое сердце природы, и мужчины начинают чувствовать, что их мелочная мудрость бесполезна, чтобы управлять этими странными духами, своенравными, как природа, и чистыми, как природа, дикими, как игра волн, иногда такими же неизменными, как гора среди ветров; и чтобы измерить их, человек волей-неволей должен использовать математическую формулу.
  Ему хотелось, чтобы она коснулась рукой его волос. Тогда он был бы счастлив. Если бы она только по собственной воле слегка коснулась пальцами его волос — если бы она сделала это с бессознательным видом, было бы еще лучше. Это показало бы ему, что она думает о нем, даже когда не знает, что думает о нем.
  Возможно, он осмелился нежно положить голову ей на колено. Осмелился ли?
  Когда его голова коснулась ее колена, она не пошевелилась. Казалось, она все еще смотрит на море. Вскоре ленивые ласкающие пальцы поиграли с его волосами у лба. Внезапно он поднял голову, подняв руки. Он издал крик, в котором слышалась какая-то застенчивая свирепость. — Я еще не поцеловал тебя... OceanofPDF.com
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"